Михайлюк Виктор Сергеевич: другие произведения.

Савмак. Часть Седьмая. Глава 7

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Ссылки:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Ссылки
 Ваша оценка:

  
  САВМАК
  
  ПЕРЕД ГРОЗОЙ
  
  ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
  
  ГЛАВА 7
  
  
  Как и обещал, Марепсемис переместил своё стойбище на северную околицу Неаполя, расположив его на приречном лугу в трёх сотнях шагов от нижней башни Царского города. Рядом, как всегда, поставил свои шатры и кибитки брат Эминак.
  С раннего утра десятки телег везли к стану царевичей из зеленевшего разреженно на покатом горном склоне к югу от Неаполя дубово-соснового леса дрова и хворост. Из Неаполя купцы-греки десятками возов подвозили амфоры с вином. На речном берегу ревела, блеяла и гоготала забиваемая к свадебному пиру скотина: десятки лошадей, молодых бычков и тёлок, сотни овец, гусей, уток и кур. Мужчины и парни свежевали, разделывали, накладывали в казаны и нанизывали на вертелы туши животных, женщины и девушки ощипывали и потрошили птицу, пекли лепёшки. Царская свадьба готовилась с размахом: ни один человек, пришедший к свадебным кострам, - а поесть и выпить на дармовщину наверняка явятся все жители Неаполя и Палакия, включая греков, да и сыновья племенных вождей с дружинами молодых воинов почти все уже были здесь, - не должен остаться без лепёшки и куска мяса, чаши вина или бузата! Марепсемис распорядился расходов на свадебное угощение не жалеть, рассчитывая, что сегодняшняя щедрость в недалёком будущем окупится сторицей.
  По старинному скифскому обычаю жених накануне свадьбы должен укротить на глазах у невесты и её родных необъезженную кобылицу и подарить её будущей жене - как доказательство, что справившись с кобылицей, он сумеет управиться и с женой. Но, поскольку Стратон скиф лишь с материнской стороны (да и то - лишь наполовину), то Палак объявил, что для него этот обряд необязателен (как и науз из вражеских волос), и великодушно вызвался самолично объездить для его невесты кобылицу из своих табунов.
  Желающих поглядеть, как сам царь будет укрощать кобылицу для невесты племянника, нашлось немало. Помимо самого жениха и его матери, живших последние несколько дней в царском дворце, в это праздничное утро сели на подведенных к дворцовому крыльцу коней царица-мать Опия, царевна Сенамотис, четыре жены Палака в блещущих золотом и самоцветами ярких нарядах, Иненсимей и Тапсак с празднично разнаряженными жёнами, и, конечно, главные царские слуги, сопровождавшие царя во всех поездках: Тинкас с царским бунчуком, писец Симах, глашатай Зариак, конюх Мазак, оружничий Стамен и виночерпий Кробил с мехом любимого Палакова вина. За ближними слугами тронулись три сотни телохранителей сайев.
  Из-за сегодняшней свадьбы торга на неапольской агоре в этот день не было, тем не менее сотни скифов (в том числе десятки успевших подъехать на призыв походных барабанов молодых скептухов - сыновей племенных вождей) и греков - мужчин, женщин, девушек, подростков и детей - с утра толпились на площади, не упустив случая поглазеть на выезд царя с царицами, царевнами и херсонесским женихом, помахать им приветно руками и прокричать с восторженными лицами здравицы и добрые пожелания.
  Несколько десятков молодых друзей царя, в том числе Главк и Дионисий, присоединились к свите царя возле храма Зевса-Папая. Здесь кавалькада сделала остановку, чтобы Стратон и Мессапия в столь значимый для них день почтили дарами эллинских богов. Сам Посидей, приветствовавший в окружении десятка одетых в белые жреческие одежды седовласых неапольских эллинов юного херсонесского царевича и его мать на ступенях храма, заклал от имени Стратона по тучной овце на алтарях Зевса-Папая, Геракла-Таргитая, Аполлона-Гойтосира, воинственной Девы-Афины и бесстрашного Ахилла (которого здешние скифы считали воплощением Ария), моля скифо-эллинских богов быть неизменно милостивыми к Стратону, его будущей жене - царевне Туонис, матери - царевне Мессапие и всей его скифской и эллинской родне. Пригласив жрецов и всех неапольских эллинов быть гостями на его свадьбе, Стратон с матерью вновь сели на коней, и заметно увеличившаяся царская свита продолжила путь к юго-западным воротам.
  Царевич Лигдамис с женами, юными сынами и дочерьми и толпой простонародья ждали царский поезд возле Скилуровой башни. У выезда из Западной балки, после взаимных радостных приветствий, к царскому поезду присоединилась многочисленная родня невесты: Марепсемис с десятком сыновей, Туонис с сёстрами, восемь жён Марепсемиса (три старших, доехав до табора, остались надзирать за готовкой свадебного пира), жёны старших Марепсемисовых сыновей, и Эминак со всеми жёнами и дочерьми. Конская сбруя, кафтаны, шапки, пояса, скифики, гориты, ножны и рукоятки акинаков и кинжалов искрились и переливались в лучах поднявшегося уже высоко над Таврскими горами солнца множеством золотых и серебряных бляшек и разноцветных камней; у женщин между ушами коней раскачивались пышные султаны из разноцветных птичьих перьев; покрывавшие конские спины яркоцветные чепраки с пришитыми посередине волчьими, лисьими, бобровыми, выдриными, рысьими и барсовыми мягкими шкурами, были оторочены золотой, серебряной или красной бахромой. Туонис в это утро в последний раз надела обшитую жемчугом, отороченную рыжим горностаевым мехом круглую девичью шапочку.
  Миновав кишащее, как разворошенный муравейник, сотнями занятых свадебными приготовлениями людей стойбище, Палак и его спутники перевели коней в галоп. Путь их был не долог. Через полчаса весёлой скачки по зелёному - в белых, жёлтых, голубых и алых цветочных переливах - степному ковру, не выжженному ещё жестоким летним солнцем, прискакали к стоявшим кольцом на макушке широкого пологого холма шатрам и кибиткам царских табунщиков.
  Узкобородый, кривой на одно око морщинистый старик - глава семейства, его старуха-жена и четыре миловидные невестки с малолетними детьми ждали царя и его спутников около стойбища. Когда до подъезжавшего рысцой царя оставалось шагов двадцать, они как подкошенные пали на колени и повалились лицом в траву. Остановив серого в крупных тёмных крапинах тонконогого коня в трёх шагах от головы старика, Палак, обратившись к нему по имени - Оарс, поинтересовался, всё ли ладно с табунами? Распрямив сгорбленную спину, старик с достоинством заверил, что все кони и жеребята живы и здоровы. Палак милостиво сделал плетью знак табунщику и его семье подняться с колен.
  Оставив свою многосотенную свиту около стойбища, Палак и Стратон, в сопровождении старика табунщика и конюха Мазака поскакали к одному из табунов. Всего под приглядом сыновей и старших внуков Оарса вокруг холма паслись четыре отборных царских табуна по 30-40 коней и жеребят в каждом. Палак и Стратон, не спеша, объехали их все, оглядывая с расстояния в 20-30 шагов. Кони все были породистые: длинноногие, длинношеие, круглозадые, мускулистые, с удобным для езды прогибом спин, с атласной кожей самых разных мастей - от молочно-белых до отливающих масленым блеском коричнево-гнедых и вороных, с длинными, пышными чёрными, светло-коричневыми, белыми гривами и хвостами, - глаза Стратона разгорелись алчным огнём, как у голодного волка.
  Наконец Стратон указал согнутой плетью на отливающую расплавленным золотом янтарно-гнедую кобылу, с волнистой жёлто-коричневой гривой и хвостом, с тонкой белой проточиной от храпа до ушей и фиолетово-чёрными огненными глазами.
  - Вот эту!
  - Хороший выбор, - одобрил с благодушной улыбкой Палак. - Сможешь накинуть на неё аркан?
  - Ага, - кивнул неуверенно Стратон.
  Мазак подал Стратону свой аркан, привязав его задний конец к бронзовому кольцу на широкой нагрудной шлее его буланого мерина. Держа свёрнутый несколькими широкими кольцами аркан в отведенной вбок правой руке, юноша поехал осторожным подкрадывающимся шагом к щипавшему траву в тридцати шагах табуну. Палак, Мазак и старик Оарс с тронулись шагах в десяти за ним. Трое молодых табунщиков неспешно кружили с другой стороны, не пуская встревожившийся табун удариться в бег. Все с интересом следили за "греком".
  Уже вторая попытка поймать янтарно-золотую кобылу оказалась успешной. С расстояния в три конских корпуса Стратон захлестнул конскую шею петлёй аркана и, оскалясь злорадной улыбкой, потянул испуганно ржущую, упирающуюся, вскидывающуюся на дыбы кобылу от всполошено метнувшегося прочь табуна. Отбежав на 30-40 шагов, кони встали тесной кучкой вокруг призывно ржавшего игреневого жеребца, провожая бившуюся на аркане кобылку пугливо-недоуменными взглядами.
  Подскакавший Палак, сиганув с коня, обхватил кобылу за шею и схватил за ухо. Мазак ловко накинул ей на голову узду и накрепко затянул ремешки, затем вставил в разодранный Палаком за губы кобылий рот "строгие" гранёные удила. Крепко держа правой рукой кобылу под уздцы, левой Палак больно сжимал её нижнюю губу, не давая ей шевельнуться, а Мазак тем временем закрепил двумя узкими подпругами на её спине трехслойный чепрак (снизу толстый войлочный потник, посредине - обшитый золотой витой бахромой вишнёво-красный бархат, сверху - мягкая рысья шкура). На всё про всё у них с ушло не больше пары минут.
  - Ну что, может, сам попробуешь? - обратил Палак ощеренное в хищной ухмылке лицо к жадно следившему за их уверенными, слаженными действиями со спины своего мерина Стратону. Выдавив из себя жалкую улыбку, "гречонок" замотал головой.
  - Ладно, тогда гляди, как это делается...
  Волчьим прыжком взлетев на кобылью спину, Палак, точно клешнями, обхватил ногами конские бока. Высоко вскидывая задом, кобыла понеслась скачками к табуну. Резко потянув правый повод, Палак отвернул её голову вправо, заставив крутиться на месте, и принялся с размаху стегать плетью по морде. Затем, отдав повод, с силой вытянул её пару раз между ушей и погнал стремительным галопом, хлеща поочерёдно с обеих сторон по крупу и по шее. Обезумев от боли и ужаса, - каждый удар Палак сопровождал грозным выкриком, - кобыла стрелой полетела по степи. Всякий раз, когда кобыла взбрыкивала, Палак с криком: "Балуй!" лупил её по морде. Сделав три широких круга вокруг табуна, Палак резко осадил роняющую с удил розовую пену кобылу в двух шагах от Стратонова мерина. Спрыгнув на землю, он взял кобылу под уздцы и с довольной улыбкой похлопал ладонью по пугливо вздрагивающей морде.
  - Ну вот! Теперь она учёная, можешь смело садиться! - сказал он Стратону.
  Впечатлённый и возбуждённый Палаковой работой, Стратон, под обращёнными на него взглядами Мазака и старика табунщика, поспешно соскочил со своего смирного мерина и, шагнув вперёд, потянулся рукой к укрощённой "дикарке". Та испуганно вскинула голову, угрожающе ржанув и оскалив зубы.
  - Тпрру! Балуй! - прикрикнул на неё Палак, грубо дёрнув вниз врезавшиеся острыми гранями в дёсна удила. Вцепившись левой рукой в жёсткую гриву, Стратон подпрыгнул, лёг животом на чепрак, неуклюже перекинул правую ногу через широкий кобылий круп и, сгорбив дугою спину, умостился на рысьем меху.
  - Сядь поближе к холке. Крепче стисни бока ногами, - посоветовал Палак. - Если вздумает брыкаться, лупи её промеж ушей. Прогони её пару кругов галопом и рысью в одну и другую сторону и можешь дарить невесте. Ну, вперёд!
  Отпустив узду, Палак отступил в сторону и шлёпнул ладонью по мокрому кобыльему крупу. Коротко ржанув, "дикарка" рванула с места вскачь. Стратона, зажавшего в левой руке вместе с поводьями пучок длинной конской гривы, качнуло назад, точно куль с соломой. Упёршись сжимавшим плеть правым кулаком в круп, он выровнялся и вновь пригнулся к конской шее. Проскакав резвым галопом с полсотни шагов, кобыла стала сбавлять ход, и Стратон рубанул её плетью по крупу. Но вместо того чтобы прибавить ходу, не привыкшая ещё к такому обращению "дикарка" строптиво вскинула задом. Не ожидавший этого Стратон, испуганно разжав ноги, камнем полетел через конскую шею, выпустив в полёте гриву и повод. И всё это не только на глазах у севшего опять на крапчато-серого мерина и тронувшего с двумя своими спутниками и Стратоновым буланым рысцой к пастушьему стойбищу Палака, но и на виду у глазевшей с холма толпы скифской знати - на глазах у матери, Марепсемиса и Туонис! Мессапия, охнув, схватилась рукой за сердце. Молодые царевичи по бокам старших сдержанно загоготали, царевны захихикали. Даже Эминак и Иненсимей не удержались от ехидных ухмылок.
  К счастью, всё обошлось. Сделав кульбит через голову, Стратон очень удачно приземлился жирным задом и спиной на мягкий - без единого малого камешка - травяной ковёр. И хотя Стратону показалось, что одно из копыт промчавшейся над ним кобылы стукнуло о землю возле самого его уха, он, не успев толком испугаться, тут же с удивившим его самого проворством вскочил на ноги.
  - Ну, ты как - цел? - спросил, подскакав с двумя спутниками, Палак. - Ничего, ничего! У нас, скифов, говорят: тот не наездник, кто семь раз не падал с коня! Ха-ха-ха!
  Тем часом один из молодых табунщиков, бросившись наперерез скакавшей к табуну беглянке, поймал её за повод и потянул назад к Палаку. При взгляде на непокорную кобылу, не отошедшего от только что пережитого испуга и стыда Стратона охватило неистовое желание отомстить подлой твари за свой позор.
  - М-можно я сам поучу эту тварь покорности? - устремил он просящий взгляд на Палака.
  - Давай, - повёл плечом Палак. - Ты теперь ей хозяин.
  Выхватив у табунщика повод недоукрощённой дикарки, Стратон привязал его к кольцу на груди своего буланого.
  - Ну, тварь, сейчас я отучу тебя брыкаться! - мстительно пообещал он клокочущим от возбуждения голосом, удобно умостившись на широкой спине буланого. Вскинув плеть, он что есть силы рубанул привязанную справа кобылу поперёк янтарного крупа. - Н-но!
  Отчаянно ржанув, кобыла скакнула вперёд и, натянув повод, встала, остановленная вонзившимся в дёсны острым железом. Пустив пугливо прядавшего ушами при каждом взлёте плети буланого мелкой рысцой, Стратон свирепо полосовал по крупу и ляжкам бившуюся на привязи и жалобно ржавшую кобылу. Сделав неспешный круг вокруг табуна (Палак со спутниками тем часом вернулся к стоявшей на холме под царским бунчуком родне), Стратон перевёл буланого в галоп, продолжая усердно учить ошалело нёсшуюся на натянутом струною поводе справа кобылу. Сделав ещё пару кругов, он довольно оглядел исполосованный вдоль и поперёк вздувшимися рубцами кобылий зад. Посчитав, что для первого раза достаточно, он остановил буланого.
  Желая доказать себе и всем тем - глазевшим на него с холма, что он не трус, и что дикарка таки усмирена, он накинул на её шею узду буланого, отвязал от шлеи повод кобылы (с её израненных губ тянулись к земле тонкие алые струйки окрашенной кровью слюны) и отважно пересел на покрывавший кобылью спину чепрак. Вопреки отдававшим холодком в животе страхам, кобыла приняла его немалый вес с покорством. Похоже, преподанный ей только что жестокий урок и вправду заставил её смириться с уготованной ей участью.
  Стратон с опаской слегка стеганул кобылу по крутой, нервно вздрагивающей шее.
  - Н-но, пшла!
  Кобыла рванулась вперёд, потянув за собой буланого. Проскакав галопом сотню шагов и убедившись, что кобыла слушается повода и не пытается взбрыкивать, Стратон решился стегануть её вполсилы по крупу. Шумно дыша, кобыла послушно наддала ходу. Торжествуя победу, Стратон сделал крутой разворот и намётом полетел к холму, поочерёдно охаживая наотмашь правый бок кобылы и круп скакавшего слева буланого. За четыре шага до улыбавшихся ему с коней Палака, матушки Мессапии, Марепсемиса и Туонис Стратон резко натянул повод.
  - Тпру-у!
  Милостиво похлопав укрощённую кобылу по потной янтарно-коричневой шее, Стратон неуклюже (ему казалось, что ловко) спрыгнул на землю между кобылой и буланым и скинул с кобыльей шеи повод буланого.
  - Ну вот. Дикарка больше не брыкается. Можешь смело не неё садиться. - округлив в смущённой улыбке заячий рот, обратился он к сидевшей на серо-пегой кобыле между Мессапией и Марепсемисом Туонис.
  - Благодарю за подарок, - поклонилась жениху, просияв ответной улыбкой, Туонис. - Какая она красивая!
  - Пересядь на неё, - тихо велел дочери Марепсемис.
  Соскользнув с серо-пегой кобылы (которую тут же прибрала к рукам одна из восседавших сзади сестёр), Туонис шагнула к жениху и протянула руку к испуганно вскинувшей голову янтарно-золотой кобылке.
  - Тпру! Стоять! - дёрнув за уздцы, прикрикнул грубо-властным голосом на пугливую дикарку Стратон.
  Поднырнув под руку Стратона, Туонис успокаивающе похлопала ладошкой по шелковистой кобыльей шее и, ухватившись возле холки за гриву, с лёгкостью взлетела на покрытую мягким чепраком кобылью спину. Усмирённая дикарка, крепко удерживаемая под уздцы Стратоном, даже не дёрнулась.
  - Сыночек, ты не ушибся? - озабоченно спросила Мессапия после того как Стратон, отпустив кобылу невесты, в свою очередь, хоть и не столь изящно, взгромоздился на надёжную спину своего буланого.
  - Ты же видишь - со мной всё в порядке! - раздражённо молвил Стратон, недовольный, что мать напомнила всем о его досадном падении.
  Тем часом Кробил наполнил чаши родичей жениха и невесты вином. По слову царя дружно выпили за долгую счастливую семейную жизнь Стратона и Туонис, и вся компания весёлой машистой рысью пустилась в обратный путь. Укрощённая плетью Стратона и строгими удилами янтарная кобыла, едва ощущавшая на спине легковесную наездницу, вела себя послушно, беря пример со смирно скакавших рядом коней, как видно, уразумев, что отныне для неё начинается иная жизнь - в новом табуне и в узде.
  Золотое солнечное колесо, выныривавшее время от времени в прорехах ватных облаков, перекатилось на западный берег Пасиака, возвестив неспешно рысившим от Палакия спутникам царя, что миновал полдень. Густые толпы скифов и греков стояли и сидели на траве вокруг окутанного жидкими дымками костров Марепсемисова стойбища, дожидаясь возвращения родичей жениха и невесты и начала свадебного пира.
  Царь и его свита остановились возле табора Эминака, давая время ускакавшей с родными вперёд невесте приготовиться к встрече жениха. Выждав четверть часа, родичи и сотоварищи жениха во главе с Палаком тронули шагом к стану невесты.
  Проехав по пересекавшему стойбище с севера на юг широкому осевому проходу до центральной площади, гости спешились, подбежавшие слуги попривязывали коней к ближайшим кибиткам. Обменявшись вежливыми поклонами с выстроившейся перед входом в большой шатёр роднёй невесты, те и другие замерли в нескольких шагах друг от друга, выжидающе поглядывая на Палака.
  - Прознали мы, - заговорил Палак, когда шевеление за спиною стихло, - что в вашем табуне подросла кобылка-красавица. А у нас подрос молодой жеребчик, который хочет составить с ней пару. Приведите же её к нам, чтобы мы на неё поглядели, и коль она и вправду так хороша, как говорят, заключим сделку, как принято между добрыми людьми.
  Марепсемис широким отмахом руки указал на стоявших слева дочерей.
  - Вот наши кобылки все перед вами. Выбирайте любую. Для хороших людей нам не жалко.
  Палак скосил глаза на стоявшего рядом Стратона. Тот отрицательно замотал головой.
  - Не барана жирного пришли мы просить, - продолжил заученно произносить обрядовые слова Палак, - не кибитку, полную добра, не сундук с золотом и серебром. Настоящее сокровище вы припрятали от нас. Девушку, которая нужна нашему молодцу, зовут Туонис. Приведите же к нам Туонис. Мы хотим забрать её к себе, чтобы заботиться о ней, кормить и согревать её у нашего очага, чтобы наследники от неё были, которые продолжат наш род, дабы длился он вечно и имя нашего рода не исчезло бы с земли без следа.
  - Ну что ж! Коли таковы ваши намерения, то вот вам та, о которой вы просите. Приведите Туонис! - распорядился Марепсемис.
  Из расположенного в десяти шагах шатра мать Созисава вывела за руку переодевшуюся в наряд невесты Туонис. Вместе с шедшими в шаге позади тремя подругами - дочерьми Эминака - Туонис прошла по неширокому коридору между родной семьёй и явившимися с женихом гостями и остановилась напротив отца и Палака.
  На Туонис был бирюзовый сарафан с длинными широкими рукавами, украшенный вокруг запястий и локтей, по вороту и подолу алой вышивкой из затейливо перевитых растений и цветов. Из-под подола выглядывали овальные носочки обшитых маленькими золотыми бляшками и цветным бисером ярко-красных башмачков. Над бёдрами сарафан был перетянут узким поясом из соединённых золотыми цепочками круглых рельефных золотых бляшек с полукруглыми гранатовыми глазками в центре каждой бляшки. Выше пояса поверх сарафана была надета расшитая серебряными птицами и цветами тёмно-синяя безрукавка из плотной велюровой ткани, стянутая на груди пятью толстыми витыми серебряными шнурами. Тонкую девичью шею увивали три нитки переливающихся перламутром круглых жемчужин. Венчала убор невесты высокая голубая коническая шапка, отороченная внизу пушистым красно-коричневым куньим мехом и обшитая четырьмя вертикальными рядами прямоугольных золотых бляшек. С верха конуса на лицо невесты ниспадала полупрозрачная светло-голубая ткань.
  - Пусть жених удостоверится, та ли это девушка, что пленила его сердце, - предложил Палак.
  - Пусть сам убедится, что на этот раз всё без обмана, - дозволил Марепсемис.
  Шагнув к девушке, Стратон откинул за спину вуаль, открыв взору пересекающую девичий лоб цепочку скреплённых золотыми колечками греческих золотых монет с ликами богов и богинь, покачивающиеся возле высоких скул золотые полукружья усыпанных изумрудами серёг с длинными амфоровидными подвесками, сужающиеся к вискам угольно-чёрные серповидные брови, обведенные голубой краской продолговатые карие глаза, пламенеющие густым румянцем щёки, тонкий с горбинкой нос и плотно стиснутые ярко-алые губки Туонис.
  - Да, это та самая девушка, которую я хочу взять в жёны, - подтвердил, как научила мать, своё намерение жених. - У меня есть для неё подарок. Если она согласна стать мне женой, пусть возьмёт его.
  Стратон взял поданное матерью овальное серебряное зеркальце, тыльную сторону которого украшало рельефное изображение гологрудой змееногой скифской прародительницы - её свитые жгутом змеиные ноги служили зеркальцу удобной рукояткой, - и с лёгким поклоном протянул невесте. Тут девушке полагалось помучить жениха, изображая сомнения, принимать ли подарок или в последний момент передумать, но Туонис взяла зеркальце почти сразу.
  - Спасибо за подарок, я беру его с радостью, - тихо пролепетала она. - Прими и ты мой подарок.
  Передав зеркало подруге, Туонис взяла из рук матери красный замшевый пояс с позолоченной бронзовой пряжкой в виде сцепившихся в смертельной драке крылатого грифона и пантеры, и с низким поклоном протянула его на вытянутых ладонях Стратону, едва не задев его подбородок длинным конусом шапки. Собственноручно расшитый пояс был традиционным подарком скифской невесты жениху. На своём Туонис вышила золотой нитью по верхнему и нижнему краю вьющиеся травы, листья и цветы, а между ними преследуемых волками ветвисторогих оленей, тарпанов и газелей. Пояс Стратону очень понравился. Как полагалось по обряду, он тотчас заменил бывший на нём пояс на подаренный невестой.
  - Ну что ж, дети! Коли дело между вами сладилось, возьмите друг друга за руки и пойдёмте все в шатёр - скрепим уговор добрым пиром! - возгласил с довольной улыбкой Марепсемис.
  После обмена подарками Стратон и Туонис уже окончательно и бесповоротно стали женихом и невестой. Взявшись за руки, они встали у входа в шатёр - принимать поздравления и подарки от явившихся на свадьбу гостей начиная с Палака, его матери, братьев, жён и далее по мере убывания степени родства с новобрачными, знатности и богатства. Вручив подарки, гости проходили в шатёр и рассаживались вкруговую под стенкой на уложенных по краю шатрового ковра тугих седалищных подушках. Молодые благодарили с поклонами каждого дарителя за добрые пожелания, приглашали их в шатёр или к кострам и отдавали подарки слугам, которые складывали их в стоящую неподалёку кибитку невесты. Огромный Марепсемисов шатёр едва вместил всех родичей. Остальные рассаживались на коврах, чепраках и просто на траве сперва вокруг ближних, а затем и всё более дальних костров. Вся эта приятная для новобрачных процедура растянулась почти на час. Подарков надарили на три полных кибитки, не считая подаренных коней, овец, быков, коров, для которых за пределами стойбища, возле шатра новобрачных, была сооружена отдельная просторная загорожа.
  Наконец поток дарителей иссяк. Матери жениха и невесты завели их в шатёр, где томились в ожидании свадебного пира изголодавшиеся гости, и усадили под опорным столбом - лицом к занимавшим самые почётные места в глубине шатра Палаку, Марепсемису, Эминаку и Лигдамису. Ближние к царю и его братьям места достались старшим родичам во главе с Опией с одной стороны и Мессапией с другой; молодёжь - сыновья, дочери, невестки с малолетними детьми, по традиции сели ближе к выходу.
  Как только все расселись, служанки по команде караулившей у входа Антиссы понесли в шатёр на золотых, серебряных, бронзовых и медных подносах глиняные миски и деревянные тарелки с варёным и жареным мясом, солью, острыми греческими соусами, овечьим, козьим и кобыльим сыром, пшеничными и ячменными лепёшками, репой, луком и чесноком. Вошедшие следом слуги наполнили вином кубки и чаши. Не в пример греческим пирам, скифские пиршества всегда начинались с чаши вина или бузата и лишь затем приступали к еде. Вот и теперь, и в центральном шатре, и возле каждого костра, радостно проорав здравицу молодым, первую чашу, как водится, дружно выпили за счастливую семейную жизнь новобрачных. И в дальнейшем энергичную работу зубов и челюстей раз за разом перемежали всё новыми и новыми пожеланиями новобрачным. Мужчины и парни пили крепкое вино, женщины и девушки - попеременно сладкое вино и холодный бузат, детям давали бузат или разбавленное водой вино.
  Выпив вторую чашу за родителей жениха и невесты, Палак с улыбкой поинтересовался у Стратона, что тот сделает в первую очередь после того как станет царём Херсонеса?
  - Прикажу перебить всех врагов моей матери и деда! - выпалил тот без тени улыбки. Довольно загоготав, Палак, Марепсемис, Эминак похвалили юншу за ответ, достойный истинного внука Скилура - мать может гордиться таким сыном! Палак предложил выпить третью чашу за будущего херсонесского царя.
  Через полчаса, когда желудки наполнились едой, а головы загудели хмельным весельем, здесь и там зазвенели бубны, зарокотали гусли, женские и девичьи голоса затянули, где слезливые, а где весёлые свадебные песни. Парни выходили между кострами бороться, девушки - плясать. Там и тут парни и девушки весёлой гурьбой принимались тянуть друг друга на аркане: какая ж свадьба без этой забавы? На лугу за стойбищем разожгли несколько больших костров, и смельчаки с разбегу прыгали сквозь высокое пламя: кто поодиночке, а чаще парами - парень с девушкой, взявшись за руки.
  Ещё одной излюбленной молодёжной забавой было хождение по дышлу, когда край дышла кибитки или телеги привязывали к верхнему краю задка другого воза, и необходимо было перейти по дышлу из воза на воз. Задача непростая даже на трезвую голову, а тем паче, когда ноги ослабли и обмякли после трёх-четырёх-пяти чаш вина или бузата! Тем не менее к соединённым дышлами телегам всюду выстроились очереди из парней и девушек, ведь наградой за успех, как правило, служил поцелуй. Перед испытанием парень или девушка под смех дружков и подруг объявляли, чей поцелуй они хотят сорвать. Разумеется, это были самые красивые девушки и парни. Избранница или избранник ждал на возу, куда должен был перейти жаждущий поцелуя (отказываться было не принято). Парни шли по дышлу с подъёмом, для девушек была поблажка: им надо было спуститься от верхнего края к нижнему. Впрочем, и тем и другим это удавалось не часто; большинство соскальзывало и падало, нередко - в одном-двух шагах от цели. Зато весёлого визга и смеха всегда было с избытком.
  Развлекшись, молодые люди возвращались к кострам, опять ели и пили (благо еды и напитков Марепсемис наготовил вдоволь) и слушали песни гусляров - их на свадьбу Стратона и Туонис явилось несколько десятков. Наряду с героическими былинами неизменным успехом у скифов пользовалась одна старинная воинская песня. Её с удовольствием слушали и взрослые мужи, и старики, и женщины, и девушки, и дети. Почти на каждом застолье, впадая после многих выпитых чаш в сентиментальную грусть, её с большим воодушевлением затягивали хором молодые парни, выжимая из девичьих глаз невольные слёзы. Вот и теперь, после того как сидевший с гуслями в центре шатра, за спиной новобрачных, сладкоголосый царский соловей Максагис спел заключительную былину об Атее, Сенамотис попросила спеть "Чёрного коршуна".
  - Хотим послушать "Коршуна", - хором поддержали её просьбу юные племянницы - дочери Марепсемиса и Эминака.
  Промочив горло несколькими глотками вина, Максагис закрыл глаза и тронул пальцами струны:
  
   Я лежу на поле за Донаем
   Вражеской простреленный стрелою.
   В небесах зловещий чёрный коршун,
   Не спеша, кружится надо мною.
   Ты зачем кружишься, чёрный коршун,
   Над сражённым воином-сколотом?
   Хочешь мяса моего отведать?
   Зарыдают матери за Доном...
  Выну я стрелу из раны чёрной,
   Рану завяжу полой кафтана,
   Что украшен алыми цветами
   И расшит любимыми руками.
   Скоро я уйду на Небо к предкам,
   Зарастут травою мои кости,
   И тебя прошу я, чёрный коршун,
   Отнеси кафтан моей невесте.
   Расскажи, что зря она ночами
   Мой кафтан любовно украшала,
   Вышивала алыми цветами,
   Серебром и златом обшивала.
   Не был верен я своей любимой!
   Я нашёл себе невесту лучше
   На кровавом поле за Донаем,
   За рекой далёкою, могучей.
   Повстречал негаданно родную -
   Не бывало девушки прелестней!
   Нам на ложе из мечей и копий
   Стрелы пели свадебную песню...*
  
  (Примечание: Старинная китайская песня, слегка подправленная автором "под скифов".)
  
  Когда певец умолк, у многих девушек и женщин повисли на ресницах слезинки, да и некоторые парни, как, например, Фарзой, сидели, вперив угрюмые взгляды в недопитые кубки.
  Тем часом золотой конь Гойтосира заканчивал свой дневной путь над скифской землёй, озаряя степь на закатной стороне прорывавшимися сквозь редкие прорехи в нагромождениях облаков широкими косыми лучами. Подошло время новобрачным отправляться на ночную службу Аргимпасе в собственный шатёр.
  Опершись на плечо Лигдамиса, Палак тяжело поднялся на ноги. За ним встали с подушек и все остальные, включая и жениха с невестой.
  - Благодарствуем за угощение, - отвесил Палак лёгкий поклон Марепсемису и восьми его жёнам. - Думаю, пришло время нам проводить почтенную госпожу, вашу дочь Туонис, в её новый дом.
  - Благодарим за то, что посетили наш праздник, - ответил с поклоном Марепсемис. - Пусть наша дочь и ваш сын живут в радости и согласии до глубокой старости, пусть всего у них будет много.
  Палак и Мессапия первые, за ними Стратон и Туонис, следом Марепсемис и Созисава, затем все остальные вышли из шатра.
  Слуги подвели молодым супругам коней: широкогрудого розово-белого, как закатное облако, мерина Стратону (подарок Палака) и укрощённую Стратоном на пару с Палаком янтарно-золотую кобылицу Туонис. Туловища коней от груди до хвоста покрывали бархатные попоны: красная, в сплошных золотых узорах, у жениха и синяя, в серебряных листьях и цветах, у невесты. Узды и нагрудные шлеи коней были сплошь обшиты чеканными золотыми бляшками, под мордами и между передними ногами болтались наузы из витых золотых шнуров, а между ушами вздымались пушистые султаны из журавлиных перьев - красный у жениха и белый у невесты.
  По традиции невеста, покидая родительский дом, садилась на коня со спины кого-то из братьев, а жениху подставлял колено один из его друзей. Возле кобылы Туонис встал на четвереньки её ровесник Марсагет, а вот у Стратона с друзьями в Скифии было туго. После небольшой заминки на выручку пришёл юный гусляр Максагис. Мессапия отблагодарила его улыбкой и серебряной греческой монетой.
  Следом за молодожёнами сели на коней их родственники-мужчины: Палак, Марепсемис, Лигдамис с сынами, Эминак, Иненсимей, Тапсак и Тинкас с царским бунчуком. Женщины отправились провожать новобрачных пешком, благо идти было недалеко: шатёр новобрачных стоял на невысоком пригорке в полутора сотнях шагов западнее Марепсемисова стана - как раз там, куда в эти минуты, вывалившись из розового облачного покрывала, опускался огненный солнечный шар. Замыкали свадебный поход три кибитки с подарками.
  Остальные гости, проводив, как водится, молодых громкими пожеланиями поскорее сделать сына или дочку, а лучше сразу двойню, остались пировать у костров - свадебная гульба будет длиться всю ночь...
  Спешившись около семейного шатра, Стратон неуклюже стащил с кобылы жену. Туонис взяла у матери Созисавы принесенную от родительского очага головню и, шепча заученную молитву Табити, зажгла перед входом в шатёр свой семейный очаг.
  Тем временем мать жениха Мессапия надоила в глубокую деревянную миску немного молока из-под привязанной справа от шатрового входа ожеребившейся кобылы, а Палак, сделав надрез на белой шее Стратонова мерина, нацедил в золотую чашу конской крови. В момент, когда огромный багряно-оранжевый диск погружался в земную твердь, Мессапия и замещавший на свадебной церемонии Стратону отца Палак, подошли к стоявшим около разгоравшегося с треском и искрами перед входом в шатёр костра новобрачным.
  - Да будет счастье в доме супругов! Пусть будет у них много детей, пусть рождаются у них мальчики и девочки! - возгласил торжественно Палак, трижды окропив алой конской кровью брачующихся, после чего передал чашу Стратону.
  - Пусть будет мир и согласие в доме супругов, и пусть старятся они вместе, не разлучаясь! - возгласила вслед за Палаком Мессапия, окропляя сына и невестку кобыльим молоком, и передала миску Туонис.
  Стратон и Туонис обошли вокруг костра, четырежды поклонившись огню и брызгая в него с пальцев кровь и молоко, а завершив круг, вылили кровь и молоко у порога в жертву матери-земле Апи.
  - Ну вот, - сказал Палак после того как Стратон и Туонис отдали пустые чашу и миску Мессапие, - отныне вы муж и жена. Идите, займитесь делом, ради которого вы соединили свои судьбы, и да поможет вам Аргимпаса.
  Взявшись за руки, Стратон и Туонис поклонились в пояс Палаку и Мессапие, затем Марепсемису и восьми его жёнам и направились в шатёр. Мессапия плотно запахнула за ними полог из волчьих шкур, а Палак воткнул слева копьё с оскаленной волчьей головой - старинный знак запрета входить в шатёр и беспокоить новобрачных. (Волка для этой цели добыли накануне братья Туонис.)
  По прадавнему обычаю братья и друзья жениха должны были всю ночь сторожить имущество и покой молодых, кружа с оружием вокруг их шатра. Поскольку ни братьев, ни друзей у Стратона не имелось, дабы соблюсти обычай, Палак поручил эту почётную миссию четырём своим телохранителям. После этого мужчины вновь сели на коней, женщины затянули озорную свадебную песню, и вся компания неспешно направилась обратно в стан Марепсемиса - продолжать свадебную гулянку.
  
  Едва за ними беззвучно опустилась волчья полсть, Стратон сбросил сковывавшие его путы нерешительности. Властно облапив жену за ягодицы, он притянул её к себе. Туонис с готовностью подставила губы. Пока они вкушали сладость первого поцелуя, слышно было, как снаружи затихал, отдаляясь, топот копыт и прерываемая громкими взрывами смеха срамная песня. Чувствуя, как от тепла крепко прижатого девичьего тела взыграл его удерживаемый штанами жеребец, Стратон отлепился от сладких губ жены и повлёк её к заманчиво возвышавшемуся у дальней стены широкому мягкому ложу.
  Помимо тускнеющего на глазах закатного света в потолочном отверстии, шатёр освещался подвешенным к толстой спице шатрового колеса медным греческим светильником, сделанным в виде двух целующихся лебедей, на хвостах которых горели высоким жёлтым пламенем намасленные фитили.
  Скользнув взглядом по висящей на резном столбе толстой короткой плети, Стратон задержался на стоящем под столбом круглом серебряном подносе с горкой оставленной для новобрачных еды, накрытой от мух вышитым льняным рушником, и трёх круглобоких кувшинах: красноглиняном, чёрном и медном. Но сейчас его терзал иной голод. Подняв алчные глаза на замершую возле ложа с устремлённым на него робким, ждущим взглядом девушку, которая отныне - в полной его власти, он приказал:
  - Ну, жена, раздевай мужа.
  С возникшей на губах неуверенной улыбкой, Туонис сняла с юного супруга обшитую чеканными золотыми бляшками круглую шапку и аккуратно положила с правой стороны ложа, представлявшего собой кипу мягких белых овчин, покрытых сверху белой конской шкурой. За шапкой туда же последовали пояс и кафтан. Распустив подрагивающими пальцами узел поддерживающего штаны золотого шнура, стянула через голову вышитую вокруг шеи и на груди алыми цветочными узорами льняную нательную рубаху. Ничем не удерживаемые штаны сползли ниже колен, обнажив загнутый крюком к выпуклому животу тонкий отросток с розовым острым наконечником. Лицо и уши девушки зарозовели, как тот наконечник. Вскинув глаза на ухмыляющегося по-заячьи отвисшей нижней губой Стратона, тихо попросила:
  - Господин мой муж, садись на ложе - я сниму с тебя скифики.
  - После снимешь. Становись на колени.
  Сняв с головы покорно опустившейся перед ним на колени девушки конусовидную шапку, Стратон бросил её на устилающий шатёр мягкий длинноворсый ковёр, затем кинул туда же опоясывающую её лоб и волосы цепочку из золотых монет, тяжёлые серьги она поспешно вынула из ушей сама.
  Взяв в руку фаллос, Стратон медленно провёл головкой по лбу, горячим атласным щекам и овальному подбородку жены. Туонис, не дрогнув, выдержала непривычную ласку.
  - Нравится?
  Туонис молча торопливо кивнула.
  - Сократ говорит, он ещё вырастет. Хотя и сейчас уже неплох.
  Туонис сдержанно улыбнулась. Стратон коснулся раздвоенной головкой её губ.
  - Поцелуй его... Теперь полижи...
  Девушка осторожно взяла мужской рог в руку и, опустив глаза, принялась скользить по нему тёплыми мягкими губками и влажным язычком.
  - Теперь возьми его в рот и пососи...
  Прикрыв ресницами глаза, Туонис покорно вобрала головку в ротик и принялась старательно сосать. Засопев от наслаждения, Стратон прихватил её левой рукой за затылок и засунул ей в глотку на всю длину. Из уголков рта Туонис потекла обильная слюна. Когда она начала захлёбываться, вынул.
  - Подними глаза, - велел он. - Я люблю, чтобы красотки, которых я охаживаю, смотрели мне в лицо.
  Постучав концом по губам и облитому слюной подбородку, он снова вогнал его в послушно открывшийся девичий рот и стал быстро толкать им то в одну, то в другую щёку. Глядя напряжённо выпученными глазами в лицо мужу, заливая серебряную шнуровку стягивающей грудь безрукавки потоками слюны, Туонис покорно сносила пытку. К счастью, она оказалась непродолжительной: через несколько минут Стратон с довольным телячьим мычанием излил ей в гортань вязкое мужское "молочко". Закашлявшись, Туонис утёрла ладонью губы и подбородок, вопросительно глядя в самодовольно ухмыляющееся лицо юного мужа.
  - Глотай, - приказал тот. - Ну как? вкусное? (Вымучив улыбку, Туонис кивнула.) Теперь я часто буду тебя им кормить.
  Отпустив временно обмякший таран, Стратон грузно плюхнулся на край упруго провалившегося под его голым задом ложа.
  - Снимай, - протянул он жене сразу обе ноги.
  Туонис быстро стянула с него скифики и штаны.
  - Теперь ты.
  Откинувшись на вдавившихся в белую конскую шкуру локтях, Стратон стал глядеть, как Туонис, стоя между его раскинутых в стороны на краю ложа ног, расшнуровывает непослушными пальцами и снимает безрукавку, распускает ворот сарафана.
  - Боишься? - спросил он с ухмылкой. Туонис отрицательно мотнула головой, но спустя секунду кивнула утвердительно.
  - Неплохо сосёшь. Ты уже брала мужскую дубину в рот? Кто научил? Братья?
  - Нет-нет, что ты! - скинув с плеч сарафан, испуганно замотала головой Туонис. - Сегодня в первый раз.
  - Все так говорят, - недоверчиво хмыкнул Стратон.
  - Но это правда... Отец... оставил меня прошлой ночью в своём шатре, чтобы я знала, что мужья делают с жёнами, - густо покраснев, призналась девушка.
  - А-а... ну, хорошо. Снимай сорочку.
  Подавшись вперёд, Стратон жадно вперился в нагое тело застывшей перед ним с вытянутыми вдоль бёдер руками жены, чувствуя, как вновь оживает и вскидывается на дыбы его неугомонный жеребчик.
  - Повернись...
  Следы отцовской плети на круглом девичьем заду почти сошли. По хорошему скифскому обычаю теперь надлежало познакомить жену с плетью мужа - её нового господина.
  - Подай-ка мне плеть.
  Шагнув к столбу, Туонис сняла с гвоздя плётку и с низким поклоном протянула на вытянутых руках мужу.
  - Я твоя, муж мой, владей мною, - произнесла она чуть подрагивающим голосом полагающиеся слова.
  Стиснув в кулаке отполированную тёмно-красную рукоять с позолоченной бараньей головкой на конце (ременная петля темляка была продета сквозь закрученные бараньи рога), Стратон указал согнутой плетью на ковёр у своей правой ноги.
  - Становись на колени.
  С лёгким вздохом Туонис опустилась на указанное место и легла животом на его ноги. Обхватив левой рукой её спину, Стратон сладострастно провёл сгибом плети по разделённым глубоким узким разрезом круглым девичьим ягодицам и тонким длинным ляжкам. Вскинув плеть, стеганул её вполсилы поперёк ягодиц, затем, чуть сильнее, второй и - ещё сильнее - третий раз.
  - Ой!.. Ай!.. О-ой!! - отозвалась Туонис тремя негромкими вскриками.
  На гладкой розовой коже ягодиц легли три белые дорожки.
  - Помни, жена, эту плеть и веди себя так, чтобы она коснулась тебя сегодня первый и последний раз, - произнёс Стратон заученную обрядовую фразу и, звонко ляснув пухлой ладонью по ягодице, отпустил спину жены.
  - Неплохая плёточка, - с видом знатока провёл Стратон пальцами по узловатому гибкому тёмно-коричневому хвосту. - Завтра опробую её как следует на твоей кобыле. Её ещё учить и учить послушанию.
  Стратон аккуратно положил плеть на ковёр возле скификов.
  - Что-то у меня в горле пересохло. Глянь, что там в кувшинах.
  - Вода, кобылье молоко и бузат, - подойдя к подносу с едой и напитками, сообщила Туонис.
  - А вина нет? - скривил недовольно губы Стратон. - Ну, ладно. Налей мне бузата.
  Налив в стоящий возле кувшинов позолоченный канфар бузата, Туонис подала его Стратону, а сама с жадностью выпила холодной воды. Не сводя глаз с пившей воду под светильником девушки, Стратон неспешно цедил отдающий приятной кислинкой прохладный бузат. Остаток выплеснул на ковёр между широко расставленных ног.
  - Это для Аргимпасы. Пусть поможет нам сегодня заделать малыша, - ухмыльнулся Стратон. - Давай, жена, иди сюда.
  - Задуть огонь? - спросила Туонис.
  - Пусть горит. При свете интереснее...
  Уложив Туонис спиной на белую конскую шкуру, Стратон принялся сминать тугие холмики девичьих грудей, теребя и оттягивая отвердевшие коричневые сосцы. Девушка откликалась негромкими постанываниями. Вобрав в рот острую верхушку зажатой в ладони девичьей груди, он стал жадно, будто голодный младенец, сосать, слегка прикусывая и потягивая зубами сосок. Ощущение оказалось столь необычайно приятным, что Туонис тихонько засмеялась. Левая рука Стратона, отпустив другую грудь, скользнула по девичьему животу, потёрлась о шелковистую шёрстку лобка и принялась теребить скрытую под ней узенькую щёлку. Затем он принялся сосать и кусать другую её грудь, оглаживая ладонью внутреннюю поверхность ляжек. Распалённая ласками, Туонис каждую секунду ожидала, что он вот-вот навалится на неё. Вместо этого Стратон неожиданно отвалился и, подсунув под затылок подушку, растянулся на спине. Удивлённо воззрившейся на него девушке он велел сесть спиной к нему ему на живот и потереться щёлкой о его рог. Мыча от наслаждения, он взбадривал ёрзавшую на его изнывающем фаллосе Туонис крепкими шлепками по упругим ягодицам. Затем приказал передвинуться с живота ему на ноги и наклониться. Постучав кожаной дубинкой по налитым полушариям девичьих ягодиц, он потёрся нежной головкой о пересекавшие их багровые полосы и прогулялся несколько раз вверх-вниз по разделяющему полушария узкому ущелью.
  - А теперь поскачем на моём жеребце.
  Стратон медленно втиснул острый наконечник своего копья в крохотное отверстие девичьего зада. Туонис тихонько охнула. Стратон звонко ляснул её ладонью по ягодице.
  - Ну, давай, скачи...
  Приподнявшись, Туонис медленно задвигалась задом вверх-вниз на его вздыбленном роге, будто скакала рысцой на коне. Стратон блаженно откинулся на подушку, не сводя глаз с подпрыгивающего над его животом девичьего зада. Через каждые десять-пятнадцать секунд он подбадривал наездницу хлёсткими шлепками по ягодицам.
  - Быстрей!.. Глубже!.. Ещё быстрей!..
  Минут через пять он торопливо спихнул её со своего "жеребца", развернул к себе лицом и, схватив за волосы, запихнул раскалённый конец ей в рот.
  - Соси, ну!
  Глядя испуганно выпученными глазами в напряжённое лицо мужа, Туонис принялась усердно сосать скребущую нёбо головку. Через десяток секунд Стратон, закатив глаза, с блаженным стоном залил её гортань бурно излившимся семенем.
  - Уф-ф, хор-рошо-о!.. - довольно проурчал он, водя влажной головкой по её приоткрытым губам.
  - Ну что, понравилось скакать на моём жеребце? - спросил он сидевшую на коленях между его раскинутых ног, жену. - Лучше, чем на кобыле, ха-ха-ха!
  Утерев ладошкой рот, Туонис утвердительно кивнула и улыбнулась.
  - То-то же! - ухмыльнулся довольный Стратон. - Что-то я проголодался. А ну, тащи сюда поднос! Посмотрим, что они там наложили.
  Пододвинув поднос с едой к повернувшемуся на левый бок, опершись на локоть, как это принято у греков, Стратону, Туонис, подогнув колени, подсела с другой стороны. Стратон нетерпеливо сорвал прикрывавший миски рушник.
  - О! Пирожки! Финики! Орешки, изюм... Здорово! Налей-ка молока. Ты тоже поешь... А затем продолжим.
  Разломив несколько пирожков, Стратон выбрал с сырно-изюмной начинкой и принялся с аппетитом уплетать его, запивая молоком. Туонис, отказавшись от молока и пирогов, по-детски отдала предпочтение сладким финикам и изюму.
  Минут через пять Туонис накрыла миски рушником (там ещё оставалось много всего) и отнесла поднос на прежнее место к опорному столбу.
  - Ну что, жёнушка, подкрепились, теперь можно и продолжить, - округлив в сытой улыбке рот, погладил себя по выпуклому животу Стратон. - Пора, наконец, моему тарану проломить твои девичьи ворота. Хе-хе-хе!.. Заодно проверим, не открывал ли их кто-то до меня. Если открывал, берегись - пороть буду люто, - погрозил пальцем юной жене "гречонок".
  - Нет-нет, я нетронута, - покраснев, заверила Туонис и принялась целовать и тереться горячими щеками о колени мужа.
  - Сейчас узнаем. Если не врёшь - твоё счастье...
  Ухватив возле затылка за косу, Стратон притянул её лицо к своему тарану. Попихав с минуту ей в рот, пока его орудие не налилось мощью, уложил её животом на подушку, так что круглый раздвоенный зад оказался поднят волною в гору. Притиснувшись к ней сбоку, принялся оглаживать влажной ладонью ей плечи и спину. Затем левая его ладонь, протиснувшись снизу, охватила грудь, а правая, огладив бёдра, безжалостно сдавила ягодицу. Передвинувшись ниже, Стратон обслюнявил поцелуями аппетитные шары девичьих ягодиц, затем вжался разгорячённым лицом в нежно-упругие полушария. Потёршись о них сладострастно носом, губами и пухлыми щеками (особенно возбуждали оставленные его плетью на шелковистой девичьей коже побагровевшие полосы), Стратон приподнялся и, обхватив коленями её бёдра, втиснул в расщелину между ягодицами изнывающий от желания рог. Возбуждённо сопя, он с полминуты елозил концом по дну ущелья, затем с размаху залепил ладонью по одной и по другой ягодице, оставив на них два широких красных пятна. Захватив в руку трепещущее копьё, он направил его остриё в узенькую розовую щёлку под уже опробованной круглой дырочкой её зада и стал медленно протискиваться между маленькими пухлыми створками. Туонис не обманула: погрузившись в девичью плоть примерно на треть, копьё упёрлось в преграду. Подавшись назад, Стратон резко вонзил его в мягкую девичью раковину. Судорожно вцепившись раскинутыми руками в лошадиную шкуру, Туонис глухо охнула сквозь вжатые в ложе губы. Пробить её девичью защиту с первого раза Стратону не удалось. Наклонясь над её спиной, он ещё более резко вогнал своё подростковое копьё в неподатливое девичье лоно. Лишь третья попытка оказалась успешной: Туонис взбрыкнула задом и взвизгнула от пронзительной боли, а из наконец-таки пробитой женской раковины потёк на белую конскую шкуру красный ручеёк. Стратон довольно гоготнул.
  Добившись своего, Стратон вставил закровавленный конец в круглую дырочку её зада и, уперев ладони ей в спину, с наслаждением заскакал частым галопом на мягком пружинистом крупе. Почувствовав близящееся извержение, он быстренько перенаправил свой рог опять в переднюю дверцу (на сей раз больно не было) и, поскакав ещё с минуту, с протяжным телячьим мычанием засеял её трепещущее лоно семенем.
  Повалившись без сил на левый бок, Стратон благодарно похлопал жену по ягодицам.
  - Ну вот... дело сделано, - сказал он, отдышавшись. - Больше не будет больно. Счас немного передохну и продолжу объезжать мою сладкозадую кобылку...
  Повернувшись на бок, Туонис робко прижалась к мужу, как когда-то маленькой девочкой прижималась к тёплому материнскому боку. Из Стратоновой подмышки остро пахло мужским потом, и этот мужской запах был ей приятен, возбуждающе будоражил мысли.
  Подумать только - теперь она жена, женщина! Детство осталось позади... Через десять месяцев у неё появится свой ребёнок.* Пусть это будет девочка, а уж потом мальчик, мысленно попросила она Аргимпасу. Скоро она отправится с мужем и тётушкой Мессапией в Херсонес, станет царицей херсонесских греков, и её сын станет после отца царём Херсонеса. Как всё-таки хорошо, что Стратон выбрал её, а не сестёр!.. А сёстры пусть обзавидуются...
  
  (Примечание: Имеются в виду лунные месяцы, по которым жили скифы.)
  
  Приподняв голову, Туонис принялась покрывать невесомыми лепестками губ успокоившуюся и притихшую, словно море после шторма, грудь юного мужа, а её ладошка переместилась с груди на его мягкий, расслабленный живот. Постепенно выложенная поцелуями дорожка привела её губы к глубокой воронке посреди Стратонового живота, а рука, передвинувшись ниже, стала осторожно играть с его вялым, безжизненным хоботком. Конечно, Стратонову жеребчику далеко до огромного орудия её отца, но, может, оно и к лучшему: представить страшно, если б и у него был такой же!
  Потёршись ласковой кошкой о его живот, Туонис подвинулась ниже, собираясь обцеловать и пососать мужской орган мужа, чтобы он вновь ожил и поднялся (вот ещё одно чудо чудное, диво дивное!). Стратон откликнулся глубоким вздохом и прерывисто засопел. Подняв голову, Туонис увидела, что веки Стратона закрыты. Умаявшегося за этот долгий беспокойный день "гречонка" сморил сон.
  Тихонько отодвинувшись, Туонис легла на спину, бережно накрыла мужа и себя сшитым из мягких заячьих шкурок одеялом и, глядя на тонкие, жёлтые, бестрепетные огоньки на хвостах целующихся под потолочным колесом лебедей, принялась бередить пальчиком скрытую в её девичьей раковине волшебную жемчужину.
  
  Очнувшись, Стратон ощутил тепло и сладкий аромат гладкой девичьей кожи, в которую упирался его лоб, нос и губы. Чуть отодвинув голову, он разлепил веки и обнаружил, что лежит на левом боку, прижавшись к спине спящей в его объятиях девушки, а его торчащий колом из-под живота конец упирается в её круглый зад. Тотчас вспомнил вчерашнюю свадьбу. "Туонис... жена... Я теперь женатый муж. Смешно..."
  Но в ту же минуту он понял, что его фаллос восстал не из любовного порыва, а оттого, что до краёв переполнен мочой. Именно настоятельная потребность незамедлительно отлить вырвала его из сладких объятий сна. Откинувшись на подушку, глянул на тонкие, как два кошачьих глаза, огоньки светильника и проглядывавшее между чёрными спицами потолочного колеса мутно-серое беззвёздное небо. Скоро рассвет. Вылезать из-под тёплого одеяла страх как не хотелось, но выбора не было - дальше терпеть было невмоготу. Откинув одеяло, он передвинулся на край ложа.
  "Схожу отолью и займусь женой пока за нами не придут", - завистливо оглянувшись на сладко спавшую под заячьим мехом Туонис, решил Стратон.
  Хотел выйти голым, отлить за порогом и тотчас вернулся, да вспомнил об оставленных Палаком охранять его шатёр и добро четырёх сайях, которым он должен отдать утром в награду за ночную службу по жирному барану и меху бузата. Отыскав на ковре сбоку ложа нательную рубаху, накинул её через голову. Натягивать на ноги тесные скифики (а после снимать их) поленился: по мягкому ковру да несколько шагов по траве можно пройтись и босиком.
  Прихватив из накрытой рушником миски первый попавшийся пирожок, откусывая и жуя на ходу (оказался с гусиной печенью и луком), направился к волчьей полсти. Выбравшись наружу, увидел спящих на чёрной кошме по ту сторону потухшего костра трёх молодых скифов, отданных Марепсемисом вместе с двумя знакомыми Стратону служанками в услужение дочери и зятю. Служанок не было видно: должно быть, они спали в кибитках с подарками.
  Три разукрашенные цветными лентами, закрытые пологами кибитки стояли рядышком колесом к колесу шагах в десяти от шатра. По две пары подобранных в масть коней (буро-гнедые, соловые и мышастые), привязанные длинными чумбурами к дышлам кибиток, щипали посеребрённую росой траву. Серый мерин Стратона и янтарная кобыла Туонис дремали, привязанные к переднему колесу ближней кибитки. Роскошные свадебные уборы по-прежнему были на них - слуги только вынули изо рта железо да отпустили подпруги.
  Дальняя кибитка стояла правым боком впритык к жердевой ограде загона, в котором стояли и ходили подаренные молодожёнам кони, овцы, козы и прочая живность. Туда и направился Стратон. Росистая трава приятно холодила босые ступни. С наслаждением пустив за огорожу тугую струю, Стратон с интересом разглядывал в серой предутренней полутьме десятки теснившихся в загоне разномастных коней и жеребят, радостно представляя себе, как уже сегодня начнёт испытывать в упряжке (вдвоём с Туонис!) их силу и резвость.
  Если не считать вздыхавших и переступавших в загоне и у кибиток коней, кругом всё было тихо. В Марепсемисовом таборе, проступавшем вдалеке на полотне зарозовевшего за Пасиаком неба чёрными силуэтами шатров и кибиток, под утро тоже все угомонились, сморенные без меры влитым в себя дармовым вином и бузатом. Правее, за зубчатым треугольником Неаполя, над извилистой стеною дальних Таврских гор разгоралась червлёным золотом заря, гася мерцавшие среди поредевших облаков одинокие звёзды.
  Прежде чем вернуться в шатёр (спать уже расхотелось), Стратон неспешно обошёл все двенадцать привязанных к дышлам кибиток коней, ласково оглаживая каждого по мокрым от росы спинам и крупам, мускулистым ляжкам и шелковистым короткогривым шеям, с вожделением представляя, как будет ласкать эти ляжки и крупы кнутом по пути в Херсонес. Возбуждённый этими мыслями, вновь отвердел и восстал под рубахой его кожаный рог.
  Напоследок Стратон подошёл приласкать и привязанных сбоку к кибитке верховых. Если серый мерин, настороженно косясь на протянутую к его морде руку, принял хозяйскую ласку спокойно, то стоявшая за ним кобыла Туонис, не привыкшая ещё к людям, испуганно отпрянула от его ладони, натянув струной чумбур, и негромко ржанула, угрожающе ощерив крупные жёлтые зубы.
  - Тпру!.. Стой, глупая! Не бойся, я же пока не бью, а только ласкаю, - тихо прикрикнул на неё Стратон и улыбнулся, представив, как будет учить кобылу послушанию. Да, над этой дикаркой предстоит ещё хорошенько потрудиться. Ну да ничего - дней через десять она станет смирнее овечки.
  Поднырнув под шеей мерина, держась левой рукой за чумбур, Стратон приблизился к кобыле и таки похлопал её правой ладонью по скуле, показав, что нисколько не боится её оскаленных зубов.
  В этот момент, будто в ответ на тревожное ржание янтарной кобылы, из-за задка кибитки донёсся короткий конский гогот и перетоп. Стратон пошёл глянуть, что ещё за кони привязаны к задкам кибиток. Заглянув за угол, он увидел двух привязанных к задней дуге кибитки тёмно-гнедых коней, покрытых обшитыми волчьими шкурами чепраками, и ещё одну пару, привязанную к задку дальней кибитки. А внизу, на разостланных за задком средней кибитки кошмах, укрывшись чёрными бурками, дрыхли в обнимку с двумя бабами четверо охранников-сайев. Даже не разглядев в тени кибитки их лиц (одна вообще лежала к нему затылком), Стратон тотчас понял, что это те самые, подаренные Марепсемисом его жене служанки. Стратона взяла досада, что сайи, вместо того чтобы сторожить его добро, всю ночь тешились с его служанками. Ещё и дари им за это баранов и бурдюки с бузатом! Пожаловаться, что ли, на них Марепсемису? А со служанками - блудливыми кобылицами - он позже рассчитается сам.
  Занятый этими мыслями, Стратон бесшумно развернулся и направился к шатру. Проходя мимо привязанных сбоку коней, он привычно шлёпнул возле хвоста янтарную кобылу и вскинул руку, чтобы шлёпнуть серого мерина, но опустить её на круп не успел. Напуганная его несильным шлепком дикарка внезапно вскинулась задом и резко лягнула копытами. Одно прошлось вскользь по правому бедру и ягодице, ободрав кожу, зато другое ударило точнёхонько в низ живота, в мочевой пузырь. Отлетев на несколько шагов, Стратон забился в корчах, извиваясь ужом по росистой траве. Жгучая боль, точно копьём, пронзила его от паха до горла, не давая вдохнуть. В глазах почернело, потом поплыли красные круги. По лицу потекли ручьями слёзы, затекая в раззявленный в немом крике рот. Пытаясь унять боль, он согнулся пополам, притянув колени чуть ли не к самому подбородку. Раскинутые в стороны руки судорожно рвали траву. Из круглого отверстия рта вылетали хриплые всхлипы; воздуха, чтобы закричать в голос, не было. Пьяные всмерть слуги спокойно похрапывали в каких-то пяти-шести шагах. Никто не услышал Стратоновых хрипов, не увидел его страданий, не поспешил к нему на помощь.
  Через минуту-другую как-будто немного попустило, а может кое-как притерпелся к пылавшему внизу живота углю, будто задвинутому туда лошадиным копытом. Стратон снова мог дышать - медленно, с остановками, с хрипами, вдыхая и выдыхая воздух. Став на карачки, медленно переставляя ноги, он пополз к шатру, тихо болезненно охая при каждом движении. Слёзы боли и жалости к себе продолжали тяжёлыми каплями падать в траву.
  Обогнув беспробудно спавших у погасшего костра слуг, Стратон кое-как дополз до входа в шатёр и, подвинув головой волчью шкуру, заполз внутрь. "Хорошо, что никто не видел", - первое, о чём он с облегчением подумал, очутившись в могильном мраке шатра.
  Когда Стратон подполз к шатровому столбу, его тихие жалобные постанывания разбудили Туонис. Вскинув голову от подушки, она с изумлением и испугом воззрилась на ползшего на четвереньках к ложу Стратона. Через несколько секунд, откинув заячье покрывало, она кинулась к нему.
  - Стратон! Любый мой! Что случилось?!
  - А-а-а!.. Меня... ударила... кобыла... О-о-ох!..
  Туонис не нужно было спрашивать, какая кобыла, - и так было понятно.
  - Я кликну слуг! Пусть скачут за знахарем, лекарями! - кинулась разыскивать в ворохе одежд возле ложа свою сорочку Туонис.
  - А-а-а!.. Никого не надо звать... - простонал Стратон. - Они все пьяные... спят... Так отлежусь... Мне уже лучше...
  Спешно накинув сорочку, Туонис помогла Стратону забраться на испятнанную её кровью белую конскую шкуру. Теперь на ней появилась свежая кровь из содранного лошадиным копытом бедра Стратона. Повалившись на левый бок, Стратон поджал к груди ноги: так боль в ушибленном животе казалась ему терпимее. Осторожно подвинув испачканный в крови с правого боку подол рубахи, Туонис взглянула круглыми от испуга глазами на его залитое кровью бедро. Она была уверена, что это и есть та самая рана, от которой он так страдает.
  - Надо смазать рану целительной мазью и перевязать. Я пошлю за лекарем.
  - Не надо... - стоял на своём Стратон. - Смой кровь... и перевяжи сама... чем-нибудь...
  После того как Туонис, осторожно промыв ссадину на бедре, неумело обвязала бедро рушником, Стратон почувствовал сухость во рту и попросил воды.
  - Может, бузата? - предложила Туонис.
  - Нет... хочу воды...
  Плеснув в свою чашу воды, Туонис левой рукой приподняла его голову и, поднеся чашу к губам, вылила воду ему в рот. Стратон жадно, захлёбываясь, выпил. Часть воды стекла с подбородка на плечо. Кинув пустую чашу на конскую шкуру, Туонис подсунула под голову Стратона подушку и бережно накрыла его по плечи заячьим одеялом.
  - Да... теперь хорошо... Нога почти не болит... Только в животе... жжёт... но уже не так... как раньше... Отлежусь... скоро пройдёт...
  Стратон попытался улыбнуться склонившейся над его головой жене, участливо гладившей ладошкой его мокрые волосы, лоб и щёку.
  - Ты знаешь... меня уже лягала лошадь... в детстве... маленького... и ничего... жив-здоров... Ты никому не говори... о том... что случилось... - приказал Стратон, переживавший, что скифы его засмеют.
  - Но мой отец, твоя матушка, они скоро придут и сами всё увидят, - возразила Туонис.
  - Им придётся сказать, - согласился после долгой паузы Стратон, не придумав, как утаить свою рану, - хоть и стыдно.
  - Да что ж тут стыдного?! - воскликнула радостно Туонис. - Знаешь, сколько раз скифы падают с коня!.. А скольких кони лягают! Особенно пьяных. Скажем, что ты был пьяный, вот и не уберёгся.
  - Да, так и скажем, - успокоено согласился Стратон. - И ещё... ты скажи всем... чтоб твою кобылу не трогали... Я сам её покараю... когда встану... чтоб не брыкалась...
  Когда Мессапия и Марепсемис со всеми своими жёнами и детьми явились весёлой шумною толпою будить молодых и глядеть белую конскую шкуру (Опия, Палак и Лигдамис с жёнами и детьми ещё вечером отправились из Марепсемисова стана по домам), жгучий огонёк внизу живота Стратона отнюдь не погас, как он надеялся.
  Услыхав от вышедшей на их дружный зов из шатра в одиночку Туонис о том, что произошло, побелевшая Мессапия бросилась к сыну. За ней, согнав с лиц улыбки, проследовали в шатёр Марепсемис и все остальные.
  На испуганный вопрос матери, как он, Стратон, скривив рот в жалкой улыбке, слабым, страдающим голосом заверил, что всё хорошо, уже почти не болит.
  Осторожно стянув заячье одеяло (Стратон по-прежнему лежал, скорчившись, на левом боку), Мессапия, Марепсемис и все, кто набился за ними в шатёр, увидели испятнанную кровью (только непонятно чьей) белую конскую шкуру и побуревший от крови рушник на его правом бедре. Развязав узел, Мессапия бережно обнажила рану, и у неё сразу отлегло от сердца.
  - Ну, это рана пустяковая! Только кожа содрана! Скоро заживёт! - увидев покрытое коркой подсохшей крови бедро "страдальца", радостно-бодрым голосом объявил Марепсемис.
  Узнав, что болит в животе, Мессапия стала упрашивать сына отнять ноги от живота. Он согласился лишь после того как все выйдут. Увидев расплывшееся от паха до пупка багряно-синее пятно, Мессапия затрепетала. Обругав дурёху Туонис, что не уведомила тотчас о случившемся её или отца, едва удерживая подкатившие к горлу слёзы, она попросила оставшегося возле ложа Марепсемиса немедля послать за эллинскими лекарями и скифскими знахарями: пусть скорей привезут всех, кто есть!
  Вскоре Марепсемисовы слуги доставили старика Поликрата с сыном Кононом и Полидема. Жившей ближе всего ведуньи Нельмы, как назло, дома не оказалось: по словам соседей, она дня три как ушла с внучкой собирать лекарственные травы.
  Все три врача-грека были после вчерашнего свадебного пиршества в тяжком похмелье, тем не менее, осмотрев и ощупав трясущимися пальцами живот пострадавшего, тотчас поняли, что дело плохо. Когда Стратон по просьбе врачей помочился в подставленную чашу, моча пошла розового цвета - с кровью. Попробовал поесть фиников - сразу вырвало с жёлчью. Выпил по просьбе Полистрата свежевыдоенного козьего молока - в ту же минуту всё выблевал обратно: повреждённое нутро не принимало никакой пищи, только холодную воду - во рту Стратона было сухо, он постоянно просил пить.
  Полидем покрыл ссадину на бедре кашицей из ракитника и подорожника и тщательно забинтовал. Чтобы утишить жгучую боль в животе, лекари посоветовали прикладывать к месту удара мокрый рушник, а ещё лучше - остуженные в холодной колодезной воде камни.
  Стратон, метавшийся по лицам учёных эллинских лекарей исполненными веры в их мудрость и всемогущество глазами, увидев, что они, ничего не сказав, опустив головы, направились к выходу, впервые с пронзительным ужасом подумал, что полученный им удар может закончиться не выздоровлением, а смертью. Мысль, что это может случиться с ним, что он - такой юный, ещё вчера, ещё несколько часов назад полный сил и здоровья, думавший ещё много-много лет наслаждаться жизнью - скоро будет лежать, как дед Скилур, заколоченный в тесном гробу, запертый в тёмном могильном склепе, не умещалась в сознании.
  - Мама, почему они уходят? Я умру? - с прорвавшимся слезой отчаянием в голосе крикнул Стратон матери, направившейся вслед за лекарями и Марепсемисом к распахнутому навстречу яркому утреннему солнцу шатровому входу. Все его покидали, даже мать. Одна только Туонис, его юная жена, прикусив губу, осталась стоять сбоку у его постели. Но Стратону сейчас было не до жены. Он знал, верил, что только его милая, родная, любимая, бесценная мамочка одна может ему сейчас помочь, спасти, защитить.
  - Ну что ты, сынок! - оглянулась на сына, блестя налившимися в глаза слезами, Мессапия. - Они уходят, чтобы приготовить тебе лекарства.
  - Мамочка, не уходи! Останься! Пожалуйста! Мне страшно! - По щекам Стратона жемчужинами покатились слёзы. - Мамочка, спаси меня! Я не хочу умирать! А-а!.. А-а!.. А-а-а!.. - заревел он в отчаянии совсем уже по-детски.
  - Ну что ты, что ты, сынок! Ты не умрёшь! - обливаясь слезами, кинулась к сыну Мессапия. - Ты скоро поправишься, - утирая дрожащими ладонями с его щёк слёзы, пообещала она.
  - Мне нужно выйти всего на минутку, - поцеловала она сына в мокрую щёку. - Я сейчас же вернусь.
  - Мамочка! - схватился Стратон, как утопающий, за материнскую руку. - Прикажи, чтобы кобылу, что меня ударила, отпустили обратно в табун... Пусть Фагимасад простит меня! Клянусь - я больше никогда не ударю ни одну лошадь! - пообещал, давясь рыданиями, Стратон.
  - Хорошо, мой миленький. Я прикажу - кобылу отпустят, - мягко вызволив руку, заверила Мессапия и поспешила вдогон за лекарями и Марепсемисом к выходу.
  Отойдя пять-шесть шагов от шатра, лекари повернулись к молча шедшим за ними Марепсемису, Антиссе, Созисаве и Мессапие, тотчас догадавшимся по их смурным лицам, что надежды нет. Тяжко вздохнув, Поликрат на правах старшего взял на себя печальную обязанность озвучить лекарский приговор.
  - Увы, царевна, - понизив голос, сочувственно произнёс он, - рад был бы всех вас обнадёжить, но... увы, - беспомощно развёл он в стороны руки. - Мы подозреваем, что в результате удара разорваны мочевой и жёлчный пузыри, возможно даже печень. Очень жаль, но мы ничем не можем помочь. Наши умение и знания в данном случае бессильны.
  Поликрат бросил взгляд на Полидема; тот молча кивнул, соглашаясь. Старый лекарь перевёл полный сочувствия взгляд на помертвевшее лицо Мессапии.
  - Юноша умрёт. Прости...
  Мессапия сдавленно застонала, крепко стиснув зубы, чтоб её стона не услышал сын. Антисса и Созисава поспешили заключить её с двух сторон в объятия, сочувственно поглаживая затрясшиеся в беззвучных рыданиях плечи и спину.
  - Если хотите, мы с сыном останемся, чтобы, насколько возможно, облегчить страдания больного, - предложил Поликрат.
  - Да... останьтесь, - отерев ладонями мокрое лицо и кое-как взяв себя в руки, сказала Мессапия и велела стоявшим со скорбными лицами неподалёку двум своим рабыням принести воды, чтобы омыть от слёз лицо, прежде чем вернуться к сыну.
  Заметив стоящих в нарядных свадебных уборах возле кибитки серого мерина Стратона и янтарно-золотую кобылу Туонис, Мессапия попросила брата отправить кобылу обратно в табун, как просил Стратон. А вдруг, вопреки лекарям, Фагимасад, смилостивившись, и впрямь совершит чудо!
  - Надо бы её, конечно, забить до смерти, ну да ладно, пусть будет по-вашему, - решил Марепсемис. Подозвав одного из слуг, он велел снять с кобылы свадебное облачение и отвести на аркане к Оарсу.
  Пока Мессапия умывалась, из Западной балки выкатился двуконный открытый возок, сопровождаемый сзади тремя верховыми, и, вздымая пыль, понёсся галопом в объезд Марепсемисова стана к Стратонову шатру. В одном из вершников Марепсемис, присмотревшись, узнал Дионисия.
  Поиски Марепсемисовыми слугами в Неаполе лекарей, конечно, не остались незамеченными. Дионисий прискакал узнать, насколько серьёзно пострадал вчерашний жених.
  В возке прикатил царский знахарь и колдун Варагн. В отчаявшемся сердце Мессапии вновь вспыхнула надежда. Вдруг с помощью древних заклинаний и неведомых эллинским лекарям тайных чудодейственных трав скифскому колдуну удастся исцелить Стратона?! Кинувшись к осторожно выбиравшемуся с помощью молодого возницы из выстеленной волчьими шкурами высокобортной повозки старику, она схватила его испятнанные коричневыми горошинами жилистые кисти и с отчаянной мольбой в глазах и срывающемся в рыданья голосе попросила спасти её единственного сына.
  - Сделаю, что смогу, царевна, - тихим, ласковым голосом пообещал колдун. - Наша жизнь и смерть в руках богов. Если будет на то их воля, твой сын будет жить.
  В сопровождении Созисавы Варагн с молодым помощником направился в шатёр к больному.
  Мессапия подошла к беседовавшему вполголоса с Марепсемисом и Поликратом Дионисию. Склонив голову в лёгком поклоне, Дионисий выразил Мессапие искреннее сочувствие в связи со столь неожиданным несчастьем. Он сам, его отец, брат и все неапольские эллины будут молить богов о выздоровлении её сына. Поблагодарив, Мессапия сказала, что сама она не может отлучиться от сына, и попросила передать Посидею, как главе неапольских жрецов, её просьбу принести богатые дары и мольбы о выздоровлении Стратона всем почитаемым в Неаполе богам. Дионисий заверил, что её желание будет незамедлительно исполнено.
  Убедившись, что слёзы больше не текут, Мессапия с Антиссой и следовавшими позади рабынями поспешила к сыну. Подождав, пока они скрылись в шатре, Дионисий спросил Поликрата, есть ли надежда, что Стратон всё же выкарабкается? Печально вздохнув, старый лекарь ответил, что если не случится чудесное вмешательство в его судьбу эллинских и скифских богов, юноша умрёт в течение двух-трёх, самое большее - пяти дней.
  - Да, жалко малого, - покачал сочувственно головой Дионисий. - Надо же! Такая глупая смерть после первой же брачной ночи... Бедная Мессапия... Поеду сообщу Палаку.
  - Постой, я поеду с тобой! - решил Марепсемис. - Коня!
  С трудом взгромоздив с помощью слуги отяжелённое без меры поглощённой жратвой и выпивкой, рыхлое после бессонной ночи тело на подведенного слугой коня, Марепсемис зло рубанул плетью по бугрящейся мышцами конской ляжке. Бок о бок с Дионисием он понёсся галопом мимо помалу оживавшего после затяжной гулянки табора к нависающей массивным каменным грибом над устьем Западной балки башне. Поотстав на два конских корпуса, за ними кучно скакали три десятка Марепсемисовых сайев. Попридержав коня, Марепсемис подозвал взмахом плети одного из десятников и погнал его за всё ещё дрыхнувшим в своём шатре после сильного перепоя Эминаком.
  Палак заранее объявил, что выступит на Херсонес на другой день после Стратоновой свадьбы, дав себе, вождям и скептухам полдня, чтобы прийти в себя после свадебной гульни. Выступление было назначено после полудня, с тем расчётом, чтобы пройти в ночной темноте горный отрог и тесную дорогу между горами и заливом Ктенунт и с рассветом, как град с ясного неба, обрушиться на херсонесскую хору. По пути к Неаполю Марепсемис уговорился с Дионисием убедить Палака не откладывать поход из-за несчастья со Стратоном. Для этого же ему был нужен и Эминак.
  Эминак нагнал трусивших рысцой брата и Дионисия возле городских ворот. У калитки отцовского дома Дионисий спешился и пошёл сообщить отцу о беде Стратона и просьбе Мессапии.
  Марепсемис и Эминак поехали дальше. Из-за вчерашней гулянки и намеченного после полудня выступления в поход царского войска торговли на агоре в это утро не было - площадь была непривычно пуста. Лишь немногие успевшие проспаться после ночной гулянки молодые скептухи из дальних племён разъезжали малыми группками вокруг бронзового Скилура и греческого храма, с любопытством разглядывая настенные картины и раскрашенные каменные статуи греческих богов, закалывая на всякий случай для них жертвенных козлов и баранов и выпрашивая себе удачи в будущем походе.
  - Интересно, кого теперь Палак назначит править Херсонесом? - остановив коня перед ступенями царского дворца, спросил брата Эминак. - Может тебя?
  - Пусть сперва завоюет его, - тяжёлым мешком свалившись с коня, мрачно буркнул Марепсемис.
  Встретивший старших царевичей в "тронной" зале Иненсимей, узнав, что греческие лекари дают незадачливому Стратону всего несколько дней жизни, напустил на опухшее с перепою красноносое лицо скорбно-сочувственную мину.
  - Ай-я-яй, какая беда! Бедная Мессапия! Так глупо потерять единственного сына... А твоя Туонис! Жаль девку - всего-то одну ночку и побыла женой. Ох, беда, беда...
  Покачав сочувственно головой, Иненсимей поспешил на женскую половину - сообщить о нежданной беде Опие и всё ещё прощавшемуся с жёнами Палаку.
  Четверть часа спустя Палак, трое его братьев, Иненсимей с Тапсаком, Симах, Главк, Дионисий и шесть тысячников сайев сидели с уныло-насупленными лицами в передней комнате царских покоев, подставляя обходившему с амфорой по кругу Кробилу поднятые к плечам чаши. Палак предложил выпить за то, чтобы боги даровали юному сыну Мессапии выздоровление. Конечно, утопающий рад ухватиться за любую щепку, но вдруг греческие лекари ошиблись, и в ушибленном Стратоновом нутре всё не так страшно? Пролив, как принято в подобных случаях у греков, немного вина на ковёр, остальное Палак, не отрываясь, вылил в рот. Все остальные в охотку последовали его примеру.
  - Наш поход на Херсонес остаётся в силе? - поставив опустевшую чашу между скрещенных ног, поинтересовался Дионисий.
  - Конечно, - кивнул Палак. - Херсонес должен быть наш. Вот только нужно ли начинать поход в день, когда случилось такое несчастье, или лучше отложить до завтра? Как вы считаете?
  - Я считаю, раз у нас всё готово, незачем откладывать, - поспешил объявить своё мнение на правах старшего Марепсемис.
  - И я так считаю, - тотчас поддержал старшего брата Эминак. - Коли вскинул плеть, так бей!
  - Тем паче, Стратон ведь не убит, а только ранен, так что считать этот день несчастным нельзя, - добавил Дионисий.
  - Может он стараниями Варагна ещё оклемается, - высказал надежду Иненсимей. Остальные тоже были за то, чтобы начать поход, не откладывая.
  Последним высказался Лигдамис.
  - Думаю, нужно спросить у богов. Пусть гадатели кинут прутья, тогда и узнаем, выступать сегодня или нет.
  - Верно! - согласился Палак, очевидно склонявшийся к тому, чтобы всё же отложить поход из-за несчастья с сыном Мессапии. - Что мы тут спорим! Ведь согласие богов нам нужно по-любому.
  Палак послал стоявшего у закрытой двери в коридор глашатая Зариака за гадателями.
  - Но если гадание будет удачным, выступаем сегодня? - уточнил Марепсемис.
  - Конечно! - подтвердил Палак. - У меня самого руки чешутся, - усмехнулся он нетерпению Марепсемиса.
  - Палак, скажи, - спросил Эминак, - а если сын Мессапии всё же умрёт, кто будет царём Херсонеса?
  А в самом деле! Кому теперь отдать в управление покорённый город? Об этом Палак ещё не успел подумать. Поскубывая жидкую бородку, Палак задумчиво оглядел ждавших его слова сотрапезников. Конечно, самым для него выгодным, правильным и надёжным было бы сделать родоначальником подручных скифам херсонесских царей Главка. Тем более он наполовину грек, и тем легче будет херсонесцам примириться с его властью. Но... не хочется терять своего самого близкого с детских лет товарища и друга! Тем паче, что херсонесцы очевидно не смирятся так все и сразу: на навязанного им правителя могут быть и покушения... Пожалуй, лучше всего отправить туда Марепсемиса.
  - Я думаю... даже уверен, - разомкнул наконец уста Палак, - что херсонесцы не скоро смирятся с потерей свободы. Не знаю, захочет ли теперь Мессапия вернуться в Херсонес, или останется в Неаполе, но в любом случае править покорённым городом - задача не для слабых женских рук. Там нужна будет твёрдая и безжалостная мужская рука. Согласны?
  - Согласны! - хором откликнулись почти все советники.
  - Поэтому я хочу предложить Марепсемису стать царём Херсонеса. Уж он-то наверняка научит строптивых греков покоряться скифской узде!
  Все взгляды обратились на сидевшего по правую руку Палака Марепсемиса.
  После брошенного Эминаком на дворцовом дворе вопроса у Марепсемиса было время подумать над этим. Он предполагал, что Палак отдаст город своему любимцу Главку или Дионисию. И вдруг такая щедрость! С чего бы?.. Конечно, стать властителем большого, богатого, многолюдного греческого города было лестно и заманчиво. Ясно, что Палак предлагает это не из любви к нему, а чтобы убрать его подальше от Неаполя. Ведь став царём Херсонеса, он скорей всего лишит себя возможности стать царём всей Скифии. А Марепсемис твёрдо верил в предсказание белого быка, что царствование Палака будет недолгим. Хитрец Палак наверняка надеется, что не смирившиеся с владычеством скифов херсонесцы убьют его там: пустят из-за угла стрелу или отравят. Может, он сам и подговорит греков убить его. Нет, нужно остаться в Скифии и тут ждать своего часа усесться на шкуру белого быка. Все эти мысли вихрем пронеслись в недоверчивом мозгу Марепсемиса.
  - Благодарен брату Палаку за его предложение, - приложив ладонь к груди, Марепсемис слегка кивнул Палаку, - но, как мне не жаль, я вынужден отказаться. Все вы знаете: я человек степной - родился в шатре, вырос на конской спине. Жить в тесном, зловонном греческом муравейнике для меня несносно. Их тесные каменные домишки давят на меня, как будто меня живого закрыли в могильном склепе. Но дело не в этом. Главное, - пристукнул себя кулаком по колену Марепсемис, - что среди нас есть человек, который сумеет приучить херсонесцев к скифской узде гораздо лучше, чем я. Это наш брат Лигдамис.
  - Верно! - горячо поддержал Дионисий.
  Сидевший рядом с Марепсемисом Эминак, уже радостно возмечтавший, что после неожиданного отказа Марепсемиса Палак предложит Херсонес по старшинству ему, обиженно зажевал ус.
  - Я даже почти не говорю на языке греков, а Лигдамис сам наполовину грек. Уверен, что херсонесцы куда легче покорятся его власти, чем любого из чистокровных скифов, - заключил Марепсемис.
  Палак перевёл взгляд на сидевшего по левую руку Лигдамиса.
  - Лигдамис, как ты смотришь на то, чтобы стать зачинателем херсонесских басилевсов?
  Лигдамис слушал речь Марепсемиса, задумчиво крутя на палец тонкий ржаной ус. Наконец, выпустив ус, приложил руку к груди и поклонился Марепсемису.
  - Благодарю брата Марепсемиса за добрые слова. Благодарю царя Палака (ещё поклон) за доверие и предложенную мне великую честь. Я согласен.
  - Ну вот и отлично! Значит, так и решим, - улыбнулся довольный Палак и поднял стоящий между ногами канфар. - Давайте-ка все выпьем за будущего херсонесского басилевса!
  Участники совета радостно подставляли кубки и чаши под обносимую Кробилом амфору любимого Палаком тёмно-красного хиосского. Даже Эминак, признав правоту Марепсемиса, успел забыть свою обиду. И только Иненсимей таил за улыбающимся лицом скребущую кошачьими когтями душу досаду. Эх, сообразить бы чуток раньше! Можно было б вдвоём с Опией подбить Палака отдать Херсонес Тапсаку!
  Вернувшийся Зариак доложил с порога, что гадатели с прутьями ждут перед дворцом. Вся компания во главе с Палаком направилась через "тронную" залу, где к ним присоединились Опия и Сенамотис со служанками, к выходу.
  Едва Палак ступил за распахнутые Тинкасом двери, стоявшие перед крыльцом со связками ивовых прутьев на плечах девятеро гадателей разом согнули спины, коснувшись правой рукой земли. Спустившись на нижнюю ступень (выше, между каменными грифонами, заняв всё крыльцо, встала тесными рядами его свита), Палак объявил, что желает знать, хорош ли этот день для выступления в поход на Херсонес. Как полагается, вопрошающий сам выбрал тройку гадателей.
  У первых двух гадателей большинство прутьев упало в начертанный перед ступенями центрального входа магический круг, а вот третий дал маху. Многие за спиною Палака не удержались от досадливого вздоха.
  Пришлось повторять процедуру трём другим выбранным Палаком гадателям. У этой тройки только один метнул прутья в обозначенную цель, а двое промахнулись. И только с третьего раза боги наконец дали ответ: как ни старались гадатели порадовать царя, его братьев и скептухов - у всех троих большинство прутьев упало мимо круга. С последним броском по площади прокатился сдержанный гул разочарования: боги воспретили Палаку отправляться в поход. Жёны Палака, Иненсимея и Тапсака, смотревшие с детьми и служанками гаданье с дворцовой крыши, засияли довольными улыбками.
  Получив ответ на свой вопрос, Палак уже собирался вернуться во дворец, когда заметил въехавших в Царские ворота трёх всадников на взмыленных конях, по привязанным сбоку заводным коням безошибочно опознав в них гонца с двумя охранниками. Рассекая конскими грудьми толпившихся перед дворцом слуг, воины проехали шагом к главному крыльцу, где последний гадатель как раз связывал ремешком собранные с земли прутья. Потянувшиеся было с площади царские слуги и женщины на крыше, заметив гонца, замерли и навострили уши, в надежде узнать, какую весть он привёз.
  Соскочив перед крыльцом с коней, гонец и его подручные, держа в кулаке поводья, опустились на одно колено (гонец оказался как раз в гадальном круге) и склонили прикрытые тёмно-серыми башлыками головы перед стоявшим на верхней ступени в окружении свиты царём. Палак велел воинам встать и говорить, с чем прибыли. Если бы послание предназначалось только для царских ушей, вестник сказал бы об этом. Но нет: устами своего гонца младший брат вождя хабов Госона Сагил, начальствующий в крепости Постигия, что в устье Хаба, сообщал, что этим утром к крепости прибило сильным ветром греческий корабль из Тиры. С корабля высадились шестеро херсонесцев во главе с Формионом, объявившие, что они посланы с дарами к царю Палаку просить мира и дружбы, а заодно едут по приглашению царевны Мессапии на свадьбу Стратона.
  - Так вот почему боги не дозволили нам выступить сегодня в поход! - обрадовано воскликнул Палак, обернувшись к братьям, матери и советникам. - В последний момент херсонесцы наложили в штаны и решили мириться! Ха-ха-ха!.. Ну, что ж, поглядим, что они нам везут. Если Херсонес покорится нам без войны, так тем лучше.
  Наказав слугам позаботиться о гонцах и их конях, Палак ушёл во дворец.
  Марепсемис, Эминак и Лигдамис велели слугам подвести коней. Марепсемис и Эминак возвращались в свои стойбища. Лигдамис поехал с ними: навестить несчастного Стратона и поддержать в свалившемся на неё горе сестру Мессапию.
  
  Несколько часов спустя дворцовый слуга, наблюдавший с Западной башни за Херсонесской дорогой, прибежав во дворец, доложил, что на дороге показались две кибитки, сопровождаемые примерно полусотней всадников. Хотя до вечера было ещё далеко, Палак решил принять херсонесцев завтра, дав Формиону время оправиться от потрясения, которое его ожидает. Малоприятную миссию сообщить старику о несчастье с внуком царь поручил Дионисию, отправив его навстречу послам; заодно велел разузнать, с чем они прибыли.
  Дионисий с двумя сайями-телохранителями встретил неспешно рысивший по Херсонесской дороге отряд за Священным полем. Когда скакавший с десятком всадников впереди кибиток командир скифского конвойного отряда подъехал почти вплотную (остальные четыре десятка рысили сзади), Дионисий властно вскинул правую ладонь. Всадники и возницы натянули поводья. В открытом спереди проёме передней кибитки показались седобородые лица Формиона и Стратона и рыжебородое лицо Апеманта. Увидев встречавшего их Дионисия, Апемант, растянув губы в приветной улыбке, помахал ему из-за спины скифского возницы. Затем взгляды братьев и ехавших во второй кибитке трёх их коллег, поневоле обратились на обложенную доверху дровами скалу справа от дороги, с ослепительно сияющим в солнечных лучах бронзовым мечом на верхушке. (После огненных жертвоприношений царские слуги тщательно оттирали Ариев меч от копоти и начищали до зеркального блеска.)
  Подъехав к передней кибитке, Дионисий приветствовал посланцев Херсонеса от имени Палака и сообщил, что царь примет их завтра.
  - А когда свадьба молодого Стратона? - радостно скаля крупные белые зубы, спросил Апемант. - Надеюсь, мы не опоздали?
  - Опоздали, - мрачно ответил Дионисий. - Свадьба была вчера.
  - Как вчера?! - забыв убрать с облитого потом розовощёкого лица улыбку, растерянно переглянулся с братьями Апемант. - Ведь в письме Мессапии сказано, что свадьба через десять дней!
  - Так получилось... - неопределённо шевельнул плечом Дионисий.
  - Ну, всё равно, нам надо поздравить молодых, вручить подарки, - сказал Формион. - Где сейчас новобрачные?
  - Тут, недалеко, - кивнул Дионисий в сторону простиравшейся к северу от плато, краем которого пролегала дорога, обширной низины. - Табор Марепсемиса недалеко от Нижней башни... Только вот какое дело... Сегодня утром Стратона лягнула кобыла. Так что он сейчас лежит раненый.
  - Куда лягнула? - встревожено спросил Формион, тотчас почуявший по угрюмому тону и мрачному виду старательно избегавшего его взгляда Дионисия, что дело серьёзно.
  - В бедро... и в живот.
  - Поехали! - гаркнул по-скифски Формион, хлопнув ладонью по плечу скифского возницу (весь разговор с Дионисием происходил, естественно, на эллинском). - Гони! Скорей!
  Объявив ждавшему сбоку Формионовой кибитки полусотнику-хабу, что с этой минуты он и его люди свободны, Дионисий с двумя сайями поскакал за посольскими кибитками к Западной балке. Через пять минут кибитки (на выезде из балки Дионисий с сайями обогнал их, указывая дорогу) остановились у невысокого пригорка, на пологой продолговатой макушке которого высился обтянутый красногнедыми конскими шкурами, увешанный свисающими с концов поддерживающих шатровую крышу жердей белыми и жёлтыми конскими хвостами шатёр молодожёнов. У подножья бугра, около пустого загона для скота (подаренный молодожёнам скот пасся на лугу неподалёку), стояли три кибитки и три небольших шатра, поставленные для греческих лекарей, Варагна и слуг.
  Подошедший с застывшей на лице скорбно-сочувственной маской к выбравшимся из прикативших вразлёт кибиток херсонеситам Поликрат (многажды бывавшего в Неаполе Формиона он прекрасно знал) не стал скрывать жестокую правду:
  - Крепись, достопочтенный Формион! Надежды нет. Юноша умирает.
  Сквозь стиснутые зубы Формиона вырвался сдавленный полувсхлип-полустон. Закрыв глаза, он с минуту стоял, навалившись на судорожно сжатый обеими руками посох. Стратон и Апемант, обхватив старшего брата и друг друга за плечи, соприкасаясь скорбно склонёнными простоволосыми головами, молча переживали страшную новость. Наконец Формион, скрепившись, поднял голову, вытер трясущимися пальцами мокрые дорожки на изрытых морщинами щеках и, разомкнув братские объятия, тяжело напирая на посох, медленно побрёл к распахнутому входу в шатёр. Стратон с Апемантом пошли чуть позади у него по бокам, трое других послов, уткнув глаза в землю, шли в шаге за ними, Дионисий с Поликратом замыкали скорбное шествие.
  Зайдя внутрь, херсонеситы, Поликрат и Дионисий окунулись в тяжёлый, пропитанный запахами мочи, лекарственных трав и конопляного дыма воздух, стоявший в шатре, несмотря на открытый вход и отверстие над опорным столбом, - то был запах болезни и незримо затаившейся в ожидании своего часа смерти.
  Стратон, скорчившись на левом боку под заячьим одеялом, лежал посередине покрытого белой лошадиной шкурой брачного ложа, обратившегося смертным одром. Мессапия с застывшим, как гипсовая маска, бескровным лицом, не отрывая глаз от искажённого страданьем жалкого лица сына, сидела слева у его изголовья. Позади неё вжались сгорбленными спинами в кожаную шатровую стену две её рабыни. По другую сторону сидела в обнимку с матерью на краю ложа юная супруга Стратона, гложимая скорбной думой, что теперь с нею будет? На ковре в ногах Туонис сидели две её лучшие подруги, дочери Эминака, одна из которых держала в ладонях безвольно опущенную руку Туонис.
  Увидя остановившихся с посохами у опорного столба Формиона и его братьев, Мессапия медленно поднялась с помощью подхвативших её сзади под локти рабынь и, пошатываясь на ослабевших ногах, подошла к тестю. Глянув исполненными муки чёрными очами в его замутнённые слезами глаза, тихо проговорила:
  - Формион... а у нас тут вон что случилось...
  Уронив бессильно голову на плечо тестю, Мессапия затряслась в беззвучных рыданиях. Выпустив посох, тотчас подхваченный Апемантом, Формион стал ласково оглаживать мелко трясущимися ладонями содрогающиеся плечи и сгорбленную спину безутешной матери. Седовласый Стратон и Апемант понуро стояли по бокам. Затем все четверо подошли к ногам Стратонова ложа.
  Мучимый неотступными ноющими болями в ушибленном бедре и животе, Стратон неотрывно глядел сквозь потолочное колесо на проплывавшие в ярко-голубом небе, сменяя друг друга, бело-сизые кудрявые облака, пытаясь угадать, как когда-то маленьким мальчиком, на что они похожи. Одно представлялось ему ягнёнком, другое рыбой, третье быком, следующее - медведем, утёсом, уткой, башней, кибиткой, плывущим с раздутым ветром парусом кораблём, конской головой. Как радостно было видеть всю эту не замечаемую прежде небесную красоту! А ещё - пару круживших высоко под облаками на широких неподвижных крыльях чёрных коршунов, то исчезавших, то вновь залетавших в разрезанный толстыми спицами голубой небесный круг. Неужели всего этого ему никогда-никогда больше не увидеть?
  И года не прошло, как Стратон ехал за погребальной колесницей деда Скилура, а затем, с мурашками на коже, глядел, как его вносят в подземелье башни. И какой же бесконечно далёкой казалась тогда его собственная старость и смерть! Мог ли он тогда подумать, что меньше чем через год ему самому предстоит отправиться вслед за дедом под землю!
  Лицо Стратона приобрело желтоватый оттенок, пухлые щёки опали, глаза в чёрных тенях ввалившихся глазниц лихорадочно блестели, тонкие спутанные волосы на лбу слиплись от пота.
  - А-а, дед приехал... дядя Стратон... дядя Апемант... - нехотя оторвав взгляд от окна в небо, узнал он подошедших. - А надо мной вот... чёрные коршуны кружат... как над тем воином за Донаем...
  Две маленькие слезинки скатились, одна за другой, по его вискам. За его спиной, по-детски зашмыгав носом, уткнулась заслезившимся лицом в материнское плечо Туонис.
  - Деда, увези меня отсюда домой, в Херсонес, - попросил Стратон. - Мне уже почти не больно. Дома я выздоровею.
  - Хорошо, милый, увезу.
  - Увези прямо сейчас! Прикажи, пусть запрягают кибитку.
  - Сейчас нельзя. Скоро уже вечер... Потерпи до завтра. Завтра к утру боль совсем утихнет и поедем.
  - Ну, ладно... - нехотя уступил уговорам деда Стратон, вновь улетев глазами к облакам.
  Держась за руку Формиона, Мессапия села на прежнее место в изголовье сына. Формион, старый Стратон и Апемант молча опустились на подушки слева от ложа умирающего. Трое других послов и Дионисий, постояв с минуту в ногах Стратона, пожелали бодрыми голосами ему скорейшего выздоровления и бесшумно направились к выходу.
  Вечером, когда небо в шатровом отверстии поблекло и потемнело, боли в животе Стратона усилились. Он стал часто громко стонать, кричать, метаться, пытался царапать ногтями живот, чтобы добраться до источника боли. Обливаясь слезами, просил мать и деда помочь ему, спасти его: он не хочет умирать!
  Созисава увела плачущую Туонис спать в соседний шатёр (дочери Эминака ушли ещё раньше). Отослав братьев ужинать и почивать, Формион остался около внука вдвоём с Мессапией.
  Варагн обкурил больного дурманным конопляным дымом. Поликрат и Конон напоили его утишающей боль, погружающей в избавительный сон маковой настойкой.
  Ночью Стратон то впадал ненадолго в забытье, то начинал беспокойно метаться, стонать, вскрикивать, звать маму. Мессапия, не сомкнув глаз, держала в ладонях одну его руку, Формион с другой стороны - другую.
  Утром, когда к его ложу опять вернулись Туонис с Созисавой и братья Формиона, Стратон совсем ослаб и успокоился, лежал, равнодушно глядя в опять заголубевшее между колёсными спицами небо. По не принимающим пищи кишкам расползался, подбираясь помалу к сердцу, подожжённый пылавшим внизу живота угольком огонь. Вместе с силами Стратона покинула и жажда жизни. Он понял, что из когтистых лап смерти ему уже не вырваться - и смирился. Теперь в его голове засела иная, не привязанная к земной жизни мысль.
  - Дед, ма, - скосив глава на закаменевших слева Мессапию и Формиона, прервал Стратон долгое молчание. - Скажите, а душа моя отправится за Стикс, в царство Аида, или улетит к звёздам на небо?
  Повалившись на белую конскую шкуру, Мессапия зашлась безутешным воем лишившейся единственного детёныша волчицы.
  
  В то время как Формион с братьями остался подле умирающего внука, трёх других послов Дионисий гостеприимно пригласил отужинать и переночевать у него в доме. Обильно угостившись в доме Посидея в компании старика и двух его сыновей, херсонеситы не посчитали нужным скрывать от своих неапольских гостеприимцев, что большинство херсонеситов настроено воевать за Равнину, что на днях херсонесские послы отплыли на поиски союзников в соседние страны, а их прислали сюда с единственной целью - оттянуть, сколько можно, начало скифского вторжения.
  Узнав всё, что было нужно, Дионисий после ужина увёл херсонеситов почивать в свой дом. Оставшись в андроне вдвоём с младшим сыном, прежде чем отпустить его к нетерпеливо дожидавшимся жёнам, Посидей, как всегда, выслушал его подробный рассказ о сегодняшнем дне в царском дворце. Хотя Палак отправил старого отцового советника на покой, Посидей, как и прежде, был в курсе всех государственных дел: сыновья не скрывали от него принимаемых во дворце решений и нередко пользовались его советами.
  Услыхав, что в связи с ожидаемой смертью сына Мессапии Палак предложил стать царём Херсонеса Марепсемису, а тот отказался в пользу Лигдамиса, Посидей ухмыльнулся:
  - Всё делите шкуру ещё не убитого льва? Ну-ну...
  Старик был противником прошлой войны с Боспором и нынешней с Херсонесом. Был уверен, что захватить Херсонес скифам не удастся (о прорытом в город тайном ходе Главк и Дионисий отцу не сказали), а разорив хору, скифы навредят сами себе, лишившись дешёвого херсонесского вина. Посидей понимал, что молодому царю, получившему власть в обход старших братьев, хотелось самоутвердиться в глазах скифов яркой победой. На Боспоре не получилось, теперь пробует в Херсонесе, рассчитывая на помощь Формиона.
  - Ну что ж... И Марепсемис, и Палак поступили мудро: если кто и сможет держать херсонеситов в повиновении, то это Лигдамис.
  - Да, отец. Мы все согласились, что Лигдамис - наилучшая кандидатура в херсонесские цари... Ну, я пойду? - молвил Главк, вставая с кушетки. - Доброй ночи, отец.
  - Ты вот что, Главк... - задумчиво поглаживая бороду, вскинул Посидей проницательные глаза на сына. - Посоветуй Палаку, пусть пообещает херсонеситам, что если они примут его покровительство и защиту, подобно ольвиополитам, то он дозволит им вновь расселиться на Равнине, выделив всем желающим безвозмездно земли. Тридцать лет назад Скилур предлагал им это, но тогда они предпочли убежать с Равнины на свой полуостров. Может теперь согласятся.
  - Мудрая мысль, отец! - воскликнул Главк. - Обязательно скажу завтра Палаку!
  - Ну, ступай, жёны уже заждались, - улыбнулся Посидей. - Доброй ночи...
  
  Гарцуя неутомимо полночи на двух своих жёнах (две другие были на восьмом месяце беременности), Палак вставал поздно (ежеутреннюю жертву барана и молитву восходящему Гойтосиру совершал от его имени Симах). Выйдя в своё обычное время, когда утро переходит в день, к ожидавшим в "тронной" зале братьям и друзьям - советникам и сотрапезникам - Палак первым делом поинтересовался у Марепсемиса, как там Стратон.
  - Всё ещё мучается, - коротко ответил тот. Палак сочувственно кивнул.
  Во время завтрака в царском кабинете Дионисий доложил, что выведал вечером у херсонеситов.
  - Нужно сейчас же повторить гадание и сегодня же двинуться к Херсонесу! - воскликнул с горячностью Марепсемис, едва умолк Дионисий. (Марепсемис лелеял втайне надежду, что Палак либо погибнет под Херсонесом, либо уйдёт оттуда несолоно хлебавши, что окончательно откроет глаза вождям и сайям на его никчёмность и позволит Марепсемису вырвать у него власть, поэтому всеми силами подталкивал Палака к войне.)
  - Сперва надо всё же выслушать послов, - возразил ему Главк. - И предложить им наши условия, приняв которые, они всё-таки смогут избежать войны.
  И Главк высказал как свою подсказанную вчера отцом идею.
  - Согласен с Главком, - сказал Лигдамис. - Возможно, на таких условиях Формиону и его сторонникам удастся убедить остальных покориться.
  - Мысль хорошая, - вынужден был признать Марепсемис. - Но я считаю, нужно немедля идти к Херсонесу и везти с собой послов. Когда наше войско будет стоять у стен Херсонеса, наши предложения станут для херсонесцев куда доходчивей.
  - А если и тогда откажутся - пусть пеняют на себя! - поддержал Марепсемиса Иненсимей.
  - Согласен. Так и сделаем, - объявил Палак. - Эй, Зариак! Зови гадателей!
  На этот раз уже первая тройка гадателей на вопрос Палака, можно ли сегодня вести войско на Херсонес, дала отрицательный ответ. Палак и его окружение на ступенях центрального входа не скрывали разочарования и досады. Зато лица Палаковых жён на дворцовой крыше опять расцвели довольными улыбками.
  - Возможно, боги не дозволят нам идти на Херсонес, пока не умрёт Стратон, - предположил Дионисий.
  - А вдруг он ещё не скоро умрёт? - высказал опасение Эминак.
  - Не беда, - успокоил Дионисий. - Херсонеситы всего несколько дней, как отправили послов на поиски союзников. Пока они доплывут туда, пока вернутся с подмогой из-за моря обратно, - если кто-то вдруг согласится им помочь, - пройдёт не меньше месяца. Так что спешить нам особенно незачем. Два-три дня ничего не изменят. Думаю, нужно обождать.
  - Хорошо, подождём, - согласился Палак. - Зариак!
  - Да, государь!
  - Езжай, привези сюда послов.
  Полчаса спустя Зариак ввёл в "тронную" залу посланцев Херсонеса. Уперев руки в раскинутые колени, Палак сидел на шитой золотом краснобархатной подушке в центре белой бычьей шкуры. Как подобает в торжественных случаях, был он в полном царском облачении: в сияющей на голове вправленными в золото самоцветными камнями высокой тиаре, с заткнутой за широкий пояс тяжёлой золотой булавой. Четыре великана-телохранителя с копьями и длинными овальными позолоченными щитами застыли изваяниями у углов тронного возвышения, Тинкас с бунчуком стоял за спиною царя. Три брата царя и два десятка скифских вельмож стояли по бокам, образуя живой коридор между тронным возвышением и холодным очагом в центре зала.
  Послов вошло пятеро. После обмена приветствиями Стратон Старший извинился за Формиона, который не может покинуть умирающего внука и просит провести переговоры без него. Палак ответил, что понимает чувства Формиона и глубоко сожалеет о том, что случилось с его внуком.
  После того как сопровождавшие послов рабы положили на ковёр перед царской ступенью привезенные Палаку дары, тот же Стратон на правах старшего сообщил об условиях, на которых херсонеситы готовы принять царевну Мессапию обратно и тем самым не доводить дело до окончательного разрыва.
  Как только Стратон умолк, Палак поднялся на ноги и вынул из-за пояса булаву.
  - Условия, на которых вы просите мира, нам не подходят. Но я готов дать Херсонесу последний шанс избегнуть войны. Свои условия я объявлю вам в своё время. А сейчас - я сказал, вы выслушали.
  Поклонившись почтительно, но не слишком низко, скифскому царю, херсонесские послы, ведомые Зариаком, покинули дворец.
  Марепсемис, Эминак и Лигдамис тоже направились к выходу. Марепсемис намеревался отвезти херсонесцев к себе на обед, подсластив им негостеприимный приём в царском дворце (обычно царь после приёма послов угощал их обедом или ужином, но не в этот раз). Палак остановил Марепсемиса, попросив его на пару минут задержаться. Слегка удивлённый, Марепсемис попросил Эминака обождать его с херсонесцами перед дворцом. Отдав булаву и давившую на голову тиару подбежавшим от стены слугам, Палак положил ладонь на плечо подошедшего Марепсемиса и увёл его через распахнутую стражами дверь на женскую половину, сделав знак увязавшемуся было за ними Иненсимею остаться в зале.
  Остановившись на перекрестье обсаженных цветами дорожек в центре внутреннего дворика, Палак убрал руку с плеча недоуменно выпялившего на него ястребиные зенки Марепсемиса.
  - Я вот что подумал, брат... - заговорил он тихим голосом, глядя мимо Марепсемиса на бегающих с весёлыми визгами между цветочными грядками малышей и сидящих с рукоделием на скамьях под окнами, улыбающихся ему жён. - Бедолаге Стратону, наверно, очень больно, тяжко умирать... (Марепсемис согласно кивнул) Если он до вечера не помрёт, ты скажи там Варагну - пусть напоит его тем зельем, которым поил Атталу. Раз надежды выздороветь нет, зачем парню напрасно мучиться? Как ты считаешь?
  - Думаю, ты прав. Скажу Варагну, - без малейших колебаний ответил Марепсемис.
  - Только, чтоб Мессапия и Формион не знали, - приподнял в улыбке краешки губ Палак.
  - Само собой, - заверил Марепсемис.
  Скользнув острым ястребиным взглядом по улыбчивым лицам довольных очередной отсрочкой похода Палаковых жён и служанок, Марепсемис размашисто зашагал к выходу.
  
  Наутро, едва заспанный Палак вышел из ложницы, Опия уведомила его, что юный сын Мессапии наконец отмучился. Притворно вздохнув, Палак поспешил в нужник.
  Выпив перед завтраком с братьями и друзьями по полной чаше вина за то, чтобы путь Стратоновой души на Небо к предкам был лёгким и прямым, как стрела, Палак поинтересовался у Марепсемиса, где и когда Мессапия думает его схоронить? Марепсемис ответил, что пока не спрашивал об этом: Мессапия то воет волчицей, то лежит в беспамятстве. Не лучше выглядит и Формион.
  Палак велел брату передать Мессапие, что она может, если хочет, захоронить сына через сорок дней в Скилуровой башне: как внук Скилура, Стратон имеет полное право упокоиться рядом с дедом в царской гробнице.
  Иненсимей спросил, не послать ли Зариака за гадателями? Разглядывая своё отображение в пурпурном оке недопитого кубка, Палак отрицательно покачал головой:
  - Сегодня плохой день для выступления в поход. Подождём до завтра...
  
  Помалу оправившись под вечер от горя, Формион и Мессапия отказались от чести схоронить Стратона подле Скилура. Мессапия намеревалась вернуться жить в Херсонес, поэтому совместно с Формионом решила, что её сын должен лежать рядом с отцом в родовом склепе Формиона, где в свой час обретёт вечный покой и она сама. Мессапия теперь уже была согласна вернуться в Херсонес и доживать отпущенный ей век без всякой скифской охраны. После безвременной смерти Стратона завоёвывать Херсонес ей и Формиону стало не для кого.
  Услыхав, что Формион и Мессапия надумали просить Палака отказаться от похода на Херсонес, Апемант, взметнув негодующе рыжеватые крылья бровей, горячо запротестовал:
  - Горе помрачило вам разум!.. Херсонес почти у нас в руках!.. Как можно отказываться от... всего?! Мы со Стратоном не согласны! Скажи им, Стратон!
  Разговор происходил в узком семейном кругу возле смертного ложа молодого Стратона. Живой Стратон неопределённо снизал плечами. Взгляд Апеманта скользнул по скукожившейся тоскливо по другую сторону изголовья мёртвого супруга дочке Марепсемиса, всего-то и побывшую одну-единственную ночь женой Стратона.
  - И потом, может, Стратон с женой успели зачать дитя! Может, через девять месяцев у вас родится внук, продолжатель рода! - подал надежду Мессапие и Формиону Апемант. - Я считаю, нужно забрать Туонис с собой в Херсонес. ("А личико-то у девчонки прехорошенькое!.. и фигурка ничего... Хорошо бы как-нибудь женить на ней Феофанта. А после - почему бы моему Феофанту не стать херсонесским басилевсом?" - воспарил в облака Апемант.)
  Формион обратил вслед за младшим братом чуть проясневший взгляд на Туонис.
  - Да, думаю Апемант прав. Может быть, будет ребёнок. Пусть поживёт у нас хотя бы какое-то время, - перевёл Формион взгляд на Мессапию. Та безучастно кивнула:
  - Пусть поживёт... (Разве может какой-то будущий ребёнок заменить ей её Стратона?!)
  Херсонеситы и Мессапия говорили на греческом, который Туонис почти не понимала, хоть и поняла по бросаемым на неё взглядам, что разговор идёт о ней. Когда позже Формион завёл речь о Туонис с Марепсемисом, тот небрежно махнул рукой:
  - Ладно, раз Стратон её распечатал, она теперь ваша. Забирайте...
  
  Ночью небо над Неаполем от края до края заволоклось серыми тучами, с которых, то мельче, то крупнее, кропило землю мелким дождём. Глянув на склонённые под тяжестью дождевых капель головки цветов на женском дворике и будто завешенный серой волчьей шкурой прямоугольник неба вверху, Палак приуныл: похоже, и сегодня поход на Херсонес придётся отложить. В памяти занозой всплыло, что когда прошлой осенью выступили на Боспор, тоже шёл дождь...
  Но братья, Иненсимей и все явившиеся разделить утреннюю царскую трапезу друзья-советники в один голос настояли бросить прутья. А Главк предложил, прежде чем приступить к гаданию, Палаку отправиться на агору и принести в память об умершем Стратоне достойные жертвы скифо-эллинским богам: выказать богам почтение никогда не бывает лишним.
  Совет Главка оказался удачным: удоволенные Палаковыми дарами боги дали добро на поход - у первой же тройки жрецов-прорицателей прутья упали в круг.
  В полдень изготовившееся к походу войско стояло вокруг скалы Ария. Тут были пять тысяч сайев (тысяча осталась охранять Тафр и столицу), тысяча палов во главе с Ариантом - младшим братом Иненсимея и Опии (вождь палов Агаэт был уже слишком стар, чтобы самому водить дружину в походы) и знатные юноши из двадцати скифских племён общим числом около трёх тысяч (вместе со слугами). Племенные дружины батов, хабов и напитов присоединятся к войску по пути к Херсонесу, увеличив его численность до 12-13 тысяч воинов, - Палак и его советники считали, что для Херсонеса этого хватит с головой.
  Несмотря на дождь, весь Неаполь вышел проводить войско в поход. Толпа простонародья окружала полукольцом поле Ария с восточной стороны. Знатные и богатые, в том числе здешние греки, как всегда, расположились на ближних к Священному полю стенах и башнях. Царицы и царевны с детьми, служанками и охранниками-энареями, державшими над ними на шестах навес из бычьих шкур, удобно наблюдали за происходящим у скалы Ария действом с высоты угловой юго-западной башни.
  Выждав момент, когда дождь на время притих, Палак зарезал в жертву Арию белого неезженого жеребца и, поднявшись на скалу, полил из золотой чаши его кровью Ариев меч, призывая бога помочь своим детям окрасить вражьей кровью их копья, стрелы и акинаки. Жрецы разложили на окружающих скалу дровах кровавые куски разрубленного на части жертвенного коня, и Палак, обойдя с факелом по кругу, поджёг обильно политый оливковым маслом и овечьим жиром хворост. Уложенные на хворост мокрые сосновые поленья разгорались неохотно, густо дымили, дым стлался по земле, не хотел подниматься в серое слякотное небо. Слуги вылили в огонь ещё несколько амфор масла, и тогда он наконец набрал силу и пожрал жертвенное мясо.
  Под глухой барабанный гул (кожа на барабанах, хоть барабанщики и укрывали их полами кафтанов, тоже отсырела) 24-хвостый царский бунчук, воткнутый в прикреплённый к подпруге медный стакан у правой ноги Тинкаса, поплыл между подававшихся в стороны всадников от объятой пламенем и дымом Ариевой скалы на запад. За бунчуком тронули коней ехавшие рядом Палак и трое его братьев, за ними - семеро молодых царевичей (пять старших сынов Марепсемиса и двое Лигдамисовых), затем - тесная гурьба ближних царских друзей и слуг с запасными конями. Постепенно всё войско вытянулось по дороге в определённом для каждого отряда порядке и ушло на закат к Херсонесу. За конницей стронулся с места стоявший на обочине обоз из двух сотен запряженных двумя парами коней, загруженных походным снаряжением и припасами высокобортных возов и кибиток. Ещё утром пастухи погнали по обочинам дороги табуны коней, гурты овец и телят для прокорма войска (каждое племя и сайи выделили определённую долю скота и зерна).
  Последними выехали из Западной балки и пристроились в хвост воинского обоза три херсонесские кибитки, охраняемые ехавшей сзади сотней молодых сайев во главе с Ситтаком. В передней, запряженной четвёркой вороных коней, лежало завёрнутое в белую конскую шкуру, густо усыпанное душистыми травами и цветами тело молодого Стратона. В головах у него, около закрытого кожаным пологом задка кибитки, понурив головы, сидели безутешная мать и юная вдова, с затаённой радостью мечтающая о полной соблазнов жизни в большом греческом городе; в ногах примостились Формион и одна из рабынь Мессапии; на облучке, рядом со скифским возницей, скукожился под дождём раб Формиона. Во второй кибитке ехали братья Формиона и три других посла со своими рабами. В третьей кибитке, под присмотром второй Мессапииной рабыни и служанки Туонис (вторую служанку она вернула отцу), везли наиболее ценное из подаренного Стратону и Туонис на свадьбе. Большую же часть подарков Туонис по подсказке Мессапии раздала утром при прощании жёнам отца, сёстрам, невесткам, братьям и подружкам - дочерям Эминака и отцовых телохранителей.
  Над Священным полем ещё стоял крепкий запах горелой кожи и мяса. Дрова вокруг Ариевой скалы к этому времени уже прогорели, осыпавшись жидко дымящейся золой, открыв взору вонзённый в верхушку чёрный крест меча. Ошмётки дыма волочились понизу через дорогу и растворялись в дождевом мороке над опустелыми стойбищами Марепсемиса и Эминака.
  Долго откладывавшийся поход на Херсонес наконец начался.
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Т.Мух "Падальщик 2. Сотрясая Основы"(Боевая фантастика) А.Куст "Поварёшка"(Боевик) А.Завгородняя "Невеста Напрокат"(Любовное фэнтези) А.Гришин "Вторая дорога. Путь офицера."(Боевое фэнтези) А.Гришин "Вторая дорога. Решение офицера."(Боевое фэнтези) А.Ефремов "История Бессмертного-4. Конец эпохи"(ЛитРПГ) В.Лесневская "Жена Командира. Непокорная"(Постапокалипсис) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) А.Найт "Наперегонки со смертью"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

НОВЫЕ КНИГИ АВТОРОВ СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Сирена иной реальности", И.Мартин "Твой последний шазам", С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"