Она идет быстрым шагом, перепрыгивает через лужи и, как обычно, сутулится. Хорошо, что рядом нет мамы. Распрями спину! Смотри вперед! На кого ты похожа... С самого раннего детства ее дергают... Но она так и не научилась ходить прямо и смотреть вперед. Мешает солнце, даже когда тучи и пасмурно - вот как сейчас - все равно мешает, слепит и жжет глаза, приходится щуриться, и тогда она становится совсем некрасивой. Оттого и сутулится, и смотрит только под ноги.
Она замедляет шаг у входа в булочную и с привычной нервозностью ощупывает деньги в кармане. Все на месте, слава богу. Сколько она сказала? Пять... полтора шекеля на пять - семь с половиной. И две буханки хлеба. Итого - восемь восемьдесят. Не забыть сдачу.- в прошлый раз-таки забыла, раззява, замечталась, как всегда, и забыла - и не какую-то там мелочь, пятишекелевую монету оставила на прилавке. Потом вернулась, конечно - толку-то... Ищи-свищи, продавец ей не нанимался деньги караулить. До сих пор боится вспоминать... что ей дома устроили... мама так и не поверила, что она честно забыла. Все карманы вывернула, даже школьный портфель перетряхнула. Воровка... Почему-то ее всегда подозревают в самых отвратительных преступлениях, а она даже книжки в библиотеку возвращает вовремя, с точностью до часа. Такое ощущение, что маме и в самом деле нужно, чтобы она была плохой. Мама просто места себе не находит, если не может придраться, - впрочем, это редко. Мама-то найдет, вот уж кому мастерства не занимать... а как с плеером случилось тогда? Это же вообще кошмар. За руку ее отвела - пятнадцатилетнюю дылду - за руку к Светке домой, типа извиняться, мол, простите мою бесстыжую дуру, она больше не будет... Светка ее полчаса уговаривала, пока не убедила наконец, что действительно подарила. А она стояла молча и чувствовала только усталость - ни стыда, ни обиды, - только усталость, тупую и безнадежную, словно десять километров до этого бежала с мешком кирпичей за спиной. Торчала и пялилась, нелепо и бессмысленно, как шлагбаум в степи, - оправдываться она уже разучилась, пустое занятие. Наоборот, только раззадоривает - выкручиваешься - значит, и впрямь на совести нечисто... Ай, да ну их всех! Славка завтра позвонит - обещает уже неделю... у них там какие-то учения, домой не отпускают, сотовые телефоны забрали, вот кому действительно хреново, а она тут со своими шекелями...
Смутилась, помотала головой и шагнула внутрь. Тут же окунулась - с ног до головы - в уютный туман и болезненно-ностальгическую ванильную сдобу, даже плакать захотелось... бабушку вспомнила. У бабушки на кухне тоже так пахло по праздникам... как она с ума не сошла тогда! Уже пять лет прошло, и до сих пор - в груди холодеет и обрывается, когда она вспоминает безучастный мамин шепот и совершенно пустые глаза - "бабушка умерла". Как умерла?! Только вчера поругались с ней в очереди за гречкой... только сегодня помирились, резали капусту на кухне - заквасить в бочке. Как умерла... все три дня до похорон видела один и тот же сон - бабушка жива, это ошибка, она просто уснула, так бывает - человек спит, а все думают, что умер... во сне она бежала со всех ног, кричала им, что бабушка живая, чтобы не закапывали ее, чтобы открыли гроб - но ноги заплетались, как вареные, и вязли в каком-то то воске, а из горла вырывался только мучительно сдавленный, хрипящий шепот... она не успевала, никогда не успевала добежать... и просыпалась с беззвучным криком, промокшая насквозь, и вспоминала все заново, и шептала без слез, зарывшись лицом в подушку - бабушка умерла... бабушка умерла... - хотела таким образом избавиться от удушливой боли, от парализующего ужаса этих слов, "заездить" их, как кассету, которая перестала быть любимой, потому что ее слишком часто слушали.... а потом перестала говорить. То есть - отвечала, когда к ней обращались, у доски и так далее, - но перестала видеть смысл в словах, своих и чужих. Могла часами сидеть на стуле, неподвижно, идеально выпрямив спину - мама бы похвалила! - и смотреть в одну точку перед собой. Но маму и это раздражало... "Выделываешься, как вошь на гребешке" - любимое ее выражение. Ей даже в горе было отказано. Она часто задумывалась - что в ней такого, почему она вызывает у матери такое отвращение? Ведь это не обычный родительский гнев на какие-то там проступки и шалости, да и не шалила она никогда, всегда была послушной, мало того - даже умела предугадывать их желания. Так почему же? Она некрасивая, - но мало ли на свете некрасивых детей, к тому же родителям, вроде, свои дети всегда кажутся лучше других... Спросила как-то прямым текстом - почему? Мама ужасно обиделась. Как это, мол, не люблю? Я вас больше жизни люблю, но тебя иногда очень трудно любить - ты неаккуратная, и потом - ты вечно грубишь и огрызаешься... тогда она еще искала во всем логику, возмущалась от несправедливых обвинений, пыталась оправдаться, объяснить им, что они неправы - мама называла это грубостью. Потом наконец поняла, что правды маме не нужно, она верит в то, что думает - даже если утром думает одно, а вечером другое - то, что на данный момент находится у мамы в голове, то и есть истина в последней инстанции. И все. Ничего не поделаешь, - бывает хуже... бывают родители пьющие, гулящие, вон как у Илонки, одноклассницы - там же черт знает что!.. Живут одиннадцать человек в двухкомнатной квартире, душ принимают по расписанию - экономят деньги... а одевается Илонка в чужие обноски, причем не стесняется об этом говорить, даже предлагает иногда - смотаемся, мол, на склад? Там новую партию привезли... ей все до лампочки. Всегда веселая, деловая, беспечно-колючая и наглая. За словом в карман не лезет, всем отвешивает ровно столько, сколько считает, что им полагается. Даже завидно, хотя, если вдуматься - откуда в ней? Вот уж у кого жизнь страшнее атомной войны... в Израиль они не уехали, по-хорошему, с чемоданами - они беженцы, откуда-то с Кавказа, рвали когти под обстрелом, то есть буквально - ее, Илонку, даже задело пулей куда-то в бедро, поверхностное ранение, слава богу - перевязали носовым платком и бегом в самолет... отец алкоголик, руки распускает, да ладно бы просто распускал - он ее изнасиловать пытался уже три раза. А мать его терпит.. единственный добытчик в семье, мать на инвалидности, работать не может, а пенсию ей платят совсем смешную, только и хватает, что неделю питаться в субсидированных столовках... ох, жуть какая... А Илонке хоть бы хны. Ходит, ерничает... каким-то образом в отличницы выбилась... вот уж кому жизнь все принесет на тарелочке. Эта по трупам пойдет - своего добьется. Завидно... вот бы Илонкин характер- да ей! Она бы тогда...
Задумалась, дожидаясь очереди - что бы она тогда? нужен ли ей Илонкин характер? Внешность - да, на это она бы согласилась. Она с кем угодно махнулась бы внешностью, только бы свою куда-нибудь сплавить... никто не знает, что это за мучение - каждый день видеть себя в зеркале и понимать, что ни-че-го не изменишь, что это тебе - на всю жизнь... А характер - тут все не так просто. Все-таки что-то в себе ей дорого. Причем именно то, отчего следовало бы избавиться, что мешает жить - инертность, скрытность, патологическое недоверие и чувство вины за все и вся... вот если бы просто взять и - сверху добавить... Но так не получится. Две взаимоисключающие материи - приведет к полной аннигиляции. Таких, аннигилированных, она насмотрелась - их видно, нужно просто знать приметы. Это же хуже, чем смерть... хуже, чем инвалидное кресло. Человек - воздушный шарик. Причем сдутый. То есть, лопнутый - сами по себе люди не "сдуваются"... нет, такого не надо. Уж лучше куковать в овечьей шкуре и хмуриться себе под ноги...
--
Сколько тебе, хамуда? - улыбнулся чернявый продавец. Веселый марокканец, он ее уже знает - она часто тут отоваривается. Красивый парень, но в голове - !!! Цепура в полкило на шее, маген-давид размером с кулак... Она улыбнулась в ответ - подкатило к горлу что-то горько-сладкое, этакое надрывное умиление, - и высыпала на прилавок горячие монетки из потной ладони.
--
Мне пять булочек и два вон из той кучи.
--
У нас сегодня предпраздничная распродажа,-подмигнул продавец.- Шесть булочек по цене пяти. С ханукой тебя, лапа!
--
Спасибо, - она вдруг ужасно смутилась. Сама не могла понять, почему. Ну, поздравил с праздником - так он всех поздравляет, он вообще чудо что за парень, оттого и лавочка его такая популярная, оттого и очереди к нему до часу ночи... Быстро пересчитала сдачу - у нее теперь рефлекс, - схватила пакеты и ломанула к выходу, не глядя - по дороге налетела на кого-то, наступала на ноги... Пострадавшие сами говорили "извиняюсь" и с веселым удивлением морщили лоб - все-таки праздник очень меняет людей, все мы внутри те же дети, только выделываемся зачем-то, строим из себя взрослых...
На улице она притормозила, перешла на шаг и наконец и остановилась у стены, переводя дыхание. Еще раз достала из кармана сдачу - все верно, все правильно. Заглянула в пакет - булочки пахли вовсю, такие милые, такие кругленькие, просто безупречные, - не марокканец, а Микеланджело мучных изделий. Шесть вместо пяти. Предпраздничная распродажа... Она нахмурилась, ощутив странную тянущую тесноту в груди, как будто сдавило что-то и не отпускало. Настроение почему-то испортилось. В живот просочилась - сначала капелькой размером с игольное ушко - жгучая противная тревога, и расплывалась теперь внутри, как масляное пятно, росла, тянула, давила, холодила пальцы... Шесть - это неправильно. Мама спросит - почему? Сама она по магазинам не ходит, ей тяжело... она не верит, что можно что-то получить забесплатно. Хотя о распродажах знает лучше любого продавца. Но тут другое... сам факт того, что - она... А если она, то непременно врет. Но ведь сдачи-то ровно столько, сколько надо! Хех.. это утром было, сколько надо. А вечером вполне может оказаться, что и не столько. Поди докажи ей, что отстегнула тебе десятку, а не.. ведь ей только дай причину. Нельзя, нельзя привлекать к себе лишнего внимания. Она ожидает пять булочек и две буханки хлеба - стоит хоть чуть-чуть выбиться за рамки ее ожиданий, и начнется цепная реакция, а к чему она приведет - никогда не известно. Но вряд ли к хорошему. К хорошему никогда еще не приводило...
Ну, поорет - перестанет, впервые чтоль? - она внезапно разозлилась.- Пора бы и привыкнуть... но тут же съежилась и мысленно отвесила себе подзатыльник. Лицемерить только не надо... Это для матери - поорет и перестанет. А она боится скандалов, даже не боится - боятся дети, - это какое-то мистическое оцепенение, каждый такой концерт оставляет в ней зияющую дыру размером с футбольный мяч, мать поорет и забудет, а мяч еще с неделю потом саднит и кровоточит, а то и воспалится - закусываешь кулак до крови, чтобы не завопить... Каждый раз она понемножку умирает внутри, просто физически чувствует, как из нее что-то вытекает мутной струйкой, бульк - и в канализацию, насовсем, не вернешь... каждый раз ее остается все меньше. Она не хочет стать шариком. Ей невыносимо с собой, но пустоты она боится больше. Шесть по цене пяти - это хорошо и правильно для людей вроде Илонки. Илонка живет на фронте, там все просто, хоть и шумно, и стреляют - но снаряды свистят, а пули трассируют в темноте - знаешь, когда прятаться в окоп... А она каждый день, каждую минуту вытанцовывает на минном поле. Нет уж, кудрявый Микеланджело. Спасибо тебе, конечно, за щедрость, но нам такие распродажи ни к чему. Ни к чему...
Она постояла еще немного, перевязала скудный растрепанный хвостик цветной резиночкой и тревожно огляделась. Нашла то, что искала, и облегченно вздохнула. Задумчиво улыбаясь и насвистывая под нос какую-то мультяшную мелодийку, она неспеша подошла к здоровенному, огороженному пластиковой сеткой ящику, достала из пакета лишнюю булочку и, подмигнув ей на прощанье, бережно опустила в урну. Вздохнула еще раз - легко и свободно, - подхватила одной рукой теплые шелестящие пакеты и уверенно зашагала к дому.