Мише Мазелю
 
На зимнем пляже сотни чаек 
брели в снегу голодной стаей, 
найти еду уже не чая... 
И я свой хлеб для них оставил. 
Сорвались с места, подбежали, 
хватали крошки в жалкой сваре, 
и бились клювом, словно жалом, 
за хлеб насущный 
божьи твари. 

И лишь одна не успевала, 
дрожала неуклюжим телом, 
со стороны смотрела вяло, 
как стая чаек - чаек ела. 
Устав от гонки бесполезной, 
в снегу стояла одиноко... 
Казалось, что у чайки слёзы, 
и не казалось - 
однонога... 

Но крошки хлебные - летают! 
И я подбросил их повыше, 
над зимним пляжем и над стаей, 
и подмигнул ей: "Ну, пари же!" 
И чайка первая взлетела 
навстречу хлебу, небу, солнцу, 
и с одноногим лёгким телом 
была быстрей 
и выше сотен. 

И в счастье клекотала громко 
на виражах и пируэтах, 
над океана самой кромкой 
была не чайкой, а поэтом! 
И стая замерла под нею 
и удивлённо вверх кричала... 
А я метался с ней по небу, 
по ослепительному небу; 
был не поэтом - 
этой чайкой...