# Савмак. Часть Восьмая. Глава 4

Виктор Сергеевич Михайлюк

САВМАК


ПЕРЕД ГРОЗОЙ


ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ


ГЛАВА 4


Ранним ясным утром (солнечный шар только что начал свой долгий путь по небу, брызнув золотыми стрелами из-за лесистых восточных вершин) Мосх попрощался во дворе отцовской усадьбы с отцом и братьями и, отказавшись от предложенных отцом охранников, вышел через западную калитку. Сбежав по дну крутояра в долину, он прощально помахал снизу вскинутой над головой рогатиной стоящим у калитки отцу и братьям и быстро зашагал по тянущейся двумя тонкими жёлтыми нитями вдоль Геракловой горы дороге в южную сторону.

Миновав несколько укрытых в садах между дорогой и обрывом горы таврских селищ, жители которых вернулись в свои жилища, убедившись, что степняки, как обещал их царь, не показывают носа в их долину, Мосх вышел к убегающей к крепости Симболон поперечной дороге и повернул направо. Поднявшись по начинающемуся от развилки в меру крутому узкому оврагу к распахнутым воротам в херсонесской пограничной стене, Мосх перекинулся парой фраз с молодыми "коршунами", следившими с верха ближней к воротам башни за брошенными клерами греков (увы, но кроме вишен и недозрелых яблок, поживиться там было нечем) и убегающей к Херсонесу дорогой. Вчера Херсонес был окутан густыми дымами пожарищ, а сегодня с утра там чуть заметно курились лишь сизые дымки обеденных костров, доложили дозорные. Наверно, вчера скифы штурмовали город, а захватили или нет - бог весть!

- Счас схожу узнаю, - сказал Мосх и, ритмично постукивая пяткой рогатины по каменистому ложу дороги, уверенно зашагал к Херсонесу.

Он уже отшагал две трети пути, когда в паре кварталов впереди из поперечной улочки на перекрёсток выехал десяток всадников в островерхих кожаных шапках. С удивлением воззрившись на одинокого черноволосого путника в рыжей оленьей куртке и штанах, бойко шагавшего с копьём в руке в направлении скифского стана, скифы порысили навстречу чужаку. Когда до нацелившихся длинными пиками ему в грудь передних всадников оставалось шагов пятнадцать, Мосх остановился, положил рогатину на дорогу у ограды и поднял руки в знак мирных намерений.

- Кто такой? - сурово сдвинув к переносице остистые колосья серых бровей, спросил старший скифского дозора, коснувшись жалом пики бороды чужака, в котором по одежде и клювоносому обличью скифы наверняка опознали тавра. Не понимая скифской речи, Мосх, конечно, догадался, о чём его спросили.

- Я "коршун", тавр, - сказал он по-гречески, - иду с вестями к царевне Мессапие... и к Палаку, - добавил он для убедительности.

Никто из скифов не знал языка эллинов, но, как и рассчитывал Мосх, имена Мессапии и Палака произвели должный эффект. Копья степняков поднялись в гору. Десятник указал согнутой плетью на висящий на поясе Мосха тесак, потом на одного из своих воинов. Мосх вынул тесак из ножен и отдал скифу. Затем, по указке плети десятника, поднял и протянул другому всаднику свою рогатину. Удовлетворённо кивнув, десятник указал плетью на узкий покатый круп рыжей кобылы третьего воина. Мосх с лёгкостью запрыгнул на круп низкорослой степной кобылы и ухватился одной рукой сзади за пояс её хозяина. Скиф с тавром за спиной и двое его товарищей с тесаком и рогатиной тавра в трёх шагах позади, поскакали галопом к скифскому табору. Остальные семеро, свернув на ближайшем перекрёстке на боковую дорогу, продолжили объезд клеров.

Чем ближе подъезжали к Девичьей горе, тем ощутимее несло из-за высоких оград запахом гари. Через распахнутые или вовсе отсутствующие ворота многих клеров Мосх видел обгорелые и всё ещё дымящиеся остовы усадеб. Значит, скифы зачем-то вчера жгли усадьбы близ города, а не сам город.

Въехав с провожатыми на западный край Девичьей горы, Мосх скользнул глазами по стоящей у въезда на ведущую к святилищу тополиную аллею телеге с высокими решётчатыми бортами, на которой скифы зачем-то сколачивали высокую, в рост человека, клетку из толстых жердей, с широкими прогалами, будто собирались перевозить медведя. "Неужто поймали где-то косолапого?" - удивился про себя Мосх.

Свернув в аллею, сплошь уставленную от деревьев до склонов горы рядами скифских шатров, дозорные доставили пойманного чужака к отмеченному воткнутым возле охраняемого двумя стражами входа золотым многохвостым бунчуком царскому шатру. Соскочив возле дымящего с правого боку царского шатра костра с кобыльего крупа, Мосх спокойно ждал, пока дозорный доложит о нём подошедшему начальнику царских стражей, не выказывая ни малейшего страха под обстрелом любопытных взглядов десятков стоящих возле шатров и сидящих в открытых к дороге шатрах скифских воинов. Приказав одному из телохранителей взять рогатину и нож тавра, Тинкас отпустил дозорных.

Тинкас сразу узнал в привезенном тавре того самого посла таврского вождя, что разговаривал с Палаком с башни пограничной стены. Зачем он пришёл? Неужто какой-то скифский отряд, нарушив приказ царя, наведался "в гости" к таврам?

Палак после завтрака коротал время, играя в кости на серебряные греческие монеты с Главком, Тапсаком, Скилом и Сурнаком. Положив на середину лежащей между ними чеканной серебряной тарели по монете, игроки по очереди бросали из золотого царского ритона на тарель костяные кубики. Для большего интереса перед каждым коном игроки по очереди объявляли, будет игра на "больше" или "меньше". Тот, кто выкидывал соответственно больше или меньше точек, забирал все монеты.

Компания сидела на свету возле распахнутого входного полога с видом на Херсонес и отлично слышала разговор Тинкаса с дозорным. Палака, да и остальных, разобрало любопытство: с каким-таким делом пришёл к нему тавр? Да ещё и к Мессапии. Завершив очередной кон (монеты достались Скилу), Палак прервал игру и велел Тинкасу привести тавра.

Остановившись в шаге перед застывшими с копьями в руках возле входа в царский шатёр великанами-стражами (их невысокий, но массивный, как скала, командир замер в готовности за его правым плечом), Мосх скользнул быстрым взглядом по обращённым к нему вопрошающе лицам пяти сидящих за порогом вокруг пустой серебряной тарели молодых скифов. Встретившись глазами с сидящим напротив входа царём, Мосх почтительно поклонился, приложив ладонь к сердцу.

- Хайре, - приветствовал тавра по-эллински Палак. - Что привело тебя ко мне? Кто-то из моих воинов нарушил мой запрет заходить на ваши земли?

- Нет, царь, - мотнул отрицательно головой Мосх. - Твои воины ездят через наши горы, не съезжая с дороги... Вчера тут сильно дымило, и я хотел узнать, не захватили ли вы Херсонес?

- Пока ещё нет, но за этим дело не станет, - заверил Палак.

- И ещё... я, вообще-то, шёл к царевне Мессапие и вождю напитов Скилаку, если они здесь.

- И зачем же тебе Скилак и Мессапия? - с налётом удивления в голосе полюбопытствовал Палак.

- Госпожа Мессапия велела мне разыскать похищенную горными таврами дочь вождя Скилака. Я разыскал.

- О! Это интересно бы послушать Фарзою - её жениху, хе-хе! - воскликнул с ехидной ухмылкой Скил.

- Зариак! - кликнул Палак стоявшего вместе с другими слугами снаружи у входа глашатая. - Пошли за Скилаком, Мессапией, Марепсемисом и Фарзоем! Да и Эминак с Лигдамисом тоже пусть придут.

Опершись на плечо сидевшего справа Главка, Палак встал. Вскочили на ноги и остальные игроки. Кто-то из слуг поспешил прибрать из-под ног серебряную тарель.

- Заходи, - поведя рукой вглубь шатра, пригласил тавра Палак. - Кробил! Налей гостю вина, пусть промочит горло...

Через пару минут братья царя, Мессапия, Фарзой и Иненсимей сидели в центре царского шатра. Палак уселся под опорным столбом лицом к входу. Тавра, после того как он залпом опрокинул в себя за здоровье владыки скифов пожалованную чашу вина, усадили в трёх шагах напротив царя. Увидев вошедшую в шатёр с сумрачно опущенными губами Мессапию, Мосх вскочил, отвесил госпоже низкий поклон, удивившись про себя её унылому виду, и поздравил с женитьбой сына. Услышав в ответ, что Стратон умер, растерянно умолк, поглядел недоуменно на Палака. Палак пояснил, что наутро после свадьбы молодой Стратон получил случайный удар конским копытом в живот, отчего и умер спустя несколько дней... Мосх выразил госпоже Мессапие свое глубокое сочувствие.

Наконец в шатёр вошли Скилак с Ториксаком, Ариабатом и Канитом, поклонившись, пожелали здоровья царю и всем присутствующим. Сев на оставленные для них с правой стороны места, мрачно уставились на тавра. Стоявший с бурдюком наготове за плечом царя Кробил по безмолвному знаку Палака наполнил кубки и чаши.

Выпив одним глотком половину чаши, Мосх приступил к рассказу. То глядя в глаза смаковавшему вино медленными глотками царю скифов, то переводя взгляд на сидящую слева с пустотой в глазах убитую горем Мессапию, то на сидящего справа с полной чашей вина в опущенной к животу руке вождя Скилака, Мосх рассказал, что Мирсину похитили тавры из племени "медведей". Она сейчас на Медведь-горе, у вождя "медведей", имя которого - Медвежья Лапа. Чтобы не было никаких сомнений, Мосх описал, как выглядит Мирсина, и - по просьбе Марепсемиса - внешность Медвежьей Лапы, пересказал свой разговор с Лапой и Мирсиной. Судя по всему, дочь вождя Скилака вполне довольна своим положением любимой жены вождя "медведей".

- Я слышал, что у таврских вождей и их воинов жёны общие. Это так? - спросил Палак.

- Вождь живёт с женой, пока она ему не наскучит, а затем отдаёт её братьям или воинам своей дружины, кто пожелает её взять, - пояснил Мосх. - Но судя по тому, что видели мои глаза, дочь вождя Скилака наскучит Медвежьей Лапе ещё не скоро. Обычно с вождём живут три-четыре жены, а Лапа раздал всех своих прежних жён, оставив одну Мирсину.

Марепсемис спросил, нельзя ли выкупить, или на что-нибудь выменять, или выкрасть Мирсину?

- Нет, - покачал сочувственно головой Мосх. - Медвежья Лапа не отдаст её ни за какие богатства, а выкрасть её с Медвежьей горы никак невозможно.

(Мосх умолчал, что прощаясь с ним на границе "медвежьих" и "волчьих" владений, Медвежий Клык именем Лапы предупредил его, чтобы не вздумал ещё раз заявиться на Медвежью гору, потому как обратно он тогда уже не вернётся.)

- Жаль, - огорчился Марепсемис.

Скилак слушал рассказ о дочери молча, вперив взгляд в тёмно-пунцовое око позолоченной серебряной чаши, накручивая на палец длинную прядь поседелой бороды. Узнав, что Мирсина жива-здорова и стала женой таврского вождя, он испытал большое внутреннее облегчение. (Пусть и таврский - но это всё же вождь!) Ледяной ком, сковавший холодом и горечью сердце со дня похищения Мирсины, оттаял.

- Не нужно её похищать, - тихо сказал Скилак. - Раз уж стала женой таврского вождя, пусть там и остаётся...

Поднеся чашу ко рту, Скилак залпом влил в себя вино. Его примеру последовали сыновья.

- Жаль, что такая красавица не досталась Фарзою, - опустив на колено пустой канфар, бросил Палак сочувственный взгляд на среднего сына Марепсемиса, выслушавшего рассказ о бывшей невесте, угрюмо уткнувшись в скрещённые скифики. - Но Скилак прав: видно, такова её доля! Да и, судя по тому, что рассказал нам Мосх, жаловаться на судьбу ей не приходится, хе-хе-хе! Такая краса и у диких тавров не пропадёт! Давайте все выпьем за то, чтобы у дочери Скилака и в логове "медведей" всё было хорошо!

Кробил с помощником наполнили вином поднятые кубки и чаши. Все дружно выпили до дна за счастье Мирсины с таврским вождём, в том числе топившая в вине собственное горе Мессапия и Фарзой, растворивший в этой чаше последнюю досаду и горечь несостоявшегося собственника доставшейся другому златокосой красавицы. Ну и ладно: с глаз долой - из сердца вон!

Повесив пустую чашу на пояс, Скилак с сынами поднялся на ноги. Поблагодарив царевну Мессапию и её посланца за сведения о дочери, вождь попросил дозволения покинуть шатёр.

- Ступайте, - отпустил Палак.

Следом за напитами поднялся и Мосх.

- Царь! Моя жена и дети в усадьбе Формиона в Старом Херсонесе. Дозволь мне пойти к ним.

- Хорошо, ступай к жене и детям, - согласился Палак. - А, кстати! - остановил он отвесившего низкий поклон и повернувшего к выходу тавра. - Заодно передай мой добрый совет жителям Стен сдаться на мою милость, пока не поздно. Скажи им, что если они сами, по своей воле откроют мне ворота, я оставлю им целыми и невредимыми их дома, усадьбы и всё их имущество. У кого нет земли, тем я дам бесплатно землю здесь или на Равнине. Скажешь, могу им в том поклясться на мече у них на глазах, а моя клятва царя крепка, как сталь!.. А если они не согласятся по своей воле и вынудят меня штурмовать их Стены... Скажешь им, пусть не думают, что им удастся отсидеться за своими Стенами. Ты видел, сколько у меня воинов, расскажешь им... Я засыплю их городок стрелами, и те, кто не погибнут, станут рабами - вместе со своими жёнами и детьми. Скажешь, даю им время подумать до завтра, пусть крепко подумают, что для них лучше. А завтра утром скажут ответ моему посланцу. Если уговоришь их открыть ворота, получишь от меня великую награду, - пообещал Мосху Палак.

Мосх опять поклонился.

- Я передам им твои слова слово в слово, - пообещал он. - Только навряд ли они меня послушают. Боюсь, они не сдадутся...

- Ну так тем хуже для них! - запальчиво воскликнул Палак. - Дней через десять они об этом крепко пожалеют. Эй, Тинкас! Пошли пару воинов, пусть отвезут тавра к Стенам!

- Если позволишь, царь, я бы лучше пошёл пешком. Пусть мне только вернут рогатину и нож, - попросил Мосх.

- Ну, дело твоё. Хочешь, иди пешком, - дозволил Палак.

- Клетка готова, - доложил с порога Тинкас.

- Ага, наконец-то! Погоди, тавр, не уходи! - второй раз остановил Палак протискивавшегося бочком мимо скифского богатыря на выход Мосха. - Сперва посмотришь одно интересное зрелище, потом пойдёшь...

Палак, трое его братьев, семеро племянников, Мессапия, Туонис со своей служанкой, Иненсимей, тысячники и сотники сайев, десятка два друзей и слуг царя, а с ними и Мосх, двинулись в настороженном молчании пешком к стоящей на дороге, на выезде из аллеи, телеге с клеткой. Когда толпа во главе с Палаком остановилась возле телеги, двое воинов подвели к передку, крепко держа за локти, молодого мужчину в заскорузлых от грязи узких скифских штанах и столь же грязном, покрытом бурыми пятнами греческом хитоне, без шапки и пояса. Лицо парня было бледно-серым, будто припорошенным пылью, пасмы засаленных, свалявшихся буро-коричневых волос свисали до плеч, закрывали лоб и глаза, тёмный провал рта едва проглядывал в зарослях давно не стриженых усов и раскудланой бороды.

Скифы забросили пленника на передок телеги, где его подхватили двое их товарищей и завели через приоткрытую переднюю жердевую стенку в клетку. Воины затянули на запястьях пленника петли толстых сыромятных ремней и привязали его руки врастяжку к верхним перекладинам клетки - спиной к Палаку и его свите. Затем его босые ноги обвили вокруг щиколоток прибитой к днищу телеги железной цепью и скрепили штырём.

- Эй! Что вы делаете?! Зачем?! Я ни в чём не виноват! - закричал по-эллински тонким рыдающим голосом испуганный зловещими приготовлениями пленник.

Два или три месяца назад (он сбился со счёта) Стефан приехал с обозом херсонесских купцов в скифский Неаполь полный радостных надежд быстро разбогатеть на торговле со скифами. Опекавший его Дионисий сразу направил его телеги в царскую цитадель, чтобы сбыть привезенное им вино по самой выгодной цене самому царю Палаку. На площади перед дворцом Дионисий передал Стефана царским слугам, а сам пошёл во дворец за царским виночерпием. Слуги повели телеги Стефана и его самого в объезд левого крыла дворца к подвалам, где хранились царские вина. Рядом с винохранилищем находилась и псарня с несколькими десятками охотничьих собак. Там царские слуги, не говоря ни слова, сняли со Стефана пояс с деньгами и дорожным ножом, обвили подмышки верёвкой, опустили в яму в два человеческих роста глубиной, в три шага шириной, грушевидно сужающуюся к верху, и накрыли толстой деревянной крышкой с небольшой дырой для воздуха и света. В этой зловонной яме он и просидел невесть сколько дней и ночей. На все его мольбы к приносившим еду скифам позвать Дионисия или хотя бы сказать, в чём его вина и сколько его будут тут держать, ответом был многоголосый собачий лай: он не говорил по-скифски, а царские слуги не понимали по-эллински. Кормили, правда, хорошо: каждое утро опускали в корзинке две ячменные лепёшки, кусок мяса, луковицу или репу и кувшин вкусной холодной воды...

Он уже отчаялся когда-нибудь выйти на волю, как вдруг вчера крышка над его головой со скрежетом сдвинулась, ему бросили аркан, жестом велели зацепиться и извлекли наружу. Не сказав ни слова, его посадили на коня, связали ему спереди руки, а ноги - под конским брюхом, чтоб не свалился, и примерно две сотни вооружённых копьями, акинаками, луками и щитами конных скифов, окружив плотным кольцом, вывезли его из царской цитадели и из Неаполя и помчали галопом туда, куда скатывалось по пологим вершинам Таврских гор солнце. Сердце Стефана радостно забилось, к глазам и к горлу подступили слёзы: его везли к Херсонесу!

Уже в вечерних сумерках его привезли в скифский воинский стан возле Девичьей горы. Так вот оно что! Оказывается, Палак таки пошёл войной на Херсонес! Вот почему он оказался в яме!.. Наверное, его привезли, чтобы обменять на кого-то из важных скифов, попавших в полон к нашим, утешительно решил Стефан. Переночевал он под телегой, связанный по рукам и ногам и привязанный к тележному колесу.

Утром его забыли покормить, не дали и воды. Ну да ничего, скоро он будет дома, снова обнимет после долгой разлуки жену, деток, сестёр, отца с матушкой - какое счастье!

И вот его завели в какую-то клетку, как дикого зверя, привязали врастяжку ремнями руки, а ноги зачем-то цепью... Сердце Стефана тревожно затрепетало: что с ним хотят сделать?

Скифы стали укладывать в телегу и клетку охапки заранее нарубленных в ближайших садах веток и наложили вровень с бортами - Стефану по колени.

- Что вы делаете?! Не надо! Пожалуйста! Отпустите! Я ни в чём не виноват! - жалостно скулил Стефан, с ужасом осознав к чему его готовят, тщетно пытаясь вырвать из ременных петель руки.

Уложив под закрытую переднюю стенку клетки последнюю охапку хвороста, молодой воин обратил светящееся улыбкой лицо к Палаку:

- Готово!

- Трогай! - скомандовал Палак.

Сидевший на передке возница ударил ременными вожжами по спинам впряженных в телегу мускулистых гнедых. Следом за тронувшей шагом перед нею сотней конных сайев телега с клеткой покатила к спуску в балку. Ещё одна охранная сотня пристроилась позади телеги.

- Куда вы меня везёте?! - закричал бившийся в клетке пленник.

- В Херсонес! - ответил насмешливо Тапсак.

Палак с приближёнными прошли сбоку телеги до съезда в балку, затем, глядя на покатившую вниз телегу, пошли параллельно ей по северному откосу Девичьей горы.

Едва первые всадники начали спускаться в балку, горнисты на херсонесских башнях пронзительно затрубили тревогу. Через несколько минут все просветы между зубцами были утыканы железными шлемами, касками и копьями набежавших защитников. Поскольку луки скифов оставались в горитах, то и со стены в них не полетела ни одна стрела. Прикрываясь ладонями от бившего в глаза солнца, херсонеситы вглядывались в стоящего с поднятыми руками в клетке на телеге длинноволосого человека в грязно-сером хитоне и тёмных варварских штанах, теряясь в догадках, кого это скифы везут и что бы это значило? По мере приближения к воротам, дорога всё ближе подходила к городской стене, и наконец кто-то из приятелей опознал в узнике (он стоял лицом к городу) Стефана - сына булочника Даматрия.

В полусотне шагов от ворот, где дорога плавно заворачивала к воротам, возница остановил телегу левым боком к воротам и, соскочив на землю, принялся выпрягать лошадей. Всадники спереди и сзади телеги, по-прежнему миролюбиво не вынимая луков из горитов, повернули коней головами к забитой поверху херсонеситами стене.

Над стеною вблизи ворот повисла напряжённая тишина, перебиваемая пофыркиванием лошадей, позвякиванием удил и криками летающих поблизости чаек.

Запрыгнув на одну из выпряженных лошадей, возница отъехал с ними к передней (теперь - правой) сотне.

Сидевший на передке лицом к клетке скиф, спрыгнув на землю с правой стороны телеги, присел у колеса, раздувая угольки в маленьком горшочке. И вот в его руке заполыхал пропитанный дёгтем факел.

- Не надо! Пожалуйста-а! О-о-о, не надо-о!! - глядя из-за плеча выпученными от смертного ужаса глазами на факел, взмолился Стефан и вновь принялся отчаянно вырывать ступни из цепи, а кисти рук из ременных петель.

Зорко следя в оба глаза, чтоб не получить со стены стрелу, скиф подпалил хворост в нескольких местах с тыльной стороны телеги. Густой бело-сизый дым окутал низ клетки, скрыв Стефана по пояс, затем накрыл его с головой. Убедившись, что пламя с прожорливым треском побежало по ветвям, поджигатель сунул факел под хворост в задке телеги, быстро перебежал в дыму к правофланговой сотне и запрыгнул на спину второй выпряженной из телеги лошади.

- А-а-а, спасите!.. А-а-а, пощадите!.. А-а-а! - неслись из дымного облака душераздирающие крики, сопровождаемые непрестанными конвульсиями в отчаянных попытках освободиться. Но клетка была сработана на совесть.

Раздуваемый тянувшим с бухты лёгким ветерком огонь скоро разгорелся, с треском пожирая тонкие ветки. Дыма стало заметно меньше, и "пляшущий" в клетке страдалец стал отчётливо виден как со стены, так и с Девичьей горы. Вот пламя добралось до ног казнимого, обвило штаны, и через считанные секунды огненные змейки поползли по хитону к голове и вскинутым рукам.

В этот момент три или четыре стрелы, не слышимые в гуле пламени, вонзились одна за другой в грудь мученика, оборвав его нечеловеческие вопли и страдания.

Скифские всадники тотчас прикрылись спереди щитами, ожидая, что сейчас стрелы посыпятся на них. Но, нет - не посыпались, должно быть, оттого, что сами скифы продолжали держать свои луки в горитах, выполняя наказ Палака не стрелять: пусть херсонесцы полюбуются казнью без опаски. Те и другие молча глядели, как набравший силу огонь с гулом и треском пожирает телегу, клетку и обвисшее на ремнях почерневшее тело Стефана. Минут через десять, когда на месте телеги осталась груда дымящейся золы и долизываемых пламенем обломков, две сотни скифских всадников развернули коней и поскакали галопом мимо цитадели к восточному краю Девичьей горы, выбрав для возвращения в свой табор более короткий путь через херсонесский некрополь.

- После того как мы захватим город такая же смерть ждёт его отца и всех, кто спалил наших воинов в подземном лазе! - пообещал во всеуслышанье Палак.

В приподнятом настроении после зрелищной казни и приятно щекотавших уши воплей поджаренного грека, глядя, как кот на мышей, на облепивших крепостную стену на той стороне балки херсонеситов, Палак неспешно двинулся со свитой вождей, друзей и слуг краем Девичьей горы назад к своему шатру.


В числе прибежавших по тревоге на южную стену демиургов были и Минний с Мегаклом и телохранителем Демотелом. Минувшим днём весь город с тяжёлым сердцем, а многие - со слезами на глазах, наблюдал, как обозлённые ночной неудачей в подземном лазе скифы обращают в дым десятки усадеб в ближних к городу клерах. Все с мрачным унынием ожидали, что сегодня скифы продолжат выжигать хору, но нет - на удивление, утро прошло без новых пожарищ. Значит, скифы готовятся штурмовать город? В Херсонесе мало кто сомневался, что хотя бы одну попытку штурма Палак непременно предпримет. Спорили лишь о том, будет ли эта атака днём или опять ночью. Но клеры варвары опустошат по-любому...

Прибежав по заполошному рёву сигнальных горнов к Южным воротам, стратеги и демиурги вместо тысяч скачущих галопом и бегущих с лестницами к стене скифов с недоумением увидели всего-то две сотни всадников, спускающихся шагом в балку, и катящуюся между ними одинокую телегу с каким-то странным сооружением. Пока демиурги на башне у ворот гадали, что затеяли скифы - уж не переговоры ли? - по стене с верхнего края скатилась весть, что длинноволосый человек в клетке - это сын хлебопёка Даматрия Стефан. Когда из остановившейся напротив ворот телеги возница стал выпрягать лошадей, Демотел вполголоса объявил:

- Они его сожгут...

Задымивший в руке спрятавшегося за телегой скифа факел подтвердил его догадку.

Мрачно наблюдая за тщетными попытками Стефана разрушить окутанную дымом клетку, херсонеситы в бессилии судорожно сжимали древка копий. Когда огонь добрался до ног казнимого, побежав красными завитками по штанам и хитону, тот же Демотел предложил застрелить парня, избавив от мучений. Евкистей отдал команду стоящим на башне лучникам. Четверо лучников почти одновременно пустили стрелы в корчившегося в пылающей клетке страдальца. Несмотря на дрожащие от стрельбы в своего руки, стрелы попали в цель: промахнуться с дистанции в полсотни шагов было мудрено. Рвущий сердца вопль Стефана оборвался. Он повис на растянутых руках, голова безжизненно упала на грудь. В тот же миг языки огня добрались до волос, и вокруг головы взвился огненный шар. Но Стефан уже ничего не чувствовал... Потом ремни, удерживавшие его руки, перегорели, и обуглившийся костяк рухнул на дно охваченной огнём телеги. Сверху обрушились пылающие жерди разрушившейся клетки. Наконец, взметнув облако пепла и искр, провалилось прогоревшее днище телеги...

По иронии судьбы сын предателя Даматрия Стефан стал первой херсонесской жертвой начавшейся войны.

Кто-то услужливо сообщил жене Стефана Ктесии о казни мужа. С отчаянием на лице она взбежала по пилону на стену над Южными воротами как раз, когда обломки прогоревшей клетки рухнули на дно телеги. Вцепившись руками в мерлоны, Ктесия безумными глазами глядела на пожарище, не в силах вместить в сознание, что там догорает её муж...

Минут через пять к воротам прибежала мать Стефана Феагения с младшими дочерьми. Не в пример невестке, Феагения, увидев со стены дымящееся против ворот кострище, залилась слезами и заголосила по сыну, рвя на себе волосы в исступлении материнского горя. Ктесия осела без чувств у соседнего проёма.

- Надо бы ночью забрать останки, чтоб родные похоронили, - угрюмо глядя на бьющуюся в объятиях рыдающих дочерей в пяти шагах мать казнённого (обеспамятевшую жену, теперь - вдову, двое воинов осторожно сносили по пилону вниз), тихо сказал Миннию Демотел.

- Надо, - согласился тот.

- Может, и Даматрия выпустить? - ещё тише предложил Демотел. - Он и так уже наказан - больнее врагу не пожелаешь.

- Простить изменника - нужно решение экклесии, а сейчас не до собраний, - возразил Минний.

Всё же Минний переговорил со стратегами и остававшимися возле ворот коллегами-демиургами насчёт того, чтобы дозволить Даматрию вместе с родными захоронить останки сына. Никто не возражал.

Сойдя со стены на площадь, Минний отдал Лагу тяжёлый шлем, одному из фракийцев щит, оставив себе заменившее посох копьё, и направился вместе с Демотелом и рабами в эргастул.

Не считая принадлежащих городу рабов, хлебопёк Даматрий был единственным обитателем эргастула; остальных узников - граждан и метеков - выпустили в день прихода скифов - сражаться за родной город. Начальник тюремной стражи (состоявшей теперь из четырёх вооружённых копьями, ножами и бичами стариков), спустился с Миннием и Демотелом в подвальный коридор, тускло освещённый двумя глиняными плошками. По обе стороны коридора имелось по пять узких, низких дверей небольших камер. В камерах левой стороны под низким потолком были глядящие на тюремный двор маленькие зарешёченные оконца. Камеры противоположной стороны были врезаны в каменную кручу, там узники не видели дневного света - свет и воздух едва проникали туда из коридора через крохотные смотровые оконца вверху дверей. Даматрий сидел в дальней камере на "глухой" стороне.

Пока начальник эргастула искал в связке нужный ключ и отпирал камеру, Демотел взял в стенной нише у входа запасной светильник, зажёг его от горевшего в коридоре. Оставив копья в углу коридора, Демотел и Минний протиснулись в открытую тюремщиком дверь. Сморщившись от ударившего в нос тяжёлого зловонного духа, встали по бокам двери. Оба сами недавно были узниками и ощутили невольный страх: стоит сделать шаг от порога, и дверь узилища с лязгом за ними захлопнется...

В дальнем левом углу, на охапке высушенной морской травы, подвернув под себя ноги, вжавшись плечом и спиной в шершавую известняковую стену, сидел Даматрий, прикрывший ладонью глаза от ослепившего с отвычки света. Рядом стоял надбитый глиняный кувшин с водой, в углу напротив ночная посудина - вот и вся обстановка.

- Я принёс тебе плохую новость, Даматрий, - заговорил Минний после того как узник опустил руку. - Твой покровитель Формион и его братья, как ты знаешь, выдали нам тайну подземного лаза, выговорив для себя прощение. А о тебе твой благодетель не подумал. В результате ты оказался в этой камере.

- Они моего сына, Стефана, заманили в Скифию, - слабым, безнадежным голосом пояснил Даматрий.

- Знаю. В результате ты оказался перед тяжёлым выбором: рассказать о лазе и пожертвовать сыном, или спасти сына, но погубить родной город. Сочувствую тебе.

Сочувственный тон Минния наполнил глаза Даматрия слезами, он зашморгал носом.

- Наши воины устроили в твоём подвале засаду, - продолжил Минний под жалостные всхлипы Даматрия, - и, когда позапрошлой ночью скифы попытались проникнуть в подвал, их облили маслом и сожгли... А сегодня скифы отомстили: привезли твоего сына в деревянной клетке к Южным воротам и сожгли.

- Не-ет! - крикнул навзрыд Даматрий, вцепившись в остатки волос на висках. - У-у-у! Стефа-а-ан! Сы-ыно-о-ок! У-у-у!

- В некоторое утешение тебе могу сказать, что наши лучники застрелили твоего Стефана до того, как его охватил огонь. Так что умер он без лишних мучений.

Всхлипы Деметрия сменились тихими страдальческими стонами.

- Так что вот оно как обернулось, Даматрий - в итоге за всё ответил твой сын... - сочувственно произнёс Минний. - Ладно, Даматрий, вставай. Я добился дозволения тебе схоронить останки сына. Стражи отведут тебя к Южным воротам. Твоя жена, дочери, невестка уже там. Ночью мы спустим одного из парней за стену, и он принесёт останки в город. Пойдём...

Сосед и близкий приятель Стефана Ликон, вызвавшийся принести останки, решил не ждать темноты. После захода солнца, как только куча золы на загибе дороги перестала дымить, товарищи спустили его на верёвке со стены. Перебежав к кострищу, он торопливо побросал в корзину обгорелый череп и кости того, что ещё утром было Стефаном, и, опасливо оглядываясь на Девичью гору, поспешил назад.

Вдова, родители и сёстры погибшего и десятки вооружённых горожан наблюдали за его вылазкой со стены. Когда Ликона втащили на стену, и Ктесия, четвёртый месяц носившая дитя Стефана, увидела то, что лежало в корзине, ей опять сделалось дурно. Нагнувшись над внутренним краем стены, она извергла из себя всё, что было в желудке, и сама бы свалилась туда же, если б стоявшие рядом отец и брат не успели удержать её за плечи. Хорошо хоть малых детей Стефана не привела с собой на стену. Сёстры Стефана разрыдались. Даматрий и Феагения, крепко обнявшись, стояли молча, без слёз и стенаний, окаменев от горя. Ликон, хотевший было отдать корзину с останками вдове, потом родителям, раздумал и сам снёс её по пилону со стены. Следом спустились Даматрий с Феагенией, старшая дочь Катара с мужем Дионом, две младшие - Мения и Агнея. Отец и брат свели под руки сомлевшую Ктесию.

Внизу Феагения сама взяла у Ликона корзину, своими руками переложила обугленные кости сына в принесенный отцом Ктесии средних размеров широкогорлый красно-коричневый пифос. В одном из соседних дворов, где был приготовлен запас смолы на случай штурма, хозяин закрыл горло пифоса подогнанной под размер деревянной крышкой (в последний момент вспомнили бросить в пифос обол для Харона) и залил сверху смолой.

Встал вопрос, что делать с этой урной дальше? Южные ворота были завалены камнями, разбирать которые при ежечасно ожидаемом скифском штурме никто не будет. Мимо Кабана берегом бухты в некрополь сейчас тоже не пройти. Спустить нескольких парней со стены на верёвке, чтобы они по-быстрому закопали урну с прахом в склоне под стеной? Отвезти родных с урной Стефана к некрополю в лодке? Слишком близко Девичья гора: шлюпку наверняка заметят, и все участники похорон окажутся в плену у скифов, если не покойниками. Оставить до конца осады урну с останками Стефана в доме родителей его вдовы? Но оставить мертвеца непогребённым или захоронить в стенах города - дурной знак, особенно во время войны... (И где вообще хоронить погибших и умерших, пока город в скифской осаде?)

Наконец кто-то из толпившихся вокруг родных покойника на привратной площади горожан подсказал приемлемый выход: временно захоронить Стефана на берегу Рыбачьей бухты - там немало подходящих для этого углублений в изъеденной волнами и ветром каменной круче.

В розовых послезакатных сумерках похоронная процессия двинулась мимо дома Стефана, мимо полуразобранного театра, через Малую агору к Северным воротам. Впереди, как полагается, шёл с зажжённым факелом один из друзей Стефана. Пифос с костями взялся нести Ликон. За Ликоном, понурив головы, плелись отец, мать и две юные сестры покойного. За ними - старшая сестра с мужем, поддерживаемая отцом и братом вдова, за которой её мать вела за ручки двух маленьких детей Стефана: четырехлетнюю девочку и трехлетнего мальчика. За родными шли 5-6 друзей Стефана, отпросившиеся у командиров проводить в последний путь друга. Замыкали скорбное шествие Минний, Демотел, трое Минниевых рабов и двое пожилых тюремных стражников. По краям родной Стефановой улицы двигавшееся в гнетущем молчании - без жалобных стонов флейт, без завываний и причитаний женщин - шествие молчаливо провожали стоящие у открытых калиток соседи и сотни охраняющих стену воинов. За Малой агорой калитки были закрыты, улицы безлюдны.

Охранявшие тыловые Рыбные ворота старики, узнав, в чём дело, отворили ворота. Факелоносец, Ликон с урной и остальные осторожно спустились по узким неровным ступеням к морю, с тихим шелестом накатывающему невысокие тёмно-зелёные волны на усеянный ракушечным крошевом и каменными обломками берег. Посовещавшись, повернули направо, пошли под набиравшей высоту береговой кручей, обходя обвалы камней и переступая через якорные цепи и швартовочные верёвки многочисленных рыбачьих баркасов и лодок.

Шагов через тридцать в подошве известняковой стены нашлось подходящее углубление. Пришла пора прощаться. Разразившись громкими жалобными стенаниями, Ктесия обхватила руками удерживаемый Ликоном пифос, прижалась к его шершавой поверхности губами, потом залитой слезами щекой, затряслась в рыданиях. Через минуту отец и брат оторвали её от урны, усадили на ближайший камень. За безутешной вдовой урну с родными останками покрыли поцелуями и слезами мать и сёстры покойного. Даматрий остался стоять безучастно, без слёз и стонов, углублённый в какую-то трудную думу. Стефановы малыши пялили любопытные глазки на раскачивающиеся на волнах поблизости лодки.

Ликон осторожно засунул пифос в выбитое штормовыми волнами углубление. Все присутствующие, склонив головы, произнесли традиционные слова прощания. Минниевы фракийцы притащили от воды плоский тонкий камень и, как крышкой, прикрыли им нишу с урной, затем наскоро завалили её доверху грудой мелких камней.

В том же порядке участники похорон двинулись обратно. Следом за освещавшим путь факелоносцем (к этому времени серая зола на небе сменилась чёрной сажей наступившей ночи) Даматрий и Феагения, поддерживая друг друга, по-стариковски медленно поднялись по вырубленным в скале ступеням к Рыбным воротам. За ними взбирались дочери, потом беременная Ктесия с отцом и братом и её мать с внучатами. Вместо того, чтобы войти в открытую половинку ворот, Даматрий, отпустив локоть жены, пошёл влево по протоптанной между стеной и обрывом тропинке. Минний, Демотел и приставленные к Даматрию стражи, которые должны были отвести его назад в эргастул, снизу не видели его уход, а стражи ворот, факелоносец и Феагения отвернулись, решив, что он отошёл справить нужду. Когда Минний, Демотел и стражи поднялись за матерью и малышами Ктесии к воротам, фигура быстро шагавшего над обрывом в сторону Парфенона Даматрия едва виднелась шагах в пятидесяти.

- Ворон! Лаг, бегом за ним! - приказал Минний каппадокийцу. Отдав хозяйский шлем одному из фракийцев, Лаг кинулся по тропе за беглецом. Следом, насколько доставало стариковской прыти, припустили оба тюремных стража.

- Куда это он? - спросил один из Стефановых приятелей.

- Решил сбежать, - ответил другой.

- Куда? к скифам?

- К сыну, - мрачно предположил Демотел. Охнув, Феагения обессиленно присела на камень сбоку ворот.

Заметив погоню, Даматрий тоже перешёл на бег. Скоро беглец и преследователи скрылись из виду за выгибом стены.

Четверть часа спустя Лаг и стражники неспешно вернулись к Рыбным воротам - без Даматрия. Участники похорон и старики охранники ворот молча ждали у открытого наполовину створа.

- Кончено... - мрачно объявил один из тюремщиков. - Добежав до Парфенона, он кинулся в море...

Ктесию с малышами родные увели домой. Остальные, взяв у воротных стражей ещё пару факелов, спустились обратно к морю. Дойдя до могилы Стефана, Феагения с дочерьми и зятем присели на лодки, Минний, Демотел, тюремщики, друзья Стефана и рабы отправились за утопленником.

Окровавленное тело самоубийцы ворочалось и билось прибойной волной о камни на мелководье под высоким обрывом мыса Парфений. Фракийцы вытащили его из воды, и вся компания двинулась обратно.

Подойдя с дочерьми и зятем к плоскому камню, на который Минниевы рабы положили Даматрия, Феагения не стала убиваться по мужу, как незадолго перед тем по сыну. Дочери, припав к родному телу, плакали навзрыд, а у Феагении ни слёз, ни эмоций для нового горя, похоже, не осталось. А может, она посчитала, что муж должен был поступить так, как поступил. Сухим безжизненным голосом она попросила Минния похоронить мужа рядом с сыном. Двое парней по просьбе Минния сбегали в город, принесли из ближайших домов две кирки и лом.

Около часа фракийцы и Лаг в поте чела вырубали в каменистом берегу рядом с могилой Стефана продолговатое углубление. Младшие дочери тем временем насобирали по просьбе матери охапки пахнущих тиной длинных буро-зелёных водорослей.

Наконец, ложе нужной длины и ширины, глубиной по колено, было готово. Дочери выстелили дно могилы мягкой морской травой. Феагения, дочери и зять запечатлели на челе Даматрия последний поцелуй, произнесли прощальные слова, и рабы аккуратно положили утопленника в могилу. Феагения вложила между губами мужа поданный зятем обол, под всхлипы дочерей прикрыла его лицо, грудь и сложенные на животе руки своей головной накидкой (плаща, чтоб завернуть в него покойника, ни у кого из присутствующих не оказалось, а попросить кусок полотна в городе не догадались) и присыпала от ступней до макушки водорослями. Рабы быстро засыпали углубление галькой и мелкими камнями, а сверху навалили более крупных камней - чтобы не добрались собаки и птицы.

Время было уже далеко за полночь. Феагения заявила, что останется до утра рядом с мужем и сыном. Уговоры старшей дочери и зятя переночевать у них на неё не подействовали, тогда и младшие дочери, объявили, что останутся здесь с матерью. (Хоть и видно было, как им страшно и не хочется оставаться ночью на пустом берегу возле свежей могилы, но не оставлять же мать одну - были опасения, что и она вознамерилась последовать за сыном и мужем.) Остальные, разгоняя тьму догорающими факелами, направились к лестничным ступеням. Поднявшись на кручу, постучали в запертые ворота. Убедившись со стены, что снаружи свои, бдительные старики приоткрыли створку. Предупредив об оставшихся на берегу вдове и дочерях Даматрия, пожелав стражам спокойного дежурства, участники двойных похорон разошлись по домам - вздремнуть оставшиеся до рассвета часы.


Схоронив внука, Формион слёг: обострились донимавшие в последние годы болячки - ныли разбухшие суставы на пальцах, выкручивало колени, прострелило болью поясницу. Но невыносимее телесных мучений была душевная боль. Формион чувствовал упадок сил, чёрную пустоту внутри - как будто из проколотого бурдюка вытекло вино. Раньше он жил ради внука, ради Мессапии, жил мечтою сделать внука полновластным правителем Херсонеса, основателем династии херсонесских басилевсов. Теперь, после смерти Стратона, жить стало не для чего. Оказалось, что жизнь прожита впустую. Нет больше ни внука, ни Мессапии... Интересно, где сейчас Мессапия? Вернулась в Неаполь или осталась ждать, когда Палак захватит город? Наверное, осталась в стане Палака. Конечно же, там у неё богатый выбор, с кем утешиться в горе. В любом случае, со смертью Стратона для него она потеряна. Остаётся лишь тихо дожить отпущенное недолгое время с законной женой Амбатией...

В переполненном прежде людьми, лошадьми и звуками четырехдворном доме теперь стало пусто и тихо как после мора. Домашние рабы и рабыни ходили беззвучно, как тени. У Формиона подчас возникало ощущение, будто сам воздух улетучился из его дома, оставив вокруг него замогильную пустоту...

Во время утренних и вечерних трапез в спальне возле кабинета (рабыни под присмотром Амбатии подавали еду и питьё Формиону прямо в постель) Кодор тихим бесстрастным голосом двумя-тремя фразами докладывал хозяину, что происходит в городе. (Епископу доставлял сведения посылаемый каждое утро с рабами на Рыбный рынок за свежей рыбой и моллюсками Сократ, которого Кодор возвысил до своего помощника.) Так накануне он доложил об устроенной Миннием в подвале Даматрия засаде и сожжении пытавшихся проникнуть в город скифов в подземном лазе.

- Глупцы, - вяло откликнулся Формион. - Вместо того чтобы просто завалить лаз камнями, разозлили Палака. Теперь он не отступит, пока не отомстит.

В подтверждение его слов Кодор сообщил о десятках подожжённых скифами вблизи города усадеб. Без аппетита поедая завтрак, Формион подумал о Миннии: как ловко и умело тот подбил его и Мессапию - да что там: считай, весь город! - на войну со скифами. Формион полагал, что разгадал, наконец, для чего это ему было нужно: наверняка он подбил Гераклида и его друзей на эту авантюру, чтоб отстранить его, Формиона, от власти и отомстить ему за смерть родителей... Эх, если бы не нелепая гибель Стратона... всё бы сейчас было по-другому... Но сами боги воспротивились его с Мессапией замыслам... И что же теперь? На что они рассчитывают?.. Ну что же, заварили кашу, теперь пусть расхлёбывают... без него, без Формиона...

На другой день Кодор так же бесстрастно сообщил Формиону и присутствовавшей при трапезах мужа Амбатие о сожжении скифами привезенного в клетке к Южным воротам сына Даматрия. Крики несчастного слышны были даже здесь, в дальней части города... Феагения с дочерьми побежали к воротам.

- Да, жаль парня, - пробубнил Формион, без вкуса жуя обжаренную в муке пеламиду, ощутив некоторое удовлетворение оттого, что не ему одному теперь страдать о смерти внука: пусть и другие почувствуют боль...

Утолил ли Палак сожжением Стефана свою месть? Кодор сообщил, что новых, более удалённых усадеб скифы в этот день не жгли. Может, Мессапия отговорила брата? Хорошо, если так...

Закончив трапезу канфаром золотистого фасосского вина, Формион взмахом руки отпустил епископа, Амбатию и прислуживавших рабынь.

Что же дальше? Решатся ли скифы на штурм стен? Наши, конечно, отобьются, но много людей погибнет... Сколько Палак простоит у города? Всё лето? Осень? Вряд ли скифы останутся тут и на зиму: войско и лошадей нужно кормить, каждый день войны обходится Палаку недёшево, а добычи здесь никакой... Скоро (после штурма?) Палак станет сговорчивей. Да и наши поймут, что Минний взбаламутил их попусту: стоянием на стенах, скифов не победить и Равнину себе не вернуть. А на серьёзную помощь от эллинов, живущих на дальних от скифов берегах Эвксина, рассчитывать не приходится: зачем это им?.. Он мог бы с помощью Мессапии попытаться склонить Палака к примирению на приемлемых условиях ... но пусть Гераклид и компания его об этом попросят.

На другое утро Кодор рассказал о самоубийстве Даматрия, выпущенного из эргастула схоронить сына. (Мысль, что Даматрий погиб на том же месте и той же смертью, что и его сын Стратон, отозвалась в сердце Формиона застарелой болью.) Обоих - сына и отца - временно похоронили на берегу Рыбачьей бухты. Феагения с младшими дочерьми всю ночь просидела возле их могил.

- Да-а, - выслушав епископа, тяжко вздохнул Формион. - Я в большом долгу перед ними. Пришлёшь их ко мне, когда придут... Нет, лучше одну Феагению. Я скажу ей, что дам её дочерям хорошее приданое, - пояснил он жене.

Час спустя Кодор привёл Феагению в спальню Формиона. Увидя её во дворе, Колор поразился: сутки назад к Южным воротам убежала моложавая темноволосая женщина сорока с небольшим лет, сейчас перед ним предстала седая, будто присыпанная золой старуха с суровыми бороздами морщин на челе и вокруг рта. Но Формион, видевший жену и дочерей Даматрия всего раз, когда приютил их в своём доме, не заметил ни выбивавшихся из под тёмной накидки седых прядей, ни морщин, ни отсутствующего взгляда.

- Присядь, Феагения, - жестом отослав Кодора, пригласил Формион, указав на стул сбоку своего ложа. - К сожалению, не могу сказать тебе "радуйся"... Мне очень жаль, что так всё случилось с твоим мужем и сыном... Но у тебя есть дочери, есть и будут ещё внуки. А у меня никого... Ты счастливее меня, Феагения...

- Тебе жаль? - глухо произнесла Феагения. - Ты заманил к скифам моего Стефана, чтобы муж молчал о прорытом твоими людьми для скифов лазе. А затем выдал лаз демиургам. Из-за тебя страшной смертью погиб мой сын и не захотел жить с клеймом предателя мой муж. А теперь тебе жаль.

- Я не хотел, чтобы так случилось, - вздохнул, сожалея, Формион. - Если бы не погиб мой Стратон, всё было бы иначе... Стефан вернулся бы из Скифии богатым человеком. Но я готов загладить свою вину. Я дам твоим дочерям достойное приданое. Если можешь, прости меня, Феагения...

Феагения не глядела на Формиона. Её остекленевший взгляд был направлен на стоящего на мраморном столике у изголовья глиняного Кербера, в свирепо оскаленных пастях которого горели три тонких жёлтых огонька, освещая не имеющую окон спальню. Вдруг ей показалось, что страж подземного царства шевельнул вскинутым над спиной змееголовым хвостом...

Феагения встала. С усилием оторвав глаза от огнеголового пса, перевела взгляд на Формиона, покачала головой.

- Не-ет, Формион. Нет тебе прощения...

Опустив голову, она медленно направилась к двери. Отодвинув тяжёлый бархатный полог, вновь взглянула на стража мёртвых. Кербер вновь покачал гадючьей головой на кончике хвоста, тонкие огоньки в его пастях зловеще затрепетали, передние лапы подогнулись, словно он изготовился к прыжку. Волосы на голове Феагении зашевелились от ужаса, по спине пробежал холодок, она поспешила выйти из спальни.

Пройдя пустым полутёмным кабинетом к раскрытым створкам дверей в андрон услышала донесшееся из спальни угрожающее собачье рычание. Замерев, Феагения быстро оглядела безлюдный андрон и двор, затем, сделав шаг назад, бесшумно притворила дверные створки и медленно задвинула засов. Вернувшись в спальню, незаметно для слегка удивлённого её возвращением Формиона (наверное, передумала и решила всё же сказать ему слова примирения и прощения) закрыла за собой бронзовую задвижку на единственной двери спальни. Быстро подойдя к изголовью, Феагения протянула дрожащую руку к извивающемуся хвосту Кербера. Пройдя к ногам ложа, вылила масло на льняную простыню и тонкое шерстяное одеяло, затем поднесла к краю простыни огнеязыкие пасти стража аида.

- Феагения, что ты делаешь?! - резко привстав с высокой подушки, охнув от жгучей боли в пояснице, Формион замер с перекошенным болью и ужасом лицом.

- Аид зовёт тебя, Формион, - злорадным голосом сказала Феагения, и на её тонких бескровных губах появилась улыбка. - Он прислал за тобой своего пса.

- Ты сошла с ума, Феагения! - проскрипел сквозь стиснутые болью зубы Формион.

- Я хочу, чтобы перед смертью ты испытал такую же боль, какую испытал вчера мой мальчик, и предстал перед Аидом таким же обгорелым, как и мой Стефан. Думаю, так будет справедливо.

Борясь с болью, Формион попытался сползти с ложа. Бросив Кербера на постель, Феагения схватила Формиона за плечи, с неожиданной силой вдавила его в пуховые подушки и накрыла его рот ладонью, не давая позвать на помощь. Отвернув голову, Феагения с радостным блеском в глазах глядела, как алые языки пламени, стремительно пожирая простыню и одеяло, лижут корчащиеся ноги Формиона. То ли от ужаса внезапно наступившей смерти, то ли из-за быстро заполнившего комнату, не имея выхода, густого едкого дыма, глаза Формиона наполнились слезами...

Когда одна из рабынь, зайдя в андрон, учуяла запах дыма и, увидев струящиеся из щелей вверху и внизу дверей хозяйского кабинета сизые дымные струйки, попыталась открыть дверь, а затем на её испуганные крики из кухонной трапезной прибежал Кодор, и по его приказу рабы с немалым трудом выбили плечами и ногами крепкие двери в кабинет и дверь в спальню, спасать уже было некого. Задыхаясь в густом удушливом дыму, обжигая руки, подгоняемые отчаянными криками Кодора рабы выхватили из охваченного огнём ложа и вытащили во двор два полуобгорелых трупа.