Михалин Александр Владимирович: другие произведения.

Однажды умереть. Часть I.

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние конкурсы на ПродаМан
Открой свой Выход в нереальность
Peклaмa
 Ваша оценка:

  Однажды умереть.
   И как человекам положено однажды умереть, а потом суд...
   Послание к евреям Святого апостола Павла, 9.27.
  
  Часть I.Зверь.
   Они, как бессловесные животные, водимые природою, рождённые на уловление
   и истребление, злословя то, чего не понимают, в растлении своём истребятся.
   Второе соборное послание Святого апостола Петра, 2.12.
  Глава 1. Самоубийство.
   Молодая и, в сущности, малоопытная человеческая самочка сидела на каменной скамье набережной и всерьёз обдумывала возможности суицида. Беспросветная бессмысленность существования обернулась для неё ещё и цепью житейских неприятностей. Ей не хотелось поднимать промёрзший задик с сыроватой плоскости гранита, не хотелось серых сумерек, вместо дневного света, сумерек, которые тянулись низким потолком крышки гроба из лета в осень, из осени в зиму. Ей совсем ничего не хотелось. Разве что забиться, как в детстве, в большой шкаф, будто в уютную маленькую комнатку, и свернуться калачиком на каких-то одеждах или белье, упавших на шкафное дно.
   Я бы мог легко помочь той самочке с уходом из жизни: я просто подтолкнул бы её к шагу, а она шагнула - и её бы не стало. Но, во-первых, такое не было бы чистым самоубийством с её стороны. А во-вторых, мне совершенно не за что было ей помогать. Разве только за то, что она - человек. Но я знал людей. И я догадывался, я гладил по пушистой шёрстке умную уверенность в том, что размышления о самоубийстве в данном случае так и останутся умозрительными, забудутся под новыми молодыми впечатлениями, смоются потоками жизнелюбивых гормонов. Ну а мне предстояло плыть по своим делам. Мне предстояло пройти мимо. Зато у меня не получалось по-человечески, с лёгкой душой забывать, улитка памяти постоянно нарастала, тяжелила. Для простоты забывчивости у меня отсутствовала человеческая душа. Но я помнил.
   Как-то меня проглатывали живьём, не коснувшись зубами, широко раздвинув челюсти. Пищевод давил и толкал к желудку, грубо драл кожу. Липкая слюна разъедала кожу там, где понежней. Когда глотают живьём, выход один: умереть ещё в пищеводе, ещё до того, как желудок зажмёт своими складками, начнёт перетирать и растворять струйками соляной кислоты. Растворяться в кислоте заживо - очень мучительно. И я успел шагнуть из тела и той жизни ради другого себя, в другом теле, на берегу другого моря.
   Самоубийство, как жертвоприношение самому себе.
   Когда убиваешь свою человеческую оболочку выстрелом, лучше ни о чём не задумываться, а довериться рукам: они уже привыкли к убийству и сделают всё сами - быстро и просто. Человека лучше всего сумеют застрелить человеческие руки. И вот однажды я не думал о выстреле, не рассчитывал, не направлял ствол, потому-то траектория полёта пули пролегла исключительно удачно. Умная пулька точно перебила основание моего позвоночника, порвала и разбрызгала продолговатый мозг, и моё человеческое тело умерло по-звериному, на охоте. И даже боль не успела утвердиться, а лишь остро лизнула меня внутри черепа. Чья-то нога твёрдо наступила на моё правое запястье, а другая нога ловко выбила из моей, ничего не чувствующей, руки опустевший пистолет. Чьи-то горячие потные пальцы вынулись из перчатки и ткнулись в мою шею и убедились по отсутствию пульса, что человеческое тело с выбитым наполовину мозгом всё-таки неизбежно умирает. Кто-то опоздал меня настичь и официально вручить смерть без возможности отказаться.
   Самоубийство, как утверждение права ухода из жизни по собственному желанию.
   Самое безобидное и совсем безболезненное - выпускать прежнюю жизнь из себя по капле, по фрагментику, в тишине, погружаясь в сон, как в тёплую воду, или, наоборот, ныряя в тёплую воду, как в галюцинацию. Нежно и бесшумно оставлять своё ставшее бессмысленным тело. И не проснуться никогда, или проснуться в другой жизни. Или продолжить бред существования на дороге скорби в ад, в огненную страну неизбежного за дымной рекой забвения. На самом-то деле выбора нет, хотя все пытаются что-то избрать.
   Самоубийство, как переход в самого себя.
   Так раз за разом смертью можно исправлять ошибки жизни. Раз за разом не покидать реальности своего существования. Или бред принимать за жизнь.
   Есть только одно, чего не исправить ни за что и никогда. Ведь сколько бы не случалось смертей, всего один-единственный раз давным-давно сквозь короткую, скользкую...
  Глава 2. Рождение в океане.
   Сквозь короткую, скользкую от обильной слизи, мускулистую щель меня вытолкнуло наружу из полости, располагавшейся рядом, через тоненькую кожицу, с клоакой рожавшей меня матери. Так я начал жизнь икринки - вблизи с извергающей клоакой. Много позже мне случалось видеть, как рожают другие самки - они так напрягаются, что их кишечник невольно опорожняется. Женщинам перед родами ставят клизму, но это не всегда помогает. Я родился так же, как и все рождаются в этом мире. Вмести со мной выпали в океан мои братишки и сестрёнки - икряным комком.
   Но помню-то я себя, как и положено хищнику, с зачатия. Чувства ещё не проявлялись, а потому - какое-то постоянное плескание в тёплой темноте. Но я уверен, что уже тогда я был собой - живым. Там же, в темноте ко мне пришло и первое знание: о том, что я обременяю и раздражаю, что меня невозможно более держать внутри, а пора выпростать наружу - мысли моей матери перед родами. У нас с матерью до моего рождения мысли сплетались в общий клубок.
   После рождения я начал жить во внешнем мире маленьким студенистым комочком без чувств - икринкой. Я хорошо, целостно помню себя икрой. Вначале какая-то муть, странная, как будто не со мной происходящая, похожая на сон или болезненный бред. Тени и толчки - ничего больше. И всего два ощущаемых состояния: "мне плохо" или "мне хорошо" - и невозможность эти состояния изменять.
   Медленно и неохотно проявлялась реальность. Сначала нашлась преграда между мной и всем остальным, тем, что за гранью. Преграда охватывала меня гибкой перепонкой, полупрозрачной плевой, покрывала и защищала. По мере моего роста - я ведь постоянно рос и чувствовал, что расту - плева охватывала меня всё плотней и плотней. Мне становилось тесно.
   Мои глаза все лучше и лучше различали мутные образы теней, как сквозь илистую зеленоватую пелену, нечаянно поднятую со дна. Большая тень, постоянно плавающая рядом, излучала заботу и надежность - таков впервые осмысленный образ моей матери. Нет, ещё не осмысленный, а как-то учуянный слабо сформированным комочком плоти, почти без мозга и нервов.
   Внутри икринки я не ел и не испытывал голода. Не дышал и не задыхался. Всё время как будто спал без снов. Потом почему-то проснулся и начал рвать внешнюю кожицу. Мне сразу стало недоставать дыхания, и слабенький голод начал посасывать меня изнутри.
   Боль встретила меня, когда я только-только вылупился из икринки. Первое ощущение этого мира - страдание от боли. Та первая боль - боль расправляющихся жабр. Я орал до тех пор, пока приятная вода океана не прошла под кожу мантии и не омыла жабры. Тогда я задышал. А рядом вылуплялись из икры и заходились перќвыми криками мои братья и сестры.
   И тут мама рассказала мне об этом мире, в котором я только что родился. Мама раскрыла знание разом, в один миг. Знание этого мира сразу стало моим, перешло в меня и оглушило. Мной овладел стќрах: я сразу же понял, что мой первый крик - глупость. Вокруг в океане полным-полно хищников, и каждый из них тут же захотел меня съесть. Я почти наяву увидел их жадные пасти и бросился спасаться в самое надёжное место на свете - под щупальца мамы. Хищники остановились на полдороге, повисели нерешительно и уплыли.
   С того самого момента по капельке, по крупинке во мне начал копиться опыт, сгущаться на подаренном мне знании про мир. Только рождающаяся добыча верит, что родилась для счастья, наслаждений и удовольствий, а вот хищники с самого-самого начала жизненного пути знают, что мир - отвратителен, равнодушен и устроен под гибель. Любой родившийся - неудачник изначально.
   Мама. У мамы росли необыкновенно длинные и крепкие щупальца с острыми костяными когтями, и был острый клюв, а в клюве - яд. У всех на нашем дне и в толще вод нашего океана присутствовали веские основания опасаться мою маму. Прошло очень, очень много времени, прежде чем я понял, что мама, в сущности, была самой обыкновенной самкой, хищницей средних размеров, но тогда, в глубоком детстве, я знал, что мама большая и сильная, что она убьет всякого, посмевшего только вздумать обижать меня.
   Отец. Отца я никогда не знал. Очень долго я даже не подозревал, что порождают двое - отец и мать. От самца потребовалась лишь молока, он её дал. Получился я. До осеменения икра не живёт самостоятельной жизнью, у неё общая жизнь с матерью, общие чувства. Тому, что я стал собой, я обязан и отцу. Но я никогда не испытывал чувства благодарности к какому-то неведомому самцу за маленькую мутненькую капельку, которая тому ничего не стоила, кроме удовольствия.
   Мать - иное, близкое - в матери я зрел икринкой. И ведь именно мать научила меня правильно видеть и слышать океан. Мать научила меня выражать чувства переливами красок тела, петь цветами. Менять окраску дано было мне от природы, но мама научила меня правильно владеть тем, что дано. Мама учила меня всему-всему до той поры, пока я не начал учиться сам - только мама, а не какой-то там отец, которого я никогда не видел. Хищники редко знают отцов.
   Мы, малыши, росли быстро. Мама кормила нас густым питательным бульоном. Она отрыги-вала нерастворявшуюся в воде вкусную массу, мы бросались на это жирное облако и ели, ели, ели. Мама так и охотилась с нами под мышкой, охотилась всегда удачно. И мы учились ловить еду, охотясь с матерью, жадной тучкой бросались на всё, что мама убивала.
   Через некоторое время мы уже не помещались под маминым брюшком. Тогда же чуть потеплела и попреснела вода в океане из-за дождей на поверхности, а из глубин поднялись тучи рачков. Я, мои братья и сестры лоќвили этих рачков, наедались до полной округлости, до полной неподвижности и лени.
   Мама подгоняла нас в охоте, подталкивала щупальцами. А потом в один прекрасный момент вдруг сказала:
   - Вы, детки, уже совсем выросли и всему научились. Живите сами. Если мы и дальше будем вместе, это принесёт нам только вред. Расплываемся. Я люблю вас, правда люблю, но того, кто ничего не понял и останется - просто проглочу.
   В океане матери-хищницы не лгут детям-хищникам, не шутят их жизнями. Никогда до этого случая я так быстро не плыл, убегал, куда глаза глядят. Потом спрятался за камнем и посмотрел назад. Я видел, как мама сдержала свое слово: она проглотила самых туќпых моих братишек и сестрёнок - всех оставшихся. Мама их просто всосала ртом. Лиловая скорбь окра-сила её. Она страдала.
   Мама поразила меня тогда. Но я никогда не осуждал её. Если я кого-то когда-нибудь судил - то сам бывал и палачом. А тогда я просто поплыл, куда глаза глядят. И постарался забыть. А на случай воспоминаний всё-таки носил в себе уверенность в том, что те дети, которых мама уничтожила - недоразвитые ублюдки, уроды, недостойные жить, ошибки мутации, позорящие породу и грозящие породе вырождением. Никогда не согласился бы выкармливать студенисто-вяло-недоразвито-тупых братца или сестрёнку из-за каких-то там родственных чувств, если таковые чувства и случились бы.
  Глава 3. Рождение на суше.
   Давным-давно, сквозь короткую, скользкую и узкую трубку живых мускулов меня выдавили на свет. Вспоминаю, как стенки материнской утробы твердели и выпихивали меня. Сам я не мог ничего сделать, не мог воспротивиться, а лишь ощущал своё скольжение во внешнее. Потом меня подхватили и вынули, с вывертом выдернув за голову, как редиску, и я увидел, как через пелену, слишком много света и какие-то тени. Мой живот шевельнулся, и воздух потёк в меня. Воздух показался настолько противным и неприятным, что я заплакал - тихонечко запищал. Тут мою пуповину обрезали, боль кольнула меня в самом неожиданном, самом мягком месте, я заплакал ещё громче и безутешнее.
   Мир встретил меня болью и отвращением, а обратного пути в тёплую нежную жидкость внутри матери для меня уже не существовало. Да и жидкости никакой там уже не было - она вытекла ещё раньше меня. Я начал жить в человеческом мире со скорбью. Боль и скорбь, которые забылись с течением времени. Довольно быстро. Забылось и моё рождение, первый вздох и обрезанная пуповина. Так устроена память. Только в секунду моего добровольного умирания она, память, так же умирая, не могла сопротивляться самой себе и в ужасе выдала всё, что знала о моём появлении в мире.
   Тот я, загнанный в угол на пустыре, пустивший пулю себе в голову и перед смертью вспомнивший собственные роды, был уже другим, не тем, которому в моём воспоминании перерезали пуповину после рождения. Я был тем же по имени, телу и дыханию, но в момент умирания я всё-таки отличался от самого себя в момент рождения. А кровь осталась та же самая. На обоих концах моей человеческой жизни.
   Грязный асфальт пустыря принял меня на себя так же нежно, как и руки акушерки когда-то. И после того, как я превратился в труп, стало уже совершенно неважно, укладывают ли меня на стерильную пелёночку, или волокут за ноги к труповозке, чертя кроваво-грязную полосу моим затылком. Прямая, а точнее - кривая, замкнулась во мне и на мне.
  Глава 4. Выживание.
   Только жизнь одиночки имела для меня смысл в океане. И самому-то трудно выжить, нет возможности заботливо думать о ком-то ещё, кроме себя самого. Нельзя впадать в вечную тоску от потери ещё каких-то любимых и близких существ, кроме себя самого. И тут господствовала справедливость - о потери себя самого не было бы возможности скорбеть. Кроме того, стая заметней для хищника, чем одинокая особь. Стаи откупались от хищников - давали на съедение кого-то из своих рядов. Толпы добычи всегда охотно сбивались в стаи. А мне законы стаи не подходили никогда.
  Я довольно долго не имел своего участка дна. Мне долго не о чем было заботиться, не за что было драться, кроме собственного тела - инструмента в борьбе за жизнь. Да, мое тело - неплохой инструмент, за него драться стоило. Я рассматривал свои щупальца - совершенные мускулистые конечности, вооруженные когтями, оснащенные присосками, и думал о том, как я замечательно устроен. Я научился любить себя.
   Тянулись сезоны, смысл которых для меня заключался в одном - расти, расти поскорей. Сезоны океана можно различать по еле ощутимой смене солёности, а вода становится чуть теплее или холоднее. Я никогда не считал эти сезоны - бессмысленное занятие. Зато я научился узнавать - получалось как-то само собой - когда из глубин поднимаются полчища рачков, такие густые, что становилось трудно плыть - не расправить щупальца из-за плотности рачьих тел. Объедался я этими рачками до рвоты. Рачки были вкусными, жирными, и я не мог упускать такой случай. Иногда попадались крупные особи. В моё, тогда ещё маленькое щупальце, помещался всего один такой крупный рачок. Я держал это примитивное существо, самую элементарную добычу и смотрел в прозрачные пузырьки рачьих глаз с чёрной точечкой в середине. Он шевелил глазёнками - чёрная точечка в глазике перемещалась коротенькими толчками - и, наверное, догадывался, что я его съем, глупо дрыгался, стараясь вырваться, а я покрепче сжимал его щупальцем. Так я привык смотреть в глаза своих жертв. Хищник имеет право откровенно смотреть в глаза добыче. Пусть жертва видит в глазах хищника правду - смерть. Так - честно.
   Принцип выживания прост: есть всех, кто мельче, и избегать тех, кто крупней. Но я не боялся нарушать этот принцип - можно нарушать принципы, чтобы выживать ещё успешнее. Я нападал из засады на проплывающую мимо рыбу гораздо крупнее меня размерами, вскакивал ей на спину, охватывал щупальцами, крепко присасывался и ел рыбу живой со спины, лущил чешую, отрывал клювом куски и глотал. Рыба билась подо мной, но я не отпускал её, пока не наедался. Потом приходилось убегать - на рыбью кровь сплывались другие хищники, они съели бы и меня вместе с рыбой и даже не заметили бы.
   Вкус пищи был неважен, ведь я ел не для наслаждения, а чтобы выжить. И всё же процесс поедания добычи доставлял иногда удовольствие, а сытость - приятна. Мне нравилось в блаженстве сытости петь красками тела, излучать эмоции в океан. Кто-то в океане иногда подпевал мне, а порой я слышал увлекающие песни других и тихо вторил им. Бывало по-разному. Такая вот романтика набитого желудка. Я пел:
  Я сыт, сыт, сыт.
   Мне хорошо, я счастлив.
   А кто-то вдали подхватывал:
  Я тоже сыт, я едой набит.
   Как приятно чувство сытости.
   Океан никогда не молчал. Всегда в океане что-то шумело вдали, кто-нибудь пел в довольстве, кто-нибудь кричал перед смертью, выл, падая умирать на дно. И обязательно звучало что-нибудь непонятное, возбуждающее любопытство. Очень важно было никогда не переставать слушать - от внимания к звукам океана зависела жизнь. И к запахам. И к вибрациям.
   Понемногу я благополучно вырос в сравнительно крупный организм, а это укрепляло надежду, что я выживу в океане. Меня уже трудно было назвать малышом. С увеличением моих собственных размеров уменьшилось количество хищников, которым я мог бы достаться в пищу, а некоторые хищники сами перешли в разряд моей добычи. Но вот акулы мелкого меня не замечали, а подросший я вынужден был прятаться от их круглых страшных глаз. Мне нечего было противопоставить вечной голодности акул. Да, хлебнул я горя, пока скитался. До сих пор удивляюсь, как это меня не съели. Однажды я просто выскочил в последнее мгновение из чьей-то зубастой пасти, такой громадной, что вначале и не заметил её челюстей вокруг себя. А кто-то рядом выскочить не успел - ему не повезло, он оказался недостаточно ловок и не умел смотреть по сторонам.
   Мне пришлось искренне полюбить океан, мне некуда было деться от океана, я жил в нём. И я полюбил слушать запахи океана и трогать кожей его никогда не смолкающие звуки. Полюбил светлую поверхность над головой и темную глубину внизу, сгущающуюся в чернь. Когда поднимался снизу к зеркалу спокойной воды, навстречу мне спускалось моё отражение, и я соединялся с самим собой, прикасаясь к воздуху. А глубина - чёрная, сиреневая, синяя, лиловая - не могла пугать, она влекла и дарила простор мыслям. Мне нравилось долго смотреть в глубину. Смотреть в глубину - это совершенно особенное занятие. На поверхности океана с этим может сравниться возможность видеть бесконечную морскую линию горизонта. Лишь ограниченные и недоразвитые существа не смотрят на горизонт или в глубины, туда, где ничего нет, кроме бесконечности или бездонности. Ограниченность - свойство добычи.
   Я быстро сообразил, что добыча, бродящая стаями, близорука и не видит ни глубин, ни горизонтов, а только зад плывущего впереди. Тут проявилось моё хищническое преимущество - полезно видеть перспективу, особенно когда охотишься.
   Океан объял меня своей ограниченной бесконечностью, стал для меня чем-то вроде вселенской тюрьмы. Странно, что я долгое время не стремился вырваться из этой тюрьмы. Видимо, она создавалась под меня. Или я создавался под неё, плотно влитым в толщу её воды - не вынырнуть. Но я так устроен, что мог бы выжить где угодно, в любой влажной среде, лишь бы жабры не пересохли и водилась добыча. На то я и хищник.
  Глава 5. Ангелочек.
   А что же случилось со мной потом, после того, как меня вынесли из родильной палаты безутешно орущим? Ничего особенного. Скучно было бы описывать. Цепь событий, существенная часть которых совершилась без всякого моего желания. В силу необратимости порядка вещей. Каковая цепь и прозывается жизнью, необратимость коей и стартовала с моего возникновения в данной - данной кем-то или чем-то - реальности.
   Родители? Родители стали фотографией на стене. Со временем, которое стало той самой стеной.
   Цепь событий моей жизни странно, но, в сущности, скучно и однообразно, "как у всех", петляя, вывела меня каким-то образом на курортный океанский пляжный берег и усадила на скамейку на почему-то пустынном пирсе. И мне ничего не оставалось делать другого, как наблюдать погружение оранжевого солнечного шара в океан - закат.
   Там, на океанском закатном берегу, тогда, всего за каких-то полчаса человеческого времени, случились обе мои невероятные, невозможные, но слишком реальные встречи: с Морским Змеем и ангелочком.
   Первым мне явился Змей. Вначале я принял его за кита, поднявшегося спиной над поверхностью вод. Но толстая туша всё переваливалась и переваливалась над водой и никак не заканчивалась, а потом вдруг завершилась-таки острым, без признаков плавников, хвостом. Как ни глупо звучат затасканности "мои мысли смешались" или "я не знал, что и думать" - именно они лучше всего описали бы моё состояние. А потом вынырнула как бы змеиная, с какими-то усами, громадная голова и, на долю секунды встретившись со мной бездонной пустотой взгляда, пропала. Кажется, я что-то подумал о недовымерших динозаврах или какую-то другую чушь - точно не помню.
   Зато очень хорошо помню, как мне вдруг захотелось - желание пришло вроде извне - посмотреть вниз, в воду и сквозь воду. Я посмотрел - и увидел глаза с квадратными зрачками, отливающие золотистым и зеленоватым. И мнилось мне, будто смотрюсь я в воду, как в зеркало, и вижу там, в водной зеркальности не чужие - свои же глаза, будто я сам смотрю себе в глаза с морского дна. И мои глаза смотрели мне в глаза по-доброму.
   Лёгкая, но тягучая, непобедимая слабость растеклась во мне, горизонт поплыл передо мной, утонул в океане, и как-то незаметно я оказался лежащим на тёплом бетоне пирса. Тут-то и возник мгновением видением ангелочек. Он выпорхнул откуда-то из вод, весь светленький в сумерках, с распахнутыми крылышками, сел на моё лицо, объял мои щёки приятной прохладой, заслонил от меня вечерний мир. Я, кажется, успел поцеловать ангела ещё до того, как меня не осталось в реальности и сознании...
  Глава 6. Унижение.
   Одно время я неплохо устроился на дне. Я поселился среди камней рядом с норой старой мурены. Старуха очень редко вынимала своё длинное тело из норы, только если слышала колебания от проплывавшей над норой добычи. Она бросалась вверх в атаку с широко раскрытой пастью, а в пасти торчали белые, совсем не затупившиеся об жёсткость времени иглы зубов. Старуха плохо видела, вся пошла какими-то пятнами от древности. Но над её зубами время оказалось бессильно. И прыть сохранилась, как у молодой.
   Ничего не имело для мурены смысла, кроме броска на добычу. Она и не видела никогда, на кого бросалась, она только шкурой осязала, что рядом с норой есть кто-то, в кого можно вонзить зубы - и вонзала. Бесчисленное число раз она расправляла мускулистую ленту своего тела, намертво смыкала челюсти на ком-то и тащила в зубах обратно в нору того, кого ухватила, целиком или хотя бы отгрызенный кусок. Так и жила мурена - воплощение смерти для всякой твари у дна.
   Зубы мурены рвали плоть жертвы грубо, будто пилили, крошки и кусочки разлетались, повисали в воде, оседали на дно. Вот эти-то кусочки и крошки долгое время были моей основной пищей. Я даже научился отгонять мелких рыбёшек, которые тоже хотели крошек из пасти мурены: я угрожающе растопыривал щупальца и кидался на рыбок, те пугались и разбегались. Приживалом существовать было вовсе не досадно - досадно было оставаться голодным, когда все вокруг тебя сыты. "Ничего, ничего, - говорил я себе, - Можно на время смешаться с толпой мелких прихлебателей. Чтобы выжить".
   Я мог сколько угодно проплывать мимо норы старухи-мурены. На меня она не реагировала, пренебрегала и не выскакивала - волны моих вибраций казались ей незначительными, я был для нее слишком мелкой добычей. Так я жил-поживал довольно долго.
   Но однажды, когда я не спеша плыл над мурениной норой, мурена все-таки взяла и выпрыгнула. Наверное, я вырос настолько, что она не поленилась. Внезапно я увидел несущуюся на меня смерть с широко раскрытой зубастой пастью. Я замер, пораженный и ошарашенный. Сердца перестали стучать. Ужас стиснул моё тельце, и из этого тельца впервые в жизни совершенно непроизвольно выдавилось облачко чернил. Ужас и чернила спасли маленького хищника: мурена меня потеряла, помоталась наобум в непроглядной мути, которую я со страха устроил, и вернулась в нору. А я в это время, боясь пошевелить кончиком щупальца - мурена учуяла бы любое движение - медленно падал на дно, а упав, потихоньку, потихоньку уполз, как донный червь.
   Из старушки-кормилицы мурена превратилась в старуху-смерть. Я сидел в какой-то расщелине, бесцветно-серый, переживал случившееся. На своем клюве я ощущал сладковато-кислый вкус яда - от потрясения заработали не только мои чернильные мешки, но и ядовитые железы. Я и не предполагал, что во мне столько ядовитости. Я то и дело сплевывал ядовитую слюну подальше, смотрел на рыбок, шалеющих от растворившейся в воде отравы, и чувствовал, как где-то неглубоко внутри меня наливается спелостью особая жажда - случайно выживший, я вдруг сам остро захотел съесть мурену, вцепиться клювом в её бок. Кусок мяса - больше мне с мурены взять уже было нечего.
   Я не спешил, копил в себе чернила и яд. И только когда переполнился всем необходимым и решимостью - поплыл к норе мурены. Остановившись на приличном расстоянии выше страшной норы, я изо всех сил взбрыкнул щупальцами - мурена не смогла бы такого не заметить и не выйти. И она заметила и выпрыгнула. А выпрыгнув, оказалась в густой тучке моих чернил и слегка опешила. Тут-то я и кинулся к ней так быстро, как только мог, подлетел и дико рванул клювом толстую шкуру на боку мурены, ближе к хвосту, мгновенно прокусил и впрыснул через укус весь свой накопившийся яд.
   Мурена повернулась ко мне, враз сложившись пополам, и автоматически ловко щелкнула зубами. Но я уже убегал, и поймать меня было не так-то легко. Старуха и не пыталась меня ловить, как-то болезненно передёрнулась - яд начинал действовать - и вернулась в пещеру. Но почти сразу же из пещеры вылезла и стала корчиться, мотая головой из стороны в сторону, потом извернулась, скрючилась, укусила себя два раза за хвост, боком легла на дно и затихла. Мурена не сдохла, её челюсти и жабры едва заметно шевелилась - она дышала. Мой яд не убил старуху, а лишь на время её обездвижил.
   Я плавал кругами вокруг мурены и покрывался розовыми пятнами от отчаянья - старуха оказалась несъедобной. За долгую жизнь она пропиталась насквозь своим и чужими ядами, если бы я съел хоть кусочек мурены - умер бы быстро, но мучительно. Странно даже, что мой-то яд на неё всё-таки подействовал. Я укусил мурену всего раз, а мой клюв сильно пощипывало и жгло. Я сплевывал и сплевывал, а клюв всё равно горел.
   Широко раскрытый глаз мурены мутно пялился в пространство. Я подплыл к этому глазу и аккуратно его выклевал - единственное, что я мог съесть, не отравившись, из всей мурены. В клюве перестало щипать. Потом я повернулся и уплыл от безглазой мурены и её норы. Моя сытенькая жизнь мелкого прихлебателя закончилась.
   Уйдя от мурены, я, помню, нашёл большую пустую витую раковину и спрятал в ней свое мягкое тельце. Я таскал ту раковину на себе, пока она не стала мне тесной, и пока сплошь не оброс под погрубевшей кожей сыромятным мешком мускулов - не каждый зуб прокусит. Раковина помогла мне на первых порах моего юношеского бродяжничества, но я её немного стыдился перед самим собой. Всё-таки та раковина осталась валяться на свалке дна из-под какого-то вонючего мягкотелого, издохшего в ней и разложившегося. "Ничего, ничего, - успокаивал я себя, - Лучше пережить немного внутреннего стыда, чем погибнуть, перекушенному во сне клешнёй примитивного краба. Глупо сгинуть - вот что стыдно".
   Приходилось умудриться и не сгинуть глупо. Приходилось плыть путём унизительной мелочной бездомной тяжбы с гибелью, чтобы выжить.
  Глава 7. Что-то изменится.
   Проснувшись на остывших камнях причала, я встал и вошёл по колени в океан и начал умывать лицо, смывать сладкий прах ангела со лба и щёк. Смывать остатки бреда, сна, наваждения, того, что я видел, но и того, чего не могло быть.
   Потом мне под босые ступни ног легли песчаными беззаботными пляжами несколько оставшихся дней отпуска. Странное, почти невероятное спокойствие спустилось на меня в те дни - и больше никогда не уходило. Никогда до тех дней я не чувствовал в себе такой уверенности. Непоколебимость меня и моего содержания обесценивала, как мне казалось, эфемерность окружающего. Никогда я не воспринимал своё соотношение с миром именно так. Вскоре я улетел от океана в город, где почему-то жил постоянно. Никогда не спрашивал себя, почему я там живу. Так просто сложилось и вышло.
   Снег как-то странно поразил меня своим существованием, когда я вышел из дверей аэропорта. А ведь я знал, что увижу его; он не мог не лежать в конце зимы в моём городе. Зачем-то я слепил снежок из сереющего снежного вещества, хлопнул им в стену аэропорта и, сам не знаю почему, сказал себе:
   - Ничего, ничего. Скоро весна.
   Что-то должно было измениться. Непременно.
  Через час я посмотрел из окна моей квартиры в тёмный внешний мир. Там, за окном, через улицу набережной, за цепью уличных фонарей лежало ночной тушей нерастаявшее ещё море. Холодное море. И я напомнил себе:
   - Ничего, ничего. Скоро весна.
   Даже не разбирая вещей, я прошёл на кухню, выбрал нож с самым большим и широким лезвием. Он показался мне необходимым. Я понюхал блестящую сталь - и ничего не почувствовал. Нож ещё не созрел в состояние моего оружия. Мне захотелось его переделать. И этому лезвию требовался брат-близнец. А моим рукам - настоящие боевые инструменты.
   То, без чего я обходился всю предыдущую жизнь, - оружие - стало вдруг необходимо мне, как естественная возможность преодоления слабости моего человеческого тела.
   Что-то уже менялось. Необратимо.
   За стеной, на которой испытывала одиночество фотография моих человеческих родителей, в соседней квартире кто-то что-то напевал, и я знал, что поёт он не вслух - про себя, не выпуская из губ ни одного звука. И тем не менее я слышал.
  Глава 8. Завоевание.
  Однажды я отдался подводному течению, и меня понесло через какие-то холмы. Ничего не делал, даже щупальцами не шевелил. Даже не охотился. Какая-то лёгкость охватила меня. И вот течением меня вывезло в обширную долину с редкими кучками скал, в которых наверняка притаились надежные пещеры.
   Я сразу услышал и увидел, что долина густо населена - еды тут плавало и бегало по дну в изобилии. Но я также услышал, что у долины есть хозяин, такой же, как я - хищник, уверенный в себе. Мое тело сразу стало предельно осторожным и внимательным, и я вышел из течения на враждебную территорию. Не то, чтобы я хотел воевать, но как-то так получалось, что эта земля дна должна была стать землей моего самоутверждения.
   Враг находился где-то рядом, его мысли распространялись шёпотом, похоже, что он засел в засаде, полузарылся в песок. Этот местный не уступал мне ни силой, ни размерами. Откормленный самец, долгое время хорошо и регулярно питавшийся, не то, что я - бродяга, живущий случайной добычей. Иногда, голодая, я даже худел, уменьшался в размерах - мой организм использовал собственную плоть, перерабатывал её в жизненную энергию. Уменьшаться от голода - очень унизительно. Голодать - унизительно до отчаяния. Вряд ли этот благополучный местный испытывал подобное.
   Нервный импульс фиолетовостью пробежал по моему телу, я легко толкнулся вперёд и крикнул:
   - Где ты, урод?! Выходи на бой!
   - Ты умрёшь, - тихий хрип исходил откуда-то слева.
   Я начал описывать плавную дугу влево. Двигался я медленно, но все мои сердца усиленно работали, в запас снабжая мускулы кислородом. Одновременно я изо всех сил выделял весь свой яд в чернильный мешок - ядовитые железы просто лопались от напряжения. Так я готовился и при этом не переставал сыпать оскорблениями, слыша, как местный наливается жёлтой яростью.
   Наконец у меня получилось сказать что-то очень обидное, и я увидел левым глазом летящего на меня врага. Я тут же захлопнул жаберные щели, сжал их изо всех сил, чтобы не отравиться самому, одновременно из чернильного мешка выплюнул струю чернил, всю пропитанную ядом, и дёрнулся в сторону. Расчет оправдался - местный в чернильном облаке сначала промахнулся, но быстро сориентировался и развернулся. Мы сцепились, сплелись, закружились в драке, загребая песок дна телами, баламутя воду.
   Мне рвали тело острые когти, и я тоже рвал головобрюхо врага когтями, бил через боль. Я хлестал и хлестал щупальцами, водил ими, как пилой, но не дышал, а мускулы понемногу наполняла тяжестью усталость. Я как-то отвердел в мыслях, отупел и думал только одно: "Держаться!" Я видел, как у противника широко распахнута жаберная щель - тот мощно дышал и был, конечно, уже безнадёжно отравлен ядом моих чернил. Надо было терпеть и держаться, только держаться.
   И вот удары местного начали ослабевать, слабели, слабели и вовсе прекратились. Я успел мгновенно выпить - враз высосать - из затуманенного, но ещё не уплывшего в безсознание, вражьего мозга всё важное про его жизнь: о нём самом, о его охотничьей территории, о его пещере. В эту-то пещеру я и потащил безвольное тело местного. Только у входа в пещеру, вдали от места схватки я в первый раз вздохнул и задышал свободно. Муть отупения схлынула - я выдержал. Так я никогда и не узнал о том, был ли у меня шанс победить в том бою без яда в чернилах. Меня это никогда и не беспокоило - я победил. В бою допустимо всё, а честных ничьих никогда не бывает. Только добыча умеет ритуально сражаться - без урона.
   Едва я завалил камнем изнутри вход, как над пещерной скалой заметались злые тени. Было пролито много крови, запах этой крови привлёк акул. Но пещера была надежной. Здесь, в спокойной обстановке, мне удалось вскрыть костяную пластину головобрюха и разорвать жилы и смолистые комочки мозга врага. Враг умер.
   Убивать мне себе подобных в океане гораздо сложней, чем на суше. Я знаю - я убивал и там, и там. Можно разрывать тело врага на две половины, это ничего не даёт - он всё равно выживает, хоть в одной половине, даже в небольшой частице. Чтобы надежно убить, надо последовательно вскрывать вражеское тело, находить по одному и уничтожать вражьи сердца, превращать вражье тело в безжизненное мясо, полностью изрытую плоть, но выступает много крови, и рыться в мясе приходится довольно долго. Проще ударами камня, зажатого в щупальцах, разбить кость, защищающую мозг, или просто оторвать костяную пластину по краям, потом вывернуть её и убить врага, убив мозг. Я использовал последний вариант убийства.
   Я долго сидел в пещере и питался её бывшим хозяином. Теперь эта пещера стала моей, и пещера мне нравилась - приятно было закладывать камушками дырочки наружу. Трофей - чисто обглоданная надмозговая пластина врага - стала дверцей для заднего хода. Мои раны зарастали, а силы росли - впервые в жизни рядом со мной лежало так много мяса, столько еды. А будь я чуть менее ловким или чуть слабее - съели бы меня, я сам превратился бы в мясо. Победитель получает всё. И съедает проигравшего.
   Так я получил долину и стал её единственным владельцем. Постепенно я перестроил все пещеры долины в крепости от акул с острыми каменными шипами, торчащими во все стороны. Я гордо ходил по своей земле, медленно, почти величественно перебирая щупальцами. Все на дне знали, что хозяин здесь - я.
   Когда таскал камни для своих пещер, по-настоящему понял, каким сильным стал. Обхватывал щупальцами кусок скалы, а сам думал: "Ни за что не сдвину с места". Но сдвигал, далеко тащил и сам себе удивлялся: "Ну и здоровый же я". И радовался своей способности расти телесной массой и мощью всю жизнь.
  Глава 9. Охота.
   Мы вышли в коридор одновременно: они из лифта, а я из-за поворота. Охранники шли гуськом, затылок в затылок. Тот, что посередине, нёс мешок с деньгами.
   Передний охранник махнул на меня рукой:
   - Повернитесь к стене, пожалуйста.
   Я не возбудил в нём подозрений. Еще бы, он увидел перед собой склонного к полноте лысоватого недотёпу в очках и потёртых бухгалтерских нарукавниках, который, к тому же, безропотно уткнулся в стену носом. Я постарался выглядеть как можно мешковатей, очки и нарукавники были частью моей маскировки. Когда охранники проходили за моей спиной, я начал медленно вынимать оружие из-за пояса. Со стороны это движение выглядело, вероятно, смешно - можно было подумать, будто я подтягиваю брюки. Меня недооценили. Меня, пожалуй, недооценивали всегда. И за это заплатили трое охранников. За всё надо платить. Точно так же, как и всё надо искупать.
   Ножи сразу приросли к рукам, стали продолжением рук и захотели действия. Я резко развернулся, вскидывая лезвия на вытянутых руках. Левое лезвие рассекло шею заднего охранника, правое - того, кто тащил денежный мешок. Головы отвалились на плечи, из раскрывшихся красными ртами ран забили струйки крови. Я сделал шаг вперёд и обратными взмахами рук резанул по шее переднего охранника сначала одним лезвием, потом другим и неожиданно совсем отрезал охраннику голову. Голова ударилась в стену и покатилась. Все трое умерли так быстро, что не успели ничего про меня подумать. Только крошечное возбуждение загорелось в них в самом конце. Под моими ногами сразу зачавкала кровь.
   Руки всех троих убитых успели лечь на пистолеты. И только. Я застал их врасплох. А вот если бы я доставал из-за пояса, допустим, пистолет, они среагировали бы шустрей и изрешетили бы меня первыми - огнестрельное оружие им гораздо привычней.
  Запах крови врагов взбодрил меня. Если честно, я не ожидал от себя такой прыти: надо же, одну голову снёс напрочь. Пожалуй, впервые я начал относиться к способностям и возможностям моего человеческого тела, о котором раньше и не думал, если оно не болело, с интересом и даже с некоторым зарождающимся уважением. Но, кроме того, на деле подтвердилась моя интуитивная мысль, что кости человеческого позвоночника не слишком крепки - их ничего не стоит рассечь.
   Я положил ножи в карманы, забрал мешок с деньгами, пистолеты и обоймы у убитых, вышел на лестницу и очень быстро начал подниматься наверх. За мной жирно отпечатывались кровавые следы ног, но меня это не очень заботило. У двери на крышу я остановился отдышаться и прислушаться. В здании царила тишина - трупы охранников, видно, пока не обнаружили. Я сдёрнул навесной замок, который только делал вид, что запирает дверь - я сломал его заранее. На крыше меня ждал рюкзак с одеждой. Я аккуратно оттёр от крови и убрал ножи и пистолеты, переоделся и переобулся, переложил деньги в другой мешок, забрызганное кровью завязал в узел и спрятал в рюкзаке, туда же запихнул новый мешок с деньгами.
   С соседней крыши обычного жилого дома я спустился в бурый окаменелый двор с грязными кучами тающего снега и выбросил в мусорный бак ком из окровавленной одежды и обуви. Через полчаса во двор должна была приехать мусоровозка и опустошить бак. Потом я спокойно прошагал два квартала, сел на трамвай и поехал до конечной остановки - рядовой довольный собой человек, равнодушно пялящийся в мутноватое трамвайное окно на город. Я ехал на пустырь у берега моря, там я намеревался спрятать мои деньги. Теперь мои. Один миллион сто тысяч евро в купюрах по пятьсот, двадцать две пачки. Я мог не пересчитывать. Я просто прочитал кое-что из мыслей за закрытой дверью кабинета, в котором ждали инкассаторов.
  Глава 10. Случка.
   Иногда мне приходила охота совокупляться с самкой. Возможно, на меня так действовали тёплые течения, которые вдруг врывались в долину и вращались у дна, оглушая меня запахами дальних стран. Или надоедало одиночество. Или накопленный в сытой жизни жирок заставлял беситься.
   Во времена моей первой случки я не мог и мечтать о жире. Я мечтал о том, чтобы выжить. Но мне совершенно неожиданно встретилась в океане она - молодая милая самочка, впервые почувствовавшая в себе созревшую икру и ждущая осеменения, в реальности согласная на любого самца, но верящая в волшебную встречу и долгую жизнь в паре с избранником. Океанские юные самочки всегда верят в такое до первой случки. Порой и зрелым самкам кажется, что они готовы уверовать в идеальные парные отношения, но так бывает только тогда, когда им хочется самца, то есть совсем недолго. Океанские самки - такие же одиночки, как и самцы, только способные метать икру. А вот я никогда не пускал в свое сознание мираж о возможности жить в паре, мне от самок всегда нужно было одно - наслаждение. И самой первой своей самке я, кажется, что-то врал про "вместе навсегда", придумывал всякие натянутые глупости, а сам цинично думал об одном - сладко и безответственно пустить в неё струйку семени. Или верил - чуть-чуть - в то, что говорил. Не уверен.
   Мое первое соитие прошло, как в тумане. Я, совершенно пьяный от избытка гормонов, брызгал молокой, как попало - я и не предполагал, что во мне столько молоки - и совершенно не помню, попадал ли в заветную щелку с икрой. Мы потом с той самочкой поплавали немного, ещё соединились пару раз и разошлись в разные стороны, совершенно равнодушные друг к другу.
   Разнополые разумные хищники и хищницы помнят весь свой сексуальный опыт, от первой до последней самки, от первого до последнего самца, сколько бы их не случилось. И вот, через многие-многие сезоны после того первого наслаждения, я, намного-намного более опытный, в очередной раз возжелав, выбрался из пещеры, принял цвет серого дна и поплыл, не касаясь рыхлого грунта. Стаи рыб разбегались в стороны. Моя тень целеустремленно гналась за мной внизу.
   Я оставил долину и поднялся на подводный хребет, чтобы слушать запахи океана. Течения поднимали из глубин и приносили с просторов разное, интересное, смысла многого я не понимал, но стал совершенно нелюбопытен. В другое время отправился бы посмотреть, но не в тот раз. А тогда я услышал нечто отдаленно напоминающее зов свободной самки и, не колеблясь, двинулся в нужную сторону.
   Я рисковал, но мне нравилось рисковать. Путь предстоял неблизкий, много неприятного и даже угрожающего могло встретиться, но это приятно будоражило. Я плыл, сложив щупальца сзади, головой вперёд, выбрасывая из себя сильные струи воды. В таком положении я плохо видел, что там впереди, а такое в океане - опасно, но я отважно летел в толще вод на высоте в два щупальца над дном.
   Один раз я остановился, поохотился, поел. Территория вокруг лежала чужая, но я никого не встретил. Хозяин, видимо, оказался мельче размерами, потому испугался, спрятался - я, если и захотел бы, не нашел бы его. А я не думал искать - было не до того.
   Наверху свет сменился темнотой, а потом снова вернулся свет, когда я достиг того места, с которого мог обмениваться мыслями со свободной самкой. Я поздоровался сквозь пространство и услышал в ответ:
   - Кто ты?
   - Я пришел к тебе. Может у нас что-то получится.
   Самка заинтересовалась, и мы поплыли кругами, понемногу сближаясь. Мы разговаривали, лихорадочно подбирая образы и цвета. Я что-то напевал, она подпевала мне. Мы чувствовали друг друга, чувствовали краски, пробегавшие по телам. И другое...
   Вот мы встретились взглядами. Самка поражала и манила женственностью, возбуждала сама мысль о том, что где-то в ней желает оплодотворения зрелая икра. Самка, переливаясь всеми цветами, замерла в ожидании. Крупная самочка с толстенькими, слабо колышущимися щупальцами. Самке я понравился, она возбудилась:
   - Ты красивый. Красивый... Иди ко мне... Ближе, ближе...
   И я приближался, не спеша, по сжимающейся спирали, выбрасывая струи секреций в сторону желанной самки. Вскоре самка вся пребывала в облаке зовущей страсти, раздвинула складочки кожи и раскрыла полость, в глубине которой изнемогала икра.
   - Иди же, осемени меня... Иди же... Приди!
   Она вся напряглась и ждала. Я бросился к ней. Молока, семенная жидкость, вскипала во мне и готова была выстрелить.
   Но густая, желтоватая от насыщенности, капелька яда тусклой жемчужинкой выступила на клювике самки. Я будто натолкнулся на невидимую стену, встал и замер. Всё во мне упало.
   Происходящее вдруг прояснилось для меня. Самка задумала поцеловать меня ядом и парализовать в момент экстаза, в предельном возбуждении. Она насладилась бы мной, тугая струя молоки влилась бы в неё, в оргазме оплодотворилась икра. И нахлынула бы вспышка восторга... А потом я, неподвижный, стал бы её добычей. Что бы она со мной сделала? Съела? Очень возможно. Отгрызла большой кусок, несколько щупалец, что-нибудь оторвала, пока бы я не очнулся и не смог вновь двигаться. Я попятился.
   - Зачем ты так, девочка?
   - Не уходи, не уходи...,- она застонала. - Не уходи-и-и-и...
   - Нет, нет, нет... Нет! - я выбросил чернильное облако, ничего не стало видно, и я бежал. Все мои сердца стучали: "Дальше, дальше, дальше от неё".
   Только когда её вой замер, я остановился. Я слышал её отчаяние. А ещё я слышал её сладкий аромат, тот аромат, что истек из неё до моего бегства и не успел раствориться. И тут во мне родилась простая досада от неосуществленного: "Что же? Так и уйти?" И я позвал:
   - Эй! Ты слышишь меня?
   - Что тебе нужно? Трус.
   - А ты - коварная сука. Но... Но, знаешь, я тебя всё-таки хочу.
   Только после того, как я сказал это, я осознал, что действительно все еще хочу её. И я снова позвал:
   - Эй. Ты слышишь?
   - Слышу.
   И молчание. А потом, через какое-то время:
   - И я тебя хочу. Иди ко мне. А? Я буду хорошей. Правда, правда. Буду хорошей... Твоей...
   Но меня уже невозможно было обмануть. Я решил отдать ей только часть себя. Пусть поглотит. Я иногда поступал так, у меня неплохо получалось.
   Я отчленил от себя небольшое, шустрое, очень чувствительное щупальце, все прошитое нитями нервов с утолщениями и узелками, и, содрогаясь от наслаждения, обильно исторг из себя семя в ложбинку между присосками этого щупальца, щупальце сложилось вдоль и спрятало семя в ложбинке.
   - Иди к ней.
   И щупальце, источая запах любви, извиваясь, как змей, поплыло к самке. Я провожал его довольно долго, до самого близкого безопасного расстояния. Я начал успокаиваться, половой акт, пусть и в усеченном виде, для меня уже случился.
   А щупальце, чувственную связь с которым я не утратил на расстоянии, плыло к желающей самке. Я видел её и физически ощущал, как она хотела самца. Щупальце, часть меня, часть самца, а, значит, и само по себе - самец, приблизилось и вошло в неё. Самка раскрылась вся, как огромный, переливающийся всеми красками, цветок, и отдала свою икряную полость во власть твердого, мускулистого щупальца. Щупальце волнообразно дернулось, развернулось и излило из себя тягучую молоку.
   Я на расстоянии, через щупальце, живущее самостоятельной, но одновременно и моей жизнью, почувствовал влажную прелесть икряной полости, почувствовал оргазм закричавшей самки, услышал стон оплодотворяющейся икры. И наслаждение воспрянуло во мне, тщеславное наслаждение от того, что я овладел-таки этой самкой, и она кричит, бьется, не помня себя от счастья, которое я ей доставил. Поток чувственности оказался так ощутимо силен, что я, мгновенно возбудившись, ещё раз выстрелил струей семени в пространство океана и вкусил, сразу расслабившись, блаженство опустошенности. Соки удовлетворения нежно потекли в моём теле, делая меня одновременно слабым и весёлым.
   Самка в угаре страсти терзала клювом щупальце, продолжавшее биться в ней. Я коротко почувствовал боль, сладость этой боли, такую странную после оргазма. Щупальце умирало, жизненная сила в нём иссякала. "Прощай",- прошептал я ему и сразу перестал его чувствовать.
   - Прощай, девочка! - крикнул я самке. - Ты была хороша. Прощай!
   - А-а-а?... Да-а-а, - прохрипела та в ответ. Она, абсолютно переполненная ощущениями и гормонами, рухнула на дно, подняв легкое облачко мути. Я воспользовался моментом замешательства и поплыл вдаль.
   Я летел в сторону своей долины и пел любовную песню дна:
   Ты - избранница моя.
   Только ты достойна семени моего.
   Только твоя икра достойна стать детьми моими.
   Я избрал тебя, прекрасная!
   Было хорошо, легко, пульсировали силы. И, наверное, если бы на меня тогда напала молодая акула, я бы не отступил, а дрался. А лучше бы мне встретилась не акула, а ещё одна самка. Только не такая стерва. Уж я бы её... осеменил вовсю.
   Всё-таки очень приятное, сладкое и как-то поднимающее занятие - совокупление с самкой. Я всегда самозабвенно брызгал молокой. Кажется, я при этом ещё и размножался, плодил себе подобных. Жаль только, что такое приятное и насыщенное занятие отнимало все силы - ни на что другое жизненной энергии не оставалось. Зато ни к чему другому не возникало такого жадного желания.
  Глава 11. Уничтожение шакала.
   Конечная остановка трамвая закруглялась рельсами на бездомном пустыре. Хорошо, что в городе существовала эта проплешина, сразу мне понравившаяся, вся заросшая дикими кустами. Именно сюда, на незастроенное ничем городское пространство на берегу моря я принёс мои - теперь мои - деньги, чтобы их спрятать. Не в квартире же прятать, по-дурацки.
   По пустырю протекала мелкая, с захламлённым дном речушка. Через неё зачем-то перебросили несколько каменных мостов, а её берега и устье обложили гранитом, хотя никто на этих берегах не жил, кроме благородной стаи бродячих собак - вольного союза животных душ, объединившихся, чтобы противостоять чёрствости людей и города.
   Под один из мостов, самый близкий к морю, я спустился с денежным мешком. Я выбрал это место заранее. Одна из гранитных плит треснула, уголок откололся, и его можно было вынимать. За осколком, если его неплотно задвигать на место, образовывалось пустое пространство - неплохой тайник для меня, для того, что я туда положу. Тем более, что и жил-то я не очень далеко, в ближайшем микрорайоне густых человеческих ульев-домов.
   Я запихивал мешок с деньгами в холодную каменную щель, когда мысленно услышал его - прячущегося шакала, стервятника, высматривающего, как похитить мою добычу. Не подавая вида, я заложил на место тяжёлый осколок гранита и закрыл деньги в тайнике. Один из пистолетов не лёг в гранитную щель, а незаметно перебрался в мой карман. Потом я неспеша оглянулся, нарочито рассеивая взгляд. Мост нависал низко, увидеть меня с берегов было невозможно, разве что издали, так далеко, что и не понять было бы, что я тут делаю. Гад притаился где-то совсем рядом, под мостом. Я слышал, как копошились его мысли, лихорадочно и радостно: "Вот, уйдёт. Сейчас, сейчас уйдёт. Сразу метнусь - посмотрю. Перейду на ту сторону и гляну, чо он там сховал, придурок. Точняк, что-то стоящее". Значит, мой враг засел под мостом на том берегу.
   Я спокойно вышел из обзора другого берега, быстро поднялся по ступеням на мост, прыгая через две на третью, и перебежал на противоположный берег. Тут я нащупал в кармане куртки пистолет, не вынимая, на ощупь снял с предохранителя и начал медленно, шаг за шагом, сходить вниз, под мост, внимательно выглядывая из-за высокого парапета.
   Он сидел в ближайшем ко мне углу и вертел головой, озираясь. Посмотреть наверх ему не хватало ума. Увидев его, я почти одновременно почувствовал его вонь. Не запах, а именно вонь. Бездомные просто не могут пахнуть, потому что смердят. Между тем, любая бродячая собачка местной стаи обладала своим запахом и не собиралась с ним расставаться. А среди людей способны вонять не только бездомные, ещё как способны. Уж я-то точно знаю.
   Бездомный намеревался залезть в мой тайник и обобрать меня. Он не сомневался в том, что сделает это. Я вывел его из состояния благодушия:
   - Эй! Ты что тут делаешь?!
   Бездомный резко обернулся, вскинул голову, наткнулся на мой взгляд, как на железную палку, и испуганно ответил:
   - Ничего не делаю.
   Но тут он узнал меня, и в глубине его зрачков легко промелькнул насмешливый вызов. Он и не думал отказываться от мысли оставить меня в дураках. Он полагал в этом своё неотъемлемое право.
   Я не стал больше говорить бесполезных слов. Совсем. Я быстро вошёл под свод моста и вынул пистолет. В обрывавшихся мыслях бродяги мелькнуло: "Видел меня, сука. Всё. Убьёт". Бродяга заскулил и начал быстро уползать от меня, даже не догадываясь встать на ноги. Когда он оборачивался, я видел, что его глаза широко-широко открыты. Я знал, что эти глаза - глаза жертвы, пустые, жалкие, мокрые глаза, совсем не вызывающие жалости своей бессмысленной пустотой. Я знал, что его глаза уже умерли, а слова, мольбы о пощаде, которые бормотал его рот - ничего уже не значили ни для него, ни для меня. Мы оба оказались по ту сторону неубийства: не вернуться.
   Стрелять оказалось удобно. Пуля опередила выстрел результатом - мокрой дыркой. Я застрелил его в затылок, а потом, кривясь от отвращения, каким-то обломком доски столкнул его грязное тело в воду. Тело пробило тонкий ледок и упало на дно рядом с гранитным берегом. Сверху я утопил два листа ржавого железа, о которые порвал куртку, когда тащил их со свалки. Получилось так, что если долго-долго приглядывался сквозь воду, то с большим трудом на захламлённом дне угадывался драный левый ботинок бродяги, но никто не догадался бы, что в этом ботинке гниет чья-то нога. Весной, когда вода прогреется, мальки весело склюют его полуразложившиеся губы и всё мягкое, что найдут.
   Глядя на прозрачную воду полыньи, я недолго поразмышлял, близко подпуская наплыв ассоциаций. Пожалуй, если бы меня - человека - убивали несколько недель назад, и я бы вот так же безумно смотрел влажными круглыми глазами животного на своего палача, так же мерзко дрожал бы всем телом, исходил вонючей мочой и лихорадочно бормотал: "Не убивай. Только не убивай...Не убива-а-а-а..." Но теперь прежнего себя, не имеющего сути, я будто казнил выстрелом в затылок. Получилось символично. И задумываться не о чем.
  Глава 12. Страх.
   Когда жизнь шла хорошо, когда было полно еды и самок, когда довольство стало постоянным состоянием - именно тогда и приходил страх перед тем, что всё когда-нибудь заканчивается. Не просто страх, а ужас. Ужас этот - ужас смерти, ведь со смертью этот чудесный мир исчезнет навсегда. Навсегда!
   Ужас смерти сжимал меня порой. Ужас вползал в мою пещеру, подбирался ко мне, семеня лапками, на кончиках коготков, и сдавливал мои сердца. И наслаждение счастьем существования сразу же сменялось паникой безысходности. Я понимал, что небытие само по себе - ничто, не имеющее формы. Но вот страх небытия выглядел отвратительно: пучок клешней - чтобы терзать ими мои сердца, шипастый хвост - чтобы взболтать им мой мозг, широкая пасть с узкими гибкими слюнявыми губами - чтобы высосать мою радость.
   А ещё у страха отвисало широкое толстое брюхо - оно наваливалось и давило на меня. Я лежал в своей пещере, раздавленный бессмысленностью существования - ведь это существование не могло не закончиться смертью. Моё бренное, моё совершенное тело не могло не перестать существовать когда-нибудь. Тело не могло не забрать с собой в небытие и меня - мыслящего, яркого, такого живого. Разве не бессмысленно?
   Именно тогда или чуть раньше я начал различать себя и вмещающее меня тело. С тех пор я перестал воспринимать себя только мускулистым мешком мяса, моё понимание "Я" невероятным образом оторвалось и устремилось к бесконечности. И я, возможно, благодарен тому шипастому толстому страху - вероятно он и освободил меня от себя самого.
   Победить страх перед умиранием и небытием невозможно - это инстинктивный страх. Заглушить или ослабить - вот и всё, пожалуй, чего можно добиться. И я заглушал и ослаблял - силился преодолевать страх, как мог. Заглушал радостями жизни. Ослаблял обыденными заботами - охотой, схватками с другими хищниками. Но не мог сдаться скользкой, чуждой банальности: "Все там будем", - выдуманной добычей глупостью, чтобы спокойно есть, пить и развлекаться, ни в коем случае не худеть от мрачных и тоскливых мыслей, а нагуливать мягкую и вкусную плоть для краткой услады хищника или смерти. Тогда я задавил в себе смирение.
   В конце концов, смерть не была для меня отвлеченным понятием из далекого будущего. За всю свою жизнь я привык умирать по частям. В стычках мне отрывали щупальца, отгрызали куски головобрюха, однажды выкусили глаз. Я чувствовал боль, я умирал частью себя в оторванном щупальце, в отгрызенном куске моего тела, в откушенном глазе. И раз за разом я преодолевал умирание, отращивая себе новые щупальца и глаз и заращивая дыры в боках головобрюха.
   Как-то незаметно для себя самого я понял, что моя плоть не так-то просто подавалась уничтожению. Я вырастил бы нового себя из любого сохранившегося кусочка тела, лишь бы в этом кусочке присутствовал хоть один комочек нервов, хоть немного кровеносных сосудов и хотя бы часть желудка. Желудок, впрочем, совсем необязателен - я мог бы питаться через присоски. Мои присоски умеют выделять едкий сок, вроде желудочного, а потом всасывать растворенную этим соком плоть того, к кому получилось присосаться. Для меня достаточно одной присосочки. Чтобы гонять кровь по остатку тела, у меня нет потребности в сердце - мои кровеносные сосуды могут сжиматься и разжиматься, заставлять кровь циркулировать. Изначально, от рождения, в моем теле билось только одно сердце, а потом, по мере роста этого тела, для улучшения кровообращения сначала кое-где начали пульсировать артерии, со временем в тех местах выросли сердца - простые мускулистые мешочки, четыре штучки. Два из пяти сердец специально омывали кровью жабры. Мне и жабры не нужны - моя кожа прекрасно дышит, я дышал через кожу в тех случаях, когда прятался, когда нельзя было совсем шевелиться, даже жабрами перебирать.
   И вот однажды я нашёл себе достойное и великое дело - я решил улучшить, переделать, исправить себя, отрастить себе кое-что по-новому. Принять решение оказалось совсем легко. Меня перестало устраивать моё прежнее, слишком слабое, не предельно боевое, тело. Ничего в этом невозможного не оказалось, необходимо было только утопить собственные предубеждения, направить усилия воли в нужные каналы - и дальше всё пошло само собой, одно за другое цепляясь, одно от другого отталкиваясь.
   Для начала я увеличил себе несколько щупалец раза в полтора, вырастил на концах этих щупалец утолщения, усеянные большими когтями. Чтобы в достатке снабжать кровью эти новые боевые щупальца, пришлось создать дополнительное шестое сердце. Из-за этого шестого сердца я поначалу чуть не умер - аритмия - но вовремя спохватился и изменил ритм и порядок биения сердец, чтобы новое сердце работало в одном темпе с остальными и работало активно.
   Изменения тела заставили меня усовершенствовать нервную систему, я лепил новые пучки и узлы нервов и постепенно выстроил себе большой мозг, куда как крупнее прежнего. До этого мой мозг представлял собой сплошное соединение нервных утолщений, сплошную, почти гладкую массу яйцевидной формы под защитной пластиной в головобрюхе. Усовершенствованный же шарообразный мозг заполнял вдвое больший объем, мозговая кора вся покрылась глубокими и частыми бороздами. Защитную пластину пришлось нарастить и сделать высокой и купольной, иначе мозгу под ней становилось тесно. Кроме того, крупные нервные узлы и утолщения разрослись по всему моему телу, бешено ускоряя мои реакции.
   Мои жизненные возможности расширились. Одним ударом боевого щупальца я рвал акулий бок, а если бил "на разрыв" четырьмя большими щупальцами, то мог и располовинить некрупную акулу. Я знаю - я делал это. А кого помельче я просто расплющивал, превращал в массу полужидкого мяса.
   Загипнотизированные мной рыбы сами заплывали в мою пещеру и зависали в воде, перебирая плавниками - ждали, когда можно будет нырнуть в мой раскрытый рот и дать себя проглотить. Мне пришлось отрастить рот пошире, а клюв - побольше. Однако, всё это мелочи, ерунда, забавы по сравнению с настоящим.
   Я всего лишь сделал себя жизнеспособней, как смог, свел к минимуму возможность моей преждевременной смерти. Убить меня стало почти совсем невозможно. Смерть взмахнула хвостиком и отправилась пока поплавать в других местах, подальше от меня. Но она собиралась вернуться.
   Глава 13. Женщина.
  Она вошла буднично, как к себе домой, позволила снять с себя пальто, огляделась, удивлённо повела бровями:
   - Как у тебя стало пусто! Куда ты подевал всю мебель?
   - Я избавился от лишней обстановки.
   - Зачем?
   - Мебель собирает много пыли. А пыль мешает дышать. Но кровать я не продал, не волнуйся.
   Она улыбнулась:
   - Действительно, просторней стало.
   Женщина посмотрела на фотографию моих человеческих родителей на пустой стене и спросила ещё:
   - А от своей библиотеки ты тоже избавился?
   Раньше в моей квартире на полках стояло много книг. Она к этому привыкла.
   - Да. Книги мне не нужды. Я уже достаточно знаю это пространство. - Я показал на сереющий за окном город.
   - Странный ты сегодня... Ну, ладно. Я к тебе сразу с работы. Пойду в ванную. Смою усталость.
   Я разделся и лёг, ожидая. Из широкого голого окна - я ликвидировал пыльные шторы - мне был виден морской канал. Пробегая взглядом по ограждающей канал цепочке красных и зелёных огоньков на буях, я угадывал где-то там, в дали, слабо подсвеченную закатом линию горизонта. Я вяло смотрел, повернув голову, на то, как залитый огнями пассажирский лайнер уходил по каналу из порта, юркий ледокол-буксир помогал ему протискиваться сквозь ледяную кашу. Изнутри грела приятая мысль о том, что вот и я скоро растолкаю льды и уплыву отсюда далеко-далеко. Я так решил - сменить среду.
   Незаметно я утонул в коротком - всего на несколько минут - сне. Мне снилось, будто я большой и сильный зверь на морском дне, будто я засыпаю в своей пещере, обложенной изнутри цветными камешками. И мне, морскому зверю, начинает сниться сон про то, что он сухопутное существо - человек. И этот человек с главной частицей зверя внутри - я. Со мной во сне зверя творились что-то странное до дикости. Зверь метался во сне - вероятно, сон оказался кошмаром.
   Женщина вернулась из душа почему-то холодная, как рыба, легла рядом и уронила свою ледяную руку мне на живот. Я бы мог отрезать эту руку, настолько она показалась мне лишней. Мне нужна была от женщины только телесная теплота, которая смогла бы растворить моё напряжение длинного дня, так оказавшегося наполненным убийствами. И я брал и брал от неё тепло, почти жар, погружался в него, пока не устал, не опустошился совсем, до другой стороны сексуальной измотанности, до тех пор, пока близость не исчерпала себе, не стала совершенно лишней обузой.
   Хорошо, что женщина никогда не оставалась у меня ночевать. Ей и в самом деле пора было исчезнуть из остатка вечера.
   - Мне надо идти, - вздохнув, сказала она. Я видел, что в подсознании, и не очень уж глубоко, она ждала моих уговоров остаться. Но я молчал.
   Вместо слов, я, смахнув сонливость, подвёз её до самого подъезда. На прощанье женщина чмокнула меня в щёку, как девчонка, и быстро проговорила:
   - Ты стал совсем другим. Но ты мне таким ещё больше нравишься... Я побежала. Пока. Звони. Буду ждать.
   Совершенно точно я знал, что не позвоню. Мы использовали с ней друг друга несколько лет, нас это устраивало. Но я преодолел и это. Секс очистился для меня от любых привязанностей в простую, иногда очень необходимую функцию.
   Так приятно преодолевать самого себя. Шаг за шагом. Кусочек за кусочком.
  Глава 14. Щупальца мысли.
   Всем в океане с момента рождения известно, что в глубинах живут существа с мощным мозгом - гигантские кракены. Они - не миф. Иногда я чувствовал, как их невидимые щупальца трогали мои мысли. А я так не мог. Смелые кашалоты, когда чувствовали такое же, бросались в глубину, находили кого-то и рвали зубами. Я и так не мог. Я смирялся, делал вид, что ничего не происходит. И даже старался не думать о том, что меня унижали, походя роясь в моем мозгу, как в какой-нибудь тине.
   Но с улучшенным мозгом, я сам мог читать любые мысли в океане - и не только в океане - так же, как я читал щупальцами следы на песке дна. А в свои мысли я никому не давал проникать - погружал их в защиту, как в раковину, и плотно смыкал створки. Я и не ожидал, что в мире существует так много думающих существ.
   Несчитанное число сезонов я изменял себя, стоило только начать - увлекало, невозможно было остановиться. Добиться же равновесия в измененном себе оказалось не так уж просто. И приходилось крепко держаться, особенно на первых порах, чтобы не утонуть в отрывшейся мне пучине чужих мыслей, не захлебнуться от восторга перед собственными возможностями.
   Я был очень занят собой, улучшаясь, когда услышал голос издалека:
   - А ну-ка, открой мне свои мысли, слизняк!
   Моя мысль полетела к источнику этого голоса, развернулась в пространстве невидимым чутким щупальцем и нашла далеко в глубине невероятно громадного кракена. Кракен кипел от ярости: он не ожидал найти где-то в океане закрытые от прочтения мысли. Он простил бы такое другому кракену, но не мне, в его понимании - низшему существу.
   - Никогда ты не прочтешь моих мыслей, гнилая раковина! - крикнул я в ответ и плотней стиснул, решительно сжал створки защиты.
   Там, вдали, чудовище в злобе сжало щупальцами плоти кусок скалы - скала раздробилась - так он меня пугал:
   - Я приду и убью тебя! - Кракен и вправду двинулся в мою сторону.
   И вдруг я обрадовался - да обрадовался - и бесшабашно весело закричал в ответ:
   - Иди, ну иди сюда! Я раздроблю твою раковину, я буду резать твое тело! Я истерзаю тебя! Ты истечешь кровью! Ты умрёшь, умрёшь, умрёшь!
   Я действительно сделал бы это: раздробил, истерзал, убил. Я хотел этого и был рад, безумно счастлив, что хотел и мог это сделать. И я долго кричал, звал, бесновался в своей долине, пока вдруг не понял, что злобный кракен куда-то пропал. Исчез. Молча сбежал. Испугался. Скрылся и боялся даже думать обо мне. Я искал его мыслещупами, шарил всюду и не находил даже следов от его мыслей. Так я победил без боя. С тех пор никто и никогда не ломился в мой мозг, не пытался трогать мои мысли. А я, между прочим, так и не смог никогда ответить себе на вопрос, сумел бы я сохранить боевой пыл до реальной встречи с кракеном - ведь плыть ему до меня пришлось бы очень долго.
  Глава 15. Высвобождение.
   Меня сутки продержали в каком-то подвале, прикованном наручниками к трубе. Утром следующего дня мы сидели за столом в закрытом кабинете службы безопасности, передо мной стояла почти допитая чашка кофе. Напротив меня восседал мой враг - молодой и уверенный в себе, в модном костюме, чисто выбритый, с безукоризненной причёской. Все преимущества сходились на его стороне: он хорошо тренирован, у него под растёгнутым пиджаком томился в кобуре снятый с предохранителя пистолет, за его спиной дверь, а за дверью топтались несколько таких же, как он, в любую минуту готовых к действию.
   За моей спиной торчало окно, но со стороны улицы на окне стальная решётка цвела железными цветочками на мою погибель. Когда я оборачивался, то видел сквозь мутные стёкла окна заросшую кустами пустую набережную и улицу с ржавыми трамвайными путями. Служба безопасности выбрала глухой угол города для своего логова. Никогда раньше тут не бывал.
   Мой враг что-то беспрестанно говорил мне: угрожал скучным голосом. Ему плевать на мою жизнь, он легко расправился бы со мной - просто, как червя, раздавил - и пошёл бы по своим делам. Но у него приказ постараться решить дело миром, и он этот приказ выполняет, почти равнодушный к результату. Потому-то меня не били, а поили кофе. Он на службе, и в делах службы исполнителен и аккуратен. Его мысли почти совпадали с его словами. Только в своих мыслях он презирал меня гораздо больше, чем на словах. Совсем не верил, что я могу кого-то убить. И уж точно не собирался меня отпускать.
   - Что ты в окно пялишься? Ты не вертись, ты думай. Отдай деньги - и всё, - говорил враг позёвывая. - Или расскажи, где они. Ты позавчера помогал мочить курьеров. Не за просто же так. Всё всем ясно. Прикинь, что дороже - деньги или жизнь.
   Я не слушал слов врага, зачем слушать пустые звуки, если у меня всё равно отсутствовали шансы выжить, потому что я, конечно же, ответил бы этому гадёнышу: "Нет". Из чувства собственного достоинства и простого изначального превосходства. Но даже если бы я согласился, меня всё равно убили бы. Моё мёртвое тело, как стемнело, протащили бы через трамвайные пути, через кусты на набережной, привязали бы к чему-нибудь тяжёлому и столкнули бы в реку. На корм сомам.
  Когда представил себе жирных сомов, их белое мясо, понял, что хотел есть. Меня в подвале не кормили и не поили, и меня мутило от выпитого кофе. Обычно я кофе не пил никогда. Но ведь я оказался совершенно безоружным, даже ремня с пряжкой на мне не было - всё начисто отобрали, когда сажали в подвал. Не мог же я отказаться от чашки и блюдечка. Внутренне я чувствовал себя превосходно, голод не мешал. Жестом отчаянья я опустил ладонь на лицо, неловко поставив локоть на фарфоровое блюдце, которое, тихо хрупнув, треснуло пополам. Нарочито дрожащей рукой я потрогал осколки, нащупал острый край.
   - Извините, - сказал я очень, очень усталым голосом. Но враг не заметил моей фразы.
   Возникала необходимость, чтобы мой противник на той стороне стола показал мне свою шею, хоть немного, он держал голову опущенной слишком низко. Не раздумывая, левой рукой я высоко, как только мог, поднял вверх пустую кофейную чашку. Этот, на другой стороне стола, сразу напрягся и взглянул на чашку в моей левой руке, его холёная клешня инстинктивно дёрнулась к пистолету. Он лишь чуть-чуть приподнял подбородок, но мне этого хватило. В то же мгновение правой рукой я метнул половинку блюдечка. Осколок полетел, как белая хищная рыбка, бросившаяся на добычу из засады, и глубоко вошёл острым кончиком в горло моего врага, разорвала трахею, вены и артерию. Никогда не умел бросать ножи, чтобы втыкались, а теперь сумел точно вонзить фарфоровый осколок, но почему-то не удивился себе. Я совершенно перестал удивляться. Особенно себе. Враг булькнул кровью, тихонько прохрипел пару секунд и умер. Погасла его последняя мыслишка: "Как же так..." Его безупречно белоснежная рубашка сразу же превратилась в красную и мокрую. Сырая алость быстро и неестественно расползалась на белом. И снова меня, как и два дня назад, странно взбодрил запах и вид крови моего врага.
   Я бесшумно уложил труп на пол. Пистолет убитого сам лёг в мою ладонь. Оружие, по всему видно, любит живых хозяев. Глушитель лежал у трупа в боковом кармане мокрого пиджака, у такого не могло не быть глушителя к пистолету. Я накручивал скользкими пальцами металлический цилиндрик на ствол и говорил мертвецу:
   - Да, вот так. Только без обид. Ладно? Я только что извинился за твою безвременную уродскую смерть. Такое случается с шакалами, если они тявкаю, на кого не следует, - я разговаривал, нёс чушь только для того, чтобы те, за дверью, слышали чьи-то голоса в кабинете и не волновались. Глушитель долго не хотел вставляться в резьбу. Мой опыт общения с огнестрельным оружием был всё-таки крайне не богат. Через полминуты, всё же подготовив пистолет, я вытер скользкие пальцы о занавеску. На занавеске остался изящный узор следов крови, напоминавший иероглифы.
   Я недолго постоял у двери, слушая звуки и мысли, и определил, что за дверью находятся три человеческих мозга. Потом я выпал спиной вперёд из двери кабинета в коридор. Пока падал, выстрелил два раза почти наугад, и продолжал стрелять лёжа на спине - убил всех трёх врагов в коридоре. Никто из них толком не успел даже дёрнуться. Снова меня недооценили. Хроническая смертельная болезнь.
   Пришлось втащить мёртвые тела в кабинет из коридора. И хорошо, что никто не увидел, как уже немолодой солидный мужчина напрягаясь волочит кровящихся покойников за ноги, а потом затирает пол от крови кусками сухой одежды тех же покойников. Во-первых, это определённо смотрелось нелепо, я наверняка выглядел глупо, а потому чувствовал бы себя очень неловко, если бы меня увидели. А во-вторых, обнаружение меня в этаком положении скорей всего приводило к ненужной суете с перестрелкой и непредсказуемым результатом.
   Однако всё прошло гладко - простое везение. Или непростое. На моей одежде почти не оказалось капель крови, и я сумел благополучно выйти из здания, махнул в окошко охраннику каким-то удостоверением, которое я забрал у одного из убитых. А на улице как-то неожиданно легко поймалось такси, которое я поменял в центре города на другое. Я ушёл от врагов, но ощущения победы не возникло - что-то лишь начиналось.
   Но в кабинете с четырьмя трупами я всё же оставил записку: "Забудьте про меня и деньги, а я больше никого из вас не убью". Написал кровавым пальцем на белой стене. В самом деле, почему бы им было про меня не забыть - миллион в евро не слишком крупная сумма для очень солидной компании в большом городе.
  Глава 16. Морской Змей.
   Большинство мыслей этого мира поражали примитивной простотой: о еде, то есть о собственной сытости; о случках, о поисках партнёра или партнёрши; о том, чтобы не быть съеденным, а съесть кого-то самому. Мне быстро наскучило просматривать такие мысли. Противно бесконечно обсасывать чужие банальности.
   Мне очень импонировала цивилизация свободно мыслящих весёлых хищников - дельфинов и вообще всех китов. Уж им-то вовсе не нужно было скрывать свои мысли, простые и ясные, как бы просвеченные солнцем до самой своей глубины, а глубина там присутствовала - я-то знаю, я часто беседовал с дельфинами ни о чём. Дельфины никогда ничего не строили, не обживали пещер, как, допустим, я, не стремились к могуществу в любой форме и покорению чего бы там ни было - для них всякое подобное стало бы обузой, помешало бы легко кочевать по просторам океана, свободно размышляя обо всём, что видели и слышали. Дельфины - самые лёгкие и самые наслаждающие лёгкостью бытия разумные существа.
   Между тем, и самые могучие создания мира жили именно в океане - гигантские морские змеи, настолько громадные, что съедали акул так же легко, как я миниатюрных коралловых рыбок. На проверку змеи-гиганты оказались земноводными - этакими двоякодышащими тритонами-переростками, лишёнными конечностей. В воде они дышали внешними жабрами и кожей и не нуждались в том, чтобы всплывать на поверхность за воздухом. Жабры изящными сплетениями веточек свисали с их щёк. Но самая главная особенность гигантов состояла в том, что я не мог прочитать ни одной их мысли, как ни старался. А я очень старался, но никаких мыслей не услышал, а так только - клубок элементарных инстинктов, еле-еле годных на то, чтобы безбедно жить и хищничать в океане. И моему гипнозу примитивность змей никак не поддавалась. Тут гнездилось явное противоречие, и сидела в засаде какая-то тайна.
   Тайны всегда давят на меня нестерпимыми плитами - не выношу тайн в моём океане. Несколько сезонов подряд я придумывал, готовился, выращивал на себе особый орган, способный проникнуть в мозг морского змея, а когда почувствовал себя готовым, то просто нашёл самого ближайшего ко мне змея.
   Мы якобы случайно встретились со змеем над глубиной, в толще вод. Змей видел меня, но я изо всех сил делал вид, будто им совсем не интересуюсь, а так - плыву по своим делам. Но под головобрюхом, в бутоне из пяти накрепко сжатых широких щупалец я нёс тщательно выращенный плод - особый орган познания змея. И именно змей был моей единственной целью. Змей - я это почувствовал - решил меня съесть, завился в спираль, начал подплывать. А мне только этого и было нужно, и я поплыл толчками, бросаясь из стороны в сторону, чтобы змей не мог прицелиться для броска. И когда мы со змеем максимально сблизились, когда приоткрылась безмерная змеиная пасть, чтобы сглотнуть меня, бутон из пяти широких щупалец на моем теле раскрылся, и из него вылетела, махая крыльями, подобно скату, и выбрасывая струи воды, подобно кальмару, часть моего мозга - часть меня, похожая на невиданное ранее морское существо. Я создал это псевдосущество только из мускулов и нервов - прочее излишне - оттого оно получилось бледно-светлым из-за обилия нервных тканей. Оно отделилось от меня своей плотью, но осталось едино с моей мыслью - я вёл его, как самого себя, я мыслил в нём, он был мной, а я - им.
   Моё создание мгновенно облетело голову змея, село и присосалось к змееву затылку. Тут же из белёсого тельца выдавился острый и длинный, как игла, костяной шип, вонзился в основание змеевой шеи и ушёл в змея весь, без остатка. Шип глубоко вонзился в основание продолговатого мозга змея, чисто пройдя меж позвонков. Сквозь полый шип сразу же проросли толстые жилки нервов в мускулистых оболочках и углубились, вплелись в змеев мозг. И я услышал-таки мысли змея, но те мысли не исходили от змея, не из среды его мозга, а падали в змеев мозг откуда-то извне, подобно командам уверенного хозяина. Так я спокойно велю загипнотизированным рыбкам плыть в мой рот. Догадка пронзила меня. Морские змеи не обладали собственными мыслями в отдельности, мышление их было общим для всех морских змей разом. Сколько бы их не существовало в океане - а их не могло быть много - еды не хватило бы - все они разом думали одно и то же. Самое сильное создание мира оказалось ничего не значащей частицей стаи, проще, чем стаи, - союза существ с общими мыслями. Такого я не ожидал, но в океане случается и не такое.
   - Прочь! - крикнул я змею. Крик исторгся из моего мозга, и из той его частицы, которая распласталась на змеевом затылке. Крик прошел через костяной шип, через волокна нервов и жгуче проник в змеев мозг, пронзил змея изнутри. Змей замер на мгновение, захлопнул пасть, и, гибко извернувшись, начал удаляться, оставляя тугие, гудящие от скорости вращения водовороты после каждого взмаха своего хвоста. Напоследок змей обернулся, нашел меня взглядом и, доказывая, что он - амфибия, что кроме жабр у него есть ещё и лёгкие, наполненные воздухом, во всю силу этих лёгких угрожающе проревел, исторгнув облако воздушных пузырей. И все морские змеи океана общим взором увидели и запомнили меня в тот миг - главного своего врага, единственного в океане, не позволившего себя съесть, первого нанесшего им удар изнутри.
   Но я уже не думал о змее: белёсое псевдосущество - частица моего мозга - обломало шип и, бросив змея, летело обратно ко мне. Шип так и остался у змея под черепом, а мои нервные волокна в змеевом мозгу оборвались и заснули, затаились на время. У меня так случалось, неиспользуемые части мозга как бы засыпали, но я мог их в любое время разбудить, если понадобится. Созданное мной псевдосущество село на родную пуповину в сплетение пяти щупалец-лепестков на моём головобрюхе, свернулось, укуталось в щупальца и замерло, ожидая времени, когда снова понадобится. Я напрягся и начал оплетать псевдосущество кровеносными сосудами, чтобы полноценно его сохранить.
   Глава 17. Милость умерщвленья.
   В привычном, тесном пространстве города приходилось всё бросать, свободно и без сожаленья - смятую кровать в пыльной квартире, машину, знакомые места. Меня, конечно же, ждали всюду, где бы я мог появиться, млели в засадах. Но ничего из прежней человеческой жизни уже не могло мне понадобиться. Только чуть-чуть вспоминалась фотография на пустой стене.
   Я заранее припас место, где мог бы спрятаться на время. У знакомых моих знакомых пустовала дача, и я снял её до лета. Час на электричке от города. На десять дней моей сутью стали тень, незаметность и выжидание.
   Неприметная электричка вывезла меня из города оттаявшего собачьего дерьма в пригород, ещё полный снега. В посёлке почти никто не жил, он, видно, только летом наполнялся дачниками. Мне нравилась тишина. Я ходил на станцию снежными тропинками, на которых до моих следов ложились лишь отпечатки лап кошек и собак. А когда мимо меня озабоченно пролетали вороны, я слышал, как шуршит воздух в перьях их крыльев.
   На даче я только ночевал. Днём у меня были дела. Приходилось заботиться о будущем, ближнем и далёком, и заниматься судьбой добытых денег - каждый хищник знает, что добыча не может бесконечно храниться в тайнике. Утром я уходил через заднюю калитку, а возвращался уже затемно, подсвечивая себе дорогу маленьким фонариком. Дни стояли солнечные, и к вечеру снег успевал здорово подплавиться, оплывал сыростью и лужами. Весна давила вовсю даже в лесу.
   В последний мой дачный вечер я, как всегда, пришёл со станции затемно и, как всегда, через заднюю калитку. Калитка ещё не закрылась, когда сквозь моё привычное умиротворение последних дней прорвалась злоба чьих-то мыслей совсем рядом - и уколола угроза. Я мешком свалился в сырой снег - непонятный толчок инстинкта. Рядом со мной что-то щёлкнуло, и доска забора у моего лица расщепилась. В меня кто-то стрелял из пистолета с глушителем.
  Я видел темный силуэт стрелявшего. Он стоял в шагах двадцати от меня, вытянув руку с пистолетом в мою сторону. Он стал моей целью. Моё горло сглотнуло почему-то выделившуюся слюну. Как перед едой с аппетитом. Я слегка откатился влево и начал свой путь к цели, путь длинной в бесконечные двадцать шагов.
   Повинуясь внутренним толчкам, неизвестно отчего возникающих побуждений, сам не понимая почему, совершенно освободившись от неторопливых человеческих раздумий и расчетов, я поднимался, падал, прыгал вперёд и в стороны, откатывался то влево, то вправо, кувыркался то вперёд, то назад, делал обманные рывки. Моё тело пыхтело, как морская корова, обливалось потом, но исправно совершало всё, что велел ему делать мой внутренний голос из глубинных слоёв подсознания - обители рефлексов, о которых я и не подозревал в себе. Вражья рука дёргала дулом вслед за мной, но никак не поспевала за моими противоречивыми перемещениями. И медленно, по шагу, я приближался к моему врагу.
   Этот гад с пистолетом топтался на одном месте, что облегчало исполнение единственной сейчас цели и надежды моей жизни - жизни, способной вот-вот оборваться - добраться до него и убить. Чуть ли не каждую секунду раздавался выстрел, и в меня летела кровожадная неприрученная пулька. И патроны-то у него никак не кончались. После каждого выстрела я успевал от души посожалеть, что не брал с собой ни одного пистолета на выход - перестраховывался, оставлял в тайниках на даче, а может их уже отыскали и забрали мои враги. Но с каждым полетом пули мимо во мне разгоралась жестокая радость: "Ага! Снова промазал! А я тебя обязательно убью!"
   Патроны во вражеской обойме всё-таки закончились. Мой противник начал лихорадочно перезаряжать пистолет. Я видел, как дрожали его руки. Он боялся, излучая скользкие волны страха. Видимо, я лишил его веры в непобедимость пистолета, плюющегося смертью. А глупо верить в силу пули, топора, дубинки, закона, если нет веры в себя самого. Во мне заговорило беспощадное милосердие: "Ага! Потерял веру в безнаказанность!? Без веры жить нельзя! Я спасу тебя от безверия! Я тебя убью!"
   Враг перезарядил и поднял пистолет. Но одновременно я сделал последний прыжок, поднялся и встал спина к спине с врагом. Он по инерции бессмысленно выстрелил, но теперь он, я и дуло его пистолета были рядом и смотрели в одну сторону - пуля, жалобно скуля, улетела в пустоту. Я пожалел глупо погибшую пульку, взял руку врага с пистолетом, положил себе на плечо и дернул вниз - затрещали рвущиеся сухожилия, рука врага выскочила из сустава и свободно заболталась, как у куклы. Пистолет упал.
   Враг дико выл и орал мне в ухо. "Тихо, тихо", - успокаивал я его, как глупо мычащее травоядное животное, нежно взял его голову себе под мышку и сжал согнутой рукой его шею. Я скорей почувствовал, чем услышал, как, хрустнув, разошлись позвонки в шее у врага. Крики прекратились сразу, как будто выключился звук. Я отпустил мёртвое тело противника, и оно сползло по моему боку в истоптанную грязь.
   Опустившись на корточки, я нашарил и взял пистолет. Я чуял опасность, я слышал шипенье вражьих мыслей, чутьё подсказывало мне, что ещё рано облегченно вздыхать. Крики убитого уже привлекли его сообщника, и тот приближался, стараясь двигаться тихо.
   Ровно за секунду до того, как скрипнула входная калитка, я успел прыгнуть в тень и направить оружие на открывающуюся дверцу. Напарник у убитого оказался всего один - он затворил за собой калитку, стараясь не стукнуть, и больше никого не ждал. Ему очень хотелось помочь меня добить, он надеялся, что я уже лежу на брюхе, совсем безопасный, и жду смерти.
   - Эй, братан, - тихо позвал он и крадучись двинулся вперёд. Я дал врагу сделать пять шагов и застрелил наверняка тремя пулями. Потом я отступил дальше в тень и на всякий случай подождал несколько минут, прислушиваясь. Ничьи чужие мысли не распространялись в чистом воздухе. В спящем посёлке висела тишина, только где-то далеко, на другом конце, лаяли хором собаки. Тогда я, наконец, облегченно выдохнул. Я очень быстро собрал оружие и вещи в рюкзак, повесил его на плечо и пошел на станцию. Ещё успевал на последнюю электричку в город. Когда я уходил, некоторые собаки в посёлке перешли с лая на вой. Нехороший такой вой, по людям-покойникам, которые сами не хотели оставаться в живых, и которым была оказана милость умерщвленья. Мной.
  Глава 18. Люди.
   Разнообразие струй мысли я находил на суше, у людей. Многого из того разнообразия я просто не понимал; даже не мог взять в толк, как это живется в воздухе, на тяжелой земле. Как-то я побывал на суше, чтобы попробовать, почувствовать настоящую тяжесть своего тела. В прилив, в дождливую ночь я выбрался на берег. Ручьи текли к океану, а я полз навстречу ручьям. Пресная вода противная, моя кожа зудела, но я терпел и ушёл от берега моря далеко. Какая-то зубастая земная тварь бросилась на меня, но я стиснул её щупальцами и раздавил. Оказывается, я умел прекрасно убивать и на твёрдой земле. А ещё на суше я умел отрывать клювом куски мяса и есть, я мог питаться на воздухе, а питание - основа любого существования в любой среде. Но всё-таки на земле я мог только долго и удачно выживать, а не полноценно жить - узнав это, я вернулся в родной океан. Вернулся не сразу: на светлый период суток я спустился в какое-то, по виду искусственное, озерцо, населенное золотистыми глупыми рыбами, и затаился до ночи. Весь день я развлекался тем, что ловил кончиками щупалец тупых златопёрых рыб и учил свою кожу вырабатывать особую слизь, примиряющую меня с пресной водой. Только следующей ночью я добрался до берега родного океана.
   Угловатое сооружение рядом с прудом было жилищем людей. Я мог бы войти внутрь, сломав запоры, и уничтожить всех, кого нашёл бы. Я не вошёл только из лени - любопытство имеет предел.
   Вылазка на сушу не единственное мое путешествие. Всю жизнь сидеть в пещерах - скучно, и я часто поддавался искушению самому увидеть разнообразие океана, а не через чужие мысли чужими глазами. Я и своим ходом поплавал по океану немало, далеко забирался, но чаще у меня получалось ловко крепиться к днищам искусственных самоходных железных раковин, построенных людьми. Я распластывался по плоскости дна, крепился всеми присосками, упирался головобрюхом вперёд, навстречу движению. Люди катали меня по миру, а потом возвращали в родную долину. Мыслящие двуногие самодовольно бродили внутри и по поверхностям своих железных плавучих сооружений, и каждый из них в душе почитал себя высшим существом мирозданья. В то же самое время я мог смахнуть из жизни любое из этих "высших существ" одним движением щупальца. Внутри меня пучился оранжевый смех, когда я слышал, как в людских черепах ворочалось что-то вроде такого: "Вот море, вот небо, а посередине я - единственное существо на планете, одарённое интеллектом". Для типичной добычи характерно полагать, что только она одна и умеет мыслить.
   В массе своей люди вызывали не веселье, а скорее - чувство настороженности, хотя бы из-за той тупой и бессмысленной жестокости, с которой люди убивали безобидных дельфинов. Если люди не едят, того, кого убивают, то зачем тогда убивают? Отсутствие ответа на этот вопрос и вызывало настороженность, и придушило бы в зародыше любое доверие к людям, если бы такое доверие существовало.
   Но всё-таки люди порождали во мне интерес в большей степени, чем любое другое чувство. Слишком много непонятного и даже совершенно чуждого для меня гнездилось в их головах. Жителю океана никогда не понять, каким образом можно думающим существам - причем одного вида - так густо населять сушу. Ведь мышление самосоздавалось для океана и в океане - я всегда был в этом уверен, но эта уверенность ограничивала меня, я почувствовал необходимость её разорвать.
   Постепенно во мне созрело решение побыть человеком - самым успешным обитателем земли. Не просто скользить невидимыми щупальцами-мыслещупами по поверхности людских мыслей, а оказаться владельцем этих мыслей изнутри. Я уже обладал особым органом, способным вселить мой разум в любой организм с высокой нервной системой. Осталось найти подходящее человеческое тело.
   И я начал бродить вдоль океанских берегов, пересаживаться с одного самоходного железного днища на другое, просматривать один за другим тысячи человеческих мозгов. Мне хотелось подобрать не только неболезненное тело, но и непримитивное содержание мозга, а это оказалось непростым делом.
   Прежде всего, я исключил для себя воплощение в теле женщины. Потому что я все-таки самец. Я желал познать новое, но не до такой степени.
   Я твёрдо решил отказаться от проникновения в тела людей, мечтающих о еде, когда не голодны, людей, страстно желающих упиться, но не водой, людей убеждающих себя, что хотят секса, только потому, что у них есть половые органы, и эти половые органы не дают им покоя. Набор плоских и убогих мыслей, желаний и позывов у людей доминировал и отличался широтой, недостижимой никаким другим разумным существом, а мне такой набор был бы ни к чему.
   Странно, но некоторые люди - очень и очень немногие - искренне не боялись смерти, не верили в смерть, на что-то надеялись после разрушения плотского тела. Мои боевые щупальца, как и другие орудия смерти, их не страшили бы - их страхи и надежды находились в послесмертье или послежизньи, там, где для меня лежала только пугающая пустота. Сознание таких людей я осязал особенно тщательно и подробно, но уж совсем ничего не понимал, бессильно опускал свои самые чуткие мыслещупы. Этих людей я решил тоже обходить стороной. Груз мыслей о том, что мое человеческое тело - куски мяса на костях - сгниёт после смерти, а затем вновь обрастёт ещё лучшим мясом и оживёт, - такой груз я не потянул бы, подобный бред не давал бы мне покоя. Тут необходимо "верить" - так я читал в людских мыслях. А что такое "вера" я никогда не понимал.
   Поиск подходящего человеческого организма с устраивающим меня содержанием мозга затянулся. Но я не спешил, и длительность поиска меня не беспокоила. Меня раздражало другое: за мной пристально и надоедливо наблюдали морские змеи. Оставшаяся в мозгу морского змея веточка моих нервов слегка разрослась в парочку крупных узелков, и, похоже, сам морской змей был вовсе не против. Образовалась двусторонняя связь: я слышал отголоски общих мыслей всех змеев, а змеи всегда знали, где я. Не очень-то мне такое нравилось, но я ничего не мог поделать, а поэтому вынужден был терпеть постоянно плывущего за мной змея, того самого, с шипом в затылке. Иногда змей отставал, но потом всегда догонял и снова следил. А когда я заглядывал через его мозг в мысли всех змеев разом, то видел там быстро зреющую опасность. Морские змеи точно решили меня уничтожить.
  Глава 19. Ответ.
   Начальник службы безопасности компании жил в сорока километрах от города, всего в двух остановках электрички от той дачи, на которой жил я. Роскошная трёхэтажная вилла. Я сразу понял, что разберусь с ним здесь. Следовало нанести ответный удар в моей охоте.
   Целую неделю я ошивался по окрестностям, по нескольку часов просиживал на дереве с биноклем и изучил всё, что творилось за высоким бетонным забором. В выходной день шеф службы безопасности устроил пикничок. Охранники - их было всего-то трое - жарили шашлык и прикладывались к пиву. Приехал какой-то приятель со своим водителем. Затопили сауну. Я решил, что время действовать наступило.
   Когда я постучал в железную дверь - единственный вход на участок, я выглядел так: оранжевая куртка, оранжевая бейсболка, потное лицо, круглые очки, глупый вид. В руках я держал широкий толстый пакет из твёрдой жёлтой бумаги и щурился от солнца. Я не позвонил, а именно постучал - звонок раздался бы далеко, а стук услышал только охранник у входа.
   В моём виде было что-то шутовское, недотёпистое, не хватало только красного носа на резинке. Охранник это заметил и сразу проникся ко мне пренебрежительным доверием. Он открыл окошко в двери и спросил:
   - Тебе чо? - Потом окинул меня взглядом и добавил, - Клоун.
   - Срочная почта, - ответил я, вытирая пот рукавом.
   - Ну, давай.
   Я потыкал пакетом в окошко и заявил:
   - Не пролезает. А сгибать не стану, вдруг помну. Мне проблемы не нужны.
   - Ты сам - проблема, - охранник загремел засовом, дверь приоткрылась.
   Я сунул пакет охраннику в лицо, сказав:
   - Расписаться надо.
   - Де?
   - Тут.
   Я вынул пистолет с глушителем и выпустил одну за другой три пули в голову охранника, прямо сквозь пакет, в котором лежал всего лишь кусок толстого картона.
   - Вот, и расписался. А я тебе - не проблема, я тебе - смерть. - Я перешагнул через тело и трусцой побежал к дому. Лужайка с охранниками и мангалами располагалась на той стороне, за домом. Дом меня прикрыл. Оранжевые куртку и кепку я сбросил - мне больше ни к чему было светиться добрым оранжевым пятнышком.
   Сначала я медленно шёл вдоль стены, держа наготове в каждой руке по пистолету с глушителем. Я так и не научился быстро перезаряжать, поэтому взял с собой сразу четыре пистолета с полными обоймами. И ещё кое-что взял, но не надеялся использовать. Если честно, то мне к тому времени уже надоели все эти пистолеты, глушители, патроны, обоймы - это всё не для меня, мой стиль несколько другой.
  Не доходя до угла, я начал боком удаляться от стены, и из-за угла мне постепенно стала открываться лужайка со всеми, кто на ней суетился. Мне открылся охранник с шампурами в руках, на шампурах висело сырое мясо шашлыков - несколько выстрелов - и охранник падал убитый, роняя мясо с шампуров и свою кровь на землю, в пыль. Мне открылся другой охранник, замеревший с бутылкой пива, удивленно уставившийся на рухнувшего приятеля - несколько выстрелов - и ещё одним лоботрясом-охранником стало меньше в мире людей. Последним из-за угла мне открылся водитель-охранник приятеля шефа службы безопасности, лихорадочно вынимающий пистолет - я застрелил его удачно, в лоб - он оказался не в то время и не в том месте. Но незаслуженной смерти не существует.
   Дверь в сауну заскрипела и выдала меня. Тут же раздался уверенный хозяйский окрик:
   - Кто там?
   - Шашлык поспел! - крикнул я бодро.
   - Так давай его сюда!
   - Даю! - я быстро вошел в обширную комнату с бассейном и столом и сразу застрелил одного из сидящих за тем столом - не моего врага, не шефа службы безопасности компании, а его приятеля. Ещё один мертвец, оказавшийся не в то время и не в том месте. Снова удачное попадание в лоб с левой руки. Для меня оказалось вовсе нетрудно убедить и научить моё тело точно стрелять, а сам я, внутри этого тела, и так, оказывается, всё знал и умел.
  Я отбросил один пистолет далеко за спину, достал из кармана и кинул моему врагу через стол сложенный вчетверо листок, вырванный из тетради в клеточку:
   - Читай.
   Листочек дрожал и мялся в его руке. Так же мялись и его мыслишки. Мой враг зачем-то читал вслух, запинаясь и сглатывая слюну и буквы:
   - "Забудьте про меня и деньги, а я больше никого из вас не убью".
   - Согласен?
   Он смотрел на меня тупым рыбьим взглядом и я повторил свой вопрос:
   - Согласен?
   - Со-согласен.
   - Тогда пиши, - я перекинул ему через стол авторучку.
   - Что писать?
   - Пиши резолюцию: "Согласен". Дата. Подпись.
   Когда он нацарапал, что нужно, в листочке, я облегчённо отшвырнул второй пистолет вслед за первым и помахал моему врагу пустыми ладонями:
   - Всё. Я ухожу.
   Глаза врага быстро обрели живость:
   - Как уходишь?
   - Ухожу. Ты ведь согласился.
   Я начал отступать к дверям, помахивая руками в прощальном жесте. И тут он продемонстрировал неожиданную прыть - бросился в угол, распахнул шкаф, где среди одежды висела кобура:
   - Никуда ты, сучонок, не уйдёшь!
   Интересно, был бы он так же боек, если бы знал, что у меня за поясом два пистолета изнывают от желания пристрелить его. С безоружными и беззащитными у него всегда как-то лучше получалось. Он иногда любил рассказывать, как в юности его, начинающего "бойца", или "солдата", или "боевика" - короче говоря, дешёвое наёмное мясо - натаскивали для службы в криминальной структуре. Его отправляли на позднюю вечернюю улицу с заданием избить или подрезать какого-нибудь случайного прохожего. И он, зайдя со спины, исполнительно бил дубиной и тыкал в бок ножом ничего не подозревающих припозднившихся - привыкал к дешевизне чужих человеческих жизней, но только чужих.
   Я не стал доставать надоевшие пистолеты. Спокойно и быстро вынулись из чехлов ножи. Опрокидывая бутылки, давя ногами тарелки, я перескочил через стол. Если бы мой враг мог, он умер бы дважды: после первого удара, рассёкшего его шею, и после второго, глубоко ушедшего "под вздох" остриём. И отрезанные вражьи пальцы с пистолетом красиво упали мне под ноги. Удовлетворённый, я повернулся и вышел. Я закончил все свои дела, не связанные с будущей жизнью.
   Никто не захотел остаться в живых, но моя записка с добрыми пожеланиями всё-таки лежала на столе в надежде хоть кого-то вразумить.
   В ворота кто-то позвонил. Я пошёл посмотреть. Сначала оттащил мертвого охранника подальше в сторону, потом открыл железное окошко. Перед воротами стоял и улыбался круглолицый парень в кожаной куртке.
   - Девочек заказывали? Во. На выбор, - и круглолицый махнул рукой за кожаное плечо на серебристый микроавтобус. В широкие окна микроавтобуса выглядывали женские мордочки.
   - Не. Теперь не надо. Их тут всех уже поимели. Они больше ничего не хотят. А это тебе за ложный вызов. - И я протянул круглолицему сутенёру фиолетовую бумажку в пятьсот евро. Меня даже согласились подвезти до города. И я целых сорок минут под кудахтанье разномастных блудниц за спиной расслабленно смотрел на плывущие мимо леса с последними кусками снега у подножия стволов.
   Город уже был сух, даже пылен, и деловит, но прикидывался приветливым . Я повернулся к женщинам и начал выбирать из них взглядом.
   - Слушай, а как бы мне переночевать культурно? - спросил я круглолицего водителя-сутенёра.
   - Если деньги есть, то всё возможно, - заухмылялся круглолицый.
   Мне захотелось выдавить эту ухмылку кулаком, но я не стал этого делать.
   Глава 20. Избранный.
   Человек сидел на берегу, у самой кромки мокрого от волн песка, и его взгляд растворялся в горизонте закатного океана. Я нашёл его и выбрал. Он был не идеальным кандидатом, но он всё-таки умел разглядывать даль и закат. Другие люди этого не умели и не хотели уметь, а этот даже мог легко представлять себе, что солнце - круглая уставшая рыба, ныряющая в океан спать. И, что очень важно, он был далек от всяких примитивностей и крайностей в своих мыслях.
   Я разогнал всех остальных людей с берега, внушив им необходимость пойти суетиться подальше от береговой черты. Но всё же мы с человеком были у берега не одни - чуть поодаль и мористее ходил кругами выследивший меня морской змей. Змей совсем обнаглел - ничуть не скрывался, почти явно за мной охотился. Человек тоже видел змея и мыслью шёл за увиденным: "Что там за гладкое и толстое тело ныряет и перекатывается над поверхностью воды? Ух! Большая туша - постоянно видна лишь часть огромной спины. Может это ныряет кит? Нет - всё тянется и тянется, всё перекатывается и перекатывается бесконечная спина. Ух-ты, а хвост-то острый, как у змеи! Это вовсе не кит".
   И тогда над волнами, уже гораздо ближе к берегу поднялась громадная голова земноводного с широченной, как бы постоянно улыбающейся, пастью. Два холодных зрачка впились в человеческие глаза на мгновенье - и голова нырнула, чтобы больше не показаться. Сначала человечек ужаснулся увиденным, "поплыл" безвольно, но тут же одумался, "перевернулся со спины на лапы", начал мыслить реалистично: "Ну и монстр! Получается, динозавры-то выжили!"
   Змей надоел мне, я решил не обращать на него внимания. Я заставил избранного человека посмотреть вниз сквозь воду и увидеть мои глаза. Через много-много дней странно было вспоминать своей новой памятью, как смотрел самому себе в глаза. У меня, оказывается, зелёные, слегка фосфорицирующие золотистым глаза с квадратными зрачками. Да, да, квадратными. А смотрел я по-доброму, мне незачем было пугать моё будущее тело. Потом легонько стукнул мягким щупальцем гипноза в человеческий лоб, и человечек начал плавно терять сознание, боком валиться, мягко укладываться на жёсткую поверхность, будто бы для сна. Для самого главного в жизни сна.
   Мое светлое создание - сгусток моих лучших нервов, мускулов и желаний - вновь отделилось от своего гнезда из щупалец на моём теле. Я наполовину приподнял головобрюхо из воды, чтобы видеть происходящее хотя бы одним глазом. Псевдосущество, оторвавшись от меня, сделало небольшой круг под водой, чтобы разогнаться. Набрав хорошую скорость, оно понеслось прямо к берегу, а за несколько шагов до кромки воды выбросило особенно сильную струю воды из трубки-сопла сзади, выскочило в воздух, распласталось в плоскость всем белёсым тельцем, пролетело полосу вялого прибоя и нежно спланировало прямо на человеческое лицо.
   Проваливающийся в забытье человек успел увидеть летящее к нему мое создание, янтарно-ясное, почти светящееся в сумерках. Коротко мелькнула последняя самостоятельная глупая человеческая мысль: "Мой ангел-хранитель летит...". И человек погрузился в гипносон, как в тёплую воду, сложив губы, будто для поцелуя.
   А у моего псевдосущества быстро расправлялись хоботки, до этого момента скрученные в тугие спиральки - запасные средства проникновения в мозг. Хоботочки вползли под веки человека, скользнули вдоль его глазных яблок и безболезненно вошли в нервные пучки его глаз. Сквозь тончайшие мускулистые трубочки хоботков пошли червячки моих нервов, выдавливаемые, как из тюбиков, ввинчиваясь дальше и дальше, в глубину человеческого мозга. Клубочки и сгустки нервов, из которых складывалась эта моя частица мозга, моё светлое творение, моё псевдосущество, быстро разматывались в нити, перетекали в мозг человека - и перетекли все, без остатка. Псевдосущество, лишившись нервных тканей, утратило жизненную силу и легло серым мокрым прахом на человеческие щеки. Я удовлетворенный нырнул в воду, чтобы плыть в свою долину. Дело было сделано. Отныне не просто часть моего мозга жила в мозгу человека и мыслила в нём, а я сам в нём жил и мыслил.
   Сложными зигзагами я путал морского змея, который не отставал, но поймать меня не мог. Или пока не хотел. Постепенно я выбрался в то место, где часто проплывали самоходные железные людские творения, и прикрепился к первому же днищу. Несколько пересадок с железки на железку, небольшое самостоятельное плавание - и я дома. Морской змей безнадежно отстал.
   Всё стало странно и весело: я возвращался в свою долину, но в то же самое время я приходил в себя на далеком пляже в незнакомом пока теле, поднимался, пошатываясь, заходил по колени в воду, смывал с лица серую слизь остатков псевдосущества. И удивлялся новым ощущениям осязания - чувства от прикосновений человеческой руки к предметам и даже к собственному телу в воздухе и в воде очень не походили на то, что я до тех пор знал. Всё иначе. И не особенно-то себя самого узнавал. И не очень-то верил самому себе.
  Глава 21. Измена.
  Проститутка наверняка пила, как лошадь, и курила, как пароходная труба. И "экстази", пожалуй, она любила больше конфет. Но, несмотря ни на что, её молодость пока цвела - кожа отливала спелым цветом какао. Я трогал её щеки, поглаживал её ягодицы и груди - всюду моя рука находила гладкую упругость и персиковую нежность. Я вспомнил о бренности тел, о внешней лёгкости прихода смерти, постарался отогнать непонятную тоску, лёг на спину и спросил:
   - Откуда ты такая шоколадная? За границей загорала?
   - Ага, за границей полярного круга... Где у меня деньги? На солярий еле-еле хвататило... А за границей хорошо... Свози меня, котик, на курортик... Ты такой милый... - проститутка расплылась в привычных песнях жалобы на жизнь в ожидании "бонуса".
   Я не ответил, моё тело совершенно неподвижно лежало на спине и лишь редко-редко дышало животом. В полной расслабленности я радовался тому, что уже завтра моё человеческое тело - я сам - действительно оставит этот холодный город и вообще все города на свете, в которых даже загар ненастоящий, и полетит туда, где лето, где волны тёплого океана лижут пологий песчаный берег. Туда, где я мог бы хоть иногда смотреть в добрые золотистые глаза с квадратными зрачками. И никого-никого я туда с собой не возьму из прежнего существования.
   - Помолчи, - я сунул всё ещё говорившей женщине цветную бумажку.
   Неранним утром круглолицый сутенёр пришёл забирать проститутку и изобразил озабоченность:
   - Слушай. Тут такое дело. Я сейчас только доску "розыск" видел. Там твой портрет висит. Ищут тебя. Ты, оказывается, "опасный преступник". Написано так. Поимей ввиду.
   - Учту. Спасибо.
   Тут круглолицый расплылся в улыбке, буравя остренькими глазками:
   - Я-то тебя не вложу. Вот написали бы "за вознаграждение", тогда есть, про что думать... А так... Не, не вложу - бессмысленно...
   Я понял намёк и сунул круглолицему пару фиолетовых банкнот:
   - Держи премию за молчаливость.
   Новость меня не испугала. Только по спине и в груди прошлась настороженность. Ведь мой самолёт улетал уже вечером, а билет на этот самолёт, купленный по новому паспорту, и сам паспорт ещё не лежали в моём кармане.
   Заботу о моём фальшивом паспорте и самом настоящем билете взял на себя друг моего человеческого детства. Когда-то давным-давно мы жили в одном дворе, гоняли в футбол драным мячом и ели одно мороженное на двоих. А потом он ни одного дня нигде не работал: ни в юности, ни в молодости, ни тем более в опытной зрелости - он стал "коренным обитателем тюрьмы".
   Я встретился с ним за неделю до дела и обо всём договорился. Он говорил правильные пустые слова о том, что так и полагается настоящим друзьям: не надоедать друг другу, а когда очень важно - помогать. Сам-то он помогал мне за бешенные деньги, но у меня не было выбора - никого другого, способного сделать мне фальшивый паспорт, я не знал. В его мыслях я читал, что он взял с меня втрое, а не продавал только потому, что не видел в этом выгоды. Кроме того, он слышал исходящий от меня запах опасности - не страха - и его это смущало. Такие люди, паразитирующие на других, очень чувствительны к своим и чужим реакциям. Позже я ездил к нему с дачи, отвозил аванс - половину суммы. И каждый раз, встречаясь с другом моего детства, я чувствовал ту же самую скребущуюся многоножку настороженности за пазухой.
   В тот последний день, когда город кое-где украсился моим портретом с подписью "разыскивается опасный преступник", я должен был заплатить остаток гонорара и забрать паспорт и билет на вылет из прежней человеческой жизни.
   Друг моего детства между посадками в тюрьму так и жил в доме нашего детства, столетнем блёклом здании, выходящем углом на узкую тесную площадь. Такси высадило меня на противоположном конце площади, и я медленно пошёл к по-человечески очень мне знакомому дому. Друг детства ждал меня. Он сидел на широком подоконнике настежь распахнутого высокого стрельчатого окна своей квартиры, грелся на весеннем солнышке, курил и смотрел, как я приближаюсь. Когда мне осталось до нужного подъезда шагов двадцать, он щелчком отбросил окурок, встал и приветливо замахал мне рукой в сиреневых наколках, растягивая губы в улыбке и щурясь от солнечных лучей.
   В тот самый миг живущее во мне беспокойное недоверие острыми челюстями прокусило-таки моё непонимание насквозь. Меня затопило и ошарашило осознание того, что я иду в ловушку. Сам несу себя в яму поражения. Я вдруг увидел, как моего друга детства омывает изнутри поток светлой радости от предвкушения большой награды, которую он получит. Не от меня. За меня! Он меня продал.
   Несколько секунд я стоял и смотрел вверх, в стрельчатое окно моего по-человечески родного дома, на улыбку того, кто меня предал. Я мысленно попрощался с такими ещё только что близкими, а теперь уплывавшими в даль неосуществления мечтами о жизни на берегу океана, о встречах с самим собой - настоящим - у кромки воды на тёплом песке вечернего пляжа, о том, чтобы заглядывать хоть иногда в глаза самому себе.
   Секунды прощания быстро истекли, я повернулся и быстро пошёл через площадь, удаляясь от дома моего человеческого детства. С площади предательства меня увезло оставленное ждать такси - предосторожность, оказавшаяся не лишней. Я сменил ещё три машины, пока не убедился, что за мной не гонятся. Минуя какие-то дворы-колодцы в необходимой путанице проходных мочевоняющих подъездов, я всё-таки снова начинал верить, что сумею оставить этот город навсегда.
   Сам по себе тот факт, что меня продали виделся мне вполне естественным в мире людей. Ни на секунду меня не смутил. Для человеческого предательства деньги - безусловная цель. В то время как для моей натуры они, эти разноцветные бумажки, в лучшем случае вытягивали на некий символ, нечто вроде флажка на горе для добежавшего первым. Место цели заняла сама борьба.
  Глава 22. Человек.
   Когда я очнулся в человеческом теле и начал двигаться, самого человека в этом теле почти не осталось. Мой выросший мозг и мозг человека практически слились, но я главенствовал, я без остатка растворил его слабость в моей силе. Все основные центры человеческого мозга, все нервные узлы и сплетения были пронизаны, опутаны и захвачены моей нервной тканью. Нервная система человеческого тела стала частью моей нервной системы, но действовала вполне самостоятельно. Человек только смутно подозревал, что в нём - я, он лишь понемногу усваивал другого, нового себя.
   Одновременно с нервной системой я подчинил себе и гормональную систему человека. Человеческий организм оказался насквозь пропитанным гормонами, которые этим организмом и управляли. Сотни самых разнообразных желёз и желёзок без устали вырабатывали самые разные химические субстанции, своего рода нежные ядики, от которых люди пребывали в бесконечном лёгком отравлении и бессознательно делали то, на что гормоны их подталкивали. С моим родным телом в океане было гораздо проще, в океане я старался сам управлять выделением гормонов в свой организм, и мне это удавалось, да и гормонов было поменьше. А у людей с гормонами всё протекало спонтанно, неконтролируемо, примитивно и рефлекторно, по логике биологической, часто ничего общего не имеющей с логикой разума и желаний. Причем сами люди вовсе и не подозревали, что вечно служили своему собственному опьянению мягкими ядами. Для меня такое стало неприятным сюрпризом в первые мои человеческие минуты, но я справился, насколько смог.
   Сразу стало очевидно, что человеческое тело - тело исключительно сухопутное. Чего стоила одна только сложнейшая система выделения запахов. Сквозь поры тела люди посылали в окружающий воздух сложнейшую смесь тонких летучих веществ, тем самым постоянно много всякого рассказывая о себе дышащим поблизости носам. Носов же вокруг всегда почему-то вертелось немало - люди очень не любят жить в одиночку. Может оттого, что привыкли обнюхивать друг друга. В океане такое бы не прошло: в воде все запахи растворяются и уносятся неизвестно куда, поэтому в воде нет носов, а если уж надо выдать запах, то пускаешь сильную насыщенную струю.
   В человеке я нашёл много всякого усложненного, странного и, на мой взгляд, даже лишнего. Вот всякие там моральные принципы стоило отбросить сразу. Но ничего из человеческих знаний я не стер и не выбросил. Рассматривать его знания у меня получалось, как и узоры кораллового дерева - так же бессмысленно, и лишь интересно, "эстетично", как называют люди.
   Я привнёс в человеческий мозг умение слышать мысли окружающих - такого умения явно недоставало человеку, разумность оказывалась без такого умения ущербной, обмен мыслями посредством слов казался мне убогим, но другого способа не существовало. Получалось читать мысли только тех, кто рядом, дальние мысли не улавливались из-за каких-то, видимо, особенностей строения человеческого мозга. А в ответ я получил возможность видеть человеческие бредовые сны. Обмен получился явно неравноценным. Сны людей - это галлюцинации, порожденные всё тем же гормональным пьянством, которое по ночам господствует над спящим мозгом. Мне снилось порой, что я бегу изо всех сил, что от моей скорости зависит нечто жизненно важное, я напрягался, но почти не двигался с места. Или во сне я ходил в толпах людей совершенно голый и почему-то очень от этого страдал. Бывали сны и похуже. Иногда людские кошмары будили меня, и я радовался тому, что не родился человеком - я сошел бы с ума ещё икринкой от таких снов.
   В конце концов, я довольно быстро, как настоящий хищник, освоился с ситуацией: постарался обособиться от остальных людей, свёл все контакты к минимуму, успокоил свои гормоны и начал выделять запах одинокого самца, не желающего никаких контактов. Я и в самом деле жил один.
   К телу, ставшим моим, я привык легко и быстро, несмотря на всю замысловатость строения этого тела. Надо признать, что людям достались прекрасно устроенные тела, способные великолепно функционировать на суше. Но стоило повредиться хоть одному органу или суставу, как сразу же наступал сбой - тут таилась в засаде человеческая слабость. Я шевелил пальцами, ощупывал рёбра и позвонки и испытывал противоречивые чувства: с одной стороны, почти восхищался изящной сложностью скелета и мышц, но, с другой стороны, меня угнетала хрупкость всех этих косточек, которые так легко сломать. В самом прямохождении уже проявлялось человеческое несовершенство - с самого первого детского шага скелет начинал разрушаться из-за генетически неприсущих ему нагрузок. С таким скелетом хорошо бы, вероятно, лазить по деревьям и висеть на ветках.
   Неприятно давила мысль о том, что ни одного отрезанного пальца не получилось бы отрастить заново. Я рассматривал в зеркале мои человеческие зубы, трогал их изнутри языком, они не приводили меня в восторг: какой-то универсальный набор всеядного существа, а таких клыков ни одно животное не испугалось бы, сколько их ни скаль. И выбитый зуб никогда не вырос бы вновь.
   Я вовсе не собирался подвергаться опасностям разрушения в таком ненадежном теле, а потому тут же начал выращивать нечто вроде спасательных капсул, чтобы в случае опасности я смог переселиться в другое человеческое тело. Точнее - сделать новое человеческое тело своим. Для меня не существовало препятствий.
   Но, как бы то ни было, происходящее виделось мне увлекательной игрой. Весело было одновременно обходить свою долину, достопочтенно и с достоинством волнообразно перебирая щупальцами, и смотреть на другом конце океана на свои шагающие ноги, странно сгибающиеся в коленях, неловко утопающие в песке пляжа. Или с аппетитом склевывать вкусную еду, только что добытое свежее мясо, а в то же самое время жевать что-то зубами, нечто специально подогретое на огне, непонятно даже из чего приготовленное. Или отгонять храбрых до наглости касаток от долины, выстреливая в них пучком ужаса, как чернилами из чернильного мешка, и одновременно с этим, где-то вдали, в другом мире, издавать человеческим горлом звуки - разговаривать. Странный способ передавать мысли словами очень меня поначалу смешил. Раз за разом я проговаривал одно и то же слово, так и сяк пробуя его на вкус, ворочая на языке, по-разному сравнивая с тем понятием, которое оно обозначало - и почти никогда не находил связи с реальностью. А между тем человеческий мир весь был насыщен и пропитан словами, всё в этом мире было, так или иначе, названо людьми, а очень часто имело и по нескольку имён. И я просто принял все эти имена, слова, названия и звуки, а заодно уж и вовсе абстрактные понятия, числа, номера, часы, минуты, секунды. Но внутри себя самого старался от них воздерживаться.
  Глава 23. Мимикрия.
   Только очень наивный человек может рассчитывать бесследно затеряться в настоящем большом городе. Однако только в по-настоящему большом городе и можно затеряться. И я постарался, как мог. На окраине города я выскочил из машины и ушёл в квартал полуразрушенных незаселённых домов. Избегая тупиков, стараясь не приближаться к группкам бродяг, я быстро прошёл квартал насквозь. И растворился в однообразье новостроек. Разумеется, за мной оставался след, который можно было найти. И я был уверен, что найдут. Неизбежно предстояло измениться, не меняясь и спрятаться, не прячась. Другого выхода я придумать не мог.
   Он внешне совершенно походил на меня до моего океанского отпуска: простоватый, мешковатый, несуразно задумчивый, круглые очки, а без очков - прищуренные глаза, средний рост, полнота, одышка на лестнице уже со второго этажа, высокий в залысинах лоб, капельки пота на лице. Про таких, как мы, датская королева Гертруда сказала: "Толст и одышлив..." Мы с ним походили на Гамлета. Образ - подарок человеческой памяти. Гамлет тоже надевал очки, если что-то читал. И потел, если действовал. Из-за внешней схожести со мной я его и выбрал. Нас с ним можно было бы принять за братьев, если поставить рядом. Но я не собирался вставать рядом, наоборот, я сделал всё, чтобы никогда не встать с ним рядом. И никогда не стоять ни в каком ряду.
   Отделение сберегательного банка располагалось в середине жилого квартала. Сюда приходили каждый день сотни людей со всего окрестного жилого микрорайона. Я сидел на лавочке у входа в банк и ждал человека похожего на меня. Сюда все ходили со своими паспортами, а мне очень был нужен новый паспорт. Меня искали и хотели убить. Если бы я поселился в гостинице по своему паспорту, или хотя бы просто купил железнодорожный билет, уже через пять минут пришли бы меня убивать. И вот я искал новый паспорт под себя. Только очень наивный человек мог надеяться успешно скрываться без документов в настоящем большом городе - одних денег для этого явно недостаточно.
   Он пришёл вечером второго дня, я сразу узнал в нём второго себя - себя по документам. Расчетливая частица настоящего меня одобрила мой выбор, именно этого одобрения я только и ждал. Дальше всё пошло легко и просто. На улице я приставил пистолет к его спине, велел не шуметь и делать, что прикажу, и повёл его в его собственную квартиру, неподалёку. Он совсем не сопротивлялся, не пытался звать на помощь, только потел и боялся. Страх расходился от него тёплыми волнами и вызывал тошноту даже у меня, шагающего рядом. Он сначала думал, что я собираюсь его убить, то есть упорно не хотел принимать никакой другой версии развития событий. И только когда мы оказались в его подъезде, в его лифте, что-то вроде удивления расплылось в нём. Слишком странным показалось ему что-то в предполагаемом месте казни.
   Он далеко не сразу попал ключом в замочную скважину. В квартире - весьма скромной квартире - никого не было, я знал это из его мыслей. Но он вдруг начал удивляться тому, что я ничего не спрашиваю у него, действуя так, как будто мне давно известны все подробности его жизни. Знакомые стены и привычная обстановка сделали его чуточку уверенней, он почти созрел для переговоров. Он даже осмелился первым заговорить, задать простой, но не дающий ему дышать вопрос:
   - Вы меня убьёте?
   - Зависит от тебя. Только от тебя. От того, сумеем мы договориться или нет.
   Требовалось излагать коротко, любое многословие уменьшило бы порцию запуганности в его крови. Я сказал ему, что могу, конечно, прекратить его жизнь, а когда его жена через час войдёт в квартиру, она найдёт в любимом кресле труп мужа с дыркой в упрямом лбу. Но он может продать мне свой паспорт. Прямо сейчас. Дорого. И забыть о происшедшем недели на три. А потом получить новый документ. А меня бы и след простыл.
   Его мысли медленно раскатывались в сторону согласия, но глупый аргумент всё же прозвучал:
   - А вы меня не пристрелите потом, когда я паспорт отдам?
   - Если бы хотел, давно бы пристрелил. В подъезде. Или другом месте поглуше. А паспорт у тебя лежит в левом боковом кармане плаща, идиот.
   Я и впрямь с самого начала не собирался его убивать. Потому что охотник, а не палач. Сама его жизнь висела на нём медленной казнью. А вдобавок, где-то во мне подспудно теплилось что-то вроде сочувствия к этому существу, так, возможно, похожему на прежнего меня, к этой баранисто-незамысловатой добыче.
   Обменявшись ещё несколькими фразами, мы пришли к соглашению. Я вынул и выложил на телефонный столик слегка тощую пачку денег. Он протянул мне скользкой рукой свой паспорт, и я невольно обтёр его обложку о полу куртки.
   Уходя, я сказал просто и веско:
   - Смотри, я знаю, где ты живёшь.
   Он наблюдал в глазок двери дрожащим глазом, как я садился в лифт. И сердце его замедляло свои удары. Я видел, что он не обманет. Он уже начинал понемногу радоваться полученным деньгам. Он не имел гамлетовской сути. Но, окажись он на моём месте, крючок пистолета давным-давно уже был бы им нажат, а я - уже остывал бы мёртвый.
   В свете уличного фонаря я рассматривал страницы гербовой книжицы, запоминал своё новое на некоторое время имя. Я вглядывался в лицо с паспортной фотографии, и мне казалось, что я смотрю на лицо прежнего себя. Этот прежний я не имел в себе ни капельки настоящего меня. И может быть я зря не освободил его от этой жизни.
   На ночь меня принял по новому паспорту попавшийся в каком-то переулке отель, весь пропахший хозяйственным мылом и освежителями воздуха.
  Глава 24. Возвращение в город.
   Человек, чьим телом я овладел, не жил постоянно на берегу тёплого океана - он тут "отдыхал", "проводил отпуск", "наслаждался". "Наслаждаться отпуском" в понимании людей значило высыпаться, свободно бродить по берегам, греться на солнышке, плавать в океане, есть, когда голоден, пить, когда хочется, не думать о суете и условностях - то есть собственно и жить-то нормальной жизнью. Но всё дело было в том, что представления о нормальной жизни у людей окончательно оказались извращены. Отпуска случались нечасто - мой человек приезжал на океан всего-то во второй раз в жизни, ему "не хватало средств". "Не миллионер". Поэтому-то через несколько дней я в образе человека должен был "вернуться домой" к "привычному" для меня "жизненному ритму", куда-то в северный город. Я толком не понимал, что такое "город", в багаже унаследованных от человека воспоминаний тут лежала какая-то бесформенная куча понятий и определений, но решил, что увижу - разберусь. Между прочим, я должен был "лететь на самолете", хоть даже и не представлял себе, как это я смог бы "лететь". Летают птицы. Полёт без крыльев - падение.
   Одно время меня очень интересовали птицы, все эти чайки, носящиеся над водой. Я учился метать в них камни. По-настоящему что-то метать или бросать можно только в воздухе - вода слишком плотна для этого, в воде инерция любого движения мгновенно затормаживается, брошенный камень не летит в цель, а почти сразу начинает падать на дно. В воздухе совсем иное дело, в воздухе можно прицеливаться и попадать. Я, когда охотился на чаек, набирал на дне камней, всплывал, поднимал щупальце в воздух, сжимал его, как пружину, прицеливался и выстреливал камень распрямляющимся щупальцем. Очень часто попадал. Сбитую птицу я сначала не торопясь разбирал по пёрышку, по косточке, узнавал, как птица устроена, и только после - съедал. Мелькала у меня мыслишка тоже отрастить себе крылья и полетать, но я сразу отказался от того сумасбродства: чтобы поднять своё тяжелое тело в воздух мне пришлось бы отращивать колоссальные крылья, да ещё и вырастить себе скелет - пустая трата сил, я и так неплохо летал в толще вод океана.
   Но, оказалось, что люди летают в открытом небе, так же, как и плавают в открытом океане - в брюхе самодвижущегося металлического искусственного сооружения. На "самолётах" или "аэробусах". Настоящим полётом такое назвать нельзя - собственно поддерживалось постоянное состояние падения. Я очень чувствовал это падение в самолёте. Зачем я полетел? Хотел испытать, наверное, что такое "город", каково это, когда много-много людей вокруг и близко. Ну и что-то ещё, невнятное...
   За кусок картона, за который ещё раньше мой человек отдал несколько цветных бумажек-"денег", меня пустили внутрь самолёта. Я сел в почти удобное кресло, и меня повезли по небу туда, куда мне было нужно. Хоть, собственно, мне никуда и не нужно было. Мне оставалось только регулировать внутреннее давление во время двух взлётов и посадок - в дороге была одна пересадка, где-то посреди перелёта.
   Наконец, после шести часов пути, я вышел на площадь перед зданием аэропорта. С неба падал снег. Я никогда не видел снега, слышал о нём только из разговоров касаток - известных любительниц льдов, а тут вдруг увидел наяву лежащий подтаявшими грудами снег. Повинуясь какому-то странному человеческому импульсу, я захватил руками пригоршню белой холодной массы, слепил ком и метнул в стену аэропорта.
   Когда такси увозило меня от аэропорта, от серой стены с белым снежным пятном, я решил, что стану больше доверять человеческим воспоминаниям. Ведь доверял же я, пусть и невольно, всем этим людям: поварам, кормившим меня, летчикам, возившим меня на самолётах, шоферу, управлявшему тем такси. А уж самому-то себе доверять совсем нетрудно. И мне в самом деле хотелось видеть весну: вылупляющиеся на деревьях листья, траву на незаасфальтированных пространствах, греющее солнце.
   Человеком я жил в небольшой холостяцкой квартире где-то на многоэтажной окраине города, на морской набережной: улица лишь с одной стороны застроенная домами, строй фонарей бледного света, за которыми - матовые мелкие неуютные волны. Во всей квартире окно спальни единственное выходило на простор залива. В остальные окна с любопытством заглядывал город. Что-то в этом моём жилье напоминало пещеру, уютную такую пещерку в холодном городе под мокрым снегом. Всюду серым порошком тонко-тонко лежала пыль. А в вазе на шкафу поселился паук. Эту вазу человек привёз со своей старой квартиры, где он жил ещё с мамой и папой. Их фотография в рамке под стеклом стояла рядом с вазой. На фотографии тоже лежала пыль. Я стёр пыль со стекла пальцами и почему-то долго рассматривал этих знакомых и в то же время незнакомых мне людей. Вспоминал. И забывал. Одновременно.
  Глава 25. Казнь предателя.
   Но приобрёл землю неправедной мздой, и, когда низринулся,
   расселось чрево его, и выпали все внутренности его.
   Деяния Святых Апостолов, 1.18.
   Предавший меня лежал у моих ног. Он стал добычей пяти часов засады. Я поймал его, когда поздним вечером он входил в свой подъезд беспечно и весело опьянённый. Тех троих, что шли вместе с ним, я просто застрелил шестью выстрелами с двух рук и добил контрольными пулями в головы. Надёжно. В их карманах я нашёл и забрал пару пистолетов и ножи. А его я оглушил ударом рукоятки мрачного, в плохом настроении, пистолета по голове, связал по рукам и ногам, заклеил рот и понёс через двор детства моей прошлой человеческой жизни. Фонари на своём пути я разбил заранее, хоть и не очень-то опасался, что меня увидят. Целые стада добычи смотрят, лениво жуя, как хищник уносит свою жертву, но это ничего не меняет для жертвы.
   Осину для казни и сук покрепче я выбрал ещё днём за ближайшим забором, на какой-то стройке, наклонил дерево и так, склонённым, подвязал за крону, чтобы не выпрямлялось. Осина - дерево для повешенных. Не помню, откуда я это взял, с чего вдруг решил именно повесить - по-особому повесить. И не представляю, откуда взялось то внутреннее чувство неизбежно необходимого равновесия: моя свершившаяся гражданская смерть требовала противовеса. Хотя бы казни предавшего меня друга детства из прошлой жизни.
   Сначала я надел прозрачный полиэтиленовый плащик почти до пят и такую же шапочку, будто собирался получше спрятаться от дождика. Потом я вынул из чехла нож и неспеша осмотрел лезвие, пощупывая пальцами еле заметные зазубрины. Именно так - неторопливо и, смею надеяться, изящно. Суеты не хотелось. Я лёгкими взмахами срезал ножом пуговицы на животе предателя, оголил его белый, круглый и тугой живот и грудь в синих наколках. Один конец верёвки я привязал к избранному суку осины, а другой конец свился в петлю. Пухлая почка осины раздавилась в пальцах зелёным пятнышком: "Скоро распустятся листочки. Хорошо". Я надел резиновые перчатки. Я надеялся, что когда я их сниму, терпкий запах раздавленной почки ещё сохранится в ладони.
   Запах нашатырного спирта вырвался из флакона и заставил предателя поморщиться и очнуться. А ему страшно не хотелось возвращаться в сознание.
   Он заизвивался, тоненько завыл, но лезвие быстро прочертило по его животу сверху вниз линию раны, рассекая кожу и жир, но не трогая глубоко слои брюшных мышц, а лишь слегка их надрезая. Он завизжал заклеенным ртом. Его глаза тупо и дико косились на петлю, которую я одел ему на шею.
   - Умри, - прошептал я ему в ухо, и лёгкое лезвие рассекло путы, гнувшие дерево.
   Казнённый взлетел на восставшей осине и заболтался на верёвке, дёрнувшись всем телом - верёвка сдавила и разорвала связь его позвонков. Его пузо с треском лопнуло по разрезу, как спелый арбуз. Внутренности предателя упали под осину со звуком вываливаемой из ведра свежепойманой рыбы: "шлеп, шлеп". Крови оказалось немного, зато выпавшие кишки сразу завоняли дерьмом. Я долго вытирал нож, хоть его сталь ничего, кроме крови, не испачкало. Изящно палачествовать не получалось.
   В стороне я снял плащ, шапку и перчатки, с отвращением свернул забрызганный вонючими каплями полиэтилен, чтобы выбросить где-нибудь подальше, и оглянулся. Осинка весело шевелила тоненькими веточками, чёрно-серебренными в свете фонаря, и ей совсем не тяжело было держать на самом толстом суку повешенного, казненного мной некрасиво, зато как полагалось по главному закону равновесия.
   Очередная гостиница - не лучше и не хуже вчерашней - равнодушно приняла меня на ночь. Мне было всё равно, где получить порцию сна.
  Глава 26. Когти гнева.
   Каждое утро я должен был ходить на "службу". Я "работал" рядовым технологом в мелком отделе с крошечной зарплатой в одной из солиднейших компаний большого города. Работать оказалось совсем нетрудно - писать на бумаге слова, вырисовывать чертежи - моё тело отлично это умело. Но такая служба приносила совсем немного денег. Явный неудачник. В человеческом же мире условностей положение и возможности человека определяются деньгами, точнее - их количеством. И я решил для начала сделать себя богатым быстро и просто. Чтобы зажить нормальной жизнью там, где нормальная жизнь возможна - не в этом городе, похожем на сюрреалистическую декорацию, где хорошо приживалась только суетящаяся двуногая добыча с незамысловатой геометрией мысли. Разумеется, я бы приспособился, я бы даже нашёл для себя некую систему удовольствий - я мог бы неплохо прижиться где угодно и как угодно. Да только такое существование в городе грозило бы явной деградацией - и мне никак не подходило. Я быстро осваивался в человеческой шкуре. Только потом, гораздо позже, нашлась в слоях моих сомнений мысль, что, может быть, я тогда зря поторопил самого себя.
   Искать варианты долго не пришлось - в ту компанию, в которой я работал, каждую неделю привозили крупную сумму денег для текущих неучтённых расходов, целый мешок цветных бумажек - "чёрной наличности". Всех сотрудников вежливо удаляли из коридора и три охранника проносили деньги от лифта в кабинет на третьем этаже. Я работал на пятом. И хорошо, что на третьем этаже меня никто не знал.
   Готовился я недолго: с секундомером прохронометрировал время прохода охранников по зданию. Время и возможность его контролировать - изобретение людей, условность, которая, однако, иногда бывала полезной. Я подготовил пути отхода, ближние и дальние. А самое главное - я сделал себе оружие. От правильно подобранного оружия зависел весь успех дела. Оружию предстояло стать естественным продолжением тела, и не какого-то там отвлечённо представленного "тела вообще", а определенного тела - моего человеческого. Оружие должно было подходить к движениям этого тела, а иначе становилось обузой. А моё вялое тело быстро и мощно двигаться не могло. Никакие тренировки не смогли бы быстро справиться с естественной неразвитостью моего организма.
   Я изготовил оружие для нескольких резких, точных и сильных движений - уж на это меня хватить могло. Из кухонных тесаков я сделал два лезвия, широких и острых, как бритвы, в форме полудисков. С одного конца лезвий я вывел недлинные острия, назвал их "когтями гнева". Рукояти располагались у лезвий сбоку, а потому эти своеобразные ножи одевались на кисти рук, как кастеты. Пришлось сверлить в плоскостях лезвий отверстия для пальцев, а потом вырезать из досок деревянные рукояти. Вот это была настоящая интересная работа. И результат этой работы лежал на моём столе - два отличных боевых ножа. Я принес из парка кусок бревна и несколько дней учился на нём ударять лезвиями, а потом внимательно посмотрел внутрь себя и решил, что готов к делу.
   В день выполнения задуманного я приехал на работу не на машине, как обычно, а на трамвае. Я уже не работал в компании - уволился накануне, но меня всё равно пропустили в здание - я показал несданный пропуск. Не пользуясь лифтом, поднявшись по лестнице, я сел на подоконник и стал ждать. Тоже хорошая работа - ждать в засаде. Во всём моём теле работало только зрение, а мысль гуляла в океане, свободно расправляя своё тело, до самых кончиков щупальцев. Я мог пребывать в ожидании сколько угодно - приятное занятие.
   Но машина охраны подъехала по графику, я постоял на лестничной площадке, сколько нужно, и двинулся к выходу на третий этаж.
  И славно поохотился там на охранников. Они оказались опасной добычей. Если бы я хоть чуть промедлил в ответственный момент, меня пристрелили бы. Но человеческое тело на удивление хорошо справилось. И оружие я выбрал правильно - ножи. Ничто другое не сгодилось бы. И запаха опасности охранники не учуяли - я старался излучать самые невинные запахи. Хорошо, что настоящий хищник в моём теле умел просчитывать поведение даже самой опасной добычи. Отрезанная голова охранника очень красиво ударилась о стену. Я начинал проникаться человеческой эстетикой.
   А в то же самое время в своей долине в океане я охотился. В тот момент, когда моё человеческое тело резало шеи врагам, я бросался из засады на большую вкусную рыбу. Когда на суше я ехал в трамвае с добытым мешком денег, в океане я с аппетитом ел.
   И всё было хорошо просто замечательно до тех пор, пока я не увидел свей мыслью морского змея, вновь нашедшего меня, на этот раз - в моей долине. Кольнула тревога. Человек в трамвае очнулся от вялой задумчивости и беспокойно посмотрел вокруг.
  Глава 27. Палач.
   Противореча следованию Пути, человек порождает скверну и зло.
   Негуманный человек губит других. Поэтому всегда существует Палач.
   Ван Би. Комментарий к "Дао дэ цзин", 372.
   Город, признавший во мне хищника, холодно ластился и предоставлял всё необходимое: пыльные кровати отелей, если я хотел спать; пищу ресторанов и кафе, если я хотел есть; метро или такси для передвижения; любую одежду для тела; проституток для секса. Но если бы я хоть ненадолго ослабел, не имел бы сил добыть деньги или отложил уставшее оружие, город тут же выплюнул бы меня, как обглоданную кость, в кучу отбросов. Город - всего лишь равнодушная охотничья территория.
   Город с готовностью избавился бы от меня, поскорей отправив на одном из своих самолётов на берег далёкого тёплого океана, туда, где среди обнажившихся в отлив камней будут смотреть из воды глаза доброго хищника с квадратными зрачками. Да и я без сожаления попрощался бы с городом - мои мечты легко омывались тропическими волнами где-то на оранжевых песчаных берегах. Но я не хотел лететь.
   В самом солидном туристическом бюро путешествий молодая беременная женщина-менеджер встретила меня вначале недружелюбно. Трёхмесячный плод эгоистично мучил её токсикозом и болезненно обострял чувства. Любые самцы и их запахи остро её нервировали. Я, испытывая к ней что-то вроде понимания, постарался совсем не пахнуть, весь аккуратно подобрался. Взамен у меня благополучно приняли документы на оформление выезда, нашли и заказали билеты на круизный лайнер, каким я мог уплыть в океан, стиравший волнами все следы с песка.
   - Вы точно хотите отправиться морским путём?
   - Да.
   Пусть волны лижут высокие борта во всё время моего пути.
   Я всё оплатил вперёд и наличными, обойдя возможные силки человеческих условностей.
   Напоследок беременная даже растянула губы в подобие улыбки:
   - Через две недели отправление корабля по нужному вам маршруту. Всё будет готово.
   Так улыбнулся в душе город, радуясь нашему скорому расставанию. При всём безразличии ко всему происходящему ему без меня жилось всё-таки спокойней.
   Но ещё две недели городу предстояло оставаться моей охотничьей территорией, и он покорно ложился предо мной твёрдым животом мостовых кверху. Я милостиво принимал выражения покорности.
   Каждый вечер я доезжал последним поездом до любой конечной станции метро, а потом брёл по ночным улицам к центру города с полностью открытыми порами чувств, впитывая запахи и звуки городской ночи не хуже, чем сама ночь, погружаясь в реальность, как в бодрящую воду. Я слышал, как скребутся крысиные коготки у помоек, слышал прерывистое дыхание занимающихся сексом в подворотнях, слышал стоны наркоманов вгонявших себе дозу на лестничных пролётах, похожих на пещеры - я слышал всё. Я чуял вони нечистот и ароматы дорогих изысканных духов, удивляясь родственной близости этих запахов, я улавливал все оттенки человеческих потов, от страсти до страха, я нюхал волны возбуждения и прострации - я обонял всё. Я ловил волны от резко хлопнувшей двери, резкие колебания от чей-то лихорадочной спешки, рассекание воздуха от падающего с пятиэтажной высоты тела самоубийцы - я осязал всё.
   Я прислушивался к человеческим мыслям, кое-где порхавшим бледными бабочками. На свет ночных клубов и заведений они слетались густо, роями, и тревожно проскакивали тёмные переулки, состоящие, казалось, из одних чёрных теней.
   В омутах тех теней я вылавливал патроны для своих пистолетов, чтобы гуманно снова их отпустить, используя присущее пулям стремление к полёту. Я специально выбирал ночную дорогу поглуше. В закоулках и на пустырях, там, где мои шаги одиноко отражались от стен, чьи-то злобные мыслишки скалили вампирские зубки и бросались на меня, надеясь на свои стволы и лезвия.
   Грабители находили меня в ночи по-разному. Иногда меня замечал какой-нибудь наводчик: редким сереньким прохожим он проскакивал мимо, или стоял в стороне, прижавшись к стене, и провожал меня долгим взглядом, или шарахался в сторону с моего пути. Но всегда после встречи со мной он вынимал мобильный телефон, звонил своей банде и науськивал её на меня, радуясь своей удаче. А я тем временем слушал каждое слово и запоминал звук его мыслей, чтобы потом его найти и не ошибиться. Я всегда убивал этих наводчиков последними, в завершении, находил по радостным предвкушениям доли в добыче, подходил - и исполнял приговор. Самое любопытное, что все эти типы - а их случилось трое - получали-таки свою честную долю наравне со всей бандой: одного я проткнул "когтём гнева", двух других - застрелил.
   Но чаще грабители находили меня сами. Медленно и равнодушно я проходил мимо них - нескольких теней, ничего не искавших, но сразу же поддававшихся желанию причинить мне зло. Любое зло, как получится, но для начала - ограбить. Я знал, будто видел каждый их жест, понимал происхождение их вони: какая железа и что выдавливала из себя, чтобы получилась - шакалья вонь. Стоило им начать движение ко мне и тем самым перейти грань вражды, как я сам поворачивал им навстречу, встречал их где-нибудь посреди улицы, или в каком-нибудь дворе, или в похожей на туннель подворотне - всё равно где. Я стрелял на звуки вражьих мыслей, ещё не видя тех, кому они принадлежали - тратил не больше одной пули на каждого. Палачу полагается казнить одним ударом.
   Потом я находил трупы грабителей, вознамерившихся злодействовать надо мной, и забирал обоймы, если находил подходящие. У грабителей всегда что-то лежало в карманах, грабили они отнюдь не от голода или безысходности. Чёрной кожей перчаток я закрывал глаза, умершие в широком изумлении несбывшегося злодейства. Палачу по обычаю людей всегда полагалось закрывать глаза казнённых, а касаться голой рукой мёртвых век - было противно.
   Иногда - всего-то пару раз - получилось заглянуть в глаза казнённого до того, как зрачки погаснут и уплывут. И мне казалось, я видел в них вращение падения и слышал крик падающего уже по ту сторону. По эту сторону оставалось только мёртвое тело, которому я затворял веки привычным махом ладони сверху вниз, и которое утром находили слуги закона, находили и зарывали разлагаться в могиле с именем или безымянной.
  Глава 28. Вооружение.
   Морской змей не приближался к моей долине, ходил вокруг, кое-как охотился, как будто чего-то ждал. Я напрягался и через его мозг проникал в общие замыслы всех морских змеев. Глубоко проникнуть не получалось, но я кое-что всё же увидел. Змеи, все, что есть, начали понемногу сплываться к моему океанскому обиталищу.
   Змеи слишком велики даже для океана, им надо много еды, поэтому они не могут жить густо в одном месте - сначала съели бы всё живое, а потом околели бы от голода сами. Поэтому змеи равномерно рассредоточены по океанским просторам, и я не помню случая, чтобы они собирались вместе. Только вот непримиримая вражда ко мне заставляла их стремиться в одной точке пространства. Этой точкой пространства была моя долина.
   Морские змеи замыслили меня уничтожить. Замыслили все вместе - поодиночке они не умели замышлять. Змеи приближались ко мне, чтобы убить меня, и не скрывали этого. Они вообще не умели скрывать своих мыслей, только эти мысли очень трудно было поймать. Они приближались медленно, порознь, иногда отклоняясь от прямого пути в стороны, чтобы двигаться по местам богатым дичью. Приближались неизбежно. Вместе с ними, неторопливо помахивая плавниками, всё ближе и ближе подкрадывалась моя старая знакомая - холодная рыбка-смерть.
   Но я не собирался сидеть в своей пещере и тупо ждать, когда меня сглотнёт какой-то земноводный мутант. Я начал готовиться к битве, без которой было не обойтись, ведь я хотел дорого продать свою жизнь, выражаясь по-человечески. Змеи со своим неспешным способом передвижения давали мне возможность кое-что сделать. Жаль, что я не мог их гипнотизировать. Предстояло просто драться с гигантами.
   Главное в любом деле - решимость. На костяном куполе, защищавшем мозг, я стал отращивать три острых, длинных и широких гребня и уплотнил мускулы, поддерживающие купол. Я превращал себя в живое мощное подобие человеческого оружия - гарпуна и булавы.
   В полости из пяти плотно сжатых широких щупалец на головобрюхе я выращивал целую горсть боевых созданий. Смысл короткого существования этих творений заключался в молниеносной атаке на врага. Они должны были летать в воде, как стрелы, по команде сжиматься в тугой комок мускулов и ощетиниваться пучком игл, ввинчиваться костяными наконечниками во вражью плоть.
   В восторженном возбуждении я носился по долине и окрестностям, грыз известняковую скалу для крепости новых костей, постоянно испытывал голод, жадно охотился и ел, как того требовали новые мышечные ткани. Морских змеев ждал ужас быстрой маневренной войны. Они плыли к смерти.
   И наконец, собравшись в плотный комок, мобилизовав всего себя, я приступил к важнейшему. Преодолевая тягучее и студенистое сопротивление, я начал захватывать единственный доступный мозг ближайшего змея, того самого, которому я засадил шип в затылок и рассаду нервной ткани в организм. Получить в свои щупальца хотя бы одного змея было бы очень и очень полезно для предстоящей борьбы. И вот моя агрессивная нервная ткань, неустанно разрастаясь, побеждала и захватывала один за другим центры нервной системы змея. И, наконец, опутала, подавила крошечный кусочек змеева мозга, который подавал и получал сигналы, поддерживал связь с единым разумом общеокеанской колонии амфибий. Змей стал моим оружием, всякая другая власть над ним исчезла. Я пока отпустил его попастись. В нужный момент, стоило мне мысленно свистнуть, мой змей прибежал бы и начал бы мне служить так же верно, как служит мне моё собственное щупальце. Овладение змеем далось мне нелегко, до донышка выпило все мои силы. Ведь я не мог отвлечься ни на миг, не спал, почти не ел. Зато, когда получилось, я с двойным наслаждением ел и спал. Ведь все эти простые радости моей океанской жизни могли вскоре и оборваться.
  Глава 29. Казни.
   В гостиничных зеркалах я замечал, как изменился: похудел, моя кожа насыщенно побледнела. С тех пор, как я начал казнить. Странно, ведь я очень явственно помнил, что не собирался становиться палачом. Моя охота приобрела странную форму. Но я в ответ самому себе лишь пожимал плечами, отражаясь в гостиничных зеркалах. Впрочем, я у себя ничего и не спрашивал.
   Свежие пули смешивались с уже прирученными мной, превращались в верных слуг, жадно глядели со дна пистолетного ствола, нагревались от желания вылететь и вонзиться в кого-нибудь. Я не мучил пульки бездействием и дарил им короткие и яркие жизни-приключения.
   Совершенно случайно у дверей ночного клуба, притаившегося в переулке, я как-то нашёл очень удачного наверняка приговорённого - оптового торговца наркотиками. Он садился в свой шикарный автомобиль, чтобы ехать домой. Я не стал его преследовать в ту ночь: он собирался приехать следующим вечером в тот же клуб - и приехал. А я тем следующим вечером всего лишь прошёл мимо выходящих из машин у входа в клуб, низко надвинув капюшон куртки, и тем обесценивая старания стерегущих видеокамер, никуда не спеша обогнул джип охраны, медленными шагами пересёк прямоугольник света у входа в яркие двери. Указательные пальцы обеих моих рук не переставали нажимать на спусковые крючки пистолетов, я уговорил свои руки целиться самостоятельно, в то время как мои глаза смотрели в пространство, видя всё, но ни на чём не фокусируясь. В моих ушах сердце стучало в такт шагам, я его слышал, я слышал только его: "Тум-тум...тум-тум...тум-тум...". За одиннадцать медленных шагов я принёс смерть всем, кому хотел: трём охранникам-бандитам из джипа, наркодиллеру, его шоферу. Я прострелил руку и ногу и руку привратнику, зачем-то впутавшемуся в перестрелку, которая его не касалась. Все остальные, толкавшиеся у входа, оказались смышленей: завидев тела в крови, завизжали и разбежались.
   Перестрелкой, впрочем, назвать происходившее было бы неправильно, потому что стрелял я один - казнил и казнил быстро. Я прошёлся в одну сторону - исполнил приговор, прошёлся в другую - забрал бумажник торговца зельем и обоймы из пистолетов охраны, закрыл мёртвые веки. На смену повеселившимся пулькам явились новые, тоже жаждущие веселья. А потом ночь и город потеряли меня в себе, хоть я и не прятался в них, а совершенно сознательно пошёл к ближайшим банкоматам, чтобы очистить от содержимого трофейные кредитные карты: глупый казнённый хранил коды в том же бумажнике, где и кредитки. Но я, пожалуй, смог бы разыскать и прочитать их в умирающем мозгу. Почему-то я был в том уверен.
   Ни одна монета, вынутая мной из омертвевших карманов, не могла быть честно заработанной. Никак. С каждой купюры капало чьё-то человеческое горе. Но, в сущности, мне было всё равно, я лишь поддерживал некое своё равновесие в ущерб ложной упорядоченности ночного города и добывал деньги на охоте.
   Где-то далеко выли опоздавшие сирены. Чутьё хищника успокаивало меня, подсказывало, что мой след невнятен, ищейки его не возьмут в этот раз. "Не сейчас, не сегодня", - машинально шептали мои губы, а пальцы быстро, но без суеты, нажимали кнопки банкомата.
   Всё же цепные псы закона насторожились, я прислушивался к их обеспокоенности, посиживая иногда на лавочках в уютных сквериках под деревцами с робко распускающимися листочками, рядом с их серыми массивными зданиями. Ещё бы не насторожиться, ведь я увеличил население городских моргов на двадцать три клиента. Мне не очень хотелось сталкиваться со служителями закона, от такого столкновения я предвидел - роковое. По многим признакам виделось приближение поры моего отъезда. Отплытия.
  Глава 30. Внутренняя алхимия.
   В океане я решался на беспощадную войну с морскими змеями. А на суше я прятал мою добычу - мешок денег - от шакалов и стервятников. Моя квартира никак не подходила - уж если начнут искать, то там-то станут шарить в первую очередь. Но и возле самого тайника мне пришлось убить шакала в человеческом обличье.
   Тогда я видел его глаза, первые человеческие глаза того, кого я через мгновенье убил. Зрачки в зрачки. Глаза добычи перед смертью только убеждают хищника в праве убивать. Глупо размышлять о праве убивать. Откуда взялись такие размышления? Пожалуй, я был слишком занят собой в океане, и нечто человеческое зашевелилось во мне на суше. Это нечто не беспокоило меня - оно получалось новым, правильным, не слабым.
   Человек настолько воспрянул во мне, что придя домой с пустыря и, простояв почти час под очищающей струёй душа, я позвонил единственной женщине, с которой встречался иногда несколько последних лет, и пригласил её к себе в гости вечером. Впервые после отпуска. До этого вечера мы пару раз беседовали по телефону без последствий. Я не звал её. А теперь мужскому телу понадобилась близость тела женского.
   Мужчина, которым я стал, действительно был одинок. Его родители умерли ещё в его ранней молодости, почти юности. Близких, братьев и сестёр не было. В его жизни последовательно появлялись редкие женщины, но ни одна из них не задержалась, не захотела привыкнуть к нему. Он и каждая из них довольно скоро уставали от взаимного общения и общего быта, а потому так и не соединялись в семью. Мужчине пришлось стать профессиональным холостяком. По моему мнению, в этом ему и мне повезло.
   Та женщина, которая должна была зайти к нему вечером "на огонёк" не претендовала на положение постоянной подруги. Она не страдала от пустоты одинокой жизни - у неё росла пара детей от несохранённого брака. Мужчина, которым я стал, и эта женщина не нуждались друг в друге постоянно - только физиологическая потребность, которую они ни за что не признали бы открыто, сводила их временами на несколько часов раз или два в неделю или в две. Мужчину устраивало такое положение вещей, женщине так было удобно, да и я не имел ничего против.
   Я хотел, чтобы всё происходило, как всегда при наших свиданиях. Поэтому я поставил на столик привычную бутылку лёгкого вина и фрукты, зажёг несколько свечей в уголках - так нравилось женщине.
   Пока мы разговаривали за вином, незаметные, но густые запахи влечения захватывали нас, усиливались лёгкими прикосновениями, переглядываниями, заставляя мои железы впрыскивать в кровь мужские гормоны возбуждения. "Вот она, человеческая гормональная химия в действии", - мелькнуло в моих хмелеющих мыслях. Я как бы раздвоился, участвовал в событиях и наблюдал со стороны. Раздваиваться - очень по-человечески.
   Она сидела в халатике на постели и пила крошечными глотками вино. Огоньки свечей отражались в её бокале. Всё складывалось красиво, как она любила. Необходимость ритуала картинно сползала на пол вместе с последним шёлком её одежды.
   - Будь аккуратен. У меня опасный период. Я могу забеременеть, - прошептала она мне на ухо, чуть касаясь губами.
   Я склонился к ней, впитал её запах и спросил:
   - Это аромат твоей спелой яйцеклетки?
   Она засмеялась и легонько толкнула меня в лоб:
   - Ты сегодня ещё и пошлый.
   И наступило время секса. Я прислушивался к её желаниям и воплощал их одно за другим, получая наслаждение от неё самой и её удовлетворения. Хотя ничего особенного не происходило - я так и помнил, так себе и представлял. Сухопутное слияние самца и самки требовало активного движения, вызывающего обильную циркуляцию крови - всё это ради хорошего насыщения и даже пресыщения тканей совокупляющихся тел гормональными ядами. Потом мощный гормон иллюзии счастья и наполненности в данную минуту победил меня, и я ненадолго задремал.
   Сытая наслаждениями женщина сочно поцеловала меня:
   - Ты сегодня какой-то необычный.
   Она встала, сладко потянулась и зашлёпала босыми ногами в душ. Теперь она хотела сменить запахи своего тела. А я лежал совершенно неподвижно, мой организм растворял в себе густой сахар гормонов удовольствия.
   Чуть позже я вёз её домой. Она, распахнув уже дверь машины, вдруг дала мне понять, что захотела бы более серьёзных и длительных отношений. Послала сигнал интонацией голоса и мимикой лица. Потом дверь захлопнулась. Женщина ушла. Настоящая самка.
   Я возвращался домой. Механические ресницы дворников деловито смахивали расползающиеся мелкие частые капельки с лобового стекла. Самый насыщенный событиями день моей человеческой жизни подходил к концу. Моё сухопутное тело устало и просто хотело спать. И я радовался тому, что приду сейчас в пустую квартиру, где никто не помешает мне уснуть.
   Хорошо, что ни к одной из женщин человеческого мира у меня не выработался гормон верности - гормон привязанности. В бесчисленном ряду человеческих гормонов есть и такой. Хорошо, что ни одна из женщин не стала моим привычным партнёром каждого дня, каждого часа. Мне неинтересно клеить гнездо семьи.
   Итак, я мысленно испробовал, разлил по пузырькам и расставил по воображаемым полочкам все человеческие побуждения, желания, порывы. Вполне возможно было бы выделить реальные вещества, использовать под них обычные стеклянные колбочки с надписями "вожделение", "ярость", "любовь" и другими, да только в этом не осталось уже ничего интересного.
  Глава 31. Соитие.
   И дал он ей и вошел к ней...
   Бытие, 38.18.
   Когда я не охотился и не казнил, город разворачивался полубредовой удобной декорацией, а я в неё удачно вписывался. Никогда и никакой город не подарил бы мне истинного уюта, преподносил - суррогат. Глубокой ночью я стучался в закрытые двери какой-нибудь смутной гостиницы, жал на несрабатывающие звонки, объяснял заспанным администраторам с мятыми лицами, что мне нужен номер на одного, незадумываясь платил и получал какой-то ночлег.
  Часто чувствовал себя голодным и по пути в гостиницу заходил в какую-нибудь забегаловку или в дорогой ресторан - всё равно - и ел. Я стал прихотлив в еде, иногда - даже нервен, тщательно выбирал блюда и даже объяснял поварам - в грязных передниках или в белоснежных накрахмальностях, - как мне готовить. А порой жадно набрасывался на какую-нибудь несвежую гадость и пожирал всё до крошки, просил повторить и снова оставлял тарелки пустыми. Грыз куриные косточки; высасывал яйца сырыми; пил простоквашу. В моём организме что-то происходило, что-то росло, завязывалось, копилось - возможно, это отдалённо напоминало беременность. Самим собой.
   Нередко после охоты я ощущал в себе желание соития с женщиной и тогда звонил сутенёру, тому самому, мордатому, постоянно глупо скалящемуся, с которым свёл знакомство где-то на грани - нет, уже за гранью - прежней жизни:
   - Это я.
   - А, узнал, узнал. Приветствую. Ну что? Как всегда новеньких? - в трубку с той стороны дышали с готовностью услужить.
   - Да. И пусть каблуки не обувают.
   - А, понял, понял. Ща выезжаем. Куда везти?
   Я называл адрес, подходил к окну и смотрел в ночь. Хорошо, если под утро не повисал над городом туман. Требовалась прозрачность дальних видов. Очень скоро к гостиничному входу подлетал автомобиль, лакейски шаркнув тормозами, и я спускался выбирать партнёршу.
   Круглолицый расплывался передо мной - лучшим клиентом:
   - Ща покажутся. - И распорядился, - Вышли, девочки!
   Три проститутки с сонными мордочками стояли рядком, ждали моего решения, о чём-то переговаривались и хихикали. Я никогда раньше не встречался ни с одной из них - мне нужны были свежие впечатления незнакомых женщин. Только одна из них имела в себе обострённую склонность к возбуждению из-за наступивших дней предрасположенности к оплодотворению по женскому месячному циклу. Её-то я и выбрал и оплатил.
   Мы все сели в машину.
   - К церкви? - спросил сутенёр.
   Я кивнул, и прохладные огни ещё не утреннего - ночного - города понеслись навстречу. Очень скоро, проскакивая площади и мосты, оставляя позади улицы и моргание жёлтых глаз светофоров, мы подъехали к могучему зданию стопятидесятилетней церкви, возвышавшемуся темной массой над старыми городскими кварталами. Только ангела, водружавшего крест на церковном куполе, подсвечивали снизу столбики лучей прожекторов. Но я смотрел не на купол, не на ангела, а на башню колокольни, выводя из машины оплаченную женщину.
   К дверям храма я не поднялся, а подошёл сбоку к решётке ворот церковного двора с приклёпанными литыми цветами и листвой, взялся за запиравшую ворота цепь с амбарным замком и несколько раз звякнул ею о решётку. В маленькой будочке в нише за воротами зажёгся свет, и пожилой сторож зашаркал к нам, издали узнавая:
   - Опять вы?
   - Да. Узнал - открывай.
   Сторож замешкался на ходу:
   - Это самое... Тут такое дело...
   - Тебе что? Доплатить?
   - Ага, а то...всё ж таки...мало ли что. Я ведь это самое...рискую, - радостно и угодливо бубнил старик, отпирая замок.
   - Держи. - Вместо привычных двух я протянул сторожу три бумажки и напомнил:
   - Колокольня.
   - Идём, идём... - и сторож повёл нас - меня и проститутку - к высокой узкой двери в стене, на ходу вынимая длинный, изощрённо-бородатый и по виду тяжёлый ключ.
   - Так я через два часа буду! - крикнул из автомобильного окна сутенёр, заводя мотор.
   Я, не оборачиваясь, кивнул, наблюдая, как щёлкает замок, подчиняясь вращению ключа в руке сторожа, и первым шагнул в открывшуюся со скрипом дверь.
   - Только там...это самое...не долго. Лишнее время не торчите... Не до третьих петухов. А то мало ли что, - увещевал старик.
   Я снова кивнул, не поворачивая головы, и осветил лучом фонарика ведущие вверх ступени.
   - Иди, - я взял женщину за холодную руку и повлёк её за собой на лестницу.
   Она беспокоилась, её волновало происходящее, она немного боялась меня, хоть и слышала уже обо мне от напарниц по ремеслу и знала, что финалы таких приключений всегда оказывались благополучны. И всё-таки её нервировали темнота и лестница, ввинчивающаяся в высоту колокольни вдоль серых подкопчённых стен. Женщина находила облегчение в бесконечных попытках что-то говорить сквозь моё молчание:
   - Мне девчонки говорили про эту колокольню... Издали высокой не кажется, а так - с девятиэтажку. Да?.. Старая... Тут что, электричества нету?.. Споткнулась... О! Окошечко... Э, да уже высоко... И чего тут лифта не сделали?..
   Несомненно курящая, проститутка через каждую сотню ступенек начинала дышать с усилием. Она и здесь бы закурила, да в храме нельзя. Мы останавливались на редких площадках у стрельчатых окон, и я прижимал её к себе. Мои ноздри впитывали запах женских зрелых соков, мои железы отзывались, творя гормоны, а я ещё и понукал их бурление. Мои поры открывались, и женщина с каждым вдохом сглатывала мои запахи самца. Подъём на колокольню пропитывал наши организмы страстью, пока копящейся и скрывающейся, придавленной физическими усилиями.
   Вращение ступеней лестницы неожиданно прервалось простором звонницы. Только разглядев тела колоколов, можно было догадаться, что тут верх колокольни и идти выше - некуда.
   - Ух-ты! Дошли! - крикнула проститутка и почти подбежала к широким лепным перилам края. Я встал у неё за спиной, обняв за грудь и живот. Она прислонилась ко мне и громко шепнула, глядя вдаль:
   - Красиво!
   Мы висели над старым городом, крыши, как черепашьи спины, толпились внизу. Сбоку ползла река, стянутая поясами мостов, и где-то через десятки кварталов спрямляющей её изгибы набережной единилась с морем, которое с колокольни воспринималось, как широкий чёрный фон. По улицам и через мосты бежали белые и красненькие глазки машин.
   - Красиво... - тихим хмельным голосом повторила женщина.
   Мои руки успешно пробрались сквозь одежду и гладили её тёплую плоть. "Плоть" - затёртое имя. Но я не знал её имени. Она и была для меня - желанная плоть, именно плоть для проникновения. Она начала по-самочьи тереться об меня, а потом резко повернулась и быстрыми движениями пальцев стала расстегивать ремень на себе и молнию на моих брюках. Профессионально. После лихорадочных мгновений наших приготовлений она вновь отвернулась, чтобы отдаться мне.
   Женщина лежала грудью на перилах, опустив глаза вниз. Машинально привстав на носочки, она стучалась в низ моего живота обнажёнными ягодицами, двигаясь в такт со мной, но незаметно и неутомимо ускоряя ритм.
   Мои ладони мяли её бёдра, я видел её голую до половины спину, наблюдал наше слияние и наслаждался им. Но одновременно я смотрел её глазами и погружался в её ощущения. Её взгляд выхватывал сбоку внизу ангельские сложенные крылья, освещаемые с колокольни голубоватым лучом, и кудри на склонённой голове ангела, вставшего на каменное колено под поддерживаемым ангельскими же руками крестом. Тот же прожектор далеко-далеко внизу, как в глубине колодца, выхватывал световым эллипсом кусок мощёной плитами поверхности у подножья колокольни. Женщина растворялась в удовольствии соития, но где-то по краю и за краем чувственности жутко млела от картины страшной высоты. Кончики её пальцев потели на ледяном бетоне перил, её кожа отказывалась замечать порывы ветра - она отрешённо пила сладко-ядовитую смесь пульсирующих в жилах гормонов и пьянела изо всех сил.
   В момент нашего одновременного оргазма стоны проститутки прорвались криком, оборвавшимся вниз, но не упавшим на плиты мостовой, а растворившимся в воздухе. Я повернул её за плечи лицом к себе и сказал:
   - Сейчас будет ещё раз.
   Она присела на корточки, чтобы поменять на моём органе предохраняющую резинку, а я бросил куртку на широкую поверхность перил. Она коротко взвизгнула, когда я неожиданно подхватил её и посадил на перила, на шевелящуюся от высотного ветерка куртку, спиной к бездне.
   Испуг покрыл мурашками женскую спину, побуждал её обернуться и посмотреть, но тут же и подавлял это побуждение. Я впитывал этот её внезапный страх через руки, которыми её держал, через воздух, которым дышал вместе с ней, через её мечущиеся мысли.
   Но её естество продолжало желать мужчину, а потому она легко раздвинула колени и приняла меня, как только я плотно приблизился. Наши бёдра до странности удачно совпадали по высоте - привычная ловкость опытных строителей. Она подавалась навстречу моим мягким ударам, закипая повторным наплывом страсти. Но живучий гибкий ужас никуда не делся - пару раз ей мерещилось, что я её отпустил, и она сейчас неизбежно коротко пролетит в пространстве, чтобы поломаться, разбиться, исчезнуть. Она мысленно уже начинала скользить спиной в падение, от этого вся сжималась внутри, лихорадочно обхватывала меня руками и ногами. Я чувствовал всё вместе с ней: ей было сладко, очень сладко, а то, что она буквально касалась краешка гибельной пустоты спиной и ягодицами - это только добавляло терпкости в сладость.
   Когда всё закончилось во второй раз, сытая впечатлениями проститутка повисла на мне, и мне пришлось сделать шаг назад - из-за её веса и из-за нежелания её падения и гибели, хоть она и стала для меня лишним элементом в гармонии звонницы. Я получил всё, что хотел от её тела и души.
   Через полминуты, натягивая брюки, проститутка, довольная тем, что работа закончилась, чутьём опытной ремесленницы ожидая от меня премии, бодренько болтала:
   - Здорово было! Классно! Можно бы и повторить как-нибудь. А?
   Она врала только на три четверти, но четверть - неплохая доля правды, если имеешь дело с человеком, а тем более с женщиной, а тем более с проституткой. Моё имя было - только клиент. Не хотелось ей никаких "классных" повторов, хоть она и впрямь не понимала, что минуту назад осталась жива только по моей прихоти или благодаря моему равнодушию. С той женщиной я закончил всё и не намеревался больше никогда встречаться. Протягивая ей несколько денежных бумажек, я отрицательно покачал головой, не заботясь, увидела ли она отрицание, а произнёс почему-то:
   - Всё может быть.
   Когда мы спускались с колокольни, лестничные площадки у оконец уже мутнели в бледном свету, а на улице, подъехав, хамски бибикал тостомордый сутенёр.
  Глава 32. Cон.
   В моём первом общем человеко-зверином сне, помню, я видел себя на пустом берегу холодного серого моря, за моей спиной лежал город, странный сгусток людей и зданий, особая территория, хорошо знакомая мне наяву. На широкую песчаную полосу набегали волны. Из моря тяжело выползала морская змея, трудно, со свистом вдыхая и выдыхая, оставляя за собой глубокий, как ров, след. Её грузное тело оседало боками и терлось о песок с шуршащим грохотом штормовой волны, истирающей и грызущей берег.
   Медленно переваливаясь, змея повернулась спиной к берегу, её хвост начал загибаться в сторону и с самого острого кончика закручиваться в спираль до тех пор, пока не показалась раскрывающаяся и сокращающаяся, будто дышащая сморщенными краями, розовая мокрая дыра внизу змеиного живота. Змея напрягалась и тужилась, вздымала голову, дико ревела и снова роняла голову в хлюпающую грязь - она рожала.
   Судорога встряхнула всё змеиное тело, и змея заорала особенно громко, с надсадным подвыванием. Дыра под
  змеиным животом раскрылась очень широко, вывернулась наружу красными мясистыми краями и выдавила из себя громадное кожистое яйцо в коричневой слизи. Змея сразу же махнула развернувшимся хвостом и толкнула яйцо подальше от воды, а потом, даже не оглядываясь и радостно ухая, неожиданно быстро уползла и погрузилась в мутные морские волны.
   Под прозрачной кожицей змеиного яйца зашевелилось черное. Острое, как акулий зуб, лезвие проткнуло пленку яйца изнутри и распороло её. Из пустой яичной оболочки вышло многорукое человекоподобное существо, покрытое железным панцирем доспехов, а в каждой руке оно нёсло орудие боя, страшное с виду и, видно, грозное в деле. Лицо вылупившегося пряталось в полосах металла, и лишь сквозь щель два неподвижных глаза мрачно жгли меня взглядом - будь я только человеком, я бы, наверное, испугался, заорал от ужаса. Глухие звуки исторглись из глубины доспехов:
   - Послужи мне!
   Многорукий шагнул по направлению к дымящему и гудящему городу, но я сразу же проснулся, уплыл из сонной бессмыслицы, опрометью вынырнул из человеческого бреда, порвав его щупальцами воли, смахнул его остатки пятипалым усилием.
   Судя по всему, я окончательно заразился снами от человека, впрыснув в них нечто и от себя. А ведь я в океане никогда не спал весь. Несколько щупалец своими кончиками постоянно слушали океан и будили меня, если кто-то приближался. Мой мозг отдыхал по частям, какая-то долька мозга всегда бодрствовала. Но и сквозь её стражу пробилась человеческая галлюцинация.
   Проснувшись в океане, я почесал о свод пещеры режущийся на макушке голобрюха гребень и сразу отправился охотиться. Хотелось есть. А ещё надо было научиться сзывать акул - ведь кто-то должен был убирать неизбежные трупы морских змеев в собственные желудки. Лучших уборщиков, чем акулы в океане не существовало. Я мысленно добрался до мозга первой попавшейся акулы - мозга простого, как пучок жил - и начал дёргать мыслещупом по одной жилке, искать нужную. Дёргал не долго, одна из первых акульих мозговых жил сразу же завибрировала командой:
   - Плыви сюда! Тут - жратва!
   Так я нашёл полезный участочек в мозгу акулы, зовущий к распространяющемуся в воде запаху крови жертвы, и умел с тех пор хлестать по мозгам сразу тысячи акул приказом, собирать их там, где нужно, на кормёжку, ещё до того, как до них дойдёт сам кровавый запах.
   На суше я, проснувшись, умылся, оделся, позавтракал, по-человечески легко, не охотясь, не гоняясь за добычей, достав еду из холодильника, и пошёл прогуляться и навестить мой тайник. Выйдя из подъезда, я не успел сделать и десятка шагов, как меня окружили крепкие хорошо одетые молодые парни. Я спокойно им подчинился и сел в машину, дал зажать себя на заднем сиденье широким твёрдым плечам - я сразу прочёл в кирпичных лицах и головах, что за любое сомнение или неподчинение получил бы удар по черепу. Мне не хотелось ненужных травм. Так я попал в клешни службы безопасности той компании, у которой отнял деньги.
  Глава 33. Прощание.
  Телефон в кармане нежданно подал признаки жизни:
   - Ваши документы готовы. Билет на лайнер у нас в офисе. Отплытие через четыре дня, - бесстрастно сообщили мне из туристического агентства по телефону и тут же поинтересовались, - Когда заберёте?
   - Прямо сейчас, - ответил я.
   Наступала пора последних визитов. Первый - в турагентство, чтобы билеты и паспорт во внутреннем кармане приятно квадратились под пиджаком. Напутствие - лживая вежливость с масочной улыбочкой:
   - Счастливого пути!
   Удобство состояло в том, что можно было не отвечать. Я и не ответил, стеклянная дверь тихо затворилась за мной.
   Таксист не довёз меня до нужного моста на большом пустыре:
   - Ямы тут. И стёкла, вон, битые. Без шин останусь.
   Не споря, я вышел из такси, взвалил тяжёлую сумку на плечо и пошёл пешком.
   Стаю бродячих собак искать не пришлось - она сама высыпалась из кустов на запах моей ноши. Вместо приветствия я открыл сумку и высыпал из неё, стараясь разбрасывать пошире, куски свежего, только что из-под топора мясника с рынка, мяса.
   - Угощайтесь, ребята.
   Собаки споро расхватали мягкие мясные шматы, изредка по-деловому порыкивая друг на друга, а я зашагал через мост к тайнику.
   Посередине арки моста я остановился и посмотрел вниз, на по-весеннему прозрачную, молодую воду, которая, завихряясь от отвращения к изуродованному отбросами дну речушки, спешила выскочить в морской залив. Я снял потрёпанный в охотах рюкзак с оружием и бросил прямо в мрачно веселящиеся водовороты. Рюкзак в полёте ненужно звякнул, всплеснул и утопился. Я оставил только оба самодельных ножа-ветерана и первые пистолеты, один из них - от охранника с отрезанной головой - мои первые трофеи и свидетельство о моей прошлой человеческой жизни.
   Оставленное оружие я положил в тайник - не оставаться же тайнику пустому. Должна же была храниться в тайнике какая-то тайна. Затворив камнем секретную щель, я прошёл вниз по речному течению, нашёл обвалившуюся плиту гранита, присел на её наклонную плоскость и омылся в студёной быстрой воде. Где-то совсем недалеко, на дне, под ржавым железом лежал и, наверное, уже начинал понемногу разлагаться труп убитого мной бездомного. Мне показалась забавной мысль, что, возможно, его мельчайшие частицы, молекулы попадают мне на руки вместе с водой, трутся о мои щёки вместе с водяными каплями.
   Вожак благородной стаи, лежал сытый на пригретой солнышком пыли тёплого бугорка, щурился в солнечных лучах и, казалось, ждал меня. В довольстве он слегка улыбался, собирая уголки пасти в складочки, расслаблял все мускулы крупного тела. Я опустился рядом с ним на корточки и провёл рукой по толстошёрстой коричневой шкуре от остроухой головы по широкой спине - вольный зверь милостиво разрешил себя разик погладить, дружелюбно понюхав моё колено.
   Мы с ним долго разговаривали. И ему, сытому зверю это нравилось. Он медленно моргал в полудрёме. Ему хотелось бы, чтобы мой голос продолжал шевелиться рядом. Он был бы непрочь, чтобы я растянулся рядом на пригорке, расслабил все четыре лапы и отдохнул. Возможно и я был бы непрочь. Но я поднялся на две ноги, отряхнул пыль и пошёл в тот мир, где дома, где люди, в темноту незаметно подбиравшегося тучками с моря раннего и неожиданно пасмурного вечера.
   Мои пальцы сами набрали код на входной двери. Привычным когда-то жестом я открыл нужную створку электрощита и, покалывая пальцы о бетонную крошку, нащупал в пыли припрятанный запасной ключ. На уровне замка моя - когда-то моя - дверь белели наклеенные крест-накрест узкие бумажки. Так закон давал мне понять, что я уже вне его послушных стад. Махом ладони я порвал белые бумажные ленты в синих печатях закона, отпер дверь и замер, прислушиваясь. Пахло теплой пылью. На кухне звонко, как в пещере, падали капли из забытого неплотно закрытым крана. Я сделал восемь давным-давно подсознательно считанных-пересчитанных шагов, оказался в нужной комнате и щёлкнул выключателем. К окнам сразу прислонилась лицом любопытная чернота.
   В комнате ничего не изменилось. Самое главное - фото на стене висело. И, наверное, мужчина и женщина на фотографии ждали, что я приду. Попрощаться. Они смотрели на меня. Я коснулся их лиц, кончиками пальцев провёл по гладкой стеклянной поверхности - и успокоился, почувствовал усталость и насыщенность. Всё и все остались по ту сторону прозрачной стеклянной стены. Можно было уходить, покидать, уплывать.
   Далеко зазвенел выброшенный в окно ключ. Сжал зубы замок захлопнувшейся двери. День человеческих прощаний умер.
  Глава 34. Уничтожение хищничков.
   В те сутки насильной прикованности наручниками к трубе в каком-то подвале я отказался от человеческой реальности и жил в океане - охотился и свободно плавал. Я только разминал мускулы, чтобы не затекали - труба проходила низко. По нужде меня не водили, и я старался мочиться подальше в сторону, насколько мне позволяли труба и наручники. Я не пускал никакого осознания унижения в свои мысли - а те, кто меня поймали, хотели меня именно унизить. Неверный расчёт - тот, кто готовиться к неизбежной схватке за жизнь не может чувствовать себя униженным, чтобы с ним не происходило.
   Потом меня допрашивал какой-то уродец. Говорил:
   - Не дёргайся. Ты попался, - и ещё что-то, какие-то надменные человеческие слова.
   Знал бы он, кому это говорит. Добыча возомнила о себе лишнего и набралась наглости угрожать настоящему хищнику. Неужели то, как я убил тех первых троих, ни о чём не говорило этим напыщенным дуракам? Полное отсутствие чутья и понимания своего места в мире.
   Добыча, рождённая добычей, не способна перейти в разряд хищников. Никогда. Единственное, что ей доступно - войти в стайку мелких ненастоящих хищничков. Немало таких стаек, кланчиков, бандочек, прайдиков бродит вокруг да около бесчисленного человеческого стада. Я, пока жил в человеческой шкуре, постоянно ощущал их присутствие. Они всегда ищут, где ухватить что-нибудь, всегда готовы добить ослабевшего, загрызть беззащитного. В толкучке вокруг падали они могут куснуть другого такого же хищничка за лапу, поскалить клычки, визгливо рыкнуть - и потому уверены в своей кровожадности и отчаянности. Некоторые из хищничков даже мнят, что пасут людские стада. Но у них тоненьки шейки, легко ломающиеся с одного удара. Хищнички - такая же добыча, как и всякая другая, не лучше и не хуже во всеобщем поголовье, да только никогда этого не понимают, пыжась от самовыдуманной исключительности. Но превосходство настоящего хищника оставалось на моей стороне.
   И я воплотил это превосходство - умертвил всех, кто мне мешал и угрожал. Помню, как мне понравился тогда запах крови убитых. Именно тем понравился тот запах крови врага, что так пах теперь тихий и безопасный враг. Тогда - или чуть раньше, или чуть позже - я понял, кажется, почему люди могут убивать не для того, чтобы съесть.
   Пули мне тоже очень понравились в тот раз. Пули - крошечные кусочки металла - вылетали, повинуясь нажатиям на крючок пальца моей руки, то есть, повинуясь моей воле. Верные мне, как продолжение моих собственных рук, кончиков пальцев, пули проникали в тела врагов на большой скорости и безвозвратно разрушали эти тела. Мне нравилось такое послушание. Я с удовольствием и совершенно ясно представлял себе, как пули пронзают ткани, мускулы, дырявят лёгкие, сердца, желудки, а потом всё заливает кровь из обрывков артерий. Приятно такое представлять про врагов.
   Пули вполне компенсировали неразвитость моего тела. Но хищнички очень любят наращивать себе мускулы. Там, в службе безопасности компании мне пришлось тащить в кабинет три грузных мёртвых тела. Зачем они себя так откармливали? Чтобы мне тяжелей было их волочь? Масса тела очень мало влияет на возможность выжить в воздушной среде.
   Я прекрасно понимал, что по моим следам бросятся, подвывая от страха и подбадривая друг друга. Пусть себе. Охота мне не внове. Если на меня охотятся, то и я охочусь.
   Служба безопасности компании доказывала, что не зря ела свой кусок упавший со стола хозяев - после охоты вычислила меня почти сразу же и взяла. А когда я ушёл из ее щупалец в её офисе, служба безопасности, конечно же, наплевала на мою предупреждающую - кровью на белой стене - записку и вознамеривалась действовать подобно загоняющей добычу стае бойких хищничков. И вскоре первые из стаи попытались вцепиться в мой бок.
   На даче, где я жил тогда, меня ожидала засада. Еле-еле получилось увернуться от первой пули. Моя кровь быстро заходила по жилам, разнося гормоны возбуждения и обострения чувств и движений. Тот, который стрелял в меня, наверняка пребывал в уверенности, что его засада удалась, что я в ловушке и пропал. Он просто ждал, что я покорно позволю ему себя убить. Тихая ярость поднялась во мне ядовито-жёлтой волной. Настоящий хищник вышел из спокойного меня, расправил мускулы и начала вести мое тело без участия моего сознания. Я перебил засаду почти инстинктивно. Тяжело для тела, но весело для подсознания. Сознание не участвовало, лишь фиксировало результат.
   В конце концов я не мог не разобраться с главным хищничком. Или умереть. Смерть не слишком меня беспокоила, я уже приготовился к ней. В океане. И на суше.
  Хищнику сподручней резать или душить, но почему-то мне чаще выпадало стрелять. Такое уж складывалось окружение. И охотясь на главного хищничка, я много стрелял. Перебил немало "случайно подвернувшихся". Но случайная смерть - миф, придуманный обречённой добычей. Тот, кто вкусно ест, просто должен быть готовым к тому, что судьба его откармливает кому-то или чему-то на съедение. Кто-то или что-то может сомкнуть челюсти на горле в любой момент. Щелчок зубов - и конец. А самого основного хищничка службы безопасности я всё же зарезал.
   Когда после удачной охоты я въезжал в по-человечески родной мне город, в океане на меня собиралась обрушиться вторая волна нападающих змеев.
   В океане охота на меня шла уже давным-давно. Первый из морских змеев, плывущих меня сожрать, находился по океанским меркам не так уж и далеко. И он уже не отвлекался ни на что, а равномерно отбрасывал назад могучим хвостом разделяющее нас расстояние. Я сосредоточился на том, чтобы поскорей отрастить свой средний боевой гребень, на самой макушке головобрюха.
  Глава 35. Капли.
   Получеловеческий сон-кошмар прорвался ко мне той ночью. Мне снилось, как толстая, упругая, непобедимая сеть поймала меня в океане и надёжно опутала. Я напрягал в неимоверном усилии все мышцы тела, каждую жилку, чтобы освободиться - но был бессилен. Настолько бессилен, что рычал и плакал от унижения.
   Мне было не понять, в каком я теле, морского хищника или человека, щупальца у меня или конечности. Незаметно сеть пропала, но я не стал свободен. Всё моё тело, каждая моя рука, нога - или каждое щупальце - оказались зажаты в клешнях или частозубых, как пилы, пастях. Я изумился, когда увидел, что сухие, как палки, ноги с пучками рыженьких реденьких волосков, заканчивающиеся широкими клешнями, закусившими мои члены, растут из меня же. И извивающиеся толстые чёрные шеи с гладкими безглазыми головками, уснащённые капканными щелями широких зубчатых ртов - шеи тоже росли из меня, а шилозубые головки впивались в моё тело, почти в основания своих же чёрных шей.
   Я всё видел, всё понимал, но не мог ничего изменить. Я не слушался самого себя. "Отпусти", - хрипел я, но в ответ клешни и зубы только крепче сжимались и вгрызались. Местами красная, а местами зелёная кровь сочилась из меня. Я слабел. Я сам себя губил...
  Полупроснувшись, я вынул себя из кошмара. Сон растворился. Подушка липла к щеке тёплой сыростью от пота, а может и от слёз.
   Слегка рыжие от ржавчины струи душа кололи меня. А где-то далеко, далеко, за облезлой дверью гостиничного номера, за границей города, за равнинами и горами, далеко, но достижимо, плескались океанские волны и маняще пахли йодом и солью. В том океане бессильно бесилась и скрежетала зубками, ломая острые зубные кончики, ненужная ассоциация - рыбка-смерть.
   На улице неожиданный солнечный свет заставил меня прищуриться. Город снова лёг предо мной наследственной охотничьей территорией. Где-то в этом городе бродила сухопутная смерть: костлявая, в чёрном капюшоне, с кривым лезвием на древке, улыбчивая и равнодушная ко мне.
   В эти два дня я собирался просто отсидеться. Затаиться. Если получится. Я знал, я чувствовал - облава сужается. По моим следам шло слишком много всяких загонщиков, и служба безопасности компании уже не играла главной роли в облаве. Когда преследователей слишком много, их количество переходит в качество смертельной угрозы. От мелких хищничков ещё можно было отбиться, запутать следы, повернуться лицом к лицу и передушить. Но против цепных псов закона, верных слуг государства, вооружённых автоматами, гранатами, дымовыми шашками и одетых в бронежилеты, никаких шансов не существовало. Во-первых, они были неистребимы - на место убитого тут же вставало двое свежих. И, во- вторых, их сила заключалась в полном равнодушии ко мне и моей судьбе - они от меня ничего не хотели, им просто приказали взять меня. Невозможно долго противостоять тем, для кого загнать и убить - систематическая работа.
   Так, как-то незаметно, плавно, исподволь, неизбежно, естественно я увидел, понял, слился с правдой - единственной правдой оставшейся мне жизни. Единственной сутью. Я - хищник. Тот же, с золотистыми глазами. Заблудившийся в человеческом существовании. Заплутавший в сумасшествии, похожем на реальность, или в реальности, смахивающей на сумасшествие. И осталось того существования совсем немного. Последние недопитые капли.
  Глава 36. Первый бой.
   Через неделю моего дачного житья на суше первый из нападающих морских змеев приблизился к моей океанской долине и изготовился к атаке. С зеленоватой досадой я потрогал пока недостаточно отросшие боевые гребни. Приходилось выходить на битву с тем, что есть.
   Когда мой прирученный морской змей разворачивался по моей команде над долиной, я сел на его лоб небольшой гривастой шапочкой-шлемиком. И мы со змеем понеслись на бой с бешеной скоростью. Если бы я не вцепился всеми тысячами своих присосок, меня смыло бы гудящими встречными потоками. Тяжело дышалось - вода слишком уж давила в жабры.
   Оба змея бесстрашно и бездумно сближались лоб в лоб, будто вознамерились столкнуться мордами, испытать крепость черепов в кувалдном таранном ударе. Но я не собирался ничего испытывать: мой змей только вёз меня, как верный конь хозяина. В мои планы не входило терять коня.
   В последний миг, когда казалось, ещё по два раза стукнут сердца - и затрещат змеиные кости, я заставил своего змея слегка поднырнуть и уйти от столкновения, проплыть под брюхом нападающего, почти проскрести это брюхо своей спиной и мной на голове.
   Мой макушечный костяной гребень вмиг вспорол грудь и живот враждебного змея. Резать змеиную плоть оказалось невероятно тяжело: из-под присосок выжималась кровь, я думал меня, порвёт, так туго вскрывались слои твёрдых змеиных мышц. Но меня не порвало, только потом болело всё тело, каждый клочок. А сзади густыми клубами растворялась в воде вражья кровь. Нападавший змей был обречён. Он и сам это, видно, чуял, а потому перестал спешить, вяло шевелился, странно ухал и выл, опустошая лёгкие, выплёвывая кровавый воздух, который ему больше никогда бы уже не понадобился.
   А я отовсюду скликал акул на похороны врага:
   - Идите есть, вечно голодные желудки! Цып-цып!
   Акулы собрались очень скоро, заходили тенями в кровавом облаке, закружились. Десятками и сонями они, распялив пасти, как капканы, быстро метались прямо в рану на змеином теле, выгрызали оттуда куски мяса и тут же заглатывали, чуть отплывая. Проглотив, акулы делали круг и снова вгрызались в распоротого змея.
   Уже издохший, а может ещё и живой, змей медленно падал в глубину. Его тело, лишившись воздуха в лёгких, больше не могло держаться на плаву в толще вод. Акулы намеревались объедать змеиное тело до тех пор, пока глубинное давление им позволило бы, а некоторые акулы готовились бороться с давлением до самого дна, глодать змея до скелета.
   Я не стал ждать конца акульего пира и запретил моему змею участвовать в съедении побеждённого - акулы могли покусать и нас. Они ведь холоднокровно и тупо слепы в жажде съедения. Мой змей унёс меня от акульего роя и по широкой дуге примчал в родную долину. Весь выжатый и изжёванный в бою я заполз в пещеру отдыхать. Я лежал расслабленный, а мои щупальца долго била мелкая дрожь.
  Глава 37. Сомнение.
   Сомнение топило. Сомнение в том, что через два дня я сумею увидеть город тающим за кормой, где-то там, за пенным следом, рваной полосой растворяющихся зданий. И день плыл надо мной, солнечный, очень тёплый, кирпично-бетонный, городской. И загонщики где-то в этом дне приближались ко мне, почти не прячась. Они не хотели меня поймать, они хотели меня убить. Стереть в ничто. В пыль для этих улиц гретого асфальта. Я вспомнил, как совсем недавно, в океане меня уже стирали из жизни. Им почти удалось.
  Моя рука потянулась к боку, под сердце, как будто там действительно засела боль или пустота. А за спиной я услышал их мысли и шаги. Они меня выследили. Они вцепились в мой хвост. Их было двое. Один из них отстал, чтобы подозвать по связи остальных. Не меняя ритма шагов, я свернул в первый же подъезд. И тогда другой, не отстающий, зашёл в каменный зевок подъезда вслед за мной.
   Последнее, что он увидел, когда через секунду его глаза привыкли к подъездному полумраку - железный почтовый ящик, стремящийся - яркое мгновение - в его переносицу. Странное последнее впечатление от тут же оборвавшейся жизни. Странное, но красивое окончание карьеры почтового ящика. Странный цвет растёкшихся в крови мозгов на щербатом известняке пола - с синеватым оттенком. Игра мрачной освещённости.
   Второго, всё ещё держащего в руке телефон или рацию, я застрелил. Тем самым пистолетом, который только что стал лишним, ненужным, безразличным для убитого в подъезде снятым со стены почтовым ящиком. Тем самым пистолетом, который радостно вышел из кобуры и отправил в полёт сразу две пули.
   Мелочи, я вдруг заметил, стали очень важны для меня. Лезли. Подробности. Вроде жизни пистолета или пуль. Главное - убить двоих врагов - отошло куда-то в сторону, превратилось в "само собой". Неизбежные свидетели, шарахнувшиеся по улочке или прилипшие носами к окнам изнутри - "само собой" их много, они есть. И быстрый бег через дворы, и частное такси, ловко подвернувшееся, и потом новое быстрое перемещение по глухим улочкам - всё "само собой". Я в мелочах вспоминал облупленную краску на том самом почтовом ящике, получившийся из-за этого узор. И вспоминал взгляд кого-то из окна, на улице, как чья-то рука потянулась к телефону где-то. Фрагменты.
   Им снова не удалось, или почти удалось, что почти одно и то же. Почти...
   Но им удастся. Сомнение в их - не моей - удаче почти испарилось. Почти...
   Но и мне почти удалось. Снова почти...
   Возможно, я знал уже, что это мой последний день. Везде. Там и тут. В океане и в городе. Чутьё. И всякое там "возможно" - лишнее. И никакого "почти". Мне не удалось.
  Глава 38. Трудная победа.
   Три морских змея разом спешили убить меня. И вновь мой змей повёз меня на бой. Нападавшие ещё не проявились в дали, когда я понял, что на этот раз не я их первая цель - сначала они собирались уничтожить прирученного мной змея. И лишь потом - сожрать меня.
   Змеи шли в линию, широко друг от друга, а приблизившись, попытались окружить. Одному змею с тремя никак не справиться.
   - Бей среднего! - крикнул я, спрыгивая на ходу.
   Мой змей рванулся вперёд один, неожиданно ловко крутнулся, вцепился сбоку в шею противника и так больше её из зубов не выпустил, несмотря ни на что. Он только жадно шевелил челюстями, углублялся, то и дело перехватываясь поудобнее, закусывая побольше шейной мясистости, и, в конце концов, он эту шею почти совсем перегрыз, осталось только несколько последних толстых мышц. А ведь враг страшно бился всем телом, стараясь высвободиться.
   Я распустил пять широких щупалец, открыл полость под ними и выпустил в правого змея семь быстрых и острых псевдосуществ. Они умчались на змея расходящимся пучком торпедок, на ходу расправляя короткие стреловидные крылья и оставляя за собой пузыристые следы. Десятком секунд спустя псевдосущества впились костяными пиками острых телец в змеиные глаза, и, запульсировав, зарылись в глазные яблоки: три в один глаз, четыре - в другой.
   - Глубже! Глубже! В мозг! - командовал я псевдосуществам, и они исполняли мой приказ. Как черви в плод, они вползали вглубь змеиной головы, шипами высверливая наполненные кровью тоннели разрушения, убивая змея изнутри, добираясь до мозговых центров движения. Ослепший, утробно ноющий от мучительных болей, змей всё же продолжал по инерции двигаться к месту центральной схватки, угадывая её по мощным колебаниям вод.
   Сам я поплыл навстречу змею, приближающемуся слева. Он чуть не пронёсся мимо, я в последний момент успел зацепиться за него парой щупалец, заболтался на этих щупальцах мешком. У меня получилось быстро собраться, подтянуться. Я начал передвигаться по телу змея, перебрасывая щупальца, и - самое главное - раз за разом вонзаясь всеми тремя своими гребнями в змея. Змей обрастал кровоточащими воронками, вздрагивал от каждого удара моих гребней, но не останавливался. Он добрался до главной драки, укусил и повис на боку моего змея. В другой бок ткнулся ослеплённый змей.
   Моего змея глодали с двух сторон, обнажая рёбра, нанося смертельные раны. А он, будто не замечая, хрустел в зубах вражьим позвоночником. Он и впрямь не чуял боли и смерти - я отключил его чувства, получавшиеся совсем лишними в таком бою.
   - Сильнее! До конца! - крикнул я псевдосуществам, теряющим жизненную силу, захлёбывающимся и увязающим в мякоти змеиного мозга. Существа оживились, сжались, ощетинились, рванулись и, перед тем, как вяло уткнувшись, навсегда замереть, успели-таки что-то в змее порвать окончательно. Правый змей выпал из свалки, судорожно заизгибался, сворачивался в невиданные восьмёрки и кренделя, из змеиной пасти хлынул столб мутящейся крови.
   А тут и мой, с таким трудом прирученный и захваченный, змей выпал из связи со мной, ещё дважды чавкнул челюстями и отмер. Его загрызли до смерти. Так они и поплыли в никуда, два громадных змеиных трупа, моего помощника и моего врага, держа один другого зубами за остатки горла.
   Последний враг-змей, способный ещё хоть как-то сражаться, начал ходить кругами. Весь израненный мной, он истекал кровью. Ему бы сбросить меня и проглотить, но он только мотал головой, не надеясь. А я тем временем добрался до его щеки, ударил ему в пучок внешних жабр. Очень удачно и сами жабры отрубил, и перерезал жаберную артерию. Змей вовсе завертелся на одном месте в плотном облаке собственной крови. Я его бросил, отскочил в сторону, выбрался на чистую воду и поплыл к себе в долину по мысленно прочерченной в пространстве прямой. Победа осталась позади.
   Путь лежал неблизкий. Я автоматично махал щупальцами, как вёслами. Иногда менял ритм движений, уступал дорогу спешащим на похороны-поминки акулам. Если попадался рыбий косяк, я машинально гипнотизировал десяток рыбёшек, пихал их в клюв и снова грёб. Ни голода, ни усталости - чувствовал глубокое, дна не видно, сожаление. Сожалел о потерянном морском змее, как если бы оторвали все лучшие щупальца без надежды вырастить заново. Какая-то пустота зияла внутри, будто какой-то важнейший и привычнейший орган напрочь удалили.
   В моём человеческом боку тогда болело. И я стоял, пережидая боль, которой не было, но которая жгла.
  Глава 39. Первое воплощение самоубийства.
   Странная тишина. Преследующие меня-человека будто создали пустоту вокруг. Последняя иллюзия свободы.
  Два морских змея приплыли одновременно со мной к моей долине, чтобы убить меня в океане. Окончательно. Навсегда. Чтобы из воды не смотрели мои добрые, слегка фосфорицирующие глаза с квадратными зрачками.
   У меня получилось подняться над долиной, почти к самой поверхности, и оттуда увидеть в последний раз свои владения сквозь толщу спокойствия, называемого у людей отрешённостью. Я устал воевать.
   Ещё у меня получилось - повезло - оседлать одного из змеев. Он атаковал меня, промахнулся и поплыл в сторону не очень быстро. Я успел вскочить ему на спину и сразу же начал ранить его своими гребнями.
   Но змей, терпя боль, не заметался, не попытался меня сбросить движением или сорвать зубами. Змей вдруг замер на месте, неподвижно завис и только слегка вздрагивал от самых болезненных ударов. Я не понимал странного поведения врага, но бил и бил не переставая.
   Всё стало ясным для меня, когда я неожиданно увидел совсем рядом морду второго змея: громадные мрачные до пустоты глаза, мечи зубов в распахнутой пещере пасти. Меня поймали на приманке. Первый змей позволил мне себя терзать, чтобы второй смог незаметно приблизиться, застать врасплох и убить меня. Створки гигантских челюстей сошлись и плотно соединились, зубы змея срезали меня со змеиного тела, походя отхватив кусок этого самого тела. Змеево горло глотнуло, и я заскользил в желудок смерти.
   Тесный пищевод змея волнообразно сокращался и туго протискивал меня внутрь. Острые шипы на стенках пищевода истирали меня. Едкий сок из змеиной слюны начал меня жечь. И я не стал ждать неизбежно жестокой гибели в страданиях - я переселился. Я оставил своё пропадающее в родном океане тело. Я ушёл от страшного исчезания - рождения наоборот. Так я совершил свое первое самоубийство - переход, спасая себя от страданий. Я осуществил сознательное умирание, возможное только потому, что у меня случилось другое вместилище. И я остался только в совсем недавно приобретённом человеческом теле за тысячи миль от тёплого океана. Так неожиданно и просто я утратил облик моего появления на свет, тело могучего хищника, тело в котором я вырос и стал собой.
   Но бесшумно раствориться в небытие мне показалось противным до гадливости: и я издал рёв всей силой своего сознания, может быть последним - возможным только для сущности хищника - усилием мысли. Импульс перед гибелью, который могли услышать во всём океане. Не сотрясение вод или воздуха, не звук, а всепронизывающий сигнал, призыв, команда. Получилась самая настоящая, полнозвучная, самодостаточная, но коротенькая фраза предсмертной песни. Тысячу раз я мечтал о том, как я вот так красиво и небывало спою напоследок, уверял себя, что спою, успею, а когда получилось - в первый и в последний, раз - у меня не оказалось ни сил, ни времени радоваться и ликовать. Неуловимая вспышка счастья - и всё.
   Солидный мужчина твёрдо шагал куда-то по сырому асфальту серой улицы, но неожиданно вздрогнул, как от удара, остановился поражённый, сник и сел на грязный тротуар. Прислонился виском к мокрому кирпичу стены, посерев лицом в тон со стеной. Кто-то склонился над ним и спросил старческим голосом:
   - Вам плохо, молодой человек? Вам помочь?
   Какой-то старик, зачем-то выгуливающий по голому безрадостному асфальту собачку - кудлатый пёсик, стриженный под карликового льва, щетинился в сторонке - старик ревматически нагнулся. В стёклах его очков краснел и шевелился пламенем непонятно откуда отражённый красный свет, заслоняя глаза.
   - Нет...Идите...Уходите...
   И он ушёл оглядываясь, разговаривая с кем-то по телефону.
   Тем павшим мужчиной был я. Человеком, оглушённым короткой песней смерти. С тех пор только человеком. Потому что потерял океан. И потерял возможность смотреть в глаза самому себе на берегу тёплого океана.
   Тяжесть потери навалилась на меня скользким каменным брюхом перевёрнутого бытия, подкосила мои ноги, придавила меня к замызганной плоскости города. Боль тоже была - будто от вырванного внутреннего органа. Но боль оставалась ничем. Жизнь на суше показалась отвратительной и недостойной меня. Мне было плохо, очень плохо внутри. Мне было противно дышать воздухом. Меня тошнило, я выплёскивал из себя остатки ненавистной пищи в зелёном желудочном соку. Я забыл слова и звуки, забыл, где нахожусь, зачем я здесь... Там, в океане нечто моё настоящее - погибло... И я страдал, извиваясь и корчась в сердце, или в желудке, или в кишечнике знакомого и чуждого города.
  Глава 40. Второе воплощение самоубийства.
   Когда страдание от утраты понемногу приутихло, я поднялся на ноги и пошёл по улицам, с трудом, механически сгибая суставы. Я не смотрел по сторонам и даже не пытался слушать мысли людей вокруг. Мне стало неинтересно. В пустоте всплывало что-то совсем несущественное и ненужное, бредовое, вроде: "Кто же теперь хозяйничает в моей долине?"
   Со мной осталось только некое чувство на уровне инстинкта, замешенное на чутье, объяснить природу которого я был не в силах и не пытался, но не верить ему не мог - оно вышло со мной из глубин океана, оно несло в себе самом оправдание любого действия.
   Через несколько часов меня неизбежно обнаружили и плотно-плотно обложили, а я некоторое время огрызался - отстреливался, кого-то убил, кого-то ранил, но когда в последней обойме остался последний патрон, мои вспотевшие руки приставили нагретый ствол пистолета к моему подбородку, и мой палец, не дрогнув, нажал на спусковой крючок. Я правильно сделал, что в последнюю минуту выпустил из себя человека. Мне очень хотелось насильно выдавить человека из себя. Всё вышло удачно. Бледно-серое небо обуглилось и свернулось в узкий колодец - в этот колодец провалилось моя человеческая сущность.
   Мгновением проскочило неожиданное воспоминание: моё человеческое рождение. Крик и скользкая боль.
   Ожерельем крошечных пузырьков всплывали в последнюю секунду сознания другие мгновенные воспоминания из моей жизни - даже такие, каких я, казалось, и не мог помнить - всплывали и лопались. Оказалось, что всю мою человеческую жизнь ощущение ясности восприятия окружающего как-то притуплялось, затягивалось дымкой, какая бывает спросонья. Казалось, что сгущение реальности в муть и есть один из смыслов человеческой жизни. Все тридцать с гаком лет моего взросления и взрослости виделись, как в каком-то полусне, как сквозь почти прозрачное, но толстое стекло. Даже смерть моих человеческих родителей, сначала папы, потом мамы, не пробила этого слегка мутного жизненного стекла. На похоронах я не плакал, не мог на людях, думал: останусь один, тогда завою. Но и наедине с собой я прослезился совсем чуть-чуть, лишь скользнул по собственному горю. С годами я дробился. Я - тот, с кем происходила жизнь, и я - тот, который видел, что и как происходило - мы оба были одним человеком, но всё-таки разными людьми. Не хватало единства, общего прикосновения. Настоящим мной не был никто.
   Но вот в коротеньком процессе умирания сошлось всё: и возникшая прозрачность прожитого, и единство себя самого, и монолитность раздёрганной жизни, иногда стыдной, изредка упоительной. Мгновение умирания оказалось таким долгим, что я даже успел сообразить кое-что, вроде бы и не относящееся к моей личной человеческой смерти. Я понял, что хорошо знакомая мне - я часто её слушал - пустота и примитивность человеческих мыслей перед смертью проистекает от неимоверной внутренней занятости сознания собственной памятью, выкладыванием гигантской мозаики жизни заново.
   Мне не удалось уйти из жизни по-человечески, как добропорядочной добыче. Мою смерть не констатировал врач в вежливых выражениях на фоне белых палатных стен, и над моим трупом не потекли слова скорби, возможно - истинной, а скорее - напускной. В конце концов, меня всё равно бы символично-ритуально съели - на поминках. И, может быть, годами глодали бы мои кости, в суете вспоминая меня. Для того я и существовал по-человечески изначально - добыча, жертва с инстинктивным нежеланием умирать, но смиренно ждущая единственного существенного жизненного действа - смерти.
  Глава 41. Тропа в ад.
   В аду они будут словно стадо, над ними воцарится смерть.
   Жан Кальвин, Наставление в христианской вере, II, X, 17.
   Сначала я продолжал падать в тот самый колодец, подаренный мне последней милостивой пулей. Тот колодец странным образом напоминал мне узкие щели обоих моих рождений. В момент, когда над моим трупом зашуршала склейка черного мешка, падение прекратилось. Я упал, но удара от падения не почувствовал: вот - летел, а вот уже стоял на дороге. А рядом со мной глухо рухнул булыжник - камень размером с человеческую голову. Сам не знаю почему, я взял и положил тот камень в конец дороги, лежащей передо мной. Дорога не узкая, не широкая - такая, что по ней только один и мог бы пройти, скорей - дорожка. И гуськом - носом в затылок - по дорожке, вымощенной нападавшими камнями, шли люди.
   Не понимаю как, но я оказался в бесконечном хвосте людской очереди, мужчин и женщин, и сразу же не крайним - сзади в линию уже тянулись головы, головы, головы. Тут из-за спины меня пихнули кулаком в бок:
   - Чо вертишься? Нельзя здесь. Иди вперёд.
   - Не приставай, - тут же заступился женский голос из очереди, - Спешить-то некуда.
   И посыпались реплики по затухающей амплитуде:
   - Спеши, не спеши, а...
   - Всё равно - у дорожки кончик...
   - Минута не спасёт...
   - Ничего не спасает...
   Медленно в меня просачивалось тягучее понимание моего местопребывания, не будь во мне унаследованного человеческого знания - ни за что бы не догадался, где я. Болезненно подсвечивали, будто изнутри фосфоресцировали, сумерки - ни солнца, ни луны, ни зорь, ни полудня. В обе стороны от дорожки чах лес, смахивающий на осенний: деревья не просто голые, а иссохшие, как птичьи лапки. И ветер не крутил в приземистых выдохах листву: не водилось тут ни ветра, ни опавшей листвы, ни пожухлой травы - серая, плотная, ровная земля. Так могла выглядеть только одна дорога на все миры - и этот, и тот, и не этот - дорога поздних сожалений, тропа в ад.
   Только человеческая вера способна создавать такую потустороннюю реальность послесмертья или послежизнья, в которой, не стирая камней, шаркают ноги душ из очереди в пекло. И шелестят шепотки неживых:
   - А рай тоже ждать?
   - Не, в раю ж нет никого, одни дети и идиоты...
   Они все загнали себя на эту тропу - все, кто хотел, желал, страстно вожделел, брал, вырывал, преступал, таился, капал яд, хватал сильной рукой, сочно жил, наслаждался и имел всё. И где-то там, далеко впереди, наверняка брели в ад мои трое первых, "невинно убиенных", трое охранников, умерших за чужой мешок с деньгами, замыкающий из тех троих нёс свою голову под мышкой. Близбредущие косились, приоглядывались - голова под мышкой даже на той тропе попадалась теперь нечасто.
   Сами же люди и выпросили бессмысленную отсрочку от вечности мучений - устроили длиннющую дорожку по пустоши другого света. Вслед за душами падают камни добрых прижизненных намерений - иногда крупные, даже огромные, иногда мелкие - души мостят этими камнями свою дорогу в ад, удлиняя на шажок, на полшага, на четверть шага свой путь. Вот и тянется бесконечная колонна грешников на бессрочную казнь. Каждая грешная душа мостит дорожку для тех, кто пойдёт следом. Мой камень не был мной заслужен, но я - всё равно молодец, я поубивал стольких, что сделал, пожалуй, два добавочных шага по их камням.
   Впереди незаметно ожило огненное зарево и пошло навстречу, разрастаясь, делая сумерки темнотой. На фоне адского огня проявилась чёрная рамочка, медленно расширилась и возвысилась в циклопическую арку квадратных ворот. Сквозь верхнюю перекладину насквозь прорезались огнём слова: "Оставь надежду входящий".
   Для некоторых теней ад начинался сразу за воротами: какие-то неуловимо-серые личности выхватывали кое-кого из колонны и вталкивали в вонючие свиные загоны, под злобно гудящие тучи кусачих мух. Все прочие души толпились на берегу реки, у края смолистой воды, горящей отражением адского пламени на том берегу. Всё так же, по порядку, очередь грешников взбиралась по трапу на широченную палубу парома.
   Великан-красавец, по самые брови заросший великолепной седой бородой, лениво опирался на весло и следил за погрузкой. Шикарный белый капитанский китель облегал торс великана. Изредка широкое весло било плашмя по грешным спинам и трамбовало пассажиров на палубе.
   Я, как все, поднялся по трапу, и тут в мою грудь уткнулся край капитанского весла:
   - А ты куда, животное, прёшься?
   - Куда и все, - ответил я смиренно и попытался протиснуться.
   - Тут для человеческих душ. А ты со своей зверской куда лезешь? Пшёл вон!
   - Как же? - опешил я.
   - Да вот так! - Могучее весло впечаталось мне пониже спины, и я понёсся туда, откуда упал.
  Приложение к Части I.
   Тут собраны прямые обращения действующего лица романа - хищника к "читающим эти строки", не вошедшие в повествование по различным причинам, в том числе по этическим.
  1. "Ты, читающий или читающая эти строки, знай, что я к тебе равнодушен, гораздо равнодушнее, чем ты ко мне, потому что у меня есть всё, и я сыт. Оттого-то я и пишу эти строки, а не охочусь на тебя. Пусть у меня теперь руки вместо щупалец, нет когтей и яда. Но ведь я могу взять в руки ножи или стволы - и ты станешь моей добычей, если я захочу. Твоё спокойствие напоминает мне наивное неведение жертвы, приближающейся к засаде хищника. Сочти меня ограниченным, недооцени меня - мне такое на пользу. Можешь читать эти строки с начала, с середины, с конца, с любого места - мне безразлично. А можешь и вовсе не читать - тогда положи эти строки туда, где взял, или взяла, и попробуй на вкус что-нибудь другое."
  2. "А чего бы хотел или хотела ты, читающий или читающая эти строки? Чтобы выживали все? Тебе всех жаль? Ты бы хотел или хотела, пожалуй, чтобы мы, хищники, не совершенствовали себя в борьбе за жизнь, а были неповоротливы и беззубы? Ты - добыча, а потому хочешь того, о чем мечтает добыча всегда и везде - о мире без хищников. Но ты не дождешься, чтобы я - хищник - выроќдился. Пойми: вместе со мной выродишься и ты, ты постоянно находишься на пути к вырождению, и только мое существование удерживает тебя от этого пути."
  3. "Я знаю, ты, читающий или читающая эти строки, был бы рад, если бы я пропал. Добыча всегда надеется, что хищники съедят друг друга, а до неё не доберутся. Твои надежды пусты."
  4. "А ты, читающий или читающая эти строки, смотришь на линию горизонта? Не смотришь? Тебе некогда? Добыча всегда чем-то занята, всегда суетится, по большей части - отъедается."
  5. "А ты, читающий ли читающая эти строки, знаешь вкус чужих объедков? Продолжаешь ими питаться? На здоровье. Питайся хорошо, добыча, будь жирной и вкусной. Разница между хищником и добычей в том, что хищник соглашается на объедки и крошки от слабости и на время, а добыча рада им всю жизнь."
  6. "Ты, читающий или читающая эти строки, никогда не поймёшь, что быть голодным - до отчаяния унизительно - не поймёшь, если ты покладистая, на все согласная и ко всему готовая дичь."
  7. "Ты, читающий или читающая эти строки, тоже, наверняка, ешь своих однокровных, но потихоньку, и травишь их, но помаленьку и незаметно. Тебе никогда не хватает решимости - и никогда не хватит - открыто пожрать ближнего своего или смело выплеснуть в него весь свой яд. Такое не по тебе - ты всего лишь скромная добыча, тебе привычней жить и действовать исподтишка."
  8. "И ты, читающий или читающая эти строки, тоже придумываешь всякие натянутые глупости - придумываешь, придумываешь, я-то знаю - лишь бы избежать откровенного признания в том, что тебе просто хочется засунуть свой половой орган в кого-то, или чтобы в тебя кто-то засунул свой половой орган, в зависимости от того, самец ты или самка."
  9. "А ты, читающий или читающая эти строки, размножаешься? Размножайся, размножайся, брызгай семенной жидкостью без разбора, мечи икру не думая. Для хищника хорошо, когда добыча размножается."
  10. "Я уверен, что ты, читающий или читающая эти строки, совсем не думаешь о смерти и пустоте своего бессмысленного существования. И это правильно: добыча должна спокойно пить, есть и развлекаться, ни в коем случае не худеть от мрачных и тоскливых мыслей, а нагуливать свою мягкую и вкусную плоть для краткой услады хищника."
  11. "Послушай, а что чувствуешь ты, читающий или читающая эти строки, когда в твоих мыслях грубо копаются? Или ты этого даже не чувствуешь, счастливая добыча?"
  12. "Впрочем, я уверен, что ты, читающий или читающая эти строки, любишь бесконечно мысленно обсасывать банальности, если ты простая мелкоплавающая добыча."
  13. "Представь себе, ты, читающий или читающая эти строки, ведь, может быть, я разгуливал у входа в твоё жилище и не вошел только из лени, может быть, я провел день именно в твоем декоративном пруду, и, может быть, по чистой случайности ты не стал или не стала моей добычей. Но тебе не стоит опасаться тёмных дождливых ночей или пресноводных водоемов, заросших по поверхности кувшинками, твои опасения тебе не помогут - если ты станешь добычей, то всё равно умрешь."
  14. "А ты, читающий или читающая эти строки, часто смотришь себе в глаза? Хотя бы в зеркале? Что ты можешь увидеть в своих глазах неизбежной жертвы хищника? Тоску?"
  15. "Знаешь ли, понимаешь ли ты, читающий или читающая эти строки, как ты уязвим или уязвима просто физически? Уверен, ты стараешься об этом даже не задумываться. Жертва не должна отдавать себе отчета в собственной слабости, тогда она легко и весело гибнет."
  16. "Зачем тебе, читающему или читающей эти строки, все эти имена, названия, слова, числа, номера, часы, минуты, секунды? Ты строишь из всего этого свой мир условностей, и постройка кажется тебе надёжной. Но есть ли у тебя настоящая уверенность в прочности строения? Или тебе и не нужна такая уверенность? Тебе нужны только условности."
  17. "Ты, читающий или читающая эти строки, знаешь, а ведь я мог бы поохотиться и на твоей территории. Ты ведь живёшь в непоколебимой уверенности, как и положено жертве, что пространство вокруг тебя давно тобой изучено и безопасно. Так и думай себе до поры до времени."
   18. "А ты, читающий или читающая эти строки, умеешь ждать? Для тебя ожидание - потерянное время? Ты постоянно спешишь куда-то, тебе постоянно некогда, как и любой добыче. Но суть твоей спешной суеты проста - ты торопишься к гибели. Или ты, читающий или читающая эти строки, любишь бесцельно просиживать в ожидании неизвестно чего и бесконечно мирно беседовать о чём-то банально пустом с соседями по очереди? Ты и в этом случае дождёшься своей гибели. Не беспокойся."
  19. "Ты, читающий или читающая эти строки, знаешь запах крови врага? Или хотя бы запах крови того, кто из твоей же стаи? Вряд ли - добыча боится крови. А если ты хоть раз слышал или слышала этот запах, не думай, что он не повлиял на тебя, не изменил тебя хоть чуть-чуть. Аромат крови неизбежно толкает примитивность добычи к внутреннему уродству, внешне совершенно незаметному. Не говори мне, что ты никогда не видел, например, как голуби остервенело клюют в голову раненую птицу из их же стаи. Ты - такой же или такая же, не обманывай себя. Уж я-то точно знаю. Ты бы убивал или убивала бы легко и даже с удовлетворением, тебя не остановили бы никакие моральные и нравственные нормы - лишь страх перед наказанием удерживает тебя. И боишься ты кары за убийство не в какой-то там будущей жизни, которой ещё скорей всего и не случится. Нет, от убийства тебя удерживает страх осуждения на наказание в этой, вполне реальной жизни. Тебя осудят такие же, как и ты, скрытые убийцы, и осудив тебя, они удовлетворят своё собственное скрытое желание - убить."
  20. "Что происходило бы с тобой, читающем или читающей эти строки, если бы близость смертельной схватки неумолимо пресекла лёгкое скольжение твоей жизни? Уверен, ты постарался бы или постаралась бы сбежать, спрятаться, забиться в какую-нибудь щель и затаиться, переждать, как угодно сохранить своё существование. Правильная реакция добычи. Так и должна вести себя самосохраняющаяся пища для зверя-бойца, чтобы голодный победитель-хищник после изнурительного боя всегда мог бы найти тебя, уцелевшего или уцелевшую в укромном уголке, и насытиться тобой, восстановить свои силы."
  21. "Имеешь ли право на уверенность в себе, в своём запахе, ты, читающий или читающая эти строки? А не скрывают ли твой дезодорант, или твой бальзам после бритья, или твои духи твой застарелый отвратительный душок? Ни одно из животных имеющих мозг не способно так низко пасть, как человек. Поверь мне, уж я-то знаю."
  22. "Ты, читающий или читающая эти строки, не имеешь способности к анализу своих внутренних процессов, как и любая добыча. Даже не пытайся. Пребывай в уверенности, что повинуешься свободным страстям и чувствам. Верь в любовь. Создавай семьи. Поддерживай численность жертвенного стада."
  23. "А ты, читающий или читающая эти строки, с удовольствием проводишь треть жизни в невольном плену у полубредового состояния? Или тебе всё равно, лишь бы засыпать сытым и довольным? Спи крепко и побольше - сочней будешь. Ворочайся из-за снящихся кошмаров - взбивай пышней свою плоть. В тебе всё на пользу хищника."
  24. "К кому ты, читающий или читающая эти строи, относишь себя? Ведь люди очень любят самоопределяться, когда сыты и довольны, говорить и думать про это массу ненужных слов. К "сильным и смелым", "не из толпы"? Или с гордостью причисляешь себя к "простым людям"? Можешь не пыжиться - разницы нет никакой. В любом случае ты - жертва."
  25. "А ты, читающий или читающая эти строки, тоже веришь в силу пули, топора, дубинки, закона - всего того, что вне тебя? А не потому ли ты веришь во внешние вещи, что в себе-то самом тебе верить не во что."
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) А.Робский "Охотник: Новый мир"(Боевое фэнтези) А.Минаева "Академия Алой короны-2. Приручение"(Любовное фэнтези) Б.Батыршин "Московский Лес "(Постапокалипсис) Л.Миленина "Ректор на выданье"(Любовное фэнтези) А.Робский "Охотник 2: Проклятый"(Боевое фэнтези) Л.Хард "Игры с шейхом"(Любовное фэнтези) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"