# Лебедь кровавого века, или курортный роман прапорщика Гумилева

Михаил, Раскина Кожемякин

Написано в соавторстве с Еленой Юрьевной Раскиной, идея Алексея Васильева. Сценарий художественного фильма о крымском этапе жизни и творчества поэта-воина Николая Гумилева летом 1916 г., когда он находился на излечении в военном лазарете в Массандре и работал над драматической поэмой "Гондла" (текст: http://gumilev.ouc.ru/gondla.html).

ЛЕБЕДЬ КРОВАВОГО ВЕКА,

или курортный роман прапорщика Н.Гумилева


ПЕРВАЯ СЕРИЯ


Сцена первая

Лето 1916 года. Ялта уже охвачена предчувствием грядущих потрясений, в Массандре, - затишье перед бурей. Дача в Большой Массандре. Ольга Мочалова - молодая и красивая "литературная барышня", начинающая поэтесса - задумчиво сидит на ступеньках террасы над сборником стихов Н.С.Гумилева "Жемчуга", с тихой грустью перелистывает страницы. Мирная тишина, розовый закат, цветут шиповник и жасмин. Скрип калитки, вбегает Варвара Монина, двоюродная сестра Ольги, хорошенькая, бойкая, лукавая, возбужденно рассказывает:

Варвара: Я гуляла по Нижней Массандре и, знаешь, кого встретила?! Поэта Гумилева, твоего любимого! По которому ты заочно с ума сходишь! Все книжки его читаешь... Гуляет себе по аллеям в санаторном халате, а походка, словно шаги Командора! Монументальная!

Ольга: Откуда же ты узнала, что это он? В Нижней Массандре много военных, отдыхающих - и в халатах, и в офицерской форме... Даже дезертиры попадаются! Они сейчас тысячами с фронта бегут...

Варвара: Он мне представился, Оля! Да я и фотографию его у тебя видела! Сидела я на скамейке, читала стихи Тэффи. Знаешь, "Семь огней". Он спросил: "Юмористикой занимаетесь?". Я в ответ: "Это стихи". Он удивился, сказал, что немногие знают Надежду Александровну Бучинскую, Тэффи, как поэта, а не как юмориста. Потом представился. "Я поэт Гумилев...". Любезничал со мной, предложил прийти к нему в палату. Он в Массандре на излечении, после фронта, после тяжелого воспаления легких.

Ольга: Прямо-таки любезничал? И палату прийти предложил? А ты, конечно, согласилась?

Варвара: Вовсе нет. Зачем мне это нужно? Мне он не понравился. Холодный и торжественный, как статуя! Я только спросила: "У вас в палате что, архитектура какая-то особенная?".

Ольга (огорченно): Как жаль, что Николай Степанович не мне это предложил, я бы пришла....

Варвара (с лукавой улыбкой): Вот ты и иди!

Ольга: Куда, в палату?

Варвара: Нет, в парк! Завтра в шесть он будет ждать у входа в парк!

Ольга: Тебя ждать, не меня!

Варвара: Будет ждать меня, а придешь ты! Так даже интересней! Разыграем его! Ты у нас - нежная, пасторальная, ты ему больше подойдешь! А я - дерзкая, грубая, смешливая, зачем я ему? Он так и сказал: "Вы, Варенька, больше похожи на Леру, а мне нужна Лаик...".

Ольга: Какая такая Лаик?

Варвара: Пьесу он пишет какую-то. То ли о древних ирландцах, то ли о древних исландцах, то ли обо всех сразу... Там две героини. Лера и Лаик. Одна - злая, резкая, точно, как я! А другая - нежная, фиалковая, ну точно ты! Или это одна героиня - только двоится, как оборотень. Я не поняла толком. Твоему Гумилеву сейчас Лаик нужна, вот ты к нему и иди! Сядешь на скамейке у входа в парк, как мы с ним договаривались. Книжку Тэффи возьмешь, как я! Вот весело будет!..

Ольга: А если он не увидит тебя - и мимо пройдет?

Варвара: Не пройдет. Я велела ему на скамейке сидеть и меня дожидаться. Скамейка особенная. У самого входа в парк.

Ольга: Так уж и велела? С какой стати ты ему приказываешь?

Варвара: Женщина всегда приказывает! По праву красоты. Это как у мужчин право сильного. Ты, дурочка, пока этого не понимаешь. Когда-нибудь поймешь...

Ольга: Хорошо, я пойду. Я очень хочу познакомиться с Николаем Степановичем.

Варвара: Вот и знакомься, на здоровье! Делюсь! Цени мою доброту! Потом расскажешь, как все прошло... (Уходит, смеясь)


Сцена вторая.

Массандровский парк на окраине Ялты. На набережной играет военно-морской духовой оркестр. Пожилой капельмейстер показан крупным планом, это тот же актер, который будет играть Конунга в драматической поэме Н.С. Гумилева "Гондла", вставном элементе сценария. Прогуливаются отдыхающие, сестры милосердия с ранеными, продавцы вразнос торгуют цветами и прохладительными напитками, бегает мальчишка-газетчик и т.д. По аллее вразвалочку идут двое надменных молодых людей, лузгающих семечки.

Один из них - солдат тыловой команды (Он же - Лаге в драматической поэме Н.С. Гумилева "Гондла"), второй студент-"революционер" (он же - Ахти в драматической поэме Н.С. Гумилева "Гондла"). Они подходят к скамейке, на которой сидит Ольга Мочалова, ожидающая Гумилева. Ольга перелистывает книгу Тэффи и мечтательно улыбается в предчувствии встречи с Гумилевым. Парочка подходит к ней, заводит грубый, наглый разговор. Студент забирает книгу, садится рядом, солдат - с другой стороны. Ольга пытается встать и уйти, но они удерживают ее.

Внезапно на ее лице появляется радостная улыбка. Слышен негромкий, но уверенный голос Гумилева: "Верните книгу, господа, и встаньте, когда разговариваете с дамой!".

Студент (вызывающе): А вам что за дело? Я вправе разговаривать с ней так, как мне хочется.

Гумилев: Извольте принести извинения барышне и убирайтесь. Это приказ.

Студент (задиристо вскакивает): Сейчас отсюда уберетесь отсюда вы! Время ваших приказов прошло, наступает наше время! (к солдату) Что стоишь, свободный товарищ? А ну-ка, влепи золотопогоннику!..

Солдат: Вот сам и влепи, коли сможешь.

Гумилев (дает студенту пощечину): Не сметь оскорблять погоны фронтового офицера. А это - лично от меня... (замахивается, но студент уворачивается и отскакивает)

Студент (издали показывает карманный пистолет): Ну, сволочь, холуй царский, еще свидимся! (солдату) А ты, Коваленко, трус и предатель дела революции! (убегает)

Гумилев (с улыбкой): Да, в сравнении с германской артиллерией игрушечный револьверчик фирмы "Лефорше" производит эффект! (к солдату) Подожди... Коваленко? Григорий?! Второго эскадрона лейб-гвардии уланского?

Солдат (с широкой улыбкой протягивает руку): Здоровеньки булы, Николай Степаныч! А я тебя сразу узнал!

Гумилев: Эх, Григорий, ты же фронтовик, кавалерист! Как прикажешь понимать твое поведение? Не я ли рассказывал тебе тогда, в Польше, что солдаты - наследники рыцарей, и, стало быть, должны благородно относиться к женщине... А ты?!

Солдат (К Ольге, становясь навытяжку): Вы извиняйте меня, барышня! Не больно-то красиво вышло. Сказився я за два года без бабской кампании... Выбачьте, без дамской! Напугал вас?

Ольга: Я ничуть не испугалась! Тем более, я верю, что такой храбрый рыцарь не мог бы обидеть даму. А другой - непременно защитил бы меня!

Гумилев: К вашим услугам, сударыня... А ты, Гриша, какими судьбами здесь, в Массандре? В лазарете? Ранен, болен?

Солдат: Так точно, Николай Степаныч, в лазарете, четвертый месяц в нестроевой команде... Доктору здешнему поклонился золотым портсигаром, что на германском лейтенанте взял, фельдфебелю грошей поднес - и любо дорого! Негодный к строевой. Службишка не пыльная, знай - жри да спи!

Гумилев: Как это понимать?

Солдат: А очень даже просто. Как германец меня в пятнадцатом годе под Кашиловцами наскрозь прострелил, послали меня сюда на поправление здоровья. Ну, поправил, вокруг осмотрелся: а тут словно о войне и слыхом не слыхивали! Богатеи да дворяне, чистая публика, тудыть ее, мационы гуляют, вина дорогие жрут, с бабами на авто над морем катаются... Горя им нет! А мне, что ж, обратно на войну?

Гумилев: В четырнадцатом году ты не боялся войны. Неужели теперь честной солдатской смерти бояться стал?

Солдат: Обижаешь, Николай Степанович! Смерти не боюсь... Устал я, сил моих нема больше! Ты ж сам в окопах сидел, мерз да болел, вшей кормил, в мокрой шинели неделями гнил, ноги в худых сапогах морозил, брюхом с поганой жрачки болел... А эти господа - сытые, жирные, холеные! Мошну грошами на военных подрядах да заказах набили, наворовали, а солдат - околевай!!! Речи про царя да про отечество они мастаки говорить, мол, помирай за них, а у самих сынки все по штабам в аксельбантах сидят! Не за что мне на такой войне воевать! Вон, хлыщ этот волосатый, что от тебя побег, все одно верно говорит: напились богачи-кровососы кровей народных на этой войне... Не с немца, с них нам взыскать пора за страдания наши!

Гумилев: А когда немцы к тебе в дом придут, ты тоже так скажешь?!

Солдат: Сказывают, скоро и в Германии революция случится, и немецким солдатам тоже не за что станет воевать. Как и нам.

Гумилев: Григорий, и не стыдно тебе петь с чужого голоса? Ты же с четырнадцатого года воюешь с немцами, должен был узнать их! Нет, нечего рассчитывать на то, что завоевательный германский дух смирит какая-то мифическая революция... Они не оставят своей жажды покорить земли на востоке! Наши земли, Гриша: Украину, Беларусь, Россию! Потомки Барбароссы и тевтонов не бросят вековой мечты сесть здесь господами-завоевателями, а нам предоставить участь своих слуг. Мы сможем остановить это нашествие только победив их в войне, победив жестко и окончательно - раз и навсегда! Если мы не одолеем их сейчас, нашим детям придется снова воевать с Германией, и новая война будет во много раз более страшной, чем та, которую прошли мы с тобой....

Ольга Мочалова (удивленно): Откуда вы, господин Гумилев, про это знаете?

Гумилев: Предчувствия - это глаза души, как говорил Наполеон. А вы, барышня, откуда изволите знать мое имя?

Ольга: Я ваши стихи давно знаю и люблю. И вашу фотографию видела. А Варя Монина, моя двоюродная сестра, сказала, что вы в парк вечером придете. Вот вы и пришли...

Солдат: Ну а я - пошел, что ли... (передает Ольге книгу) Держите, барышня! Бывай, Николай Степаныч! Заварил ты в моих мозгах кулеш - не расхлебать... (Уходит).

Гумилев: Значит, вы, барышня, вместо Вари пришли?

Ольга (опустив глаза, тихо): Вместо Вари... Вас это очень огорчает?

Гумилев (с улыбкой): Напротив, это меня радует. Варя рассказывала мне про вас. Вас зовут Ольга Мочалова. Но я думаю, что вас зовут по-другому.

Ольга: Как же?

Гумилев (после минутного молчания, вглядываясь в ее лицо): Ваше имя - Илояли. Нежно, женственно и ритмично. Так звали героиню "Голода" Кнута Гамсуна.

Ольга: А, может быть, Лаик?

Гумилев: Откуда вы знаете про Лаик? А, догадываюсь, Лера, то есть Варвара, рассказала?

Ольга: Да, это Варя.

Гумилев: Вы действительно похожи на героиню моей пьесы. Светлую, чистую. Вы - Лаик из лебединого рода. А ваша двоюродная сестра Варя - точно Лера. Ей бы на коня, да копье в руки! Пойдемте, прогуляемся к морю, и я расскажу вам про мою новую пьесу! Если вам, Оленька, это интересно...

Ольга: Конечно, интересно, Николай Степанович! Я так люблю ваши стихи. И тоже пишу, немного...

Гумилев (с ласковой улыбкой): Пишете? А еще что делаете?

Ольга: Бросаюсь в море, не сняв часы с руки, плаваю с дельфинами, бормочу стихи по ночам... Я - шалая!

Гумилев: Шалая?! И с дельфинами плаваете? Ну, точно Анна Андреевна!

Ольга: Анна Андреевна? Ах да, Ахматова! Она тоже плавала с дельфинами?

Гумилев: Еще как! В юности ее называли черноморской русалкой. Я и называл. Но давайте сейчас не о ней, давайте о вас!

Ольга: Пойдемте к морю, Николай Степанович!

Гумилев и Мочалова выходят к морю, к скалистому берегу. Гумилев цитирует С.Н. Сыромятникова (этой цитатой начинается драматическая поэма "Гондла"): "В Исландии, на этом далеком северном острове, принадлежащем скорее Новому, чем Старому, свету, столкнулись в IX веке две оригинальные, нам одинаково чуждые культуры -- норманнская и кельтская. Там, почти под северным полярным кругом, встретились скандинавские воины-викинги и ирландские монахи-отшельники, одни вооруженные -- мечом и боевым топором, другие -- монашеским посохом и священной книгой.

Эта случайная встреча предопределила, казалось, всю дальнейшую историю острова: историю духовной борьбы меча с Евангелием, которое Переродило мощных морских королей IX века в мирных собирателей гагачьего пуха, рыболовов и пастухов наших дней".

Говорит о том, что завершает в санатории работу над "Гондлой" - пьесой об ирландском королевиче-поэте, крестившем жестоких и воинственных исландцев, и его невесте Лере-Лаик, которая двоилась, была и доброй, и жестокой, и светлой, и темной - и Лаик, и Лерой. Начинается экранизация собственно "Гондлы" - сцена свадебного пира. Далее "Гондла" идет в сокращенной версии, основные сцены пьесы.

Вставной элемент 1.

ПОСТАНОВКА ДРАМАТИЧЕСКОЙ ПОЭМЫ Н.ГУМИЛЕВА "ГОНДЛА", ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ.


Сцена третья.

Гумилев и Мочалова у моря. Сидят на больших камнях. В руках у Гумилева листы рукописи.

Ольга: Странно, когда я смотрю на море, то, кажется, сейчас увижу корабли викингов, увенчанные резными головами с драконов... Или ладью с белым парусом. Вы так удивительно читали, Николай Степанович! Я себе все так ярко представила...

Гумилев: Так уж и все? И Гондлу? И Леру с Лаик? Узнали в Лаик себя?

Ольга: Быть может, я и похожа на Лаик. Только Варя - не Лера! Лера должна быть еще сильнее, ярче! Как царица... У Вари нет такой силы. Знаете, Лера похожа на Анну Андреевну, Ахматову, вашу жену... Такой я ее представляю по стихам...

Гумилев (с добродушной улыбкой): Вот так Оленька, вот так тихоня! А ведь вы угадали! Лера действительно похожа на Анну Андреевну, и я обеими сыт по горло! Хочется тихой нежности, как у вас... Хорошо, что вы тогда пришли вместо Вари!

Ольга: Но ведь вы любили Ахматову. И, наверное, до сих пор любите...

Гумилев, задумчиво: Знаете, Оленька, я хочу рассказать вам одну историю. Много лет назад, когда я был неопытным юнцом, когда мне было столько лет, как вам сейчас, я был до смерти влюблен в Анну Андреевну. Тогда она была не Анной Ахматовой, прославленной и обожаемой, а только Аней Горенко, красивой и капризной, дьявольски гордой. И ей очень нравилось мучить меня. Я тогда заменял ей публику. Вот однажды в Севастополе, в Стрелецкой бухте, мы стояли у моря, как сейчас стоим с вами. Море выбросило на берег тела мертвых дельфинов, и Аня сказала...

Ольга: Что же она сказала, Николай Степанович?


Сцена четвертая.

Ретроспекция. Май 1907 года. Севастополь. Стрелецкая бухта. Гумилев и юная Ахматова, тогда еще - Анна Горенко, на берегу, смотрят на туши мертвых дельфинов в волнах прибоя.

Анна (сухо и строго, подчеркивая обращение на "вы"): Я не люблю вас, Николай, и не могу быть вашей женой. У меня есть другой. Или другие. Неважно. Может быть, завтра я убегу с негром из цирка, а, может быть, выйду замуж за своего репетитора, Демьяновского. Или за Сергея фон Штейна, ему после смерти Инны так одиноко...

Гумилев: Инны? Вашей сестры?

Анна: Ну и что? Помните, как у Пушкина: "Я выбрал бы другую, когда бы был, как ты, поэт...". Сначала Сергей выбрал Ольгу Ларину, то есть Инну, а потом выберет Татьяну...

Гумилев: То есть вас?

Анна: Именно. А, может быть, и это чепуха. Может быть, я люблю того, о ком вы вообще ничего не знаете.

Гумилев: Голенищева-Кутузова. Я знаю. Мне говорил ваш брат Андрей.

Анна: И что же он еще говорил?

Гумилев: Что вы запутались в своих романах. Но я не хотел верить!

Анна (резко): Так поверьте! Давно пора!

Гумилев: Эти мертвые дельфины как наша любовь...

Анна (внезапно переходя с официального "вы" на дружеское "ты"): Как твоя любовь, Коля! Я всегда любила тебя только как брата. И как друга.

Гумилев: И всегда представляла меня мертвым. Я помню, как ты написала: "Пришли и сказали: "Умер твой брат!".

Анна (подхватывая): "Не знаю, что это значит. Как долго сегодня кровавый закат / Над крестами лаврскими плачет...".

Гумилев (задумчиво): Может быть, однажды так и будет... К тебе придут и скажут, что меня больше нет!

Анна, испуганно: Нет, Коля, нет, живи долго! (Пытается его обнять, но Гумилев отводит ее руки)

Гумилев: Мне не нужна жалость, Аня! И дружба тоже. Мне нужна любовь.

Анна: Пойдем к нам на дачу, Коля. После переговорим (уводит его)


Сцена пятая.

Снова Гумилев и Мочалова на берегу моря в Массандре.

Ольга: Она любила вас, по-своему. Я имею в виду Анну Андреевну.

Гумилев, сухо: Я так не думаю.

Ольга: Только ей нравилось играть вами. И собой. И другими. Вот и Варя такая же... Знаете, она про меня и вас стишок сочинила. Противный такой.

Гумилев: Какой же?

Ольга: А вы не обидитесь?

Гумилев: Ну что вы, Оленька... Читайте!

Ольга (отходит в сторону и принимает картинную позу, читает):

Ольга Мочалова

Роста немалого

В поэта чалого

Влюбилась, шалая.

Гумилев (сквозь смех): Ну и язва она, ваша Варя! Ладно, пусть я - чалый, все-таки кавалерист! Но вы-то почему роста немалого? Вы же - не каланча. Вы очень изящны. А вы и вправду в меня влюбились, Оленька?

Ольга (тихо, опустив глаза, краснея): Правда.

Гумилев: Спасибо, Оленька. Я знаю, вы для меня - певучая. И вас зовут Илойяли. Или Лаик.

(Гумилев обнимает ее, Ольга не противится. Поцелуй).


Сцена шестая.

Дача в Большой Массандре. Вечер. Ольга открывает калитку, заходит, видит, что на ступенях террасы сидят двое - Варвара Монина и студент-революционер, тот самый, который приставал к Ольге в парке. Ольга демонстративно поворачивается и хочет уйти, но Варя останавливает ее.

Варя: Оля, как кстати, что ты пришла! Вот, мой новый знакомый как раз хотел принести тебе извинения... Как я поняла, он невольно обидел тебя в парке?

Ольга: Можно сказать и так. Однако бестактность поведения этого господина уже была наказана...

Студент: Прошу вас не называть меня "господином"! Мы как раз боремся за то, чтобы человек больше никогда не был человеку господином!

Ольга: Как же тогда называть вас?

Варвара: Его зовут "товарищ Аркадий"!

Ольга: А настоящее имя как?

Варвара: Запрещено говорить. В целях конспирации. Товарищ Аркадий приехал специально, чтобы вести пропаганду среди солдат в лазарете в Массандре, вдохновлять их на борьбу за естественные права человека. И, ты представляешь, у него уже такие блестящие успехи!

Ольга: Видела я его успехи! Естественное право человека вы, "товарищ Аркадий", понимаете как право брать все, что заблагорассудится?

Варвара: О чем ты говоришь?

Ольга: О нашей встрече в парке. Варя, твой товарищ Аркадий повел себя как настоящий разбойник. Меня защитил Гумилев.

Студент (напыщенно): Как видно, вам не понять красоты свободных, истинно революционных отношений между полами, скинувшими оковы обывательских приличий! Когда ваш отпетый реакционер Гумилев нагло помешал мне, я был намерен объяснить вам вихревую метафизику этого процесса...

Ольга: Какого процесса?

Студент: Процесса того, как свобода необратимо овладевает темными народными массами!

Ольга(издевательски): А я-то подумала, что вас куда больше занимал процесс овладения одинокими девушками в парке!

Студент: Не советую вам так острить, Ольга! Мы ведь вам ни малейшего зла не причинили.

Ольга (резко): А вполне могли бы, если бы не вмешался Николай Степанович! И еще подлее, что вы пытались внушить ваши мерзкие идеи этому славному простому солдатику!.. Коваленко, кажется?

Студент: Всегда знал, что таким экзальтированным богемным особам, как вы, по душе неотесанная вонючая солдатня!

Ольга: Глядите, как бы вам и от меня пощечину не получить! И не вздумайте пугать меня вашим оружием! Варя, где ты его нашла, этого хама?

Варвара: Не оскорбляй товарища Аркадия, Оля! Мы познакомились сегодня днем в кафе на набережной. Не знаю, о чем ты говоришь, но со мной он вел себя достойно и уважительно.

Ольга (недоверчиво пожимая плечами): Значит волк превратился в ягненка... Ненадолго, конечно.

Варвара: Ты лучше послушай, что он говорит!

Ольга (снисходительно): Отчего же не послушать?

Студент: Скоро, очень скоро вы поймете, Ольга, что народным массам и, в первую очередь, солдатам, как их наиболее страдающей в данный момент части, не по пути с эксплуататорским царским режимом! Долг всех прогрессивных людей России - остановить эту кровавую бойню, на которой наживаются капиталистические хищники всего мира. Любой ценой! К счастью для нас, солдаты сами больше не хотят воевать...

Ольга: Любой ценой? Даже ценой того, что германцы придут сюда, в Крым? Или в Петроград?

Студент: Наслушались бредней вашего верноподданного поэта-оборонца? Когда произойдет мировая социалистическая революция, больше не будет ни границ, ни войн...

Ольга: Ну пусть она сначала произойдет! А пока армии приходится воевать, несмотря на все жертвы и страдания, чтобы защитить всех нас!

Варвара (вмешиваясь в разговор): Что за газетную чушь ты говоришь, Оля! Товарищ Аркадий прав: России нужно выйти из войны, и как можно скорее.

Ольга: А какой ценой выйти? Мировая война не похожа на петербургский трамвай, из которого каждый может выйти, когда ему вздумается...

Варвара: Совсем тебе вскружил голову этот Гумилев. Даже говорить начала его словами. Точно чеховская Душечка...

Ольга: А ты заговорила словами своего нового друга... Ой, прости, "товарища"! Или и ты уже стала революционеркой, Варя? Раньше я этого за тобой не замечала!

Студент: Барышни, зачем же ссориться! Приходите лучше завтра в Нижнюю Массандру, к лазарету. Там будет собрание пребывающих на излечении нижних чинов, которые возмущены неравными условиями содержания для них и для офицеров. Между прочим, я буду произносить там речь, призывая к борьбе против самодержавия и империалистической бойни!

Варвара (восхищенно): А вы не боитесь - так открыто?

Студент: А кого мне бояться, Варвара? Мы теперь сила! Некому с нами бороться! Или почти некому. Верные псы режима - по большей части на фронте перебиты, червей кормят.

Ольга: А вы-то сами почем не на фронте?

Студент: Я принципиально не участвую в войне, которую ведет преступный царский режим! (Встает со ступенек и, расхаживая по двору дачи, говорит назидательно и важно): Попомните мое слово, вскоре поднимется мускулистая рука рабочего класса - и ярмо деспотизма разлетится в прах! Вот тогда придет наш звездный час, Варвара. Все, что раньше принадлежало аристократии и капиталистам, по праву достанется нам, вождям революционного народа! (Снова садится на ступени террасы и жестом хозяина обнимает Варю за плечи. Варя с улыбкой принимает этот его жест).

Ольга (грустно): "Ты смотрела, и ты улыбалась, веселей и страшнее огня..."

Варвара (удивленно): Что? Что ты говоришь?

Ольга: Ничего, Варя, когда-нибудь поймешь. Прощайте, товарищ Аркадий. А к лазарету я завтра все же приду, но совсем по другой причине! (Уходит в дом).

Варвара (к студенту): Влюбилась-таки в своего поэта! Шалая!

Студент: Видите ли, товарищ Варя, мы, революционеры - тоже поэты! Поэты всемирного разрушения, вселенского торжества ликующего сверхчеловека над растоптанной религией ханжей!

Варвара (восторженно): Вы словно древний воитель-викинг, Аркадий!

(Из дома доносятся звуки рояля)

Студент: Кто это у вас играет?

Варвара: Госпожа Калюжная, сестра поэта Брюсова. Она тоже снимает комнату на этой даче.

Студент-большевик: Поэты, ну надо же, одни поэты кругом! И я... А вы, Варя, случайно не поэт?

Варвара, смущенно: Я тоже пишу стихи, Аркадий.

Студент (игриво): Признавайтесь, наверное, какую-нибудь туманную декадентскую чепуху? Про незнакомок, незнакомцев, звезды и закаты?

Варвара: И про это тоже. А хотите, я вам почитаю?

Студент: Не имею ни малейшего желания слушать. Вы бы лучше написали стихи, более актуальные для сегодняшнего момента!

Варвара: Для чего?

Студент (заговорщически): Для нашей борьбы, разве не понятно? Для революционной печати!

Варвара: Я не умею - для листовок...

Студент: А для чего тогда умеете? Для девичьих альбомов выпускного класса гимназии?

Варвара: Зачем вы так? Для поэтического сборника или для альманаха...

Студент: "Сопли в сиропе"! (хохочет) Знаем мы ваши альманахи! Ну, ничего я вас переучу, товарищ Варя! Перекую, как говорится у нас в революционных кругах!

Варвара (с манящим смехом): Ну ладно, перековывай, товарищ Аркадий!

Студент: Прямо сейчас и начнем, товарищ Варвара! Промедление смерти подобно, как учит нас товарищ Ульянов-Ленин! (Берет ее за руку и, хихикая, быстро уводит в дом).


Сцена седьмая.

Нижняя Массандра. Лазарет для раненых, поступающих с фронтов Первой мировой. Солдатская палата. Импровизированный митинг. В дверях палаты стоят любопытные. Говорит "товарищ Аркадий". Он - в центре палаты, остальные слушают, сидя на койках или стоя вокруг него. Под потолком плавают клубы табачного дыма.

Студент: Товарищи солдаты! Стоглавая гидра царской реакции все теснее сплетает кровавые кольца козней вокруг нашего многострадального народа! Миллионы братьев в серых шинелях посылаются кровопийцами-генералами на убой ради того, чтобы богачи-толстосумы и всякие дворянчики-графчики жирели на вашей крови, как окопные вши! Мерзостная золотопогонная гадина...

Первый солдат, с перевязанной рукой: Золотопогонная гадина это, конешно, ладно сказано! А ты-то сам, товарищок, вшей окопных-то видывал?

Второй солдат, на костылях (смеется): Куда им! Им ихний папаша в присутствии белый билет справил, по всей форме!

Студент (оскорбленно): У меня, товарищи, слабая грудь, я получил медицинское освобождение от воинской повинности! А если среди вас имеются несознательные элементы....

Первый солдат (встает с угрожающим видом): Хто имеется? "Или-мент-ты"? Да я тя за такие слова и одной рукой расшибу! Меня, егорьевского кавалера...

Вчерашний солдат из парка, Коваленко: Охолони, кавалер, твое геройство нам известно. Ты лучше, товарищ Аркадий, зараз нам скажи, как твои революционеры думают за права простого солдата стоять, а то вовсе житья нам тута от офицерья да докторья разного здесь не стало...

Казак с перевязанной головой: Верно гутаришь, Гришаня! Ворье в лазаретном начальстве сидит, мать их растудыть! На пайке нашей, инвалидной, наживаться не сумневаются! То борщу недолив, то хлебушку недодача! Верно я говорю, братцы? (Одобрительный гул голосов). Халаты выдали - рванина! Туфли - вот! Подметки, ить, картонные! К девкам пойтить стыдно!

Второй солдат: А нам, может, и в парку сходить погулять охота, где публика различная развлекается! В таком тряпье напужаем мы только господ отдыхающих, чисто прокаженные... И в кофейню не впущают, винца крымского скушать!

Студент: Если для вас, товарищи, обывательские развлечения и скотское стремление набить брюхо выше идеи социальной справедливости, я презираю вас! Вы - рабы, и заслуженно находитесь в рабском состоянии.

(Возмущенный шум голосов)

Коваленко: Ты, товарищ Аркадий, рабами нас сволочить не моги! Мы на фронтах кровь проливали! Коли не скажешь, как нам равного с офицерами обращения в лазарете добиться, так проваливай, геть на двир!

Студент: Есть одно средство завоевать равноправное обращение, товарищи! Отказывайтесь возвращаться на фронты империалистической войны!

Третий солдат, "лежачий раненый", с койки: Ишь ты, отказывайтесь! Умный знашелся! Хлопцы, да це ж буде дезертирство - "отказывайтесь"! Зараз пид суд да в крепость...

Студент: Нужно оказывать решительное сопротивление, товарищи! Не идти на фронт - и все тут!

Третий солдат: А офицерье тоби - пулю меж глаз, "и усе тут"!

Студент: Значит, товарищи, надо первыми повернуть ваши солдатские штыки против кровожадной золотопогонной гидры! Поотшибать ей когтистые лапы, чтоб зареклась посягать на ваши естественные права!

Коваленко: И яйца поотшибаем, коли нужно!

Первый солдат (смеется): Эка ввернул! Офицерью яйца поотшибаем! Молодец, Гришаня, ядрено сказанул, в тютельку!

Второй солдат: Ну, православные, вы всех господ офицеров-то погодите под одну гребенку ровнять! Офицер офицеру - рознь, все равно что человек человеку. Есть которые к нашему брату со всем уважением, и на фронте, и тут! А вы сразу - гидра!

(В дверях палаты появляется Гумилев, в офицерской форме, с двумя георгиевскими крестами на груди)

Гумилев: Какие у вас, право, занятные зоологические сравнения, братцы! Сами придумали, или вот (указывает на студента), господин штатский надоумил?

Студент: А, господин Гумилев? Пришли послушать? Сравнения для вашей дворянской шайки мы еще лучше придумаем, дайте время! Не все же вам про жирафов писать!

Первый солдат (с интересом): А што это, вашблагородь, - "жирафа"?

Гумилев (выходя в центр палаты): Есть такие звери, если вы интересуетесь. В Африке обитают. Но к делу это не относится. Я вам про другое сказать хочу...

Студент: Заткните глотку, господин поэт, а то, стоит мне только сказать одно слово этим товарищам, и они быстро заставят вас замолчать! Не забывайтесь - вы здесь один, а нас - сила!

Коваленко: Ты б краще сам хлебало завалил, товарищ Аркадий. А то мне боевого друга моего, Николай Степаныча, слушать мешаешь.

Второй солдат: Говорите, вашблагородь! Мы вам верим.

Казак: Любо!

Гумилев: Благодарю, господа! Но мне нечего сказать кроме того, что мне стыдно за вас. Тем, кто отказывается воевать, когда миллионы их братьев идут на смерть, я отказываю в чести! Не думал, что мне придется говорить это вам, героям стольких сражений!

Коваленко: Не говори мне за честь, Николай Степаныч! Расскажи за честь своим друзьям-офицерам... Которые шли с нами в огонь, а стоило затихнуть бою - знову принимались сволочить и скотинить солдата!

Первый солдат: "Их благородия", ядрена вошь! А благородно, коли ротный с солдатского жалованья по гривеннику себе отрежет?

Казак: По мелочи же воруют, чисто совести в них нет!

Третий солдат: А як письма наши батькам да бабам читают и рядки вымарывают - це благородно?

Гумилев: Благородство, друзья мои, это личное качество. Увы, на войне выяснилось, что у слишком у многих оно было напускным. Но если оно есть у вас, то вы не бросите сейчас ради ваших мелких обид нашу армию и дело. Мы должны выиграть эту войну и закончить ее в Берлине! Вы тут говорили о гидре... Германия должна испытать полное и безоговорочное поражение, иначе она соберется с силами и снова пойдет войной - в первую голову против России. Не сейчас, быть может, но через десять, через двадцать лет, но все повторится снова! Так что, братцы, если вы продолжите бунтовать - один Бог знает, чего можно ждать от остальных! А если останетесь русскими солдатами и честно вернетесь на фронт - вы спасете не только отечество, вы спасете от войны поколение, которое придет за вами!

(Солдаты молчат, на их лицах видны следы тяжелого раздумья)

Студент (истерически): Вы подлец, Гумилев! Вы сорвали мне агитацию вашими декадентскими футуристическими прогнозами! Ничего, я с вами сейчас посчитаюсь... (выхватывает револьвер)

Коваленко (перехватывает руку студента): Не балуй!!

Гумилев (отнимает у студента оружие): А ну - марш отсюда, господин провокатор, пока я не вызвал комендантский патруль...

(В дверях появляется несколько офицеров-выздоравливающих, вместе с ними - Ольга)

Поручик со шрамом на лице: Ого, Николай Степанович, я вижу, вы опять в окружении поклонников! Надеюсь, они не докучают вам своими аплодисментами? А то эта милая барышня прибежала к нам в необычайном волнении и собрала вам в помощь настоящее ополчение...

Ольга (бросается к Гумилеву): С вами все в порядке, Николай Степанович?! Я так волновалась за вас!

Гумилев: Оленька, милая, не стоит волнений! Я жив и почти здоров. Видимо, моя жизнь еще нужна Господу Богу!

Ольга: У нас вчера был этот человек! Студент... Товарищ Аркадий! Он говорил, что в лазарете будет митинг! Я так испугалась, что будет столкновение между солдатами и офицерами, что прольется кровь...

Усатый подъесаул: Вот оно как, станичные? Буза, значится? (Студенту) А ну, раб божий, дай-ка помогу тебе на баз выйтить! (Хватает студента за шиворот и выталкивает из палаты).

Гумилев: А зачем этот товарищ Аркадий был у вас на даче?

Ольга: Он приходил к Варваре. У них роман.

Гумилев: Оказывается, у мадемуазель Вари плохой вкус. Знаете, этот мальчишка похож на Ахти из моей новой пьесы. Такой же хитрый, грубый и способный на предательский удар в спину. Удивительно, что Варя увлечена им... Она ведь так похожа на Леру, и ее герой видится мне как Лаге - смелый, дерзкий, но, простите, неумный... Гораздо хуже другое, трагичнее, я бы сказал...

Ольга: Что именно, Николай Степанович?

Гумилев: Что у целой России роман с таким Ахти... Скоро, боюсь, очень скоро наступит такая смута, которую не видали и во времена Гришки Отрепьева!

Ольга: Неужели ничего нельзя спасти?

Гумилев: Молитесь, Оленька, молитесь! Трудные времена наступают, страшные... Но надежда есть. Господь не оставит нас! Если мы его не оставим...

Ольга: Вы прочитаете мне еще что-нибудь из вашей пьесы? Я уже успела соскучиться за всеми ними - и за царевичем Гондлой, и за Лаик...

Гумилев: Ну если так, то я к вашим услугам! И я - и мои герои! Пойдемте отсюда на вольный воздух, к морю! (Гумилев берет Ольгу под руку, они идут по длинному коридору лазарета, а вслед им злобно смотрит "выздоравливающий" солдат).


Вставной элемент 2.

ПОСТАНОВКА ДРАМАТИЧЕСКОЙ ПОЭМЫ Н.ГУМИЛЕВА "ГОНДЛА", ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ.


Сцена восьмая.

Берег моря. Гумилев и Мочалова.

Гумилев (задумчиво): "И за призраком легкой свободы погналась неразумно земля..."

Ольга: О чем вы, Николай Степанович?

Гумилев: О том, что мы только что видели и слышали, Оленька. Все эти солдаты хотят легкой свободы и не понимают, что охотятся за призраком... Легкой свободы не бывает - свободу нужно выстрадать или заслужить. Они путают свободу и вседозволенность... Армия на грани развала. Мы проиграем войну с Германией.

Ольга: Что же тогда будет со всеми нами? С Россией?

Гумилев: Смута, страшная смута... Страшнее, чем при всех Лжедмитриях. Знаете, я еще в 1905 году написал стихотворение, и оно, похоже сбывается...

Ольга: Какое стихотворение, Николай Степанович?

Гумилев: Да, конечно, Оленька, вы вряд ли его знаете... Я вам прочитаю:


Захотелось жабе чёрной

Заползти на царский трон,

Яд жестокий, яд упорный

В жабе чёрной затаён.

Двор смущённо умолкает,

Любопытно смотрит голь,

Место жабе уступает

Обезумевший король.

Чтоб спасти свои седины

И оставшуюся власть,

Своего родного сына

Он бросает жабе в пасть.

Жаба властвует сердито,

Жаба любит треск и гром.

Пеной чёрной, ядовитой

Всё обрызгала кругом.

После, может быть, прибудет

Победитель тёмных чар,

Но преданье не забудет

Отвратительный кошмар.


Ольга: Черная жаба! А, знаете, этот революционер, товарищ Аркадий, очень похож на черную жабу! А вместо ядовитой пены у него - лозунги!

Гумилев: Ай-да Оленька, ай-да молодец! Вы верно все угадали! Я и не думал тогда, в 1905-м, что попаду прямо в яблочко! И, к несчастью, попал... Не приведи Господь, государь отречется от престола и уступит свое место черной жабе! Вот тогда и наступит смута...

Ольга: Знаете, Николай Степанович... Эти солдаты... Они похожи на волков из вашей пьесы. Не все, но многие. А вы - лебедь! Как царевич Гондла.

Гумилев: Если вы положите свою руку на мою, то я скажу, что душа у вас - лебединая и орлиная.

Ольга (нежно проводит ладонью по его ладони): Вот так?

Гумилев (удерживая ее руку в своей): Вот так... У нас осталось совсем немного прежней жизни, Оленька. Может быть, это последнее затишье перед большой смутой. Перед большой трагедией. Вы хотите разделить это затишье со мной?

Ольга: Курортный роман, Николай Степанович? Но я ведь - не курортная девочка.

Гумилев: Я напишу вам с фронта. А потом приеду к вам в Москву. Хотите?

Ольга: Вы ничего не спрашиваете о моей жизни. Как я живу... С кем... Где...

Гумилев, с улыбкой: Вы живете на даче Лутковского в Большой Массандре.

Ольга: Не здесь, Николай Степанович, а там, в Москве... Я живу в доме тетушек, в Филях. Там бедно, тесно, неустроенно... А вы - сильный, смелый, знаменитый, светский, избалованный женской любовью... Зачем я вам?

Гумилев: Я ничего не хочу знать про ваши Фили и тетушек. В восемнадцать лет каждый делает из себя сказку. И вы делайте!

Ольга: Сказку? А как же быт?

Гумилев: Как ваш быт помешает нашим встречам?

Ольга: Нет, Николай Степанович, пусть сказка останется сказкой. Вы ничего не знаете обо мне, почти ничего не знаете. И не надо узнавать. Здесь - Крым, райская земля, волшебный просторный парк, встречи у моря, ваша пьеса... А там... Пусть вообще не будет этого "Там"! Пусть будет только "Здесь". А потом мы расстанемся.

Гумилев: Вы и вправду так хотите?

Ольга (решительно): Да, я так хочу.

Гумилев (печально): Воля ваша, Оленька. Знаете, про меня говорят, что я Дон Жуан. Но я незадачливый Дон Жуан. Мои возлюбленные сами от меня уходят.

Ольга: Должно быть, они бояться состязаться с самой Ахматовой. Главной женщиной вашей жизни.

Гумилев: Оленька, Анна Андреевна давно уже не главная женщина моей жизни. Сейчас это место вакантно. Вы не хотите его занять?

Ольга: Нет, не хочу! Я хочу остаться вашим крымским романом. И только...

Гумилев: Пусть так. Но если когда-нибудь, после того, как мы расстанемся, вы почувствуете неясное томление и волнение, знайте, что это я вас зову! Вот так: Илойяли, Илойяли... Лаик...

Ольга: Если я почувствую, что вы действительно меня зовете, то мы обязательно встретимся.

Гумилев: Как? Где?

Ольга: Не знаю, как, не знаю, где, но мы встретимся! Вы только верьте, и я буду верить... А пока...

Гумилев: А пока?

Ольга (с напускной веселостью): А пока - крымский роман! И расскажите мне дальше про них, про Гондлу и Леру-Лаик... Про волков и лебедей...

Гумилев: Давайте взберемся вон на тот холм, над берегом... И я покажу вам ладью с белым парусом, в которой уплыли Гондла и Лаки и в которой не хотите плыть со мной вы...

Ольга: Давайте! (подает ему руку, они поднимаются на холм, откуда хорошо видна бухта)

Гумилев, радостно: Вы видите?

Ольга, удивленно: Вы волшебник, Николай Степанович!

Гумилев (обнимая ее): За чудеса - поцелуй!

Ольга: Не спорю....

Гумилев: Илойяли, Лаик...

(Стоят на холме. В море - лодка с белым парусом)

КОНЕЦ ПЕРВОЙ СЕРИИ


ВТОРАЯ СЕРИЯ


Сцена первая.

Парк в Большой Массандре. Полдень. Гумилев и Мочалова медленно идут по аллее.

Ольга, задумчиво: Я все думаю, Николай Степанович, кто такая Лера?

Гумилев: Оленька, вы еще долго будете называть меня по имени-отчеству?

Ольга: А как вас называть?

Гумилев: Например, Коля... или хотя бы Nicolas...

Ольга (медленно, словно взвешивая это имя на ладони): Коля... Коля... Nicolas... Это имя не идет к вам. А Николай - как-то официально.

Гумилев: Николай Степанович - еще официальнее.

Ольга: Это торжественно и красиво. Я буду называть вас именно так.

Гумилев: Ну, как хотите...

Ольга: И все-таки, Николай Степанович, кто такая Лера?

Гумилев (удивленно): Вы и сами знаете, Оленька. Исландская девушка знатного рода. Невеста ирландского царевича Гондлы.

Ольга: Я совсем не про это.

Гумилев: А про что тогда?

Ольга: Про то, на кого из прекрасных дам вашей жизни она похожа. На Ахматову, наверное?

Гумилев: На Аню? Быть может. Но не совсем. Наверное, я еще не встретил Леру. Я ее только придумал.

Ольга: Тогда вы ее обязательно встретите, как встретили Лаик! А, может быть, Лера - это моя Варя?

Гумилев: Варя? Нет, не совсем. Давайте присядем, Оленька! (садятся на скамейку)

По аллее прогуливается кампания: впереди, фривольно обнявшись, идут Варя и Студент. За ними, заметно отстав - солдат Коваленко и милая круглолицая сестра милосердия из лазарета, чинно держащиеся под руки, словно на деревенской гулянке.

Варя (останавливаясь перед Гумилевым и Ольгой, к заметному неудовольствия своего кавалера): А вот и наша поэтическая пара! Вы меня узнаете, Николай Степанович?!

Гумилев (встает, раскланивается и говорит подчеркнуто церемонно): Конечно, госпожа Монина. Кое-кого из ваших спутников я тоже хорошо знаю. С одним из них я имел честь сражаться вместе в первые месяцы войны, а со вторым... Со вторым встречался в битве несколько иного плана!

Студент (почти примирительно): Сорвете нам веселую прогулку, господин сочинитель, как сорвали митинг в лазарете?

Гумилев (с прохладцей): Не имею не малейшего намерения. Доброго вечера.

Коваленко: Ступай себе вперед, товарищ Аркадий! Пущай Николай Степаныч с барышней беседуют... (берет под козырек, затем подает руку Гумилеву) Здравия желаю!

Сестра милосердия (стеснительно, с народным украинским акцентом): Доброго здоровьюшка, господин офицер! Здравствуйте, барышня!

Гумилев (приветливо): Здравствуйте, сестричка! Не видал вас раньше в лазарете... Вы из вновь прибывших?

(Девушка смущенно кивает и заливается густым румянцем)

Коваленко: Точно так, Николай Степаныч! Це землячка моя, Ганнуся, тоже с Полтавской губернии! Теперь, значится, опыта здесь набираться будет заместо сестер, что на фронт с санитарным поездом давеча отбыли...

Гумилев (горько): Слабые женщины и те едут на фронт, чтобы исполнить свой долг перед Отечеством... Скольким мужчинам в тылу они могли бы подать пример чести и жертвенного служения своим братьям в окопах!

Коваленко: Це так. И я тут, Николай Степаныч, тоже покумекал, да рапорт по начальству подал. Бог даст, неделя-другая, и поеду до Одессы. Там маршевый эскадрон Одесского уланского, аккурат, формируется, на Юго-Западный фронт пойдем!

Гумилев (обнимает его): Храни тебя Бог, Григорий! Молодцом!

Студент (с негодованием): Что за чепуху ты порешь, Коваленко? Как на фронт?! Ты здесь нужен! Нашему делу, товарищам, революции!!

Коваленко: Красно говоришь, товарищ Аркадий, правильно. Але ж душа у мени болить, як подумаю, шо я тут ряху нажираю, а взаправдашние мои товарищи там жизни тыщщами кладут! На фронте мне зараз место!

Сестра (грустно): Шкода, Гринечка... Ты пийдеш, я за тобою сумувати стану!

Коваленко: Не грусти, Ганнуся, мы с тобой по красоте этой еще погуляем покамест! Есть еще время... А с фронта я тебе писать буду!

Варя (студенту): Аркадий, давайте оставим эти сентиментальные парочки - и поэтическую, и простонародную! Пойдемте лучше к нам на дачу!

Студент: Хорошее предложение, товарищ Варвара! Дельное!

(Уходят)

Коваленко (сестре милосердия): Пийшлы и мы, Ганнусю! Я тоби море покажу - воно таке... Таке широке! Як наши нивы! (Гумилеву) Прощевай, что ли, Николай Степанович! Гора с горой не сходятся, а человек с человеком... (Ольге) Прощайте, барышня! Уж извиняйте, если что! (Сестричка несколько неловко, но трогательно кивает обоим. Уходят)

Гумилев (тепло): До свиданья, Гриша! До свиданья, Ганна... Аннушка!

Ольга (задумчиво): Аннушка... Расскажите мне про Ахматову, Николай Степанович!

Гумилев (нахмурившись): Что именно вы хотите знать?

Ольга: Приезжали ли вы к ней в Севастополь после того разговора? Когда вы стояли на берегу и смотрели на мертвых дельфинов?

Гумилев: Приезжал... Она болела свинкой и лицо у нее было распухшее, как у Екатерины Второй. Я так ей и сказал. Ей это польстило.

Ольга: А дальше?

Гумилев: А дальше - пустяки! Ну ладно, извольте...


Сцена вторая.

Ретроспекция. Севастополь. Май 1907 года. Херсонес. Многометровые провалы в ров, мощные оборонительные стены и не до конца еще раскопанная башня византийского императора Зенона с округлыми, в полтора метра ширины, стенами. Гумилев и Анна Горенко у башни. Видна бухта, вдали - водолечебница Шмидта, над ними, на холме - купол херсонесского храма - собора святого Владимира.

Гумилев: Аня, хочешь услышать мои новые стихи? А пьесу? Я привез тебе пьесу "Шут короля Батиньоля"... И стихотворение "Доктор Эфир".

Анна: Батиньоля? Почему Батиньоля? Я не слыхала про такого короля!

Гумилев: Так называется район в Париже, где я снимал комнату. Там живет богема. Там очень весело, особенно по вечерам. На террасах кафе сидят поэты, а с ними - изящные дамы в сиреневых или нежно-голубых платьях и в шляпках с вуалетками... Можно заказать кофе, а можно и гренадин. Или абсент, как Верлен или Ван-Гог.

Анна (резко): Я никогда не была в Париже, Николай! И с твоей стороны очень жестоко дразнить меня парижскими рассказами! О каких-то дамах в сиреневых платьях... И о поэтах! В Евпатории я пыталась повеситься, но гвоздь выскочил из стены!

Гумилев: Аня, одно только слово - мы поженимся, и я увезу тебя в Париж!

Анна (подчеркнуто официальным тоном): Я уже говорила вам, что не могу выйти за вас замуж. Давайте оставим эти разговоры. Смиритесь с тем, что вы дороги мне, как друг!

Гумилев: Я никогда не смирюсь с этим, Аня! И не надейся! (Резко берет ее за плечи, как будто хочет встряхнуть, но не делает этого и лишь отходит в сторону и становится на край археологического раскопа). Знаешь, что мне напоминает этот раскоп?

Анна (подходя к краю раскопа и заглядывая в ров): Что же?

Гумилев: Парижский парк Бютт-Шомон. Там есть один холм, а за ним - обвал, пропасть. Порой мне хотелось подойти к самому краю. Чтобы началось Неведомое. Но я всегда смирял себя молитвой. И тебе нужно научиться смирять себя, Аня!

Анна: Смирять? Зачем?

Гумилев: Потому что ты двоишься. Ты бываешь разной. Светлой и темной. Доброй и жестокой. Сейчас ты - злая.

Анна: Все мы бываем разными. И в этом нет ничего удивительного.

Гумилев: Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Иногда ты - колдунья, иногда - русалка, иногда - ангел. Иногда - ведьма.

Анна: А ты хочешь, чтобы я была только ангелом?

Гумилев: Только добрым и печальным ребенком. Милой девочкой. Немного грустной.

Анна: К этому уже нет возврата. Я давно выбросила всех своих кукол. Ни одной не оставила!

Гумилев: Знаешь, в честь кого названа эта башня?

Анна: В честь византийского императора Зенона. Он дал деньги на ее строительство. Здесь были оборонительные стены древнего Херсонеса. Знаешь, Коля, иногда мне кажется, что я - последняя херсонесидка. Как будто я жила в этом великом городе. В другой жизни. В иных веках. Да и ты, наверное, жил здесь. Или приплывал сюда на корабле.

Гумилев: Тогда, в другой жизни, я тоже любил тебя.

Анна: А я любила другого! Но ты был мне братом. И другом.

Гумилев (иронически): А ты ждала царевича из-за моря. Который обязательно приплывет к тебе, услышав о твоей красоте. Как принц Рюдель к принцессе Грёзе. Но твой царевич так и не приплыл! А воина, оборонявшего стены Херсонеса, ты отвергла!

Анна (задумчиво): Царевич приплыл. Но его корабль разбился о прибрежные скалы. Когда-нибудь я напишу об этом поэму. Она будет называться "У самого моря".

Гумилев: А я - пьесу. Только у нее будет другой сюжет.

Анна: Какой?

Гумилев: Двое любящих уплывут в ладье. По свободному морю любви.

Анна (указывая на море вдали): По такому, как это?

Гумилев: Почти. Еще свободнее и еще шире.

Анна: Разве так бывает?

Гумилев: Бывает. Это море ведет к раю. И двое любящих уплывут в светлый Господень сад. Я еще напишу об этом...

Анна: Найди ту, что согласится уплыть с тобой в ладье! А я буду стоять на холме над морем и махать вам рукой. И в глубине души жалеть, что это не я плыву с тобой в ладье с белым парусом.

Гумилев (с надеждой): Жалеть? Это правда, Аннушка?

Анна, резко: Не обольщайся, Коля. Мне будет жаль всего лишь одну минуту. А потом я вытру слезы и, напевая, пойду домой. Ждать царевича из-за моря.

Гумилев (снова резко берет ее за плечи): Я - твой царевич, Аннушка!

Анна (вырываясь): Нет, неправда! Ты - только мой брат.

Гумилев: Зачем ты играешь собой и мной?

Анна: Когда-нибудь я покаюсь в этом, но не сейчас. Сейчас я не могу иначе. Сейчас я - веселая. И злая. Сейчас мне нужна другая любовь.

Гумилев (раздраженно и иронично): Какая на сей раз?

Анна: Сама не знаю. Я запуталась.

Гумилев (оскорблено): В своих романах?

Анна: В себе!

Гумилев: Тогда - прощай, Аня! Я уезжаю к родителям в Березки, а потом - в Париж. Напиши мне туда, если я тебе дорог. Твой брат Андрей будет знать мой адрес. (Уходит).


Сцена третья.

Гумилев и Мочалова. Массандровский парк. Продолжение разговора.

Гумилев: Вот так все и было. Нравится вам такая любовь, Оленька? Не любовь, а дуэль. По всем правилам. Секунданта только не хватало!

Ольга: Но вы же все-таки женились на Анне Андреевне, Николай Степанович! И у вас, как я слышала, есть сын.

Гумилев (саркастически улыбаясь): Да, мне удалось взять эту крепость штурмом. Но штурм длился почти столько же, сколько осада Трои. А теперь я устал. Согласитесь, нельзя воевать всю жизнь. И с кем? С собственной женой... Даже наличие сына - Левушки - этого не оправдывает.

Ольга (обиженно): Значит, я для вас - противоядие от Ахматовой?

Гумилев (ласково): Нет, Оленька. Вы - светлая девочка Лаик, которой у меня еще не было в жизни.

Ольга: Так уж и не было?

Гумилев: Такой - не было.

Ольга: Но были другие. И будут. Я знаю, что вы - Дон Жуан. У вас есть шпага. И донна Анна.

Гумилев (насмешливо): Шпага есть. Точнее - шашка, высочайше утвержденного образца 1881/1910 года. Донны Анны - нет.

Ольга: Прочитайте мне ту пьесу - "Шут короля Батиньоля". Которую хотели прочитать Ахматовой. Тогда, в Севастополе.

Гумилев: Ее уже нет.

Ольга: Как нет? Почему?

Гумилев: Я ее сжег. Тогда же, в Севастополе, на даче Шмидта. Потому что Анна не захотела ее слушать.

Ольга: Надеюсь, вы не станете жечь "Гондлу", если я начну капризничать?

Гумилев: Но вы же не станете капризничать. Верно, Оленька?

Ольга: И правда - не стану. Тогда прочитайте мне еще - из "Гондлы". Если вы написали дальше.

Гумилев: А вы пригласите меня к себе на дачу? Когда там не будет мадемуазель Варвары и этого студента-агитатора? Я очень люблю домашние пироги. И кофе со сливками. Я вообще - едок-объедала. Меня так в моем эскадроне и звали! Один могу съесть целого гуся. Не верите?

Ольга: Конечно, верю! И в гости приглашу!

Гумилев (весело, как мальчишка): Тогда бегом к морю! Вперед! (Берет ее за руку, быстро идет вперед. Ольга едва поспевает за ним. Исчезает монументальность, мерный, торжественный шаг. Сейчас оба они - расшалившиеся дети. Вслед бегущей паре удивленно смотрят медленно и чинно прогуливающиеся отдыхающие).

Вставной элемент 3.

ПОСТАНОВКА ДРАМАТИЧЕСКОЙ ПОЭМЫ Н.ГУМИЛЕВА "ГОНДЛА", ТРЕТЬЕ ДЕЙСТВИЕ.

Сцена четвертая.

Гумилев и Ольга у моря. Сидят на больших камнях. Вечер. Закат.

Гумилев: Удивительно, как этот берег не похож на коктебельский. Здесь настоящая Италия, а там - степь, холмы... Полынная Киммерия. Так называл Коктебель Макс Волошин. Странный он человек - и двусмысленный. А, может, и не человек вовсе. Получеловек-полузверь. Кентавр Хирон...

Ольга: Я слыхала, что вы с ним стрелялись на дуэли. Из-за какой-то мифической испанской инфанты. Черубины де Габриак, кажется? Она еще потом оказалась вовсе не испанкой, и никакой не инфантой, а учительницей женской гимназии...

Гумилев: Вы очень хорошо осведомлены о моей биографии, Оленька. Но вот о ком мне совершенно не хочется говорить, так это о госпоже Елизавете Дмитриевой.

Ольга: О ком, Николай Степанович?

Гумилев: Извините, Оленька, я думал - вы и это знаете. Черубина - это миф. Басня, придуманная Волошиным, чтобы поиздеваться над редакцией журнала "Аполлон". Не было никакой испанской аристократки, сочиняющей стихи. Даже красавицы не было.

Ольга (с легким смехом): А кто же был, Николай Степанович?

Гумилев: Безумная женщина, которой очень нравилась власть.

Ольга (с улыбкой): Над мужчинами?

Гумилев (серьезно): Над душами, Оленька. А я тогда был молод, несколько наивен и многого не понимал. Я даже всерьез влюбился в нее. Считал, что она "святая с печалью очей". Но святая оказалась гиеной!

Ольга (заботливо, наклоняясь к нему): Николай Степанович, что с вами, вы даже побледнели? (Обнимает его).

Гумилев: Так, вспомнилось... А как не хотелось вспоминать!


Сцена пятая.

Ретроспекция. Май 1909 г. Коктебель. Берег моря у дома Максимилиана Волошина. На берегу - Гумилев, Волошин, Елизавета Дмитриева, Алексей Толстой, его жена Софья Дымшиц-Толстая, поэтесса Поликсена Соловьева. Дмитриева довольна, Макс - смотрит на Дмитриеву с вожделением, Гумилев холоден и сдержан. Макс сидит на гальке, он в хитоне "а ля-грек", Дмитриева - у его ног, восхищенно и чуть заискивающе заглядывает ему в лицо. Гумилев стоит чуть поодаль от них. Алексей Толстой и Софья Дымшиц-Толстая - рядом с Гумилевым. Поликсена Соловьева - рядом с Максом, смотрит на него почти так же, как Дмитриева.

Алексей Толстой (подходя к Гумилеву, тихо): Nicolas, кажется, эта мадемуазель Дмитриева приехала в Коктебель с тобой...

Софья Дымшиц-Толстая: Мы думали, что вы вместе, а теперь...

Гумилев (резко): А теперь, Софья Константиновна, вы думаете, что она с Волошиным. И верно!

Софья Толстая: Николай Степанович, я вовсе не хотела вас обидеть...

Гумилев (целуя ей руку): Меня, дорогая Софья Константиновна, отнюдь нельзя обидеть поведением этой женщины. Теперь я знаю ей цену! И цена невысока! Не стоит даже сожалений!

Алексей Толстой: Что же ты будешь делать, Nicolas? Вызовешь Макса на дуэль?

Гумилев: Не здесь - и не сейчас. Я здесь - гость, и не могу вызвать на дуэль хозяина дома. Да и стоит ли эта женщина дуэли? Нет, я скоро уеду в Петербург. Вот только допишу "Капитанов" и распущу из спичечных коробок своих пленных тарантулов. Здесь очень хорошо пишется - несмотря на женские измены!

Алексей Толстой: Тебе, наверное, тяжело видеть их вместе?

Гумилев: Скорее любопытно.

Софья Толстая: Любопытно? Не может быть!

Гумилев: Всегда любопытно наблюдать за демоническими женщинами. Это совершенно особая порода. Ни слова в простоте не скажут, только - с надрывом! Мне даже удивительно теперь, что я мог ее любить! Словно и не знал, какая она на самом деле...

Дмитриева (со своего места на песке рядом с Волошиным): Гумми! Гумми! Иди к нам!

Гумилев (холодно): Я занят, сударыня. И я вам больше не Гумми.

Идет вдоль берега, Алексей и Софья Толстые рядом с ним.

Дмитриева (Волошину): Ах, как обидно, ах, как грустно! Я никогда не понимала, зачем выбор? Разве нельзя любить двоих? Ты, Макс, для меня, как божество, а Николай - он... Он, как благоуханная алая гвоздика...

Волошин (сердито): Если ты, Лиля, выберешь Гумилева, я буду тебя презирать.

Дмитриева: Я совсем не хочу выбирать, Макс! Мне иногда кажется, что у меня - две души, и одна любит - тебя, а вторая - Гумми!

Волошин: Тогда убей эту вторую душу и похорони ее здесь на берегу!

Дмитриева: Я подчинюсь тебе, Макс. Я всегда тебе подчиняюсь! Ты - мой бог!

Поликсена Соловьева: И мой, и мой!

Дмитриева: Нет, ты не божество, Макс, ты - кентавр Хирон! В тебе есть что-то и от зверя, и от человека! Ты, как эти горы, силен телом и духом! Ты - человек-гора!

Волошин (похлопывая себя по животу): Да, я кентавр, я - Силен! Я - Китоврас! Идите же, мои верные нимфы, все ко мне!

Дмитриева: Ты - фавн, а я - влюбленная нимфа!

Волошин: А Гумилев - Геракл, который пустил стрелу в кентавра Несса!

Поликсена Соловьева: Нет, господа, не надо... Только не дуэль!

Дмитриева: Дуэли между вами не будет. Я прикажу Николаю!

Волошин: Он не станет слушать твоих приказаний! Знаю, мы с ним еще схлестнемся. Не здесь, так в Петербурге. Здесь он - мой гость и не вызовет на дуэль хозяина. А вот в Петербурге... В Петербурге я его сам вызову!

Дмитриева: А в Петербурге вы с ним не встретитесь. Я позабочусь об этом!

Волошин: Каким образом, Лиля? Околдуешь Гумилева? Впрочем, попробуй. Твои колдовские чары известны и мне, и ему. Ты - ведьма, Лиля. И хромаешь, как ведьма, сбежавшая от инквизиторских пыток.

Дмитриева: Вот и подбери мне новое имя из "Демонологии" этого средневекового вызывателя духов... Жана Бодена... Новое, колдовское, манящее, как тьма...

Волошин: Прекрасно! Ты будешь де Габриак. Черубина де Габриак.

Дмитриева: Почему де Габриак, Макс?

Волошин: Я нашел недавно на берегу одного уродца. Окаменевшую виноградную лозу. Она похожа на человечка с мордой собаки. Или гиены. Я назвал его Габриахом. Есть такой мелкий бес в средневековой демонологии. И ты будешь - де Габриак!

Дмитриева: Прекрасно! А Черубина? Почему Черубина?

Волошин (чертит своей палкой-посохом по песку и объясняет): В сказаниях Древней Месопотамии керубы - это мифические существа, орлы с четырьмя крыльями, два из которых простерты вверх, а два других опущены вниз... Они считались повелителями стихий. Древние греки называли их сфинксами. Ты и есть сфинкс, Лиля. Тебя трудно разгадать. Но я разгадал.

Дмитриева (восхищенно): Ты - мое божество, Макс! А я - у твоих ног, маленькая и слабая, как девочка! Хочешь, я омою тебе ступни морской водой! Я принесу ее в ладонях! И не пролью ни капли!

Волошин (сниходительно): Ну, пойди, принеси, Лиля! А лучше всего - сама искупайся! Вода - уже теплая.

Дмитриева: Пойдем вместе, Макс! Только ты сбросишь свой хитон!

Волошин: Не при всех, Лиля! Потом, ночью, когда все уснут...

Поликсена Соловьева: А можно я с вами, Макс?

Дмитриева: Страсть - тайна, и она не терпит третьих! (К Максу) А если они уснут под утро?

Волошин: Тогда мы пойдем купаться под утро. Или заберемся на Кара-Даг, а потом спустимся к одной из бухт, за Кара-Дагом... Уйдем от них подальше!

Дмитриева (мгновенно загораясь): Уйдем, Макс, дорогой! Кара-Даг, потухший вулкан, он зовет меня!

(Дмитриева и Волошин уходят в дом, Поликсена Соловьева грустно плетется за ними. Гумилев и чета Толстых медленно идут вдоль берега).


Ретроспекция завершается. Снова - Гумилев и Ольга Мочалова на берегу моря. Над ними - кровавый закат.

Ольга: И вы дрались с Волошиным на дуэли за эту женщину?

Гумилев: Вовсе не за "эту женщину", Оленька. Она не стоила дуэли. Волошин оскорбил меня - и я его вызвал. Но дуэль превратилась в фарс.

Ольга: Почему?

Гумилев: Потому что наши добрейшие секунданты - Зноско-Боровский, Кузмин, Алексей Толстой, князь Шервашидзе - не захотели кровопролития. Они зарядили дуэльные пистолеты двойной порцией пороха.

Ольга: И что же? Николай Степанович, я ничего не понимаю в баллистике!

Гумилев: А то, Оленька, что усилилась отдача при выстреле и уменьшилась точность попадания. Я и не попал в своего противника - с пятнадцати-то шагов!

Ольга: И, слава Богу, что не попали! А он?

Гумилев: У Волошина пистолет дал осечку. Вот и все. Потом был суд, и нас приговорили к штрафу. По десяти рублей с каждого участника дуэли, включая секундантов. Меня поместили под домашний арест на семь дней, а Волошина, представьте, всего лишь на день!

Ольга: Неужели вы смогли бы его убить? Поэта? Своего бывшего приятеля?

Гумилев: Тогда я не думал, что он поэт и мой бывший приятель. Я думал лишь о том, что он - напыщенный фат. И жестоко оскорбил меня. Но, к счастью или к несчастью, эта дуэль стала фарсом.

Ольга: Почему же фарсом? Потому что вы промахнулись?

Гумилев: Отнюдь не по этой причине. А потому, что мой секундант, литератор Зноско-Боровский, потерял калошу в снегу. Мы ведь стрелялись зимой, на Черной речке. Почти как Пушкин с Дантесом. А газетчики издевательски назвали Макса Волошина - "Калошиным". Ваксом Калошиным, представьте себе!

Ольга: Забавно! Но ведь калошу потерял не он, а Зноско-Боровский!

Гумилев: Газетчики перепутали. Вот и пошло... Еще один мой друг, поэт Мишель Кузмин, нес ящик с пистолетами, споткнулся и грудь себе о него ушиб. Потом долго еще вздыхал и жаловался. Дуэль в наши дни выродилась, Оленька. Превратилась в комедию!

Ольга: А все равно хорошо, что вы оба не пострадали. И что вы теперь рядом со мной!

Гумилев: Правда, Оленька? (целует ей руку)

Ольга: А что стало с этой женщиной, Черубиной?

Гумилев (сухо): Право, не знаю. Я ее много лет не видел. И не хочу вспоминать.

Ольга: А она, наверное, вас помнит...

Гумилев: Едва ли. Ведь я не был ее божеством, как Макс Волошин! Но и с ним она не осталась. Вышла замуж. За инженера Васильева. Знаете, у нее все это время был жених. Дмитриева держала его "про запас". У демонических женщин всегда так бывает... Ну и Бог с ними! Забавный, знаете ли, рассказ написала Тэффи про демонических женщин! Обязательно прочитайте!

Ольга: Вижу, что демонические женщины набили у вас оскомину. А романтические? (наклоняется к нему).

Гумилев: А романтические - мне очень даже по нраву. (Снова целует ей руку). Пойдемте, я провожу вас домой, Оленька. Скоро стемнеет. (Уходят)


Сцена шестая.

Дача Лутковского в Большой Массандре. Теперь уже не "товарищ Аркадий" и Варвара, а Гумилев и Ольга сидят на ступенях террасы. Из дома доносятся звуки рояля. Вечер.

Ольга (грустно): Ваша работа над пьесой подходит к концу - и наш роман тоже! Скоро, наверное, вы уедете из Массандры?

Гумилев: Мне пора возвращаться на фронт. Я уже здоров. Стыдно сидеть здесь, когда там сражаются мои товарищи! Но я обязательно напишу вам, Оленька! Я уже говорил, что могу приехать к вам в Москву. В отпуск.

Ольга (испуганно): В Фили? К теткам? В бедный, темный, неустроенный дом? Нет, не надо!

Гумилев: Ну почему же, Оленька?

Ольга: Я хочу остаться вашим крымским романом. Я так решила.

Гумилев: И в чем, позвольте узнать, причина такого решения?

Ольга: Скоро вы встретите ту, которая будет подходить вам больше, чем я.

Только я - Лаик. А она будет Лерой.

Гумилев: Что за странные предсказания! О чем вы?

Ольга: Потом поймете. Когда встретите валькирию Леру. И это будет не Варя. Другая.

Гумилев: Удивительные у вас фантазии, Оленька! Вы что теперь будущее предсказываете?

Ольга: Ваше - да.

Гумилев: Почему же только мое? А свое?

Ольга: А мое предсказывать скучно. Но я знаю наверняка, что ваша Лера уже ждет вас. И живет она, наверное, в Петрограде. Пишет стихи. Не такие прекрасные, как у вас, но все же - талантливые. Вы скоро встретите ее, поверьте мне.

Гумилев: А если мне нужна не Лера, а Лаик?

Ольга: Тогда мы еще встретимся. Не знаю - где. Не знаю - как. Но встретимся.

(Скрип калитки. Входит Варвара)

Варвара: Оля! И господин великий поэт, конечно, с ней! Вот шалая!

Гумилев: Откуда такая ирония, сударыня? Вам не нравится, что я здесь?

Варвара: Отчего же, нравится! Только вы совсем вскружили бедной Ольге голову, а что дальше будет?

Гумилев: Госпожа Мочалова сама выбирает, кому кружить ей голову! Да и я - не опереточный соблазнитель!

Ольга: Варя, Николай Степанович, прекратите, не ссорьтесь! Николай Степанович, я провожу вас до лазарета!

Гумилев: Не стоит трудиться, Оленька. Я сам найду дорогу. Прощайте!

Ольга: Почему прощайте? До свиданья...

Гумилев: Конечно же, до свиданья, Оленька! Даже если мне придется уехать немедленно - в лазарете вас будет ждать мое письмо.

Ольга: Письмо? Но почему?

Гумилев (тоном, не допускающим возражений): Потому что мне пришло предписание в Действующую армию.

Ольга: Мы еще успеем увидеться, непременно!

Гумилев: Даст Бог, Оленька. Даст Бог.

(Ольга провожает его до калитки. Варя иронически смотрит им вслед. Гумилев обнимает Ольгу на прощанье.)

Ольга (слегка отстраняясь под пристальным взглядом Варвары): До свиданья, Николай Степанович!

(Гумилев подчеркнуто официально целует ей руку и уходит)

Ольга: Варя! Ты почему такая злая? Со своим студентом поссорилась?

Варя (раздраженно): Аркадий уехал. И не сказал куда. Даже записки не оставил.

Ольга: Наверное, ему стало небезопасно оставаться здесь. Нельзя же безнаказанно устраивать митинги в лазаретах и предлагать солдатам дезертировать из армии!

Варя: Аркадий выполнял задание партии.

Ольга: Какой? Анархистов? Эсеров? Большевиков?

Варя: Не знаю точно. И знать не хочу.

Ольга: Подожди. Может быть, он еще вернется...

Варя (жестко): Не буду я никого ждать. Уехал - значит уехал. Бросил - значит бросил. И пусть не возвращается! Не велика птица! (Уходит в дом. Ольга грустно садится на ступеньки крыльца. Звуки рояля. Ночь.)


Сцена седьмая.

Полдень. Лазарет в Массандре, у дверей офицерской палаты.

Ольга разговаривает со старшей сестрой, немолодой, с усталым лицом и мужскими манерами.

Ольга: Здравствуйте! Мне хотелось бы увидеться с прапорщиком Гумилевым, Николаем Степановичем.

Сестра: Он выбыл, сударыня. Сегодня утром.

Ольга (не понимая): Простите, что?

Сестра: Завершил курс лечения и выбыл, согласно предписанию. Уехал.

Ольга (ошарашено и растерянно): Как? Так скоро? Куда?

Сестра (не скрывая раздражения): В Действующую армию, куда еще все они уезжают? Сударыня, мне недосуг. Много работы. Ступайте...

(Подавленная Ольга хочет уйти, сестра вдруг останавливает ее)

Сестра: Постойте! Вы - госпожа Мочалова, Ольга Алексеевна?

Ольга: Да, я.

Сестра: Николай Степанович оставил для вас письмо.

Ольга (сквозь слезы): И это все?

Сестра: Все, сударыня, ступайте.

(передает Ольге письмо)

Ольга: Благодарю вас. (Уходит, прижимая письмо к груди)

На улице, у входа в лазарет, раскрывает конверт. Оттуда выпадает фотография Гумилева с поэтом Городецким, на обороте - текст:

"Ольге Алексеевне Мочаловой. Помните вечер 7 июля 1916 года? Я не пишу прощайте, я твердо знаю, что мы встретимся. Когда и как, Бог весть, но, наверное, лучше, чем в этот раз. Если вздумаете когда-нибудь написать мне, пишите: Петроград, редакция "Аполлона". Разъезжая 8. Целую вашу руку. Здесь я с Городецким. Другой не оказалось".

Ольга читает эти слова вслух, сквозь слезы. Медленно идет по аллее парка. Садится на скамейку. Говорит сама себе, грустно: "Вот мы и не уплыли на ладье с белым парусом! Но ничего: он еще встретит Леру... А потом и меня, если Господь так судил". Сидит с фотокарточкой на коленях. К ней подходит поручик со шрамом, знакомый по сцене митинга в солдатском лазарете.

Поручик (весело): Здравствуйте, Ольга Алексеевна! Какая неожиданно приятная встреча! Николай Степанович все эти дни только о вас и говорил!

Ольга: Он уехал... На фронт...

Поручик: Что поделаешь, Ольга Алексеевна, война. Он, с его обостренным чувством чести, не мог иначе. Он тяготился своим вынужденным отпуском и, простите за откровенность, только ваше общество удерживало его здесь.

Ольга: Вы, верно, преувеличиваете. Иначе он хотя бы дождался меня сегодня, простился бы со мной...

Поручик: Не обижайтесь, Ольга Алексеевна. Сейчас тяжелые времена... Не берусь пророчить, но, кажется, впереди еще худшие. Это наложило свою печать на всех нас. Мы зачастую поступаем совсем иначе, чем было принято раньше. Как видно, Николай Степанович решил, что уйти именно так будет лучше.

Ольга (задумчиво и печально): Да, так будет лучше...

Поручик: Не переживайте, Ольга Алексеевна! Бог даст, увидитесь еще когда-нибудь с Николаем Степановичем!

Ольга (рассеянно): Как-нибудь, когда-нибудь. В этой жизни, а, может быть, и в другой...

Поручик: Голубушка, ну к чему такой фатализм? Вам-то в окопы не возвращаться!.. Вы молоды, хороши собой, перед вами - в любом случае -целая жизнь! Не понимаю вас!

Ольга: Я сама сейчас себя не понимаю... Прощайте!

(Уходит, прижимая фотокарточку к груди)

КОНЕЦ ВТОРОЙ СЕРИИ


ТРЕТЬЯ СЕРИЯ


Сцена первая.

Август 1916 года. Петроград. Артистическое кабаре "Привал комедиантов", основанное ресторатором Борисом Прониным после закрытия знаменитой "Бродячей собаки". За столиками - поэты, дамы и барышни богемного круга, художники, музыканты военные и штатские поклонники талантов. В центре зала, на почетном месте, Гумилев в военной форме и Анна Ахматова.

На эстраде молодая поэтесса Лариса Рейснер - тяжелая северная красота валькирии, уложенные короной пышные волосы, резкая манера держаться. Лариса дерзко, с вызовом читает свои стихи:

Боготворимый гунн

В порфире Мономаха.

Всепобеждающего страха

Исполненный чугун.


Противиться не смею;

Опять удар хлыста,

Опять - копыта на уста

Раздавленному змею!


Но, восстающий раб,

Сегодня я, Сальери,

Исчислю все твои потери,

Божественный арап.


Перечитаю снова

Эпический указ,

Тебя ссылавший на Кавказ

И в дебри Кишинева.


"Прочь, и назад не сметь!"

И конь восстал неистов.

На плахе декабристов...

Загрохотала Медь....


Петровские граниты,

Едва прикрыли торф -

И правит Бенкендорф,

Где правили хариты!


Голос из зала: Кто пустил сюда очередную рэ-во-лю-сьонерку?! Это вам не бабий митинг у булочной, господа!

Борис Пронин (вполголоса, одному из завсегдатаев кафе): Да-с, странная барышня... По-видимому, какая-нибудь эсерка или, хуже того - социал-демократка. А так любит стихи! Карбонарии из ее круга не часто приходят к нам в "Собаку". И всегда забывают заплатить!..

Ахматова: Удивительно! А ведь эта девочка так боялась читать стихи с эстрады! Я видела, как у нее дрожали руки... Откуда такой вызов?

Гумилев: Она очень красива. Но в её стихах больше протеста, чем таланта.

Ахматова (холодно, Гумилеву): Красива? Я бы не сказала. Этот квадратный остзейский подбородок, слишком резкие черты... Она - дочка профессора Рейснера, того самого скандально известного пораженца.

Вольдемар Шилейко (с другого столика): Профессор Рейснер агитирует за поражение России в войне, да и дочка, говорят, социалистка... Они издают весьма крамольный журнальчик "Рудин"... Всей семьей!

Гумилев (не слушая их, восхищенно): Она похожа на валькирию. Не хватает только доспехов, копья и шлема! Дева из свиты бога Одина, не знающая ни жалости, ни страха... Она спускается на усеянные телами погибших поля сражений, чтобы унести души героев на пир богов в Валгаллу...

Ахматова (раздраженно): Слишком много чести этой агитаторке! Какая там валькирия! Так, поэтесса, лишенная таланта...

Гумилев: Она далеко не бездарна, Аня. И так похожа на Леру из моей новой пьесы! На воинственную и гордую деву... Вот и сбывается крымское предсказание!

Ахматова (удивленно): О чем ты, Коля? Какое предсказание?

Гумилев: Так, пустяки. Ничего особенного. (Выходит из-за столика и подходит к эстраде. Лариса кланяется публике и сходит с эстрады под аплодисменты, смешанные со свистом и шиканьем)

Борис Пронин: А теперь, дамы и господа, наш поэт-воин, георгиевский кавалер, Николай Степанович Гумилев, только что вернувшийся в Петроград с театра военных действий, прочтет нам свои военные стихи! Прошу, Николай Степанович!

Лариса Рейснер (усаживается за столик рядом с поэтом Георгием Ивановым, своим давним знакомым. Шепотом, Иванову): Что он будет читать?

Георгий Иванов: Что-нибудь из своей фронтовой лирики. Стихи, написанные в окопах.

Лариса Рейснер: Участвовать в этой несправедливой войне - позор!

Вольдемар Шилейко (возмущенно): Тише, господа, вы мешаете!

Гумилев: Благодарю...


Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня,

Мы четвертый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.


Но не надо явства земного

В этот страшный и светлый час,

Потому что Господне Слово

Лучше хлеба питает нас...


Лариса Рейснер (шепотом, Георгию Иванову): Он действительно думает, что воюет за отечество? Но что такое отечество с точки зрения свободы и гуманизма?

Георгий Иванов: Отечество - всегда отечество, Лара. Это свято.

Лариса Рейснер: А разве не святыня - всемирная социальная революция?

Георгий Иванов (насмешливо): Скорее, всемирная катастрофа.

Гумилев (с эстрады):


И залитые кровью недели

Ослепительны и легки,

Надо мною рвутся шрапнели,

Птиц быстрей взлетают клинки.

Я кричу, и мой голос дикий,

Это медь ударяет в медь,

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть.

Словно молоты громовые

Или воды гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьется в груди моей.

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.


Лариса: Все-таки это прекрасно! Чудесно сильные стихи! Хоть и идейно неправильные! (аплодирует)

Георгий Иванов (в тон ей): Что такое идейно правильные стихи с точки зрения искусства и красоты!

Голоса из зала: Браво! Браво, Гумилев!

(Гумилев сходит с эстрады. Сдержанно раскланивается и снова садится за столик).

Ахматова: Браво, Коля! А теперь - моя очередь!

Борис Пронин: А теперь наша несравненная, златоустая Анна Ахматова... Просим, просим!

(раздаются восторженные крики, аплодисменты)

Ахматова: Я прочту вам "Колыбельную", господа!


Далеко в лесу огромном,

Возле синих рек,

Жил с детьми в избушке темной

Бедный дровосек.

Младший сын был ростом с пальчик, -

Как тебя унять,

Спи, мой тихий, спи, мой мальчик,

Я дурная мать.

Долетают редко вести

К нашему крыльцу,

Подарили белый крестик

Твоему отцу.

Было горе, будет горе,

Горю нет конца,

Да хранит святой Егорий

Твоего отца.


(Ахматова царственной походкой сходит с эстрады под бурные аплодисменты.)

Гумилев: Что, Аня, опять в стихах своих меня похоронила? Как в юности: "Пришли и сказали: "Умер твой брат!" Не знаю, что это значит...".

Ахматова: Ты о чем, Коля?

Гумилев: Про белый крестик, который подарили отцу твоего ребенка...

Ахматова: Но это же георгиевский крест, Коля!

Гумилев (задумчиво): А может - могильный?

Ахматова: Я не хотела этого сказать. Я просила святого Георгия хранить тебя!

Гумилев (благодарно целуя ей руку): Спасибо, Аня! Значит, дуэли конец?

Ахматова: Какой дуэли?

Гумилев: Конечно же - нашей!

Ахматова: Вовсе нет, Коля. Мы будем сражаться вечно. Как Эдварда и капитан Глан у Гамсуна... Я уверена, что от счастья сердца дряхлеют.

Гумилев: А от борьбы, неужели - молодеют?

Ахматова: Борьба в любви - это обновление чувств!

Гумилев (поморщившись): Уволь, Аннушка, надоело...

На эстраду выходит Георгий Иванов, читает:


"И пора бы понять, что поэт не Орфей,

На пустом побережьи вздыхавший о тени,

А во фраке, с хлыстом, укротитель зверей

На залитой искусственным светом арене...".


Аплодисменты, музыка... Конец вечера. Посетители "Привала комедиантов" медленно расходятся. Ахматова уходит с Шилейко. Гумилев подходит к Ларисе Рейснер.

Гумилев: Позвольте дать вам совет, госпожа Рейснер. Никогда не занимайтесь проклятыми вопросами. Они слишком тяжелы для вас. И для нас всех.

Лариса: Что вы имеете в виду под "проклятыми вопросами", Николай Степанович?

Гумилев: Социальную революцию, Лариса Михайловна.

Лариса: Социальная революция - это очистительный ливень, который так необходим нашей измученной России!

Гумилев: Социальная революция в России - это всегда бунт, бессмысленный и беспощадный. Или вы не согласны с Пушкиным?

Лариса (решительно): В этом - нет.

Гумилев: Вы действительно желаете России поражения в войне с немцами?

Лариса: Россия должна выйти из этой бездарной войны - и как можно скорее.

Гумилев: Вы хотите увидеть немцев на улицах Петрограда?

Лариса: Но этого не может быть! В Германии скоро начнется социальная революция, и немцы тоже выйдут из войны...

Гумилев: Я уже слыхал эти басни, госпожа Рейснер. Неужели вы в них верите?

Лариса (горячо): Это не басни, Николай Степанович!

Гумилев: Я вижу, вы любите поэзию. И сами не лишены таланта. Так что лучше пишите стихи! Честь имею! (поворачивается, чтобы уйти)

Лариса (вслед Гумилеву): Подождите, Николай Степанович! Простите, я хотела спросить вас... Расскажите, пожалуйста, как там, на фронте?

Гумилев (иронически): Когда осенью увидите на улицах плакаты: "В окопах холодно", вспомните обо мне, я там чуть не околел с холоду, но, как видите, жив...

Лариса: Николай Степанович, вы прочитали прекрасные стихи! Я не разделяю ваших взглядов, но стихи прекрасные!

Гумилев: Спасибо, Лариса Михайловна. Знаете, мне очень хочется назвать вас Лерой...

Лариса: Лерой? Почему?

Гумилев: Так зовут героиню моей новой пьесы. Она похожа на вас. Такая же воинственная, решительная и властная! Валькирия...

Лариса: Это комплимент, Николай Степанович?

Гумилев: Ещё какой, Лариса Михайловна!

Лариса: Тогда я спрошу вас - и очень решительно!

Гумилев (с улыбкой): Спрашивайте!

Лариса: Когда я еще смогу вас увидеть?

Гумилев: А вы хотите меня снова увидеть?

Лариса: Очень хочу!

Гумилев: Несмотря на то, что я не принимаю вашу социальную революцию?

Лариса: Я не стану говорить с вами о "проклятых вопросах"! Только об Абиссинии, императоре Менелике и ваших странствиях... И, конечно, о стихах....

Гумилев: Тогда позвольте проводить вас домой?

Лариса (смущенно): А как же Анна Андреевна?

Гумилев (с легким раздражением): Анна Андреевна уже ушла. Так вы позволите проводить вас, Лариса Михайловна?

Лариса (тихо и немного смущенно): Позволю!

Гумилев: Благодарю вас, Лери-Пери! (целует ей руку)

(Уходят вместе).


Сцена вторая

1919 год. Красная Москва - охваченная отчаянием, полуголодная, темная занесенная снегом. Выступление поэтов в Политехническом музее. Зал не отапливается, все сидят в верхней одежде - потертые пальто, вытертые меховые шубы, много солдатских шинелей. Среди выступающих - Гумилев, в оленьей дохе и малахае. В зале - Ольга Мочалова.

Гумилев (с эстрады):

И таинственный город, тропический Рим,

Шейх-Гуссейн я увидел высокий,

Поклонился мечети и пальмам святым,

Был допущен пред очи пророка.

Жирный негр восседал на персидских коврах

В полутемной неубранной зале,

Точно идол, в браслетах, серьгах и перстнях,

Лишь глаза его дивно сверкали.

Я склонился, он мне улыбнулся в ответ,

По плечу меня с лаской ударя,

Я бельгийский ему подарил пистолет

И портрет моего государя.


Пожилой рабочий из зала: Глянь-ка, монархист! А не боится!

Слушатель в треснутом пенсне, другому: Он так и сказал: я люблю моего государя и ношу на груди его портрет!

Другой: Каков молодец!

Непримечательный человек своему соседу в кожанке: Я уже доносил, что этот Гумилев ведет себя крайне подозрительно! Допускает контрреволюционные высказывания. Не исключено - связан с белогвардейским подпольем.

Гумилев (с эстрады):

Всё расспрашивал он, много ль знают о нем

В отдаленной и дикой России...

Вплоть до моря он славен своим колдовством,

И дела его точно благие.

Если мула в лесу ты не можешь найти,

Или раб убежал беспокойный,

Всё получишь ты вдруг, обещав принести

Шейх-Гуссейну подарок пристойный.


Ольга (сама себе): Ах, Николай Степанович, вы верны себе! Царевич Гондла перед волками...

(Гумилев уходит за кулисы. Жидкие аплодисменты, свист, шиканье - все в полсилы, словно холод сковал эмоции людей. За кулисами к нему подходит Ольга)

Ольга: Здравствуйте, Николай Степанович! Вы еще помните меня?

Гумилев (радостно): Конечно, помню, Оленька! Я часто думал о вас по вечерам. И на фронте, и после... Вспоминал Крым, Массандру, наши беседы... Но вы ни разу не написали мне с тех времен. Наверное, совсем меня позабыли.

Ольга: Я написала вам много писем. Но ни одно не отправила...

Гумилев: Не отправили? Почему?

Ольга: Потому что я решила быть вашей тихой спутницей. Тихой, неявной. Всегда рядом, поблизости, но никогда - вместе. Так надо.

Гумилев: Кому надо, Оленька? Вам или мне?

Ольга: Судьбе, наверное.

Гумилев: Я не верю в судьбу, Оленька. Я верю в Господне Провидение. Так что вы просчитались...

Ольга: Скажите, Николай Степанович, вы встретили Леру?

Гумилев (с оттенком легкой грусти): Да, встретил. Встретил и тут же потерял. Со мной так всегда бывает. Я - незадачливый Дон Жуан.

Ольга: Она ушла от вас?

Гумилев: Она предпочла мне социальную революцию. И пропала, наверное. Валькирии всегда пропадают по какой-то глупости. Возможно, вы слышали о ней. Ее зовут Лариса Рейснер, она поэтесса. Впрочем, теперь уже не поэтесса, а большевичка, комиссар. Это она палила из пушки "Авроры" по Временному правительству!

Ольга: Так значит, октябрьским переворотом мы обязаны вашей валькирии Лере? Сбылось, значит? Кровавый лебедь?

Гумилев: Не только ей, Оленька. Есть и другие виновники.

Ольга: Вы не боитесь читать в красной Москве такие стихи?

Гумилев: Какие - такие?

Ольга: О портрете расстрелянного государя-императора. Вы же знаете, что их всех - всю семью, в Екатеринбурге.... Убили...

Гумилев: Конечно, знаю. Я молюсь за их души.

Ольга: И не боитесь!

Гумилев (с иронией): И не боюсь!

Ольга: Как тогда, в Крыму, перед солдатами, в лазарете! Царевич Гондла перед волками!

Гумилев: Вы - чудо, Оленька! Вы все понимаете... Почему вы не отправили мне ни одного письма! Почему решили быть моей "тихой спутницей"? Красиво звучит, но сомнительно выглядит!

Ольга: Я слыхала, что вы развелись с Ахматовой и снова женаты.

Гумилев (с тяжелым вздохом): Да, женат. На Анне Второй.

Ольга: Она - тоже Анна?

Гумилев: Анна Николаевна Энгельгардт - дочь моего старого друга, профессора-китаиста.

Ольга: Вот видите, все счастливо устроилось.

Гумилев: Ничего не устроилось, Оленька. У моей Анны Второй характер - почти, как у Анны Первой. А тихой и нежной девочки Лаик со мной по-прежнему нет. Да и Лера от меня ушла - делать революцию. Так что по большому счету - я один.

Ольга: Я хочу вас предупредить, Николай Степанович. Будьте осторожны. Там, в зале, сидели люди, которым не понравились ваши стихи. Они называли вас контрреволюционером.

Гумилев: Пусть так. Ну и что? Я когда возвращался в Россию из Франции, то подумал: войну я видел, Африку видел, полмира - видел, а большевиков - еще не видел. Интересно, страшнее они абиссинских львов - или нет?!

Ольга (уверенно): Гораздо страшнее. Их бесы водят. Берегите себя, прошу вас!

Гумилев: Тогда назовите меня Nicolas. Или Коля... Хоть на прощанье...

Ольга (ласково): Коля, Коленька... Но это не на прощанье. До свиданья! До встречи! (уходит)

Гумилев (задумчиво и ласково, ей вслед): Милая девочка Лаик!


Сцена третья.

Январь 1922 года. Петроград. Гумилев расстрелян в 1921-м за участие в контрреволюционном заговоре Таганцева. На сцене одного из камерных петроградских театров идет драматическая поэма Гумилева "Гондла". Играют молодые актеры из "Театральной мастерской" Ростова-на-Дону, которым помог приехать в Петроград сам Гумилев, незадолго до своей гибели. В зале - роскошно одетая Лариса Рейснер, "женщина русской революции", видная большевичка. Среди публики - Ольга Мочалова, пестрая советская поэтическая молодежь эпохи НЭПа .


Исполнительница роли Леры-Лаик, Гаяне Халайджиева (со сцены):


Я приду к ним, как лебедь кровавый,

Напою их бессмертным вином

Боевой ослепительной славы.

И заставлю мечтать об одном:

Чтобы кровь пламенела повсюду,

Чтобы села вставали в огне,

Я сама, как валькирия, буду

Перед строем летать на коне...


Молодой поэт (из зала, громким шепотом): Костюм для главной героини выбран неудачно. "Кровавому лебедю" больше подошла бы комиссарская кожанка и галифе. В таком наряде, право, удобнее летать на коне перед строем.

Лариса Рейснер (резко оборачиваясь к нему): Летать на коне и размахивать маузером, не правда ли, молодой человек?

Молодой поэт: Думаю, что нашей героине не удержать маузера одной рукой. Браунинг полегче будет.

Лариса (презрительно): Откуда вам знать?

Молодой поэт: С войны, товарищ Рейснер! Меня демобилизовали из-под Киева, в двадцатом. Брюшной тиф, обычное дело...

Лариса: Какое счастье, нет, какое чудо, что мы собрались здесь, на премьере этой пьесы!

Молодой поэт: Мы собрались, но не все. Вы же знаете, Николая Степановича расстреляли в двадцать первом году за контрреволюцию!

Лариса: Знаю ли я? Мне ли не знать? Я хотела спасти его, но не успела... Если бы в это время я была в Петрограде!

Ольга Мочалова (Ларисе, шепотом): Ведь это же вы - Лера, Лариса Михайловна, разве вы не узнаете себя?

Лариса (грустно): Узнаю. Но я так хотела быть Лаик!

Ольга: А стали Лерой. Валькирией.

Лариса: Увы, стала. К несчастью, наверное.

Ольга: Почему же вы не спасли Николая Степановича? Почему вы не попросили за него своих товарищей-большевиков? Я слыхала, вы многое можете!

Лариса: Я просила. Но меня не послушали. Ничего нельзя было сделать!

Исполнитель роли Гондлы, Антон Шварц (со сцены):

Лера, нет! Что сказать ты хотела?

Вспомни, лебеди верят в Христа.

Горе, если для черного дела

Лебединая кровь пролита.

Лариса (Ольге): Наверное, я служу "волчьему" делу. И ради него проливаю кровь. Свою и чужую. А Гумилев, он был лебедем... И я любила его. Прощайте! (Тихо встает и выходит из зала).

Вставной элемент 4.

ПОСТАНОВКА ДРАМАТИЧЕСКОЙ ПОЭМЫ Н.ГУМИЛЕВА "ГОНДЛА", ЧЕТВЕРТОЕ ДЕЙСТВИЕ.


Исполнительница роли Леры-Лаик, Гаяне Халайджиева (со сцены):

Вы знаете сами,

Смерти нет в небесах голубых,

В небесах снеговыми губами

Он коснется до жарких моих.

Он -- жених мой, и нежный и страстный,

Брат, склонивший задумчиво взор,

Он -- король величавый и властный,

Белый лебедь родимых озер.

Да, он мой, ненавистный, любимый,

Мне сказавший однажды: люблю! --

Люди, лебеди, иль серафимы,

Приведите к утесам ладью.

Труп сложите в нее осторожно,

Легкий парус надуется сам,

Нас дорогой помчав невозможной

По ночным у широким волнам.

Я одна с королевичем сяду

И руля я не брошу, пока

Хлещет ветер морскую громаду

И по небу плывут облака.

Так уйдем мы от смерти, от жизни

-- Брат мой, слышишь ли речи мои? --

К неземной, к лебединой отчизне

По свободному морю любви.


Зрители (встают и скандируют): Автора! Автора! Браво! Браво!

Ольга (громко): Автор пьесы - Николай Степанович Гумилев - расстрелян!

(Внезапно дверях появляются чекисты. В зале - испуганные крики, шум. Старший поднимается на сцену, резким жестом заставляет всех замолчать)

Чекист: Этот контрреволюционный спектакль изымается из репертуара. Больше вы его не увидите. Ни в одном театре! Расходитесь, товарищи!

Молодой поэт: На каком основании, товарищ?

Чекист: Сочинитель этой пьески бывший дворянин Гумелев - белогвардеец, участник контрреволюционного заговора Таганцева, разоблаченного нашими органами! Советская власть справедливо покарала его смертной казнью.

Голос из зала: Вы не сможете уничтожить поэзию!

Чекист (угрожающе): Кто это вякнул? А ну, выходи, контра!

(Молчание)

Чекист: Трудовому народу не нужна гнилая декадентская поэзия! У нас свои стихи - пролетарские, свои поэты - большевицкие! Немедленно расходитесь, кому сказано!

(Зрители медленно расходятся)

Финал.

Полуразрушенный православный храм. Все действующие лица фильма со свечами в руках. Панихида по убиенному Николаю. Крупным планом - лица. Потом камера уходит вверх - купол и крест собора. Потом крупным планом - море. В море - лодка с белым парусом. В лодке у руля - Николай Гумилев. Финальная песня - на стихи Н.С.Гумилева "Волшебная скрипка".

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,

Не проси об этом счастье, отравляющем миры,

Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,

Что такое темный ужас начинателя игры!

Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,

У того исчез навеки безмятежный свет очей,

Духи ада любят слушать эти царственные звуки,

Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,

Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,

И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,

И когда пылает запад и когда горит восток.

Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье,

И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, --

Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи

В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.

Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело,

В очи глянет запоздалый, но властительный испуг.

И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело,

И невеста зарыдает, и задумается друг.

Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!

Но я вижу -- ты смеешься, эти взоры -- два луча.

На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ

И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!


КОНЕЦ ФИЛЬМА

________________________________________________________________Михаил Кожемякин, Елена Раскина