Михайлюк Виктор Сергеевич: другие произведения.

Савмак. Часть Седьмая. Глава 6

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Ссылки:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Ссылки
 Ваша оценка:

  
  САВМАК
  
  ПЕРЕД ГРОЗОЙ
  
  ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
  
  ГЛАВА 6
  
  
  Огненное солнечное колесо катилось над горами "волков" к закату, когда торчавший с копьём на стене сбоку запертой калитки страж углядел вошедший в дальний конец ущелья отряд из шести воинов. Девятеро его товарищей - все безбородые юнцы 15-18 лет, - дремавшие в тени растущего шагах в семи старого толстого корявого дуба или забавлявшиеся около чуть дымившегося костра игрой в палочки (из нескольких зажатых в кулаке палочек нужно было не вытянуть короткую), разобрав прислонённые к дубу копья, встали по обе стороны калитки на наваленные с внутренней стороны стены большие плоские камни. У одних над преграждавшей выход из ущелья на Медвежью гору стеной возвышались одни только лохматые головы, у других - верхняя часть груди, некоторым стена была только по пояс. Шедший с рогатиной впереди воин (юные стражи тотчас безошибочно узнали в нём вождя) нёс на плече то ли косулю, то ли небольшого оленя. Но почему остальные пятеро идут за ним налегке? - обменивались удивлёнными взглядами стражи. Когда отряд подошёл ближе и стали видны торчащие из-под пятнистой оленьей шкуры белые девичьи икры, лица парней засветились улыбками: похоже, вождь добыл зверя поинтереснее оленя. Но почему девка не идёт сама? Подвернула ногу? Тогда почему её несёт сам вождь, а не кто-нибудь из воинов? Странно...
  В это время на площади перед домом вождя многоголосо гудела собравшаяся на делёжку охотничьей добычи толпа. Охотники во главе с Медвежьим Хвостом, доставившие на лошадях разрубленные на части три зубриные туши и десяток зверей поменьше, добытых на утренней охоте, принесли на гору удивительную новость: будто бы исчезнувший с горы накануне Медвежьего праздника Хорёк выкрал дочь скифского вождя, и Лапа с Клыком отправились поглядеть, так ли это. Конечно же, расспросы и рассказы о том, как же Хорьку это удалось, потеснили на задний план привычную похвальбу охотничьими подвигами.
  Когда на петлявшей между красными стволами сосен по покатому склону от сторожевого поста тропе показался с пятью своими спутниками Медвежья Лапа с завёрнутой в оленью шкуру девушкой на плече у многих на площади, как перед тем у стражей, от удивления глаза полезли на лоб. Все голоса тотчас стихли, все лица с жадным любопытством обратились на вождя. При более близком взгляде на закровавленные, ободранные о камни босые ступни девушки стало понятно, почему её пришлось нести. К сожалению теснившихся на площади мужчин и женщин, лица полонянки, удостоившейся чести нестись на плече вождя, рассмотреть не удалось: оно было скрыто волнистой россыпью её волос, волочившихся по земле за вождём подобно золотому плащу.
  Пройдя с привычно угрюмым лицом сквозь молчаливо расступавшуюся толпу, Лапа попросил мать, как всегда распоряжавшуюся у медвежьего столба дележом добычи, зайти в дом, и скрылся со златовлаской в своём жилище. Сняв девушку с плеча, он осторожно положил её лицом вниз на расстеленную в правом закутке поверх кипы зубриных, турьих и оленьих шкур густошерстую медвежью шкуру и медленно стянул с неё от икр к голове олений плащ. Четыре женщины вождя, поспешившие, сгорая от ревнивого любопытства, вслед за Старой Медведихой, Медвежьим Хвостом и Клыком в дом (ещё одного брата Лапы, Косматого Медведя, не было в этот час на горе), невольно ахнули, увидев густо исполосованную вспухшими багровыми рубцами спину, зад и ляжки скифянки.
  - Кто это её так отделал? - поинтересовался Хвост, прилипнув алчным взглядом к лежащему в ярком прямоугольнике лившихся сквозь окно закатных лучей девичьему телу. За его спиной в хижину набилось больше десятка старших дружинников, наиболее приближенных к вождю. Более молодые теснились в дверях и заглядывали через окна.
  - Да это Хорёк постарался, хе-хе-хе!.. Она попыталась от него сбежать, а он догнал с собакой и давай хлестать! - пояснил со смешком Клык. - Если б мы не поспели, забил бы девку, дурило.
  - Мать, смажь её чем, чтоб скорей оклемалась, - глянув угрюмо на стоявшую рядом, стянув тонкой полоской блеклые губы, мать, попросил Лапа.
  - Ладно, ладно, кобели! Ступайте-ка все отсюдова! Ежели Орейлоха дозволит, вылечу я вашу скифянку, - пообещала Медведиха.
  Повинуясь молчаливому взгляду вождя, набившиеся в хижину воины, так и не увидев лица скифянки, потянулись на выход.
  - Глянь, ма, кожица у неё какая нежная! Как бы рубцов не осталось, - озаботился Клык, оставшийся вместе с Хвостом и Лапой у двери.
  - Не боись - заживёт как на собаке. Бабе, что кобыле - кнут только на пользу, - ответила без улыбки Медведиха и ушла в скрытую за толстой турьей шкурой пещерную кладовую.
  Скоро она вернулась с небольшим горшком топлёного медвежьего сала, сваренного с целебными травами, полезные свойства которых были хорошо ведомы каждой таврской женщине, и свёртком плотного конопляного полотна. Опустившись на колени возле лежавшей без чувств скифянки, Медведиха сунула полотно присевшим рядом жёнам Лапы, велев отодрать две полоски шириной в ладонь. Развязав обтягивавшую широкое горло горшка холстину, Медведиха зачерпнула пальцами целебную мазь и, заклиная шипящим змеиным шепотком дух подарившего людям своё сало медведя дать раненой частицу своей силы, стала густо смазывать рубец за рубцом. Лапа с братьями, стоя позади присевших у ложа женщин, неотрывно следили за скользившей по ранам скифянки проворной рукою матери. Хорёк, надо отдать ему должное, бил беглянку хоть и сильно, но с толком: дважды по одному месту старался не попадать, поэтому кожа на ней, хоть и распухла багрово, порвана до крови нигде не была, не считая сбитых о камни ступней. Понимая, сколь ценная и желанная добыча досталась её сынам, Медведиха не пожалела драгоценной мази и полотна.
  Жёны Лапы тем часом отмыли от крови и грязи ступни скифянки. Продвигаясь от плеч к ляжкам, Медведиха напоследок смазала салом израненные ступни скифянки, обмотала их оторванными от холстины полосками и завязала концы на щиколотках.
  Пока звероподобный таврский вождь нёс её в своё горное логово, Мирсина несколько раз то впадала в забытье, то приходила в себя от резкой боли, когда он на ходу перекидывал её с плеча на плечо, и начинала тихонько постанывать. Вот и теперь, когда он уложил её лицом в пропахший острыми запахами мужского пота и женских выделений медвежий мех и стянул с неё оленью шкуру, она вновь пришла в память и тотчас поняла, что таврский медведь приволок её в свою берлогу, откуда для неё не будет выхода. Когда мрачная старуха, чем-то похожая на бабу Госу и на таврского вождя (его мать - догадалась Мирсина), коснулась её горящей жгучим огнём спины, Мирсина со всей силы вцепилась зубами в медвежую шерсть, чтоб не закричать на радость таврам. Поначалу ей даже подумалось, что злобная таврская ведьма сдирает с неё когтями кожу. Но скоро мазь стала оказывать своё целительное действие, и боль стала помалу спадать. А когда старуха помазала и замотала её саднящие и кровоточащие ступни, а одна из помогавших ей молодых тавриек поднесла к её губам деревянную чашку с холодной водой, Мирсина почувствовала себя и вовсе хорошо - как мало нужно человеку для счастья!
  Желая развеять последние сомнения, а главное - убедить в том всех остальных, Лапа велел одной из жён привести сюда живших на горе скифянок.
  (Среди трёх сотен здешних женщин было и пять скифянок. Скифские женщины береглись и держались от Таврских гор подальше, но иногда таврским удальцам удавалось утащить в горы скифских пастухов. Тогда они предлагали обменять их на девушек (белокожие, светловолосые скифянки очень ценились таврами). Если отец отказывался обменять сына на дочь, или в семье не было незамужних дочерей подходящего возраста, и никто из скифов не хотел выручить (не задарма, конечно) попавшего в беду сородича, отдав таврам свою дочь, или предложенная к обмену девушка не нравилась таврам, пленника приносили в жертву Орейлохе и ночью оставляли его голову на степной дороге. Но такое случалось не часто: скифские отцы ценили своих сыновей много больше, чем дочерей.)
  Скифянки тотчас явились на зов (все пять, разумеется, были в этот час в толокшейся перед домом вождя толпе); две из них были напитки, три другие - хабейки. При виде исхлёстанного тела пленницы, лица всех пятерых исказились гримасами ужаса, глаза наполнились сочувственными слезами. Лишь страх перед вождём да Старой Медведихой, которую обитательницы горы боялись даже больше, чем вождя, удержали их от жалобных всхлипов и причитаний. Глянув на лицо жадно пившей воду из деревянной миски полонянки, напитки тотчас узнали любимицу всей Таваны и подтвердили, что это дочь вождя напитов Скилака Мирсина.
  Лапа глянул со значением в глаза братьям: слыхали?
  - Хорошо, ступайте, - отпустил он скифянок.
  Накрыв полонянку от мух и досужих взглядов холстиной, Медведиха велела одной из жён Лапы завесить ближнее окно, сама решительно отгородила пологом спальный закуток вождя, объявив сынам, что скифянке нужно дать поспать до утра. Лапа, Хвост и Клык покорно вышли на двор.
  - Может, позвать Паука, чтоб отогнал от неё злых духов? - предложил Клык.
  - Не стоит беспокоить Паука по пустякам, - отверг Лапа, побаивавшийся дурного глаза шамана.
  Оставшись одна в полутьме, Мирсина стала думать, что её ждёт здесь, в логове таврского вождя; возьмёт ли он её уже этой ночью или подождёт, пока заживут её раны? Конечно, он не станет ждать, решила она. Гадая, будет ли он с нею один или с приятелями (думалось об этом почти равнодушно - страх притупился вместе с болью), и насколько ей будет больно, незаметно для себя она уснула.
  Вечером - небо над "волчьими" горами полыхало закатным румянцем, - сытно поужинав в кругу братьев и старших дружинников возле горевшего перед домом большого костра, Лапа велел одной из жён отнести скифянке кусочки жареной зубриной печени на тёплой ячменной лепёшке. Другой жене приказал нацедить ей кружку сладкой медовухи и, выхватив из костра пылающую головню, направился следом.
  Накормив и уложив спать малолетних детей, Медведиха сама готовилась ложиться с ними в отгороженном турьей шкурой левом закутке. Увидев в свете занесенной Лапой головни, что скифянка спит, Медведиха отсоветовала сыну её будить: ей сейчас не до еды, пусть лучше выспится - скорее исцелится.
  Лапа прислушался к словам матери. Велев оставить лепёшку с печёнкой и кружку с медовухой под стенкой возле её головы (может, ночью проснётся, захочет есть и пить), закрыл полог.
  Вынеся из пещеры пять-шесть зубриных, турьих и оленьих шкур, жёны постелили их между холодным очагом и завесой, за которой спала скифянка. Как ни подмывало Лапу опробовать в деле златовласку, пришлось ему довольствоваться привычными ласками четырёх своих тавриек, которые были на редкость усердны в эту ночь, понимая, что кому-то из них вождь скоро укажет на дверь. И хорошо, если их подберёт кто-то из братьев или приближённых воинов вождя, а то как бы не угодить в мохнатые лапы Паука или его сынов! Сладострастные стоны тавриек перемежались с доносившимися из-за завесы тихими постанываниями скифянки, которой, должно быть, и во сне мерещилось, что её продолжают истязать. Иногда между стенаниями она лепетала какие-то жалобные скифские слова. Прислушиваясь к беспокойному сну златовласки, Лапа дал себе зарок, что если она не выживет, собственноручно сдерёт с Хорька шкуру.
  К счастью для Хорька, проснувшись утром, Мирсина почувствовала себя лучше: начала сказываться чудодейственная заживляющая сила медвежьего сала. Съев оставленную ей вечером еду и выпив медовуху, она попросилась по нужде. Закутав в олений плащ, две жены вождя, поддерживая под руки, повели её в сосновую рощу.
  Было уже светло, хотя солнце ещё не вышло из-за безлесого горбатого хребта на востоке. На площади под скалою и в уставленной приземистыми каменными хижинами роще дымились десятки костров. Женщины, поднявшиеся с первыми лучами, успели сходить в ущелье за водой и готовили утреннюю еду. Дети и мужчины тоже уже почти все были на ногах. Как и в селении Крысомордого, Мирсина шла с опущенными глазами, чувствуя себя, точно под градом камней, под обращёнными на неё отовсюду алчно-похотливыми мужскими и неприязненно-ревнивыми женскими взглядами. Хвала богам - тут она была хоть не голой!
  Помалу ковыляя между таврийками обратно (раны на ступнях ещё не затянулись и, несмотря на обмотки, каждый шаг давался ей через боль), у неё было время оглядеть место, в котором она оказалась. Она поняла, что находится на высокой горе. На полудень и восход, совсем близко, над зелёным лесным морем серой стеной вздымался безлесый Большой хребет, казавшийся из Таваны таким невообразимо далёким. На закат, сколько хватал глаз, щетинистые макушки гор и спины хребтов все были ниже склона, с которого она смотрела. На полночной стороне за красным сосновым частоколом проступала отвесная жёлто-серая скала, венчающая гору подобно гигантской плосковерхой тиаре. Лепившиеся ласточкиными гнёздами впритык друг к другу каменные дома у её подножия составляли как бы один длинный, вогнутый дугою дом со многими окнами и дверьми. Внимание Мирсины привлёк огромный клыкастый звериный череп (она ещё не знала, что это череп медведя) на сломанной верхушке сухой сосны в центре площади. Затем она увидела нанизанные на колья над каждой дверью волчьи, рысьи, лисьи, кабаньи, турьи, зубриные и людские головы и черепа, от вида которых у неё тревожно заныло в животе, и поспешно опустила глаза.
  - Доброе утро, Мирсина!
  - Рады приветствовать тебя!
  - Как ты себя чувствуешь, бедолашная? Тебе уже полегче?
  Внезапно услышав родную, нимало не искажённую скифскую речь, произнесенную ласковыми женскими голосами, Мирсина вздрогнула от неожиданности, судорожно сдавив ладонями плечи поддерживавших её тавриек, и вскинула ресницы. Перед ней стояли, приветно улыбаясь, пять молодых женщин, одетых, как и все здесь, в серые полотняные сорочки и меховые безрукавки, с медными серьгами в ушах и ожерельями из красных ягод шиповника и разноцветных костяных и каменных бусин, с ярко-красными губами и тонкими синими, фиолетовыми и тёмно-зелёными полосами на веках и под глазами. Но, несмотря на эту таврскую раскраску, с первого взгляда было очевидно, что лица у них типично скифские.
  - Вы скифянки! - обрадовано воскликнула Мирсина. - Кто вы? Откуда?
  - Ты нас, наверно, не помнишь, - сказала поспешно одна из скифянок, на вид немногим старше Мирсины. - Здесь меня зовут Лонха, а вообще-то я Лонхита, дочь шорника Ханака из Таваны. Меня обменяли на попавшего в полон к таврам брата четыре лета назад. Ты была тогда ещё совсем девчонкой, но уже тогда была прехорошенькой, мы все тобой любовались, а теперь - ну просто красавица!
  - Вся в матушку Зорсину, - улыбнулась другая скифянка, лет на пять старше первой.
  - А это Маиса, её ты точно не помнишь. Она жила с мужем в крепости Напит, а здесь уже седьмой год, - представила подругу бойкая на язык Лонхита. - А эти три - хабейки.
  - Ибрида.
  - Орсина.
  - Сирана, - с лёгкими поклонами назвались дочери вождя напитов хабейки.
  - Кроме нас, других скифянок тут нет, - доложила Лонхита.
  Вглядываясь в их лица, слушая родной скифский говор, у Мирсины от радости глаза наполнились слезами и ком подступил к горлу. Она будет тут не одна, с нею целых пять соплеменниц! Будет хоть с кем словом перемолвиться на родном языке! Какое счастье!
  Тем часом таврийки - жёны вождя, сказав что-то резкое на своём языке скифянкам, заставили тех расступиться и повели подопечную вдоль скалы к дому вождя.
  Народу на площадке возле скалы стало заметно больше. Чуть ли не все жители селения опять собрались здесь, чтобы увидеть, наконец, лицо знатной скифской полонянки. Когда жёны Лапы вывели Мирсину из рощи, все передвижения и разговоры тотчас прекратились, и все взоры, как на диковину, обратились на неё. И, конечно, по крайней мере из парней и мужей никто не остался разочарован.
  Глядя под ноги, Мирсина с помощью тавриек медленно одолевала шаг за шагом. Чувствуя растущую боль в растревоженных ранах и всё большую слабость и апатию, она желала поскорей укрыться в хижине и лечь. Вдруг будто какая-то неведомая сила заставила её поднять глаза и повернуть голову налево. Вперив в неё пронзительный чёрный взгляд из-под кустистых седых бровей, на расстоянии вытянутой руки стоял таврский жрец в чёрно-бурой длиннорукавной медвежьей шубе, сплошь увешанной костяными, каменными и металлическими фигурками-оберегами. Изрезанное глубокими бороздами широкое лицо его, обрамлённое свалявшимися пепельно-седыми космами, было размалёвано на лбу и под глазами полосками подсыхающей крови. Правая рука жреца опиралась на высокий, извилистый, точно змея, обтянутый змеиной шкурой посох, с верха которого устрашающе скалила длинные серповидные зубы большая змеиная голова. По бокам шамана стояли трое широкоплечих, низкорослых, косматых, как все тавры, зверовидных детин с чёрными, синими и красными полосами на лицах; двое были уже зрелыми мужами 25-30-ти лет, младший - лет двадцати. Все четверо так и пожирали хищными голодными глазами восхитительное личико, искусанные пухлые губки и угадывавшуюся под оленьей шкурой аппетитную фигурку новоявленной скифянки, особенную притягательность которой в глазах тавров придавала россыпь медово-золотых волос, волнами ниспадающих по спине чуть ли не до земли. Почувствовав всей кожей исходящую от жреца, точно от разъятой змеиной пасти у его бороды, смертельную опасность, Мирсина поспешила отвести взгляд и опустить веки. Заметив её испуг, сыны шамана довольно расхмылились, даже у самого Паука мелькнула на скрытых в зарослях бороды тонких змеиных губах и тотчас погасла самодовольная улыбка.
  Медвежья Лапа сидел с двумя братьями и пятью-шестью старшими воинами на лежащем под стеною дома между двумя соседними дверными проёмами толстом, выбеленном дождями бревне и, как все, молча глядел на ковыляющую на забинтованных ногах между поддерживающими её таврийками златовласку. Жёны братьев Лапы тоже все были здесь, в числе прочих и Прыткая Ящерка, поочерёдно делившая ложе с младшими братьями Лапы. Поглаживая рысий мех на своём округлившемся животе, она с завистливым восхищением разглядывала красивое лицо и дивные золотые волосы дочери скифского вождя. Дивясь про себя, как это Хорьку удалось её выкрасть, она преисполнилась гордости за брата, которого после бегства с горы все тут считали жалким трусом, а он оказывается вот что сделал! Жаль только, что Лапа, по уверениям Клыка, одним могучим ударом вышиб из Хорька мозги.
  Когда таврийки подвели Мирсину к стоявшей в дверях жилища вождя старухе, шедшая сзади Лонхита вполголоса подсказала, что это мать вождя, по прозвищу Старая Медведиха.
  - А как зовут их вождя? - покосившись через плечо на новообретённую подругу, спросила Мирсина.
  - Медвежья Лапа. Видишь, какую отметину оставил ему на щеке когтями медведь? Потому так и назвали, - пояснила Лонхита. - А рядом два его младших брата. Того, кто постарше зовут Медвежий Хвост, а младшего - Медвежий Клык. Есть ещё четвёртый брат, Косматый Медведь, но его тут нет.
  Старуха посторонилась, велев таврийкам завести полонянку в дом.
  - Скажи, что я хочу умыться и попить воды, - попросила Мирсина.
  Поймав кивок Медведихи, одна из поддерживавших скифянку тавриек нырнула в дом, тотчас вернулась с помятым медным кувшином и, наклонив узкое длинное горлышко, стала лить на подставленные скифянкой ладони. Придерживаемая второй таврийкой за талию, Мирсина ополоснула руки и лицо, а когда хотела напиться, старуха что-то прошипела, и таврийка отняла кувшин.
  - Вместо воды тебя напоят козьим молоком, - поспешила пояснить недоуменно взглянувшей на неё Мирсине Лонхита.
  Не осмелясь войти без зова за Мирсиной и Медведихой в жилище вождя, Лонхита с четырьмя другими скифянками осталась снаружи.
  Пока Мирсина пила поднесенное одной из жён вождя свежевыдоенное молоко, вторая таврийка, развязав под её горлом тесёмки, скинула с неё олений плащ. Рубцы на теле Мирсины сменили вчерашний багровый цвет на фиолетово-чёрный. Мирсина опять легла по указке старухи животом на мягкую медвежью шкуру. Пока жёны вождя аккуратно сматывали с её ступней побуревшие от засохшей крови обмотки, Медведиха, откинув к стене золотой плащ её волос, тщательно стёрла чистой тряпицей с её ран остатки вчерашней мази и принялась заново смазывать медвежьим салом рубец за рубцом. Отвернувшись к стене, Мирсина крепко сцепила зубы, изо всех сил стараясь не застонать от болезненных прикосновений холодных старушечьих пальцев. Впрочем, боль ощущалась уже не столь остро, как вчера, когда её спина, зад и ляжки казались усыпанными раскалёнными углями.
  Медвежья Лапа, не утерпев, зашёл в дом, за вождём тотчас всунулись и Клык с Хвостом. Встав у стены между дверью и правым окном, все трое принялись вожделенно следить за руками матери, покрывавшими тонким белёсым слоем исполосованную спину, зад и ляжки скифянки.
  Через несколько секунд, раздвинув с помощью сыновей теснившуюся в дверном проёме и возле окон толпу любопытных, в жилище вождя влез Мохнатый Паук. Встав позади Медведихи, несколько минут поедал неподвижными змеиными глазами простёртое на медвежьей шкуре нагое тело скифянки. Трое его сынов, загородив крепкими плечами дверной проём, жадно разглядывали исхлёстанную спину, ноги и зад новой жены вождя.
  После того как Старая Медведиха, закончив своё дело, накрыла девушку холстиной и унесла горшок с заговорённым медвежьим салом в пещеру, Паук предложил вождю провести над болящей очистительный обряд, дабы прогнать вьющихся около неё злых духов, напомнив, что без изволения Орейлохи, горных и лесных богов и духов чужинке здесь не выжить.
  Отказать шаману оказать доступными ему средствами посильную помощь в скорейшем выздоровлении отбитой у Хорька скифянки со стороны Медвежьей Лапы было бы неразумно.
  Ещё вчера, когда сыны сообщили о принесенной вождём на гору златокосой красавице скифянке, будто бы дочери скифского вождя, похищенной и избитой до полусмерти Хорьком, он ждал, что вождь призовёт его для изгнания из чужеземки враждебных духов. Не дождавшись приглашения, Паук обиделся на вождя, но утром желание увидеть своими глазами доставшуюся Лапе небывалую добычу взяло верх, и, смирив гордость, он отправился с сынами в селище, прихватив всё необходимое для очистительного обряда.
  Велев всем выйти из хижины, Паук у двери надел поданную младшим сыном маску: обтянутый тёмно-бурой мохнатой шкурой медвежий череп с жёлто-коричневыми янтарными глазами и грозно оскаленной зубастой пастью. Ниспадающая широким раструбом с черепа шкура укрыла шею шамана, соединившись на плечах, спине и груди с медвежьей шубой. На горле, под медвежьей пастью была узкая, малозаметная прорезь для глаз шамана.
  Тем часом старший сын шамана, подойдя к дымившемуся неподалёку костру, достал из сшитой из медвежьей шкуры торбы белый детский череп. Держа его в левой руке подобно чаше, кинул в него несколько горячих угольков и закупорил костяной крышкой. Скоро из глазных отверстий потёк полупрозрачный синий дымок с сильным запахом сосновой смолы и хвои.
  Отдав младшему сыну посох, преобразившийся в страшного медведя Паук взял у него обтянутый сухой козьей шкурой широкий бубен, с приделанными к деревянному обручу медными погремушками, и вернулся к ложу скифянки, лицо которой было по-прежнему безучастно повёрнуто к стене. Старший сын шамана, с густо дымящимся черепом на правой ладони, последовал за отцом; двое других сынов, - один с отцовским змеиным посохом, другой с закрытой крышкой продолговатой плетёной корзиной, - остались у двери, через которую за происходящим в хижине действом напряжённо следили Медведиха, Лапа, Хвост, Клык, их жёны и протиснувшиеся между ногами дети. Оба окна, понятное дело, тоже были облеплены любопытными.
  Когда в хижине остро запахло удушливым хвойным дымом, а вслед за тем глухой гнусавый голос затянул под гулкую дробь и металлический звон бубна какую-то песнь, больше похожую на утробное звериное рычание, Мирсина поневоле повернула голову поглядеть, что там с ней собираются делать. При взгляде на оскаленную медвежью пасть на месте человеческой головы и зловеще дымящийся через впадины глаз белый детский череп, которым размахивал за спиною человека-медведя жутко раскрашенный косматый тавр, на лице её отразился ужас. Догадавшись, что поедавший её на площади злыми глазами таврский жрец, нарядившись медведем, творит над ней какой-то колдовской обряд, должно быть, пытаясь заставить её забыть свою скифскую родню и прежнюю жизнь и стать покорной рабой своего нового господина, Мирсина опять отвернулась к стене и закрыла глаза. Ей хотелось закрыть и уши, чтобы не слышать этот зловещий гнусавый вой, но она не осмелилась.
  Минут через десять Паук закончил свою косолапую, подражающую походке медведя на задних лапах, пляску возле постели скифянки под ритмичный грохот бубна и завывания непонятных непосвящённым в язык духов заклинаний, посчитав, что угрожавшие жизни и здоровью девушки болезнетворные духи, а также чужие скифские духи, которых она, возможно, принесла с собой, трусливо бежали. Внезапно оборвав на высокой ноте свою тягучую горловую песнь, шаман передал бубен старшему сыну. Подойдя к стоявшему сбоку входной двери среднему сыну, он открыл крышку и достал из корзины большого ворона. Держа его за ноги в левой руке, шаман принялся носить его от ног к голове скифянки и обратно, что-то говоря повелительным тоном птице на своём потайном языке. Вскидывая крылья, ворон отвечал колдуну зловещим пронзительным карканьем. Пронеся его шесть раз над простёртой в оцепенении девушкой, Паук перехватил ворона правой рукой за голову и, резко махнув по кругу, оторвал её от туловища. Положив воронью голову на край очага, он подобрал отчаянно трепетавшую крыльями у его ног птицу и, бормоча заклинания, окропил её кровью ложе скифянки, защитив его от проникновения злых духов магическим кругом из вороньей крови.
  Кинув продолжавшую конвульсивно вскидывать крылья воронью тушку в очаг, Паук вышел вслед за сынами наружу. Скинув медвежью голову, утёр мохнатым рукавом рясные капли пота со лба, передал её младшему сыну и взял у него свой посох. Старой Медведихе, поднесшей ему за труды шкуру горного барса, Паук велел сжечь голову и тушку ворона вместе с перьями в очаге внутри хижины, куда его старший сын, уходя, высыпал остатки дымящихся шишек и хвои из черепа-кадильницы. Заверив вождя, что скифянка скоро оклемается, шаман, сопровождаемый сзади тремя сынами - Змеиным Глазом, Черноголовым Грифом и Утиным Носом - неспешно направился по протоптанной вдоль скалы узкой дорожке к своему удалённому логову.
  По уходе шамана Лапа окинул сумрачным зраком сдержанно гудевшую десятками мужских, женских и детских голосов толпу на площади, начавшую помалу расходиться, остановив взгляд на стоящих тесной кучкой неподалёку скифянках (все они, кто дольше, кто меньше, побывали в своё время на его ложе - том самом, где лежала теперь златокосая дочка скифского вождя). На призыв вождя подойти тем, кому принадлежат сейчас Маиса и Лонха, откликнулись четверо маститых 30-40-летних воинов, в хижинах которых, наряду с таврийскими жёнами, жили сейчас напитки.
  Зыркнув исподлобья на подошедших, Лапа объявил, что забирает обоих напиток к себе, а взамен отдаёт им... (нахмурив в раздумье чело, Лапа глянул на четырёх своих нынешних жён, смиренно стоявших в ожидании его решения у входа в дом) Длиннохвостую Синицу и Гусиную Шейку. Названные вождём женщины, понурив головы, ушли в дом и через минуту вышли с небольшими узелками принадлежавших им вещей. Четверо ждавших около вождя и его братьев воинов кинули жребий, кому какая достанется. Поклонившись в пояс вождю и его матери, Синица и Шейка подозвали своих детей и направились через площадь за новыми мужьями в принадлежащие им хижины. А на смену им из соснового бора уже поспешали со своими детьми и узелками светящаяся счастливой улыбкой Лонхита и озабоченная Маиса, далеко не столь уверенная, что эта перемена в её судьбе - к лучшему.
  Лапа знал от силы полсотни скифских слов и решил, что в доме нужен кто-то, кто поможет ему общаться со "свежепойманной" скифянкой и кто научит её говорить по-таврски. Хотя, конечно, бабьи языки куда полезнее для другого дела, чем для болтовни... Лапа сперва хотел взять одну Лонхиту, но после щедро решил: пусть у дочери скифского вождя будут две соплеменницы-прислужницы - так она скорее свыкнется с новой жизнью.
  Из двери дома вождя вился жидкий дымок и ещё шагов за десять был слышен отвратительный запах горелых перьев: то Медведиха жгла обезглавленного шаманом ворона. Дети (у Маисы было трое: две девочки семи и трёх лет и пятилетний мальчуган, у Лонхиты - четырехлетняя девочка и двухлетний мальчик) тотчас присоединились к игравшим на площади и на опушке рощи в разные детские игры сверстникам.
  Обождав снаружи пока выветрился дым (мерзкий запах, правда, держался ещё долго), Лонхита и Маиса вошли внутрь. Присев на колени у головы повернувшейся к ним лицом Мирсины, Лонхита радостно сообщила, что они с Маисой будут теперь жить здесь вместе с нею, прислуживать ей и учить её таврскому языку. Мирсина, которую едва не вывернуло от смрада горелых вороньих перьев, клюва и мяса, попросила вывести её на двор. Выслушав ответ Медведихи, Лонхита пояснила, что так надо, чтобы отогнать от неё злых духов, и нужно перетерпеть - для её же пользы.
  - Посидите тут со мной, - попросила Мирсина. - Если вам не нужно идти работать.
  - Вождь велел нам прислуживать тебе, - глядя в спину покидающей хижину Медведихи (обе таврийки и дети, разумеется, все были на дворе), повторила Лонхита. Снаружи послышался сердитый крик Медведихи, шуганувшей заглядывавших в окна юнцов.
  - Хорошо, что мы будем вместе. А то мне некому было слова по-скифски сказать.
  - Ты, наверное, голодна. Принести тебе чего-нибудь поесть? - спросила всё ещё стоявшая сбоку Лонхиты Маиса. Прожив среди тавров уже больше семи лет, она говорила на родном языке как бы врастяжку, вспоминая нужные слова, и не совсем привычно для скифского уха, поэтому была немногословна.
  - Нет, мне не хочется... после, - отказалась Мирсина. - Ты садись...
  Теперь у Мирсины было время приглядеться получше к новым подругам, с которыми её свела злая судьба. Ей показалось, что она смутно припоминает Лонхиту. Во всяком случае ей точно вспомнились разговоры с братьями и подругами три или четыре года назад о шорнике Ханаке, вынужденном отдать таврам одну из дочерей в обмен на попавшего в полон сына. Лонхита была низенькая, пухленькая, круглощёкая девушка на два-три года старше Мирсины - с маленьким вздёрнутым носиком, радостно блестящими выпуклыми карими глазками и светло-русыми волосами, заплетенными в две толстые, увитые красной и зелёной лентами косы, висящие за спиной в виде двойной гирлянды.
  Вытянув руку, Мирсина положила ладонь на заметно округлившийся под грубошерстным зеленоватым сарафаном живот Лонхиты.
  - Сколько уже?
  - В конце лета рожать, - поглаживая мягкой ладошкой прижатую к её животу руку Мирсины, улыбнулась Лонхита тёплой, счастливой улыбкой.
  - Как Зобене... - вспомнила Мирсина оставшуюся в родительском доме подружку-служанку, и глаза её наполнились слезами...
  Маиса была лет на семь-восемь старше. Она была на добрую голову выше, длиннонога, несколько худощава. Овальное лицо её с тонким, с небольшой горбинкой носом, большими овальными серыми глазами, чёрными серповидными бровями и изогнутыми в виде скифского лука тёмно-красными губами было притягательно красиво. Её пепельно-серые волосы (как пятна на Золушке, подумалось Мирсине), прихваченные на лбу свитым из десятка тонких тёмно-коричневых кожаных тесёмок жгутом, рассыпались вокруг лица недлинными волнистыми прядями, как это принято у тавриек.
  - Расскажите, где я? - попросила Мирсина после того как Маиса опустилась рядом с Лонхитой на медвежью шкуру у её изголовья.
  - Ты на Медведь-горе, - не дав Маисе открыть рот, поспешила ответить Лонхита. - Высоко в горах. В селище вождя племени "медведей". Тавры называют себя именами зверей, от которых будто бы их породила их главная богиня Орейлоха. На закат от нас живут "волки", на восход - племя "орлов". А наш вождь Медвежья Лапа возглавляет племя "медведей".
  - Какой он страшный, - мысленно содрогнулась Мирсина.
  - Это из-за шрама? Нет, он совсем не такой злой, как кажется, - заверила с улыбкой Лонхита.
  - Паук - вот кто по-настоящему страшный, - понизив голос, сказала Маиса.
  - Да, - согнав с губ улыбку, тотчас согласилась Лонхита, метнув пугливый взгляд на дверной проём. - Это здешний шаман, тот, что колдовал над тобой. Его зовут Мохнатый Паук. Главное - не попасть в лапы к нему и трём его сынкам.
  Пригнувшись почти к самому лицу Мирсины, Лонхита, не сводя глаз с двери, испуганно зашептала:
  - Я так их боюсь! Ужасная семейка!.. После того как жёны им наскучат, Паук приносит их в жертву Орейлохе и приводит из селища новых. Уже несколько наших скифянок нашли там свою смерть... Шаман и детей часто отдаёт в жертву Орейлохе, особенно маленьких девочек.
  - И что, вождь позволяет? - взглядывая попеременно на мрачные лица напиток расширенными от ужаса глазами, вопросила Мирсина.
  - Ещё бы не позволил! - воскликнула приглушенно Лонхита. - Тавры все очень почитают свою главную богиню и очень боятся её гнева. А шаман умеет её задобрить. Все тавры, и даже вождь, его боятся. Ведь он может на любого наслать болезнь и любого принести в жертву Орейлохе в случае какой-нибудь беды.
  - Боюсь, что шаман и его сынки положили на тебя глаз, - сказала Маиса. - Конечно, пока ты тут, в доме вождя, они тебя не тронут.
  - Да! - согласилась Лонхита. - Ты должна постараться понравиться Лапе и его братьям и остаться тут подольше.
  Не зная, что ещё сказать, скифянки замолчали.
  - А сколько вождю сейчас годов? - поинтересовалась Мирсина через минуту.
  - Думаю, он и сам этого не знает! - ответила Лонхита. - Наверно, годов тридцать. Он сейчас в самой мужской силе, хе-хе-хе!..
  - У тавров не так, как у нас. После того как вождь стареет и теряет силу, он уступает власть другому, более сильному и молодому, - пояснила Маиса.
  - Ну, до этого Лапе ещё далеко! - радостно заявила Лонхита. - Рог у него между ногами ещё не стёрся, работает вовсю! Хе-хе-хе!.. У тавров принято приводить к вождю, словно к племенному жеребцу, самых красивых своих дочерей. Лишиться девственности палицей вождя или зачать от него дитя считается великой честью.
  - Тавры верят, что от мужской силы вождя зависит благополучие всего племени, плодовитость скота и даже изобилие зверей в их лесах, - пояснила без тени улыбки Маиса. - Так что вождь ни от кого не знает отказа - ни от замужних, ни от девиц, на которых кинет глаз.
  - Да и его братья и дружинники от него не отстают, хи-хи-хи! - добавила с игривым смешком Лонхита. - А таврийки только тому и рады! Тут не так, как у нас. Чем скорее таврийки лишатся девства, тем они считаются краше и тем легче им найти добрых мужей. Здешние мужи постоянных жён, как у нас, не держат... Ну, в общем, грех жаловаться - живётся тут бабам неплохо.
  Мирсина тяжко, со стоном вздохнула.
  - Что, сильно болит? - тотчас согнав с губ улыбку, озабоченно спросила Лонхита, осторожно погладив ладошкой щёку Мирсины.
  - Нет, уже почти не болит, - заверила Мирсина, - мазь старухи помогла. Только зудит сильно, особенно ноги, хочется почесать.
   - Потерпи, миленькая! Чесать нельзя! - уговаривала, точно ребёнка, Лонхита. - Скоро новая кожа нарастёт и зуд пройдёт.
  В этот момент в хижину вошла с горящёй головнёй в руке одна из оставленных вождём тавриек. Покосившись на оборвавших разговор при её появлении скифянок, быстро шмыгнула за висящую на стене под длиннорогим турьим черепом чёрную турью шкуру и через минуту вышла оттуда с большим деревянным жбаном пива - судя по щекотнувшему ноздри скифянок ячменному запаху.
  - Можно мне попить воды? - попросила Мирсина.
  - Может, лучше молока? или пива? А хочешь, я попрошу у вождя медовухи? - предложила Лонхита.
  - Нет, хочется холодной водицы... - отказалась Мирсина. - А впрочем, попроси... Сами выпейте медовухи, если хотите, а мне дайте воды.
  Лонхита глянула на Маису. Та снизала плечами.
  - Пойду попрошу, - упруго поднялась с колен Лонхита.
  - Лапа дозволил нам давать Мирсине медовуху, пиво, мёд, молоко и всё, что она захочет, не спрашивая ничьего дозволения, - объявила она с порога с широкой улыбкой через полминуты и побежала с головнёй в кладовую.
  Маиса тем часом взяла с правого от двери окна неглубокий деревянный ковшик, ручка которого была вырезана в виде белки с закрученным в кольцо хвостом, зачерпнула из стоящей под окном большой деревянной кадки воду и, присев у изголовья, положила кружку на её сложенные перед лицом ладони. Всколыхнув турью шкуру, Лонхита вышла из пещеры с кружкой медовухи.
  - Может, выпьешь немножко? Сла-аденькая, - предложила она Мирсине, поглядев, с какой жадностью та вылакала воду.
  - Нет, спасибо, я напилась, - отказалась с мягкой улыбкой Мирсина. - Выпейте сами...
  - Ну, ладно. - Зыркнув на дверной проём: не войдёт ли кто? - Лонхита быстро поднесла кружку к губам. - Пьём за то, чтоб тебе скорее поправиться...
  Испив половину, она передала кружку Маисе, вернувшей тем часом ковшик на окно над кадкой.
  - Где вы берёте воду? На горе есть ручей? - поинтересовалась Мирсина после того как Маиса поставила пустую кружку у стены возле её головы.
  - Да. Ручей течёт по ущелью, по которому тебя принесли. Женщины носят воду оттуда, - охотно удовлетворила её любопытство Лонхита.
  - Тебе, наверно, нужно поспать, а мы своей болтовнёй мешаем, - сказала Маиса.
  - Нет-нет, я не хочу спать! - поспешно воскликнула с испугом в голосе Мирсина. - Побудьте ещё со мной, пожалуйста. Я так рада, что встретила вас...
  На ресницах Мирсины опять заблестели слёзы.
  Помолчав с минуту, Лонхита с просквозившей в голосе грустью спросила, не слыхала ли Мирсина что-нибудь о её родителях, брате и сёстрах, о которых она не имела никаких сведений с того самого дня, когда на входе в ущелье, из которого вытекает Харак, её отдали таврам. Мирсина наморщила лоб, силясь вспомнить. Насколько ей известно, шорник Ханак и его жена живы. Во всяком случае об их смерти она ничего не слыхала. О детях Ханака ничего верного, к сожалению, она сказать не может: ходил ли её брат в поход на Боспор, за кого вышли замуж сёстры - ей не ведомо. Оно и понятно: дети простого шорника в круг подруг и знакомых дочери вождя не входили.
  Как выяснилось, здешним скифянкам было известно о смерти минувшей осенью царя Скилура, но о том, что новым царём стал его младший сын Палак и о последовавшей затем войне с Боспором они не имели понятия. Мирсина стала рассказывать, как она с братом Савмаком и своим тогдашним женихом Фарзоем, сыном вождя хабов Госона, охотилась минувшим летом на огромного чёрного волка, приходившего по ночам с Таврских гор за скифскими овцами. Савмак догнал его далеко в степи на своём быстроногом коне Вороне и убил плетью... Увлёкшись дорогими для неё воспоминаниями, Мирсина рассказала, как её братья и хабы во главе с Фарзоем устроили скачку от Козьей горы к морю, чтобы выяснить, чьи кони резвее... Как после скачки они купались все вместе в тёплом море, и как им всем тогда было весело... Как вернувшись домой, они узнали о смерти царя Скилура... Как она ходила смотреть на царя Скилура и его старшую жену - роксоланку Атталу, когда их погребальную колесницу привезли к Таване... Все воины напиты во главе с вождём поехали за колесницей в Неаполь на похороны Скилура и выборы нового царя. Тавры, наверно, видели со своих гор, что в племени остались одни женщины и подростки, и ночью напали на селище. Юноши во главе с Савмаком, которого отец оставил в Таване за старшего, отбили нападение, но младшие сыновья Скилака и Октамасада - Канит и Апафирс - попали в полон к таврам.
  - Тогда-то меня и увидел Крысомордый, - сказала Мирсина. - Савмак ездил к краю гор на переговоры с таврами и привёз его с собой, чтобы убедить тавров, которых наши загнали ночью на Сестру, спуститься оттуда на землю для обмена. Я с матушкой была там и видела таврского вождя, когда тот спустился к ждавшему у Сестры Савмаку. Ох и страшилище! - подумала я тогда. В медвежьей шкуре, сам косматый, как медведь, харя в чёрных полосах, глаза горят волчьей злобой и ужасные шрамы во всю щёку! Как зыркнул на меня - у меня аж мороз по коже! Ну, думаю, защити меня Аргимпаса, чтоб не попасть ему в лапы.
  В этот драматичный момент её рассказа обе напитки разразились дружным смехом.
  - Медвежья Лапа только с виду такой страшный! - прыская смехом, пояснила Лонхита. - Зато рог у него, что у доброго жеребца - скакать на нём одно удовольствие! Хе-хе-хе!.. Так что можешь не бояться: жить с ним очень даже неплохо. Правда, Маиса?
  - Да, - погасив улыбку, кивнула Маиса.
  Мирсина стыдливо зарделась. Но на сердце у неё стало куда спокойнее: пусть и не до конца, но Лонхите и Маисе удалось утишить одолевавшие её с момента, как оказалась в руках медведеподобного оборотня со шрамом, страхи.
  Оправившись от смущения, Мирсина поведала о медных дарах боспорского царя покойному Скилуру и вызванному этим оскорблением походу скифов на Боспор, из которого не вернулись её любимый брат Савмак и жених Фарзой. Лонхита сочувственно заохала, закачала головой. Она хорошо помнила красивого голубоглазого подростка с ниспадающими на плечи пшеничными кудрями, в которого были влюблены все девушки Таваны. Ах, как жалко!.. И жениха Мирсины тоже очень жаль, - надо будет рассказать хабейкам. Парни только-только начинали жить - даже жениться не успели! Как жестоко обошёлся с ними Арий...
  Мирсина рассказала о Каните и Зобене, о недавнем приезде в Тавану её нового жениха - царевича Фарзоя, сына Марепсемиса, об отъезде брата Канита с царевичем Фарзоем и царём Палаком на охоту к роксоланам... И наконец, поведала о том, как Крысомордый (Кривозубый Хорёк - сообщила Лонхита его таврское прозвище), переодевшись в скифскую одежду, подстерёг с двумя подручными её на Козьей горе, куда она с подругами ездила смотреть, не возвращаются ли из похода братья, приставил к её горлу нож и увёз в горы. Перемолчав, собравшись с духом, не стала скрывать, как её затем насиловали и били Крысомордый Хорёк со своими дружками, а после Крысомордый отдал её на потеху всем таврам того селения, где её держали, - от слюнявых беззубых стариков до малолеток... ("Бедненькая..." - прошептала, пустив жалимую слезу, Лонхита.) Под конец рассказала о своём побеге, когда из-за месячных кровей её в первый раз оставили одну... Жаль, не удалось забрать свою Золушку. Вынужденная бежать босиком, она изранила о камни все ноги. Из-за этого Крысомордый быстро догнал её со своим псом и двумя дружками... Подвесил за косы к ветке дуба и давай хлестать ремнём... А потом она вдруг увидела прямо перед глазами страшное лицо со шрамом и обеспамятела. Несколько раз приходила в сознание, вися вниз головой на плече таврского вождя, и опять от боли и ужаса проваливалась в черноту, пока не очнулась в этой хижине, лёжа на этой шкуре, закончила она свою горестную повесть.
  - Не переживай, милая, - молвила, сама размазывая по щекам слёзы, Лонхита. - Ты такая красивая! Вождь долго тебя никому не отдаст. Вот увидишь: тебе тут будет хорошо...
  - Боюсь только, что рано или поздно бедняжке не избежать Паучьего логова, - тихо сказала Лонхите Маиса, выйдя с нею на двор, чтобы заняться готовкой обеда, - время близилось к полудню.
  Съев принесенную заботливой Лонхитой варёную гусиную лапку со свежей ячменной лепёшкой и выпив чашку сваренной с пахучими горными травами медовухи, Мирсина задремала.
  Выпив и сама за нею сладкой медовухи, Лонхита ополоснула кружку и выплеснула воду за порог. Медвежья Лапа, отдыхавший с Хвостом и несколькими старшими воинами после обеда на привычном месте в тени под стеной хижины, развлекаясь грызнёй собак за кости, бросив недоеденную кость застывшей в пяти шагах в нетерпеливом ожидании своре, кликнул Лонхиту. Вытирая на ходу мокрые руки о засаленную, облезлую на боках белую козью безрукавку, Лонхита поспешила к вождю.
  На его вопрос, как там новенькая, Лонхита бойко доложила, что Мирсине уже много легче, она с аппетитом поела, выпила медовухи и на сытый желудок задремала.
  Лапа велел рассказать, о чём они всё утро с ней говорили. Лонхита подробно поведала обо всём, что узнала от Мирсины. Лапа, Хвост и сидевшие с ними на колоде старшие воины слушали с большим интересом. В знак того, что доволен ею, Лапа крепко потискал сквозь шерстяной сарафан её налитые груди, потом повернул к себе задом и поднял подол. Ощупав мясистые бело-розовые полушария, звонко шлёпнул ладонью по одному и другому, потом приспустил штаны и, прихватив Лонхиту за талию, заставил её тереться аппетитно округлившимся упругим задом о свой готовно вздыбившийся рог. Потом насадил её на него и заставил скакать "до упаду", время от времени перемещая из одной пещеры в другую и подбадривая хлёсткими шлепками по заду.
  Почувствовав приближение извержения, Лапа ссадил её с себя. Зная его привычки, Лонхита тотчас повернулась, встала на колени между его ногами и раскрыла пошире улыбающийся рот, высунув наружу широкий розовый язык. Обхватив ладонями напряжённую узловатую рукоять, она быстрыми движениями выдоила себе в рот и на губы обильную струю "молока". Проведя гладкой розово-красной головкой по губам и вокруг рта, она поцеловала её и облизнула улыбающиеся губы, будто кошка, слизнувшая с губ сметану, всем своим видом выказывая благодарность вождю за полученное удовольствие. Упрятав обвисший хобот в штаны, Лапа слегка потрепал Лонхиту по зарумянившейся щеке.
  - Выбери в пещере шкуру, какая понравится, и сшей себе новую телогрею... Да! И для новенькой нужно сготовить одёжу, - вспомнил Лапа. - Решите там с ней сами, какую она хочет, и сошьёте ей вдвоём с Маисой. Скажешь матери: я дозволил.
  - Слушаюсь, хозяин! Сошьём и одёжки и сапожки! Принарядим нашу красавицу по-царски! - радостно заверила Лонхита, поднявшись на ноги.
  - Ну-ну, ступай, работай, - отпустил её Лапа, хлопнув, как положено, напоследок ладонью по мягкому месту.
  Обсудив с Мирсиной, Лонхита и Маиса решили сшить для неё пару нательных сорочек - шерстяную и полотняную, длиной до колен, шерстяной сарафан до щиколоток (как принято у скифских женщин), шаровары, безрукавку из белой козьей шкуры (здесь в горах по ночам бывает холодно даже летом), шапку из горностая, мягкие оленьи туфельки на ступни, с толстой подошвой из кожи вепря и бобровой подкладкой, а на зиму - шубу из барсовых шкур, с наголовником и горностаевой оторочкой.
  - Мне бы мою одежду и сапожки вернуть, - молвила с грустным вздохом Мирсина после того как всё было обоворено и утверждено. (Только теперь, когда Лонхита с Маисой обсуждали, какую сшить ей на зиму шубу, Мирсина по-настоящему и до конца осознала, что останется в этих чужих горах на долгие годы, навсегда, до конца своих дней... И в который уж раз на глаза навернулась горькая, безутешная слеза.)
  - И то верно! - радостно воскликнула Лонхита. - Ведь не голую же тебя захватили! Где она? Осталась у Хорька? Давай, я скажу вождю!
  - Лучше пусть она сама скажет. Ему это больше понравится, - мудро посоветовала Маиса.
  - А разве он понимает по-скифски? - повела удивлённо бровью Мирсина.
  - Лонхита ему перетолкует, - сказала Маиса.
  Выбрав вместе с Медведихой в пещере из обширных запасов вождя подходящие шкуры из густого зимнего меха и куски тканей на сарафан и сорочки, Лонхита и Маиса показали их Мирсине и принялись за дело. Прежде всего Мирсина попросила сшить для неё хоть какие башмаки и сорочку. Беспокоить её для снятия мерок не пришлось: Лонхита была того же роста и примерно той же комплекции, что и Мирсина, и ступни у них оказались одного размера. Использовав в качестве образца одну из своих сорочек, Лонхита принялась кроить выданную Медведихой кремовую ткань из тонкой козьей шерсти. (Изготовленные лучшими таврскими мастерицами из овечьей и козьей шерсти, из крапивы и конопли ткани мало в чём уступали тем, что выделывались греками в соседних Херсонесе и Боспоре.) Маиса занялась изготовлением башмаков. Проворно работая ножницами и иглой, Лонхита не давала отдыха и язычку, посвящая Мирсину в царящие здесь, в горном логове вождя "медведей", порядки и нравы, о которых необходимо знать прибывшей совершенно из другого мира девушке, чтобы скорей и легче здесь освоиться. Маиса изредка вставляла слово-другое, и то по большей части, когда Лонхита к ней обращалась.
  К вечеру Большой хребет заволокло косматыми тучами, закрапал дождь, сразу резко похолодало. Дети, женщины, воины попрятались в хижины. Женщины развели огонь в домашних очагах, начали готовить ужин. Скоро хижины наполнились пахучим смолистым дымом сосновых веток и чурок и приятным, весёлым теплом.
  - Давай, скажи вождю насчёт своей одежды, - склонившись с шитьём к голове Мирсины, напомнила полушёпотом Лонхита.
  - Позже скажу...
  Глядя из-под полуприкрытых век на мрачное лицо в багровых сполохах огня и сгорбленную зверовидную фигуру сидящего в нескольких шагах у очага, вполоборота к ней, таврского вождя, Мирсина никак не могла совладать с необоримым ужасом, который, несмотря на все уверения подруг, испытывала перед ним, точно беззащитный зайчонок перед волком. Горло её было сковано спазмом, и она не решалась и стыдилась заговорить с ним, чувствуя, что в голосе не обойдётся без трусливой заячьей дрожи.
  После того как Лапа, наевшись варёного зубриного мяса с зелёным луком и овечьим сыром, принялся неспешно прихлёбывать тёмное пенное пиво из поднесенного одной из тавриек объёмистого деревянного жбана, женщины стали кормить детей, накинувшихся на еду голодными волчатами, и приступили к ужину сами - под звучный хруст кидаемых псам костей. (В дом вождя в этот ненастный вечер их набилось аж четверо: два кобеля и две суки - матёрые и молодые - их дети; Мирсина успела заметить, что тавры любят собак почти так же сильно, как скифы лошадей). Мирсине, всё так же лежавшей животом вниз на медвежьей шкуре, Лонхита опять поднесла изысканное лакомство: жареную зубриную печень и нежный козий сыр на широкой горячей лепёшке. Не сводивший с неё голодных глаз, макая усы в пивную кружку, Лапа удовлетворённо отметил, что ела она с аппетитом.
  - Налейте ей пива, - предложил Лапа после того как Мирсина покончила с печенью, сыром и лепёшкой и облизала пальцы.
  Но Мирсина через Лонхиту ответила, что не любит пиво.
  - Ну, тогда медовухи. И сами выпейте: кто хочет пива, кто - медовухи. - Лапа в этот дождливый вечер пребывал в благодушном настроении.
  - Налить ещё? - спросила Лонхита, забирая у Мирсины пустую кружку.
  Мирсина отмотнула головой:
  - Нет, спасибо. Я сыта.
  - Ну, давай, проси вождя: сейчас самое время, - шепнула Лонхита.
  - Я боюсь, - честно призналась Мирсина. - Скажи лучше ты.
  - О чём вы там шепчетесь? - насторожился Лапа.
  - Да вот, Мирсина хочет тебя кое о чём попросить, только стесняется, - пояснила с лукавой улыбкой Лонхита.
  - И чего же она хочет?
  - Она просит, нельзя ли, чтобы ей вернули её одежду и скифики - сапожки, в которых она была, когда её похитили. Она благодарна тебе и госпоже Медведихе за ту одежду и обувь, что мы для неё шьём, но ей было бы привычнее в своём.
  - Скажи ей, завтра я пошлю кого-нибудь к Хорьку. Будет ей её одёжа, - глядя сбоку на лицо и сложенные под подбородком руки Мирсины, пообещал Лапа.
  Выслушав Лонхиту, Мирсина, зардевшись, что-то ей шепнула.
  - Мирсина благодарит тебя, вождь, за одежду и за то, что спас её от Хорька, - перевела Лонхита.
  Тем часом две таврийки ополоснули у порога посуду, а Медведиха с засыпавшими после сытного ужина детьми убралась в свой скрытый за турьей шкурой закуток.
  Пошептавшись пару минут с Мирсиной, Лонхита доложила вождю, что именно было на Мирсине в день похищения: красные кожаные сапожки, малиновые байковые шаровары, белая льняная сорочка, синий шерстяной сарафан и алый с золотыми узорами кафтан. Шапка с неё слетела при похищении. Ещё на ней были золотые серьги с красными камнями, бирюзовое ожерелье и два золотых перстенька - с синим и зелёным камнями. А ещё у неё отобрали дорогой кинжал в серебряных ножнах.
  - Добро, - зевнул в прикрытый кулаком рот Лапа. - Расскажешь завтра всё это Клыку. Давайте-ка, бабы, будем ложиться.
  Мирсина опять просящим голосом прошептала что-то Лонхите.
  - Она говорит: у неё там осталась любимая кобылка - белая в тёмных пятнах, - сообщила Лонхита. - Говорит, ей не так жалко украшений и одёжек, как эту кобылку. Просит, если можно, чтоб её привели сюда.
  - Скажи ей: завтра она увидит свою кобылу, - буркнул Лапа, с ног которого в этот момент одна из тавриек снимала шерстистые кабаньи башмаки.
  Кинув в изголовье свою медвежью телогрею, Лапа стянул штаны и блаженно вытянулся на турьей шкуре, разостланной, как и вчера, между горячим очагом и своим прежним ложем, занятым Мирсиной, поспешившей стыдливо отвернуть лицо к стене. Торопливо скинув башмаки и сорочки, скифянки - Лонхита с Маисой - улеглись слева от Лапы, между ним и Мирсиной, а таврийки - Зеленоглазая Рысь и Стройная Лань - справа от него, ближе к очагу. В отличие от минувшей ночи, завеса в закутке, где лежала Мирсина, на сей раз осталась открытой.
  Лонхита и Рысь - их груди были побольше, чем у Лани и Маисы, - стали елозить пухлыми сиськами по густо-волосатому лицу Лапы, по очереди суя ему в рот соски, которые он с удовольствием сосал и слегка прикусывал, от чего Лонхита и Рысь преувеличенно громко взвизгивали и смеялись. Широкие мозолистые ладони Лапы блуждали по их выгнутым спинам, круглым бёдрам и выпуклым мягкоупругим ягодицам. Лань и Маиса тем часом, переместившись ниже, наклонясь с двух сторон к животу Лапы, старательно облизывали и обсасывали торчащий из высоких бурых зарослей длинный кривой корень. Потом все четверо, сменяя друг дружку, скакали на нём до изнеможения, то одной дырой, то другой, стеная от сладкой истомы.
  Не вытерпев, Мирсина тихонько повернула голову и глядела исподтишка в чуть разбавленной дотлевающими в очаге поленьями багровой темноте на их неистовые скачки. Не в силах совладать с разгорающимся зудом внизу живота, она незаметно просунула правую руку под живот, запустила пальцы в истекающую любовными соками горячую щёлку и принялась скрести отозвавшуюся сладкой мукой горошину. Как видно, многодневная безжалостная наука в хижине Хорька не прошла для неё даром: Мирсина приохотилась к мучительным наслаждениям, на которые способен крепкий мужской рог.
  Помалу возня на соседней лежанке затихла. Получив свою долю услад, жёны вождя одна за другой засыпали, упрятавшись под тёплые оленьи шкуры. Скоро, насытившись и утомившись их жадными ласками, захрапел и сам вождь. То, чего так боялась и чего втайне желала Мирсина, увы, не случилось и в эту ночь. Засыпала она с чувством детской обиды на таврского вождя, не удостоившего её хотя бы мимолётной ласки, будто она какая-то замухрышка, до которой никому нет дела...
  Когда Лапа вышел утром наружу, золотое солнечное колесо вот-вот должно было выкатиться из-за Большого хребта. За ночь ветер унёс тучи в скифские степи, и над горами опять голубело ясное небо. Вставшие, как обычно, с первой зарёй женщины занимались готовкой на воздухе. Сосновый бор за площадью тонул в серо-голубой дымке, сносимой ветерком по покатому склону к большому южному каньону. Лань и Маиса отправились за водой, Рысь и Лонхита подоили в огороженном плетнями загоне за посёлком коз, и теперь Рысь месила тесто для лепёшек, а Лонхита, стоя на коленях, молола ручным жерновом ячменное зерно. Медведиха варила на обложенном булыжниками костре в пяти шагах от входа в дом вождя просяную кашу с зубриным мясом.
  Отойдя отлить под ближайшие сосны, Лапа обнаружил там Хвоста. Натянув штаны, тот, ощерясь широкой ухмылкой, поинтересовался у старшего брата, как ему понравилась новая скифская кобылка? Хорошо ли её вышколил поганец Хорёк с дружками?
  - Не знаю, ещё не пробовал, - ответил без тени улыбки Лапа.
  - Что, неужто ещё не вставил? - не поверил Хвост. - Даже за щёчку? Ну ты, брат, даёшь!
  - Мне не к спеху. Ещё наезжусь. Путь раны подживут. Чем дольше кобылка отстоится, тем резвее поскачет.
  - Га-га-га! - гоготнул завистливо Хвост.
  После завтрака Лапа наказал Клыку взять десяток парней и сходить в гости к Хорьку, забрать коня скифянки, её одёжу, нож и всё остальное.
  Лёгкий на ноги Клык обернулся в полдня. Уже часа через два после полудня он въехал шагом в селище вождя "медведей", горделиво восседая на пепельно-белой пятнистой кобыле.
  К этому времени Лонхита успела сшить для Мирсины две нательные сорочки - шерстяную и полотняную - и, сидя на привычном месте в головах Мирсины, приступила к шитью тёплой безрукавки из пушистой бело-коричневой шкуры горного козла. Длинная стальная игла с продетой в ушко тонкой оленьей жилой так и порхала в её ловких руках. Обо всём, что можно было рассказать друг дружке, было уже переговорено, и Лонхита учила новую подругу таврским словам. Прежде всего она должна запомнить и научиться выговаривать по-таврски имена Медвежьей Лапы, его братьев, матери и жён-тавриек. Немного стесняясь, Мирсина повторяла за подругой непривычно и подчас смешно звучащие для скифского уха таврские слова.
  Маиса, устроившись в ногах Мирсины, молча заканчивала для неё первый башмачок, поглядывая на стайку игравшихся на опушке рощи детей. Кинув очередной взгляд за дверь, Маиса перебила урок, сообщив своим обычным буднично-бесстрастным тоном, что по тропе от ущелья едет на пятнистом бело-сером коне Медвежий Клык. Вскочив на ноги, Лонхита подбежала к двери.
  - Клык возвращается на твоей Золушке с твоими вещами! - оглянувшись с улыбкой на Мирсину, радостно доложила она.
  Мирсине, разумеется, захотелось взглянуть самой. Лонхита с Маисой тотчас подняли её под локотки и, укутав оленьим плащом, подставив плечи, подвели к дверному проёму (ступни её всё ещё были в холщовых обмотках). Сердечко Мирсины радостно затрепетало: молодой брат вождя в самом деле ехал на Золушке во главе отряда пеших таврских воинов, помахивая зажатым в правой руке прутом, которым он подзадоривал кобылу на подъёмах.
  Клык остановил кобылу у медвежьей сосны, тотчас оказавшись в кругу любопытных мужчин, женщин и детей. Бросив хлыст, он пружинисто спрыгнул на землю и по-хозяйски похлопал кобылу по шелковистой шее и скуле. Затем, блестя оскаленными в довольной улыбке белыми клыками, вынул из-за пояса длинный узкий кинжал в покрытых красивой серебряной вязью ножнах и протянул подошедшему от колоды в сопровождении Хвоста и пяти-шести старших воинов Лапе. Придвинувшиеся вплотную тавры, вытягивая шеи, восхищённо разглядывали вынутый вождём из ножен, засверкавший на солнце чудо-нож; другие, особенно дети, принялись восхищённо похлопывать и оглаживать тёплую шелковистую шкуру пятнистой кобылы, нервно подрагивавшей от грубоватых назойливых ласк десятков шершавых ладоней; женщины щупали покрывавший кобылью спину, обшитый витой золотой бахромой, цветастый чепрак.
  Отвязав висевший на чепраке возле холки клумак из пятнистой косульей шкуры, Клык кинул его через головы толпы трём стоявшим в дверном проёме жилища вождя скифянкам. Лонхита тотчас подобрала упавший к ногам Мирсины мягкий куль, развязала с помощью зубов туго затянувшийся узел стягивавшего концы ремешка и развернула шкуру у порога, под ногами тотчас любопытно обступивших её Медведихи, Лани, Рыси и ещё двух десятков живущих в домах братьев вождя и старших воинов женщин. Лежавшие в куле красные сапожки, расшитый золотом алый кафтан, синий сарафан, малиновые ворсистые шаровары, тонкая белая льняная сорочка, зелёный замшевый пояс, цветные ленты для волос тотчас пошли по рукам восхищённо присевших и склонившихся над кулём женщин. Забытая всеми в дверном проёме Мирсина, обойдя толпу исследующих её вещи тавриек, осторожно ступая забинтованными ступнями, двинулась к Золушке, около которой окружившие вождя воины, восхищённо цокая языками, пробовали на ощупь тонкое стальное лезвие, вделанные в витую рукоять камни-самоцветы и тонкое серебряное плетение ножен пущенного по кругу скифского кинжала. Да, добрая добыча досталась "медведям"! Другие таврские племена навряд ли могут похвастать чем-то подобным.
  Узрев среди лохматых таврских голов идущую к ней хозяйку, Золушка призывно ржанула. Глядя с разбойной ухмылкой на приближавшуюся Мирсину, Клык наддал ладонью по крупу потопавшей навстречу хозяйке кобылы. Раскинув руки, Мирсина крепко обхватила подбежавшую с радостным ржанием Золушку за шею, прижавшись щекой к тёплой атласной шкуре. Каким приятным, каким сладостным, каким родным показался ей лошадиный запах! С замутившихся глаз Мирсины, покатились, увлажняя конскую шею, счастливые слёзы. Обдавая её ухо влажным дыханием, Золушка радостно тёрлась мордой о плечо и копну соломенных волос на затылке любимой хозяйки. Обе были счастливы вновь оказаться вместе. Наблюдая их радостную встречу, не один Клык подумал, что любовь и привязанность скифских коней к своим хозяевам, пожалуй, не меньше, чем преданность собак таврам.
  Встретясь глазами с чуть удивлённо и без привычной угрюмости глядевшим, как она ласкается с кобылой, вождём, Мирсина разомкнула объятия. Стыдливо зардевшись, она смахнула с ресниц последние капли и, взяв Золушку под уздцы, подошла с ней сквозь расступившихся воинов к вождю. Взяв правой рукой его руку, она, склонившись, поцеловала его ладонь возле запястья. Слегка улыбнувшись, Лапа легонько потрепал златовласку той же ладонью по пылающей щеке.
  - Ну всё, Лапа, теперь тебе ни в чём не будет отказа - сумел угодить скифяночке! - широко ухмыляясь, хлопнул брата по спине Хвост.
  - Да-а, пороть девчонку, похоже, больше не придётся! - расхмылил заросшую буро-кудлатой шерстью щербатую пасть один из воинов за плечом Лапы под дружный завистливый гогот остальных. Рыская алчными глазами по закутанной в оленью шкуру и золото волос фигурке скифянки, уводившей кобылу к дверям жилища Лапы, многим не терпелось дождаться, когда можно будет вслед за вождём полакомиться её аппетитным телом.
  - Ну что Хорёк? Живой? - поинтересовался у Клыка Лапа.
  - Живой! - кривогубо расхмылился Клык. - Только рожу у него внизу раздуло - во! - показал он руками. - Как бабья жопа! Га-га-га-га! - заржал он радостным жеребцом. - Здорово ты его приложил!.. Лежит, стонет, жрать не может, только медовуху сосёт через соломину.
  - Ну-ну, - хмыкнул удовлетворённо Лапа.
  Обнимая правой рукой Золушку за шею (так было легче идти), а левой ласково почёсывая ей горло, лоб между ушами и скулу, Мирсина подвела её к дому вождя. Там Маиса, отстегнув подпругу, сняла с неё и занесла в дом чепрак, вынеся оттуда длинную верёвку. Мирсина сама сняла с Золушки узду. Накинув на кобылью шею петлю, Маиса вручила конец верёвки одному из крутившихся поблизости, вожделенно разглядывая красивую пятнистую кобылу, старших ребят. Наказав отвести лошадь в лес и привязать там, где много сочной травы, Маиса, пригрозив от имени вождя поркой, настрого запретила мальчишкам бить лошадь и садиться на неё. Вцепившись в дверной косяк, Мирсина глядела вслед уводимой таврской ребятнёй Золушке, пока её тёмно-пятнистый зад не исчез за красно-коричневыми сосновыми стволами.
  Тем часом Клык, подойдя к толпе тавриек, увлечённо разглядывавших возле дверей вождя одежду скифянки, достал из-за пазухи украшенный затейливой резьбой липовый туесок и, отвернув крышку, высыпал его содержимое поверх склонённых женских голов на косулью шкуру. Многоголосо ахнув, таврийки впились восторженно заблестевшими глазами в рассыпавшиеся по красно-белому пятнистому меху разноцветные бусины, жемчужины, зверовидные серебряные и золотые бляшки, перстеньки и серьги с самоцветными камнями и оправленное в золото бирюзовое ожерелье...
  Этим вечером, после того как Лапа, плотно поужинав и напившись любимого пива, принялся объезжать четырёх своих жён, Мирсина не стала стыдливо отворачиваться к стене, а, насколько позволял отблеск угасавшей за открытым окном зари, стала завистливо наблюдать за происходящим на соседнем ложе, терзая пальцами невыносимо зудевшую щёлку. Медвежье сало оказало своё волшебное действо (наверное, не без помощи колдовских заклинаний страшного таврского шамана), и Мирсина чувствовала себя уже почти здоровой. Тёмные полосы на её теле были ещё весьма заметны, но уже не горели огнём от прикосновения, а лишь саднили и зудели, и опухлость с них почти сошла. Сидеть и ложиться на спину Мирсина ещё остерегалась, но лежать на боку уже могла, а то лежание на животе её за эти дни до смерти утомило. Глядя на любовные схватки четырёх молодых женщин с таврским вождём, слушая их сладострастные стоны и крики, Мирсина испытывала всё большее желание присоединиться к ним. По мере того как сгущалась темнота в хижине и за окном, Мирсина потихоньку пододвигалась всё ближе к краю медвежьей шкуры, но... приглашения присоединиться так и не последовало. Вождь и его жёны, занятые своими весёлыми игрищами, словно забыли о её существовании. А сама она, как ни хотелось ей поскакать хоть несколько минут на мощном "жеребце" таврского медведя, перебраться на турью шкуру так и не решилась... Когда на погружённом в темноту соседнем ложе наконец угомонились и вскоре захрапели, Мирсина тихонько отползла на животе к стене и, уткнувшись лбом в шершавый холодный камень, закрыла наполнившиеся слезами глаза.
  Она уже провалилась с головой в чёрную трясину сна, когда почувствовала, как с левого боку мягко прогнулось ложе, и, мгновенно очнувшись, уловила подле себя приторный мужской запах. Дыхание Мирсины испуганно оборвалось, сердечко бешено заколотилось. Обмерев, она ощутила, как пальцы Лапы коснулись её виска, осторожно огладили горячую щёку, широкую скулу и шейку под скулой. Прижав лицо к её волосам на затылке, Лапа замер, вдыхая их волнующий запах. Испугавшись, что вымотанный четырьмя наездницами, он ограничится этими невинными поглаживаниями, решив, что она спит, Мирсина решилась повернуть к нему лицо. Прибрав с её лица на другую сторону разметавшиеся пряди, Лапа легонько почесал ногтём, точно любимую собаку, возле ушка, затем, скользнув по краю скулы, обвёл шероховатой подушечкой большого пальца вокруг её рта и провёл по сомкнутым глянцево-мягким губам. Разомкнув губки, Мирсина вобрала в рот фалангу его пальца и принялась старательно сосать. Нависнув над головой, Лапа мягко коснулся губами её виска, потом века, покрыл поцелуями атласную щёчку, скулу. Затем вынул палец из её рта и припал к пухлым, сочным, горячим губкам долгим, ненасытным, перехватившим дыхание поцелуем.
  Ощутив воткнувшийся в бедро упругий кожаный рог, Мирсина скользнула левой рукой по поросшему густой шерстью животу тавра, обхватила ладошкой толстую гладко-упругую рукоять и стала нежно поглаживать. Чувствуя, как от её лёгких прикосновений он наполняется мощью и желанием, она ощущала внутри такую же радость, как и когда обнимала и оглаживала вернувшуюся к ней Золушку. Задыхаясь от нескончаемого поцелуя, она неуверенно размышляла, нужно ли ей будет лизать и сосать его рог, как это делали таврийки, Лонхита и Маиса, или попробовать сразу оседлать его? Лапа сам разрешил её сомнения. Оторвавшись наконец от её губ, он бережно взял её под мышки, стараясь не задеть больные места, и, повалившись на спину, уложил её на себя, так что упругие холмы её грудей уткнулись в его лицо. Улёгшись животом ему на грудь, Мирсина, словно наездница, обхватила коленями его бока. Прихватив её ладонью сзади за шею, Лапа полизал узкую ложбинку между твёрдо-упругих грудей, затем захватил в рот и с жадностью голодного младенца пососал отвердевший, занывший сосок, затем другой. Всё происходило между ними в полной темноте и тишине, без единого звука с их стороны, словно оба боялись разбудить спавших по соседству (или притворявшихся спящими) четырёх Лапиных жён.
  Насытившись её грудями, Лапа передвинул её чуть ниже, и Мирсина с затаённым восторгом почувствовала, как его мощный таран медленно протискивается сквозь облитые влагой тесные створки её ворот всё дальше и глубже в её трепещущее нутро. Тут он задвигался вверх-вниз в её животе, сначала медленно и осторожно, затем всё быстрее, резче и глубже, и наконец припустил во весь дух, вскидываясь под ней, точно несущийся галопом осатанелый жеребец. Тяжёлый олений плащ и холстяное покрывало сползли с неё на ноги вождя, обнажив измазанную медвежьим жиром спину, но она даже не заметила этого. Утопив лицо в его густой, жёстко-косматой бороде, Мирсина тихонько постанывала от непереносимой сладкой боли, растекавшейся огненными струями из живота по всему телу. Наконец, после длившейся целую вечность восхитительной пытки, он излился ей в лоно и, оставив в нём обмякший конец, блаженно вытянул ноги, часто и шумно дыша ей в ухо под шёлковым покрывалом её рассыпавшихся вокруг головы волос. Под её опущенными на глаза ресницами защипало от едва сдерживаемых счастливых слёз. Она осторожно провела подушечками пальцев по трём глубоким бороздам на левой щеке таврского вождя. Даже на ощупь они казались ужасными. Чуть подавшись вперёд, Мирсина прижалась к ним губами и стала покрывать мягкими благодарными поцелуями.
  Через пару минут она осторожно сползла с него и легла рядом, тесно прижавшись грудями, животом и ногами к его боку (она знала, что ему это приятно), засунув голову под остро пахнущую сладким мужским потом подмышку, и замерла, точно маленький утёнок под надёжной защитой материнского крыла.
  Впервые со дня своего похищения Мирсина заснула со спокойным сердцем, без тягостных воспоминаний и слёз о навеки утраченных родных и без страха и тоски перед беспросветно-печальным завтрашним пробуждением.
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Е.Кариди "Сопровождающий"(Антиутопия) А.Завадская "Шторм Янтарной долины 2"(Уся (Wuxia)) К.Тумас "Ты не станешь злодеем!"(Любовное фэнтези) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика) Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) Д.Маш "Золушка и демон"(Любовное фэнтези) Д.Дэвлин, "Особенности содержания небожителей"(Уся (Wuxia)) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) А.Чарская "В плену его демонов"(Боевое фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

НОВЫЕ КНИГИ АВТОРОВ СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Сирена иной реальности", И.Мартин "Твой последний шазам", С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"