Этот непогожий октябрьский день для Никиты Дюжева выдался неудачным: он проснулся ни свет - ни заря; пена для бритья закончилась - пришлось использовать мыло, а он терпеть не мог бриться с мылом. На парковке новая неприятность - машина отказалась заводиться; на работу добирался на такси, но все равно опоздал - получил нагоняй от босса; в принтере закончились чернила; компьютер завис при сохранении файла - все пришлось делать заново; домой вернулся поздно - ехал в троллейбусе, - устал зверски. Добравшись до любимого кресла, облегченно плюхнулся в приятную мягкую глубину, расслабился и провалился в сон.
Очнулся Никита внезапно, как от удара током. Встал с необыкновенной легкостью; прошел в кухню; едва не столкнулся с дочерью - та, словно не замечая отца, прошмыгнула в свою комнату с бутербродом и книгой в руках. Жена стряпала у плиты и болтала по телефону с подругой. Никита присел на табурет и, улыбаясь, слушал, как благоверная перемывает косточки соседей и его, - совершенно не стесняясь присутствия обсуждаемого мужа.
- Маришка! Мариш! Зови папку ужинать, - выкрикнула жена, гляди прямо на Никиту.
- Люд, ты чего? Я уж минут пять слушаю твою трескотню с Оксанкой. Много лестного о себе узнал, - удивленно глядя на жену, высказался Никита.
- Маришка! Ну, скоро ты? Зови папку, я тебе сказала, - не дождавшись от дочери признаков того, что она была услышана, еще громче выкрикнула Людмила.
- Иду, - донесся недовольный голос Маришки.
Послышался щелчок двери и шарканье тапочек по паркету - дочь пошла в комнату родителей.
- Лю-да, ку-ку! Ты что, салат из конопли готовила?! Вот он я! Вот!
Никита помахал рукой перед глазами жены, - та и ухом не вела.
- Ма-мо-чка! Мама! Скорее! - дикий вопль пятнадцатилетней дочери ворвался в кухню как вихрь.
Людмила уронила на пол ложку, с кухонным полотенцем в руках побежала на крик. Никита бросился вслед за женой, но то, что он увидел, заставило остановиться в дверях: в кресле, бледный, как свежевыбеленная стена, сидел он сам!
Дочь, прикрыв руками рот, забившись в угол, плакала навзрыд. Людмила подошла к креслу; обронив полотенце, упала на колени; положила голову на его, Никитины, ноги, и завыла, застонала, запричитала.
Никита не верил своим глазам. Он осматривал себя и того, сидящего в кресле; он трогал жену за плечи, говорил, что он жив, что он рядом; он подходил к рыдающей дочери и уговаривал ее поверить в его реальность, - напрасно.
Маришка, спохватившись, побежала к телефону вызывать скорую, при этом проскочила сквозь Никиту: вроде и нет его вовсе. Она ничего не почувствовала, а Никита испытал очень неприятное ощущение - он словно рассыпался на миллиарды атомов и постепенно собирался воедино. Но самое неприятное, что на метаморфозу ушла уйма времени, и он совершенно потерялся: не видел, не слышал, не существовал.
Когда Никита обрел сознание, в комнате пахло лекарствами; пожилой седовласый врач накручивал на руку стетоскоп; соседка, Татьяна Ивановна, плакала в дверях, перебирая мокрый носовой платок.
- Сожалею, примите мои соболезнования, - проронил врач, бросая стетоскоп, словно спутанную веревку, в большой пластиковый чемодан.
- Да на кого ж ты нас покинул?! - запричитала Людмила, закрывая лицо руками.
Больше Никита ничего не слышал, - сквозь него прошла медсестра.
Сознание вернулось, но ни уютной комнаты, ни родных людей не было. Никита находился в просторном помещении, наполненном отвратительным смрадом. Людей не видно. Ни столов, ни стульев вокруг - только больничная каталка у запертой двери, покрытая застиранной до серости простынею со штампом. Вместо стен, большие железные дверцы ящиков по всему периметру. Тускло светила одинокая лампа под эмалированным, в виде миски, абажуром. Основное освещение отключено, но ряды бактериальных ламп хорошо просматривались сквозь решетчатые, декоративные кожухи.
"Морг", - подумал Никита.
Вспышка его догадки совпала со вспышкой ламп освещения. Щелкнул замок входной двери, в помещение вошли двое мужчин в халатах цвета простыни на каталке.
- Бабка Катя, дай бог ей здоровья, яблоками снабдила, так что мы сегодня с закусоном, - сказал сухопарый мужичок, доставая из кармана халата три маленьких яблочка. - Смотри, Иваныч, макинтош, - добавил он, показывая коллеге бабкин презент.
- Червивые небось? - спросил тот, ухмыляясь.
- Ну, с мясом маленько, так ведь хороших она не даст, - отозвался сухопарый, доставая из второго кармана пузырек.
- Вздрогнем, Васек, - как тост произнес Иваныч, успевший отвинтить пробку от своего флакончика.
- Эх, туда его в качель, хорошо пошел, - откусывая от яблока, сморщив не бритую физиономию, прокряхтел Иваныч. - Открывай двадцать третий, студенты сегодня потрошить будут, - добавил он, занюхивая рукавом.
- А ты видел, как эта, стриженная, с ногами от зубов, блевала! Юбчонка коротенькая... как стала в позу... караул! - скалился Васек, открывая холодильник.
- Это бабка Катя не видела, она б ей живо тряпку вручила, - вставил Иваныч, смеясь. - А мужичок-то молодым дуба дал, лет сорок с хвостиком, не боле, - примолвил он, откинув с лица простыню.
Никита с ужасом смотрел на свое тело - это его, Никиту, сейчас повезут на вскрытие; это его тело будут вспарывать студентки; это от вида его внутренностей убежит блевать очередная практикантка, - ему стало не по себе.
Васек подкатил каталку; труп, словно бревно перекантовали и повезли в операционную. Никита послушно шагал вслед за собственным телом.
В операционной собралось человек пятьдесят: молоденькие юноши и девушки в белоснежных халатах; патологоанатом, в зеленом комбинезоне и клеенчатом фартуке; пожилая женщина в белом халате и шапочке, как у продавцов супермаркета - наверное, преподаватель; и странные люди у стен, в разнообразной одежде - даже в трусах и майках, - что несколько насторожило Никиту.
- Что, приятель, пришел взглянуть, как тебя резать будут? - послышался голос сзади.
Никита оглянулся и увидел болтающиеся на уровне головы босые ноги. Босоногий сидел на шкафу с инструментарием и выглядел совершенно счастливым.
- Это вы мне? - удивленно спросил Никита.
Мысль о том, что его кто-то видит, обрадовала его. Он еще не задумывался над своим новым положением, но невозможность общения, даже за это короткое время, угнетала. Никита понял, что его больше тяготило одиночество, нежели осознание смерти. Да и смерти ли? Он живой - видит, слышит, перемешается. Ему было жаль жену и дочь - они оплакивали потерю, считая, что его больше нет. Но как им объяснить, как дать знать, что это не так?
- Ты чего человека стращаешь? Ему и так не по себе, - вступил в разговор, стоящий неподалеку старичок в спортивном костюме. - Ты, парень, не бойся, процедура эта только вид неприятная, а сам ничегошеньки не почувствуешь. Меня вчера вскрывали, так я тоже страху натерпелся... и этот еще настращал... Не слушай его, самоубийца он. С крыши дома сиганул, умом еще при жизни повредился, - старичок говорил и поглядывал на босоногого, крутя пальцем у виска.
- Сам дурак, - отмахнулся тот. - Залезай, кореш, а то как кто из слабонервных не выдержит - отскочить не успеешь, - пригласил он, подвигаясь.
Никита понял, почему босоногий забрался на шкаф, но соседствовать с ним не хотелось - спортсмен-старичок показался ему более предпочтительным собеседником.
- Ну и хрен с тобой, - обиделся босоногий.
- Не обращай внимания, - подбодрил старичок. - А от прохода подальше держись, здесь частенько выбегают... Сезон пошел, студенты вереницей прут, ну, и вылетают пулей: выворачивает молодежь от зрелища и смрада. Ты, небось, и сам уже знаешь каково с живим столкнуться?
- Да уж, - выдавил из себя Никита, не прекращая смотреть на подготовку к вскрытию.
Патологоанатом, жестикулирую, рассказывал практикантам последовательность предстоящей операции, в его руке поблескивало жало скальпеля. Никита видел только, прыгающее над родным телом отсветы стали, ему казалось, что он слышит только легкий шум разрезаемого безжалостным лезвием воздуха. Он весь сжался в ожидании, казалось бы, непоправимой ошибки: он жив, но его тело разрежут, раскромсают... и некуда будет вернуться.
И вот лезвие скользнуло по груди; врач, точно мясник, влез руками в образовавшуюся прореху и с отвратительным хрустом раздвинул ребра. Девчушка из первых рядов, зажимая рот руками, расталкивая сокурсников, побежала прочь. Один из юношей побелел лицом; глаза его закатились; сделав два шага к выходу, он рухнул на пол.
- Первый курс, - махнув рукой, определил босоногий.
Упавшего быстро привели в чувство, и сразу трое вызвались проводить парня на свежий воздух. Четвертый разрывался между желанием легально покинуть операционную и пониманием, что и так явный перебор помощников - он разочаровано махнул и остался, поглядывая за происходящим одним глазом. Нашелся и с крепкими нервами студент, вернее студентка - она, без доли сомнения, тыкала авторучкой, указывая на какие-то внутренности; что-то спрашивала, а, получив ответ - конспектировала.
Никита отрешенно смотрел на разделывание собственного тела.
- Вот теперь я умер, - произнес он одними губами. - Пойду я отсюда, - добавил, обращаясь к старику.
- И не пытайся, метров на сто - максимум, дальше не сможешь. Говорят, только после сорока дней тело отпустит.
- Ну не хочу я это видеть, претит мне, - пояснил Никита свое желание уйди.
- Тогда, лучший вариант - рассыпаться, - пожав плечами, предложил старик.
- Что значит, рассыпаться?
Никита непонимающе посмотрел на советчика.
- Столкнуться с живым, - пояснил тот.
Никита, глядя в пол, пошел к выходу, дверь оказалась прикрыта. Он оглянулся.
- Это не помеха, ступай, - кивнул старик. - Ты пройдешь сквозь любой предмет, только человек - непреодолимая преграда. Души не могут пройти сквозь друг друга. У них ведь они тоже есть, там, в телах, - ностальгически добавил он.
Никита шагнул, но пройти не смог. Он вопросительно посмотрел на старика.
- Ты должен хотеть этого, иначе мы давно провалились бы сквозь землю, - объяснил тот.
Никита посмотрел на закрытую дверь, вытянул руки и...
- Похоже на воду, - прокомментировал он свои ощущения.
Старик лишь пожал плечами.
На улице вовсю горлопанили вороны. Ветерок гонял листву по пустой дороге. В сквере на скамейке пыхтели сигаретами четверо студентов. Васек и Иваныч стояли у угла здания, граничившего с увядающим кустарником, шепотом переговаривались и посмеивались. Никита подошел ближе и увидел склонившуюся у дерева студентку, вернее ее, откровенно выставленную, защищенную лишь бесцветными колготками, попку. Никита разозлился: там кромсают его тело, а эти два алкоголика-извращенца подглядывают за бедняжкой. Он шел, полон решимости, двинуть мужикам под зад.
- Ва-сек, - глядя на Никиту, испугано прижимаясь к стене, завопил Иваныч. - П-п-при-видение! - влипая в стену, замычал он.
- Ой, мамочка, мамочка, куды ж бечь?! - ополоумев, завизжал Васек, и драпанул в заросли, сметая все на своем пути.
- Все, Господи, бросаю пить, - шептал Иваныч, крестясь. - Вот те крест, бросаю! - бубнил он, не отводя глаз от Никиты.
Никита остановился. Он непонимающе смотрел на Иваныча, на себя.
- Спасибо тебе, Господи! Ей-ей, брошу пить, - услышал Никита, разлетаясь на части, - девчонка, напуганная дикими воплями Васька и причитаниями Иваныча, выбежала из-за угла и, торопясь в помещение, проскочила сквозь Никиту.
Метаморфоза завершилась к вечеру, уже дома. Людмила сидела у гроба и тихо шептала, то и дело вытирая слезу платком. Она разговаривала с трупом. Никита присел против жены, слушал и понимал, что она, не смотря на все его прегрешения, искренне любила. Всю ночь, до самого утра, Людмила вспоминала их совместную жизнь. Иногда, даже смеялась, но, поминая, что разговаривает с усопшим, тут же грустнела и вытирала набежавшую слезу. Никита слушал, поддакивал, смеялся и горевал вместе с ней. Ему было хорошо в эту ночь - он чувствовал тепло, исходящее от жены: душевное тепло.
Маришка не спала. Ежечасно она приходила к гробу, просила мать прилечь отдохнуть. Людмила успокаивала ее и выпроваживала. Спустя час, все повторялось.
Утром началась предпохоронная суета. Соседка, Татьяна Ивановна, стряпала у плиты; Людмила съездила на кладбище для разрешения ритуальных вопросов, на обратном пути прикупила спиртного; Маришка помогала на кухне и отвечала на бесконечные телефонные звонки.
Никита, как ни старался увертываться от живых, но все же наскочил на завсегдатая подобных мероприятий, любителя халявной выпивки - соседа снизу, деда Матвея.
Пустая плоть земле дана,
А мир иной уныл и скучен.
Непроницаема стена -
Железный занавес опущен.
Сознание вернулось на кладбище. Народу пришло полно, однако Никита научился отличать покойных - они, если присмотреться, пористые на вид, как из пемзы сделанные. Живых же собралось человек тридцать, усопших - сотни две.
- Привет, парень, - услышал Никита знакомый голос, и обернулся.
Сзади стоял тот самый старичок в спортивном костюме.
- Мои уже разъехались по домам, - продолжил он. - Вон та могилка, в двух шагах от твоей, - он указал на свежий холмик, заваленный венками. На черных ленточках хорошо просматривалось имя Кирилл.
- Значит вы Кирилл? - спросил Никита.
- А ты, значит, Никита? - прочитав такую же надпись, спросил старик.
- Вот и познакомились, - Никита протянул руку, старик отстранился.
- А вот этого не надо. Ты, сдается мне, с мертвым еще не сталкивался. Если живого можно по плечу похлопать, у него твердая оболочка есть, то к мертвому вообще прикасаться нельзя - оба рассыплемся.
Они вместе стали поодаль от процессии, опершись спинами о еще свежие гранитные памятники, дабы не стать одухотворенной пылью в такой неповторимый момент. Усопшие молча слушали траурные речи живых. Никита искренне удивлялся своим, по словам сослуживцам, выдающимся достижениям в работе и широтой собственной души. При жизни он как-то не особенно замечал расположенности к нему выступавших, особенно босса. Теперь же выяснилось, что начальник сожалеет, коллеги преисполнены печалью, а министерство просто скорбит вместе со всеми, о чем прислало телеграмму. Но, когда Маришка, бросив горсть земли в могилу, тихо произнесла "Прощай папочка", у Никиты замерло сердце - защемило там, где оно находилось, он готов был расплакаться, но слез не было. Он, раскрыв объятия бросился к дочери...
- Я спокойней пережил прощание, - услышал Никита, едва обретя сознание. - Наверное, был готов к смерти... возраст, сам понимаешь.
Кирилл сидел на надгробье соседней могилы, уперев локоть в колено и подложив ладонь под подбородок.
Вечерело. Движение живых на кладбище прекращалось, а среди мертвых наметилось беспокойство. Маленький мальчик, похороненный рядом с Никитой, горько плакал, пытаясь покинуть кладбище, но ни как не получалось. Он, словно привязанный незримой нитью, доходя до определенного места, останавливался, удерживаемый неведомой силой. Его мать, просидевшая у могилки до сумерек, медленно удалялась, поддерживаемая подростком и мужчиной. Мальчик неистово рвался к ней; кричал, плакал.
- Я не могу на это смотреть, и слушать, - произнес Никита.
Он нервничал, метался из стороны в сторону, позабыв о собственной смерти и скорби покинувших кладбище близких.
- Мне тоже тяжело за этим наблюдать, но что мы можем сделать? Смерть одинаково беспощадна ко всем - и старым, и малым, - пожав плечами, ответил Кирилл.
- Надо с ним поговорить, успокоить. Он же совсем еще ребенок, ему страшно... как ему без мамы?.. Я не могу! Это выше моих сил.
Никита побежал к мальчику, но его собственная нить оказалась недостаточна длинна. Их разделяло около десяти метров. Мальчуган рыдал, рвался вперед. Он падал, колотил руками по земле, пытался ползти, обессиленный опускал голову, царапал асфальт, впивался в него зубами, - столько горечи и безысходности Никите видеть еще не доводилось.
- Она вернется, - выкрикнул Никита.
Мальчик оглянулся и на мгновенье притих.
- Она непременно вернется, - повторил Никита тише.
Мальчишка встал и смотрел на него, безвольно опустив руки.
- Дядя, я хочу к маме, - сказал он горько, готовый зареветь с новой силой.
- Она придет, - пообещал Никита. - Мы подождем ее. Иди сюда малыш, - позвал он, протянув руку.
- Она правда придет? - недоверчиво спросил мальчик.
- Мамы всегда приходят к своим детям, - уверенно ответил Никита.
- Даже к мертвым детям? - спросил мальчик.
Никита не ожидал этого вопроса, ему стало больно от осознания трагедии. Он вдруг подумал, что таких мальчиков очень много, и таких мам тоже. В эту минуту он увидел истинное лицо смерти - ее безжалостную гримасу.
- Мамы всегда приходят к своим детям, - повторил он с надеждой. - И к мертвым, - добавил, едва выговорив страшное, несовместимое со здравым смыслом сочетание.
Мальчик посмотрел на уже пустынную дорогу, на Никиту; обвел взглядом огромную площадь, усеянную крестами и памятными плитами; тихо заплакал и, опустив голову, поплелся к своей могиле. Он прошел мимо остолбеневшего Никиты и совершенно по взрослому произнес:
- В том мире я не мог ходить. Я смотрел в окошко, как во дворе играют в футбол мальчишки, и думал, что между мной и ними - стена. Здесь я хожу, но стена стала еще крепче, еще страшней... И здесь нет мамы, - добавил он, еще ниже опуская голову.
Плечи мальчишки вздрагивали - он плакал. Плакал без слез - потому что у духов не бывает слез, но у них есть душа - обнаженная, чувственная душа.
Мальчик присел на свежий холмик собственной могилы и тихо плакал. Никита подошел и сел рядом. Пришел и Кирилл. Они сидели молча, как многие из усопших.
После полуночи, разрывая кромешную темноту, послышались протяжные песни пьяного сторожа, а час спустя вопли усопшего, которого не отпустило тело и на сорок третий день. Он кричал, проклиная унылое кладбищенское существование, потому что остался в одиночестве на своей стороне погоста. Последний его собеседник вознесся несколько часов назад: причем точно на сорок первые сутки после кончины.
- Ты чего орешь? - послышалось из-за ограды.
- Как не орать - тело держит, - заскулил в ответ, задержавшийся.
- Твоя, парень, беда - не беда. Ты-то дождешься, а мне какого - тело отпустило, а небеса не принимают.
- Как это? - настороженно спросил привязанный к телу.
- А вот так, про привидения слыхал?
Тишина. Оравший ни то переваривал сказанное, ни то струхнул по привычке.
- Ну, коли ты привидение, так пугани певца этого забулдыжного - вымучил своими камышами да быстрыми танками, - послышался другой, более близкий к Никите мужской голос.
- Ты про сторожа, что ль? Бесполезно. Он обниматься лезет, и подпевать заставляет. Пьян вдрызг - ему сам черт приятель.
- А ты вовремя от тела оторвался? - наконец спросил задержавшийся.
- На сорок второй день узнал. Все прыгал как дурак, взлететь, вознестись хотел, а потом как-то забылся и пошел, а оно не держит. Хожу теперь где вздумается, а вверх никак - прыгай, ни прыгай.
- Тебе, парень, не угодишь. То орешь оттого, что держит, то радуешься этому же, - отозвался ближний голос.
- Так ведь не привидение же я, вот и радуюсь.
- Дурак ты крепкий, - определил ближний.
- Сам дурак, - обиделся тот.
Кладбище на некоторое время притихло.
- Можно к вам? - послышался совсем рядом уже знакомый голос привидения.
- Располагайся, чай не квартира, разрешение не требуется, - уныло ответил ему Кирилл.
- Егор я, - представился он, присаживаясь. - Одна у меня радость осталась - на кладбище прийти поговорить, а то хоть волком вой, - объяснил причину прихода Егор.
- Меня тоже живые видели, - задумчиво начал Никита. - Может и мне твоя участь уготована? - спросил он.
- Не волнуйся, такое часто случается... Я-то убиенный, - ответил Егор спокойно. - Видно, покуда не наказан убийца мой, или простить его не сумею - маяться мне на земле... Обида, видать, держит, воспарить не дает - тяжесть в обиде великая заключена.
- Дядя, - вдруг заговорил мальчик. - Я к маме хочу, помогите мне, - жалобно попросил он.
- Извини, малыш, рад бы помочь, да нет такой возможности - мир живых от мира мертвых железным занавесом отгорожен - нет нам возврата туда, - пожал плечами Егор.
Мальчик заплакал так жалобно, что Никита заворочался, за плечи пацана по отцовски взять захотел - утешить, но опомнился - рассыплются ведь оба.
- Знаю, как горе твое облегчить, - объявил Никита спустя минуту раздумья.
- Ты чего удумал? - недоверчиво поглядывая на него, спросил Кирилл.
- Малыш, что для тебя лучше - рассыпаться или о маме думать? - спросил мальчика Никита.
- Рассыпаться, - не задумываясь, ответил тот.
Сорок дней прошло в постоянных метаморфозах.
Сквозь очищение пройдя,
Родился вновь на белом свете...
Себе ты дед, мать - дочь твоя,
Смешалось все - отцы и дети.
- Простите, я здесь совсем недавно, никак не разберусь в какую очередь мне занимать? - робко спросил Никита тучного мужчину, стоящего в хвосте одной из очередей.
- А, свеженький! Еще табачным дымком попахиваешь! Меня-то самого канцелярские встречали... А ты парень не робей - видишь пацана, вроде как белой простынею обернутого? - дружелюбно отозвался толстяк. - Это хер... хер... прости Господи, увим, херувим, во... ты у него спроси: он, говорят, тут распорядителем приставлен.
- Вон тот, в белой тунике? - переспросил Никита, кивая в сторону юноши с нимбом над головой.
- Ага, он и есть хер-у... ангел, короче, - подтвердил мужик.
- Спасибо, - поблагодарил Никита и полетел в сторону распорядителя.
Торопиться Никите было некуда, а ведь привычка за годы жизни выработалась - надо в очередь поскорей влезть. Зачем стоят, Никита не знал, а влезть все равно надо, - а вдруг... ведь все ж стоят!
Правильно парить Никита еще не умел, так как только что вознесся, и по обыкновению перебирал ногами, словно ступая по твердой поверхности.
- Ты по какому вопросу, дух любезный? - добродушно отозвался херувим.
- Мне бы уточнить, в какую из семи очередей занимать?
- В канцелярии был? - почему-то спросил ангел.
- Нет. А что, и здесь канцелярия есть?! - удивился Никита.
- На общественных началах - ни ты один с прижизненными привычками сюда прибыл. И как это они тебя не заметили?.. Да ладно, раз уж бюрократические закоулки обойти умудрился - смотри, видишь неподвижное облако с прорехой?
- Вижу, - ответил Никита и мотнул головой.
- Это вход, пари туда, - предложил ангел.
- Там канцелярия? - спросил Никита.
- Там твой новый мир, - пояснил херувим.
- Что, прям вот так, без очереди?! - поглядывая, как от начала каждой длинной змейки из покойных душ, после отмашки стоящих там серых образований, видимо уже утративших человеческий облик, духи отправлялись к облаку.
- Очередь - суть привычка людская, как и организованная здесь канцелярия. Пари смело, там о тебе все известно - войдя во врата, выйдешь ты в мир тебе назначенный. Ступай.
- А что как остановят, что сказать? - недоверчиво косясь на серый сгусток у начала очереди, спросил Никита.
- А что в таких случаях всегда говорил?
- Говорил, что мне только спросить...
- Иди с миром, дух любезный. Ступай.
- Премного благодарен, - поклонившись, поблагодарил Никита, и отправился к облаку.
"И здесь блатные имеются; нигде порядка нет; ну вот, еще один без очереди; куда Бог смотрит?", - перешептывались духи.
Ни кто не остановил, ни кто, ни о чем не спросил - Никита просто проплыл мимо "серого", и с легким сердцем направился к прорехе.
Из дыры веяло прохладой и свежестью, как от свежевыстиранного белья. Страха совсем не было, словно это неприятное чувство осталось там, на земле, с телом, - или атрофировалось после вознесения, а может, потерял - ведь вознесся во время очередной метаморфозы, и заметить не успел как.
Никита нырнул в прореху - его закружило, завертело в узком, напоминающем трубу, пространстве. Чувство полета овладело им - чудесное, непередаваемое, сладостное. Вереницей потянулись воспоминания: на руках у мамы; в парке на паровозике; в саду - катает большой пластмассовый грузовик; с ранцем и букетом - спешит в первый класс...
- Где ты взял этот велосипед? - строго спросила мама, когда Никита въехал во двор.
- Э-э, э-э, это я взял... прокатиться, - запинаясь, пряча глаза, ответил он.
Он не задумывался над тем, что мама может его спросить; он не думал, что будет так совестно сказать ей правду; ему не приходило в голову, что радость от обладания велосипедом омрачится внезапным осознанием низости совершенного им поступка, - он украл велосипед в соседнем дворе. Никита лихо гонял на нем по улицам, распугивая голубей; он врезался в столб, и на переднем колесе появилась "восьмерка"; он испугал старушку, та уронила пакет с яйцами и кудахтала как курица, а он смеялся весело и заразительно...
Теперь стало совсем не смешно - в маминых глазах читался стыд. Стыд за него - Никиту; за себя, что не сумела объяснить сыну простую истину - воровать нельзя. Конечно, все уже знают, потому и смотрят как на волчонка... и стыдно, стыдно, ой как стыдно!
"Он украл", - страшным эхом повторялись слова соседки.
"Ворюга", - словно нависший над головой молот, заставлял втянуть голову злобный выкрик того-самого мальчика, чей велосипед украл Никита.
Никита плакал так же, как тогда. Только теперь без слез, а чувства, овладевшие им сейчас терзали, так, как тысячи игл не способны причинить боль бренному телу, - он выл по-волчьи; он издавал такие звуки, от которых защемило бы сердце самого отъявленного из живых мерзавцев.
Чувство полета исчезло - он безвольно весел в черной как смоль трубе, и ни где не видно просветов, - только он, черные стены и серая бесконечная полость страшной трубы.
Постепенно становилось легче. Никита распрямился, попытался двинуться вперед, но странное дело - дальше хода не было. Словно прозрачная стена возникла перед ним - не пускала, отталкивала. Никита бросился назад, и мгновенно нахлынули воспоминания: "вор; украл; такой маленький, а уже ворует", - слышалось отовсюду. Никита, спасаясь от болезненных ощущений, ринулся к прозрачной стене. Голоса стихли, но муки совести продолжали жечь душу. Вновь и вновь он переживал тягостные моменты своего позора, куда бы он ни взглянул - всюду виделись укоризненные взгляды соседей и заплаканные глаза мамы.
"Он осознал; он просит прощения; мне его жалко; пусть идет дальше", - донеслись голоса. Никита почувствовал тепло, ласковые мамины руки - она больше не плакала - смотрела нежным взглядом.
- Ступай, сынок, - услышал он мамин голос.
Никита протянул руку вперед - стена, преграждающая путь исчезла. Медленно он продолжил путь.
Он плыл по трубе и мгновение за мгновением, перед ним возникали образы давно забытых людей - вся его жизнь повторялась здесь, с одной лишь разницей - чувства, переживаемые когда-то, усиливались многократно, а полная ясность ситуаций позволяла все переосмыслить, заметить свои ошибки, понять причины поведения окружающих. Порой становилось настолько горько и неприятно от понимания того, что он, своими словами или поступками причинял боль людям, тогда Никита останавливался и искренне молил о прощении.
Постепенно труба становилась теснее, но светлее; сквозь стену проникали неясные звуки; веяло теплом и уютом, - неприятные воспоминания больше не посещали Никиту. Ему захотелось спать - и он уснул. Сквозь сон он слышал, голоса людей, но о чем они говорят - не понимал. Ему хорошо; он слышит голос мамы; он чувствует ее ласку и любовь; он как котенок свернулся в клубок и нежится, окруженный заботой и теплом. Иногда Никита потягивался, сладко зевая, тогда он ощущал приятную упругость трубы, укрывшую его словно мягким одеялом. Он поворачивался на другой бок и засыпал снова.
Проснулся он оттого, что приятная легкость сменилась грубой теснотой; стенки трубы перестали быть мягким одеялом и давили, угнетали. Никита пытался выбраться из сдавливающей неприятной и склизкой пленки; он полз туда, где видел свет, - сил не хватало, это испугало Никиту. Он еще активней принялся выбираться на свет. Вот он рядом, рукой подать... но как тяжело... Он пыхтел и дулся изо всех сил, он слышал как кричит мама, до него доносились подбадривающие слова незнакомых людей: "ну, давай, давай!", "тужься!", "еще чуть-чуть!". Вдруг неведомая сила подхватила его, и яркий свет ударил по глазам. Спустя мгновение он оказался на мягкой и теплой поверхности. Он смотрел вперед и сквозь пелену различал измученное, но улыбающееся лицо Маришки! Маришки - его дочери! Он смотрел на нее, с изумлением понимая - он маленькое новорожденное дитя, а она молодая счастливая мама, - его мама! Тишина и ощущение ожидания чего-то важного витало в воздухе. Вокруг люди в странных нежно-зеленых комбинезонах напряженно смотрели на Никиту, словно ожидая от него явления чуда. Никите стало холодно и неуютно от внимания странных людей, а когда чья-то огромная и тяжелая рука принялась хлопать его по спине, Никита не выдержал и решился высказать свое возмущение...
Крик новорожденного заполнил операционную - люди смеялись; Маришка, такая повзрослевшая и красивая, светилась счастьем и нежностью.
- Как назовете? - услышал Никита гулкий мужской голос, который подбадривал его, когда он выбирался наружу.
- Как деда - Никитой, - еле слышно ответила мама-Маришка.
- С рождением тебя, Никита! - загромыхал голос.
"Вот я и вернулся", - подумал Никита и, зажмурившись, закричал "Ура!", но получился пронзительный детский плач.