Плач тунеядцев оглашает газовые камеры и колонны освежёванных пятачков идут на север, расплёскивая покоцанными копытцами кипящие лужи мазута. Ребёнки, обожжённые рассветом, задумчиво жуют тюрю родительских домыслов во славу Божию, Его борода предательски высовывается из-за ядерных грибов, облаков радиоактивной пыли, туч ядовитых испарений и отблесков злобы в голодных глазах потерянных. Шаманы, гремя суевериями, завязывают медуз в морские узлы и кидают в кратеры тёмных пор великанов. Вывернутые суставы грызунов - как подпись под петицией справедливого возмездия...
Умненький Зигмунд заворачивает в испачканную простынь мёртвую кошку; её башка болтается на жилках, ухмыляется разорванной пастью, подмигивает неживыми глазками. Холодными ночами Зигмунд много читает, рассуждает с соседским мальчишкой Адольфом о Боге и космосе, о Повелителях Мира, о женщинах, о рабах лампы и карточных играх, о Катехизисе, смерти, дерьме и Австралии, потому что в Австралии, вроде, живут бегемоты - а это ж скока мяса!
Десятилетний Иероним рисует пальцем на закопченной стене "Царство Антихриста". Коричневые разводы на полу казарменной душевой окрашиваются в закатно-алый, развивая абстрактное представление. Солнце страдает бессонницей, мечется от горизонта к горизонту, вспухает, выпячивается, дрябнет. Круги на воде угловаты, размыты, голодная вьюга бросает в лица скорбящим пустые обвинения в бездействии. Мрачная девочка молча бредёт по пустому проспекту, волоча за собой на верёвке пустую бутылку прозрачного пластика, из-за ограды старого кладбища тянутся ветки, шепчут ей вслед: "Маргарет, Маргарет..."; бутылка грохочет по выщербленной трассе, хохочут карлики в голове у железной принцессы.
Если смотреть на вымерший город со склона горы, можно видеть, как плачущий дождь разъедает карнизы, а беременное небо мучительно спёрдывает, изо ртов туч стекает слюна; на главной площади крошится Вождь - плечи стёсаны лобзиком времени, руки обломаны, вырваны, скручены, сквозь арматуру проломленного черепа высовываются хитрые грызуны... Архитектура теряет былой урбанизм, ноша вечности неподъёмна, нещадна. Нищий ландшафт - дыры и горы, реденькие кустарники, жидкая травка, придавленная тяжестью реальности - похож на кардиограмму Бога...
На школьном дворе стоит ванна со ржавой водой, рядом чернявый Иосиф играет с трёхногой дворнягой, вбивая гнутые гвозди в разбитые лапы, громкий скулёж привлекает пятнистых вервольфов. Они затравленно жмутся в отдалении, пуганые злыми детьми, скрежещут зубами и страшатся приблизиться. Сухие листья сыпятся в подставленные руки радостного Нестора, он любит жизнь; усеивает поцелуями целофаново шелестящие древесные странички, прочитанные вечностью, притопывает ножками, давя лохматых, как медвежья подмышка, пауков. Арахниды принимают кару со смирением, только вздевают обречённые глаза к лицам неприкосновенных убийц, отмеченных печатью Судьбы.
Бодяженное Апокалиптикой представление не трогает детей Мёртвого Города. Их занимают ранние игры. Животные, взрослые, травы, явления - суть декорации в постановочном бессознательном детстве, брошенном в забвении. Ничего не важно, кроме готовности к переменам. Что ожидает их, им неведомо, но что ожидает их близких и дальних не вызывает сомнений.
Мёртвый Город, грузно выдавливает из наивных ребёночьих глаз слёзы и неуверенность. Ничто не напрасно, всё даст плоды.
(C) Дмитрий Метелица 29.06.11.
|