Дерлугьян Георгий: другие произведения.

Эволюция Российского государства в миросистемной перспективе, 1000-2010 гг. н.э.

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Новинки на КНИГОМАН!


Peклaмa:


Оценка: 8.00*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Георгий Лазаревич Дерлугьян - один из самых умных людей, каких я знаю

  Лекция Георгия Дерлугьяна "Эволюция Российского государства в миросистемной перспективе, 1000-2010 гг. н.э."
  22.12.2005
  
  Михаил Тарусин, заведующий отделом социологии Института общественного проектирования: Добрый вечер, уважаемые дамы и господа, благодарю вас, что вы нашли время, чтобы посетить наше сегодняшнее собрание. Я представляю Институт общественного проектирования. И напоминаю вам, что мы находитесь на "Русских чтениях", которые организует и проводит этот Институт. Собственно, мы находимся в самом начале нашего пути, потому что сегодня у нас второе заседание этого своеобразного интеллектуального клуба, куда приглашаются наиболее видные, наиболее интересные ученые в самых разных областях общественных наук. Надо сказать, что у нас нет определенной тематики в программе будущих "Чтений". Темы могут быть самые разные, но все они объединены тем, что они могут быть спроецированы на сегодняшний и будущий день России. Собственно, поэтому они и называются "Русскими чтениями". Первым лектором у нас был Скотт Гриер, и темой его лекции были "Уроки европейских государств всеобщего благосостояния". А сегодня у нас тема, наверное, совершенно противоположная. Знаете, я вспомнил, что как-то Черчилль сказал, что "если человек к старости не стал консерватором, то у него нет ума, но если он в молодости не был радикалом, у него нет сердца". Тема сегодняшней лекции звучит следующим образом: "Эволюция Российского государства в миросистемной перспективе за тысячу лет, с 1000 до 2010 года нашей эры". То есть, это как раз ретроспектива Российского государства с его молодых лет до сегодняшнего, наверное, уже достаточно зрелого возраста. А сегодня мы будем приветствовать и слушать господина Георгия Дерлугьяна. Я хочу сказать о нем пару слов. Если наш предыдущий лектор представлял чисто европейский научный менталитет, то сегодняшний лектор - это человек, крона научной деятельности которого шумит в Америке, но корни прочно вцепились в российскую землю, потому что он окончил Институт стран Азии и Африки, а затем уже был приглашен работать в Университет штата Нью-Йорк в Бингемтоне.
  С 1997 года он постоянно преподает макросоциологию в Чикагском университете "Нордвестерн". Но я сразу хочу сказать вам, что макросоциология - это не та социология, которую мы обычно имеем в виду, когда читаем в газетах какие-то данные, цифры или графики. Макросоциология - это наука в большей степени кабинетная, та, которую мы называем качественной социологией. Эта социология занимается сравнительным анализом не только государств, но и различных исторических эпох. Но господин Дерлугьян к тому же еще и в какой-то степени полевой исследователь, который ведет системные наблюдения за различными сообществами. И тем он вдвойне интересен. Научные работы нашего сегодняшнего оратора переведены на громадное количество языков, я даже не буду их перечислять, а журнал "Вашингтон профайл" поместил его в список наиболее влиятельных выходцев из России, которые сегодня ведут научную деятельность в Америке. Итак, прошу вас, пожалуйста, Дерлугьян, вам слово.
  Георгий Дерлугьян: Во-первых, большое спасибо, что пришли. Я действительно волнуюсь. Наверное, я, как один из героев комедии Островского, который провел двенадцать лет среди ташкентцев, немножко разучился говорить по-русски. Я очень постараюсь, хотя у меня дома запрещено говорить по-английски, но лекции-то все время по-английски приходится вести. Но не в этом дело. Я подозреваю, что многие из вас люди с очень устоявшимися мнениями, взглядами. Я буду употреблять слова, которые, может быть, для вас имеют другой смысл. Я буду говорить "технически", скажем, о демократии. Когда говоришь "демократия", то автоматически, у нас, по крайней мере, масса людей начинает думать так: это противоположность тоталитаризма, слово, которое я никогда не использую, это высшая ценность для некоторых идеологий, это ступень, ведущая к Западу и так далее. С моей точки зрения, это система политических институтов, которая просто-напросто обеспечивает конкурентную борьбу среди элит без применения насилия. Такое чисто техническое определение. Будет использоваться слово, например, "пролетариат", которое у нас тоже вызывает совершенно очевидные ассоциации. Я попробую пояснить, как я это объясняю своим студентам в нашем небольшом, упоительно дорогом частном университете. Я буду использовать только свои пальцы и самого себя в качестве предметного пособия. В том же пресловутом списке "Вашингтон профайл", сто наиболее влиятельных выходцев из России (было очень забавно поглядеть, что я иду где-то вслед за Павлом Буре и Хабибуллиным). Также там присутствует, например, Гусинский. Ну что ж, Гусинский, действительно, капиталист, хотя, наверное, используя более точные определения польского социолога Ядвиги Станишнис, следовало бы пояснить, что он политический капиталист. Это немножко другое. А вот Буре, безусловно, пролетарий. Причем, пролетарий физического труда. Ему платят очень высокую зарплату за то, что он занимается физическими упражнениями на публике. Я, припоминая, конечно, определение Остапа Бендера, наверное, являюсь пролетарием умственного труда, поскольку живу на нормальную американскую зарплату. Пролетарии - это те люди, которые живут, по проклятию выдающегося актера Папанова из известной кинокомедии, "чтобы тебе жить на одну зарплату". Вот, собственно, что такое пролетариат. Это очень важная категория для понятия того, что такое было советское общество и как оно разваливалось.
  Теперь откуда я на вас свалился. Когда Советский Союз вступил в свою последнюю фазу, была мода на ученых из нашего района мира. И надо сказать, что наша наука, по крайней мере, еще в 60-е и где-то в начале 70-х годов была, безусловно, на самом передовом уровне. И тогда нас начали приглашать в разные университеты. Один из моих учителей в Центре имени Фернана Броделя в Нью-Йорке итальянский экономист Джованни Арриги как-то так мне это объяснил: знаешь, Георгий, у нас есть с тобой две фундаментальные общие черты. Во-первых, мы оба изучаем своих отцов. Отец Джованни Арриги был очень крупный предприниматель Северной Италии, дед его был банкиром. И кому как не Джованни Арриги изучать политэкономию капитализма. Ну, а мой отец был директором советского предприятия, и поэтому практически все, что я когда-либо писал о советской политэкономии, я проверял воспоминаниями о своем отце и о том, как он руководил предприятием, какие у него возникали проблемы, чисто бытовые какие-то вещи, о чем говорилось за столом, на кухне. Вторая черта, которая нас объединяет с Арриги, это то, что потребовалось переехать в Америку, для того чтобы начать заниматься собственной страной. По образованию я африканист и очень много лет потратил на исследование португальской колониальной империи, что оказалось очень полезно, потому что нас есть такое нерасчлененное представление о Западе, вот он Запад весь такой. И большинство своих споров с Иммануилом Валлерстайном я проиграл именно по этой линии. Конечно, как любой выходец из СССР, я считал, что у нас страна точно совершенно особая. Я не говорю, нормальная или ненормальная, но совершенно особая. На что Валлерстайн обычно махал рукой и говорил: ты слишком много знаешь про салазаровскую экономику в Португалии, ну не тебе бы говорить. Приведи мне хотя бы одну черту, радикально вас отличающую от Португалии. Размер - да, но класс объектов, действительно, чем-то похож. Арриги и я вышли из двух стран, наверное, с самыми сильными и самыми мифологизированными представлениями о своей истории. Он итальянец, в школе они все учили итальянскую историю, как некое восхождение, продолжающееся от высот Ренессанса, это культура, это страна Леонардо да Винчи, Тициана. В какой-то момент у нее был несчастный период, лет триста, когда Италии не было, она распалась на тысячу маленьких медвежат, но, в конце концов, Рисорджименто, и возникает единая Италия. И вот она все время выходит на мировую арену и пытается до всех донести силу своей культуры. Собственно, к этому сводится весь цикл образования в итальянских школах и университетах. Только попав в Америку, Арриги начал задумываться, будучи экономистом, над таким простым вопросом: Леонардо да Винчи был очень дорогой специалист. А кто платил за все это? Откуда взялись деньги? И почему дом Медичи, а это были банкиры, прежде всего, почему эти банкиры потратили столько на финансирование итальянского Ренессанса? Вот отсюда взялась его знаменитая книга "Долгий ХХ век", которую он, как хороший итальянец, начинает на самом деле в 1250 году в Генуе.
  Со мной случилось нечто подобное. Попав в американский университет, я сначала собирался заниматься родным Мозамбиком и дальше, но завотделом сказал: сколько можно, здесь все занимались Мозамбиком. Иди в библиотеку, там лежит 3,5 миллиона томов, там наше поле. Я пошел в библиотеку, и у меня "отвисла" челюсть. Потому что все то, что у нас лежало в спецхране, там есть в открытом доступе. И причем, на одной и той же полке. Скажем, я нахожу полку по родному Краснодарскому краю, на которой стоят воспоминания белогвардейцев, материалы Кубанской казачьей рады и тут же рядом, поскольку по тематике, с точки зрения американского библиографа, это все одно и то же, воспоминания какие-нибудь "11-я армия в боях и походах", мемориальные работы 60-х - 70-х годов наших советских ветеранов Гражданской войны. Чувство, конечно, как для любого ученого, как попадаешь в магазин, полный конфет. Пещера Аладдина, полная сокровищ. Тем более что там можно ползать свободно между полок, бери любую книжку, листай тут же, вот тебе ксерокс, не надо никаких требований писать. Вот так я там на коленках и проползал несколько лет, начитывая и выстраивая картинку мира, пытаясь понять, а что же с нами произошло и каким образом, какой волной меня забросило в середину Америки.
  Наука делится на несколько традиций. Одна из традиций - это, естественно, научная, там понятно все достаточно, там изобретается новый инструмент. Например, Галилео Галилей изобрел телескоп, посмотрел на небо и получил совершенно неоспоримые новые данные. А кто-то изобретает синхрофазотрон, получает деньги, чтобы создать новую огромную машину. С ее помощью получаются новые данные. Это факт. И эти факты дальше осмысливаются теорией. А как быть нам в так называемых более мягких науках? Когда, с одной стороны, мы знаем какие-то факты по истории, новых не будет. Ну, скажем, история Древнего мира. Ну, не откроем мы уже нового Аристотеля или Геродота. Вот они все есть, они все известны. Наш подход другой, мы занимаемся картографированием прошлого. И картографированием, соответственно, настоящего, откуда можно провести какие-то тренды в будущее.
  Мы имеем только одну человеческую социальную систему для изучения. В этом смысле, мы чем-то сродни астрономам, у которых только одна Вселенная, ее ни с чем не сравнишь. Поэтому остается только смотреть на ее историческую траекторию, пытаться вывести какие-то закономерности. Я подчеркну: не законы. Законы в хаотической системе не выведешь. Есть, конечно, философские теории, марксизм-ленинизм был один из больших представителей этого направления. Но, кроме того, скажем, социология Талкотта Парсонса на Западе. Люди, которые занимались выведением всеобщих законов. Боюсь, что это совершенно теоретически дискредитированная программа, я подчеркиваю, не политически - теоретически. Потому что всеобщие законы как-то не открываются, но вот закономерности, появляющиеся в более-менее сходных условиях, наверное, можно выводить. Этот подход у нас в России очень слабо представлен. Страна у нас преимущественно по своей культуре интеллигентская. И не только интеллигентская, а философско-филологическая. Если хотите материалистическое объяснение, я думаю, это потому, что, в отличие, скажем, от Англии, но очень похоже на Германию, у нас образованные люди традиционно были отчуждены не только от власти, но и вообще от практических дел. Поэтому оставалось заниматься вещами, более метафизическими. С другой стороны, с появлением индустрии и огромного количества обслуживающих эту индустрию людей у нас в последние лет 20-30 лет сложилась очень мощная математизированная традиция, которая произвела огромное количество очень формальных математических моделей. Ну, это, прежде всего, экономика. Хотя не только, это и так называемая конфликтология и так далее. Подход, который я попытаюсь вам обрисовать, находится где-то посередине. С одной стороны, это не философская метафизика, поскольку мы занимаемся, например, исследованием демократии как ценности, или демократии - как цели истории. А как на самом-то деле она возникала? Посмотреть в последние 200-300 лет, что у нас в исторической записи есть насчет конкретных процессов, конфликтов, которые складывались в демократические институты Западной Европы, например. Или не складывались.
  С другой стороны, мы не занимаемся математизированным моделированием, поскольку тут возникают свои, очень большие теоретические трудности, и если кто-то желает, мы об этом можем поговорить. Но, поскольку я подозреваю, что аудитория очень разнообразная, я буду говорить максимально упрощенно, я даю честное слово не использовать никаких сложных слов, ни одной формулы здесь не будет.
  Надо сказать, откуда идет эта традиция. Где-то 450 лет назад был великий французский юрист Жан Боден. В 1550-1560 годы, незапамятные совершенно времена, Европа, а потом вскоре и весь мир столкнулись с невиданным явлением - рост цен. То, что сегодня мы называем инфляцией. Рост цен был колоссальный, цены на продовольствие, например, в течение XVI века выросли где-то в десять раз. Ну и, соответственно, когда все дорожает, как сегодня вы можете услышать в любой деревушке или в любом городке на территории России, люди начинают роптать. Что же происходит? Ну, обвиняли, как водится, кого угодно, католическую церковь с ее жадностью или протестантов с их подрывным, неуемным духом, или евреев, или торговцев, которые загибают слишком много, безбожно дерут. То есть все эти объяснения были моральные, в том или ином смысле. Морализаторские, плохие люди, дерут слишком много. Жан Боден был первый, кто дал неморализаторское объяснение инфляции. Он сказал, во-первых, посмотрите вокруг, никогда не было так много людей, и это правда: население росло очень быстрыми темпами. Соответственно, требовалось больше продовольствия, росли на него цены. С другой стороны, никогда не было так много денег. Открытие Америки создало колоссальный поток золота и серебра, который наводнил Европу. И, соответственно, стало больше денег, больше людей, раскрутилась инфляция. Кто-то от этого выигрывал, многие проигрывали - дело не в этом. Дело в том, что Боден дал первое неморалистическое объяснение, вот не плохие, жадные люди, а некие есть объективные причины, объективные, в смысле, независящие ни от чьей конкретной воли в нашем сообществе, но это результат некой конкурентной игры. Объективные тренды, которые создают инфляционное давление.
  Дальше это, конечно, Адам Смит, которого сегодня очень плохо помнят. Из него сделали такую большую бронзовую статую, но не очень-то понимают, что Адам Смит был антикапиталистический теоретик. В XVIII веке стояла проблема опять-таки справиться с этими "наживалами". И большая часть тогдашних - можно их назвать политологами - советников при троне рекомендовали, конечно, разорить этих мироедов. Адам Смит придумал просто противоположную стратегию. Не надо их разорять, Ваше величество, позвольте им конкурировать друг с другом, им же придется снижать цены. Тогда будет хорошо всем, потому что цены понизятся, а капиталистам будет плохо, потому что им придется норму прибыли резать по самую кость. Собственно, в этом и был главный посыл, очень сложный, этой работы Адама Смита. Следующий, не знаю, удивит вас это или нет, это Карл Маркс. Мощнейший прорыв был создан Марксом, которого мы очень плохо помним, потому что никогда толком не знали. Читали-то не того Карла Маркса, либо в нас пичкали то, что надо было напичкать, то, что считалось санкционированным идеологической догмой. Но я попробую сделать то, чем я буду заниматься всю эту небольшую лекцию - пересоединить давно вам известные факты. Вот есть точки какие-то на поверхности, вот я эти точки буду соединять, следуя неким правилам, я не буду раскрывать эти правила, потому что это слишком занудно, следуя неким правилам, буду пересоединять эти точки и показывать, может быть, неожиданную картинку. Известна вам, наверное, работа "Три источника и три составные части". Ведь, собственно, о чем она говорит? Что вот был человек, который успел социализироваться в три ведущие научные школы своего времени, в германскую философию, которая сама по себе не имела никакого отношения к реальности. Все эти Канты, Гегели, вплоть до Фейербахов. Французская политическая мысль. Ну, французов трясло еще и до французской революции, и весь XIX век, и эта страна сплошных политических землетрясений. Было что описывать, и там развились, в общем-то, зачатки всей современной политологии.
  Вот Маркс интернализировал и впитал и эту традицию политического анализа. Но тот политический анализ был чисто институциональный. После чего волею судьбы, как вы знаете, он женился на женщине, на которой не должен был по рангу жениться, убежал, вернее, от родителей с дочкой начальника своего отца, Женни фон Вестфален, герцогиней. Пришлось им убегать в Лондон, где они оказались рядом с центром глобализации своего времени. В дополнение к этому Маркс никогда не был включен в общество своего времени. Впрочем, как и Энгельс, который женился, как вы знаете, на ирландке, а это было о-о-о, ни за что никто бы их не пригласил на чай в пять часов. То есть эти люди жили рядом с самым центром того мира, они его наблюдали, у них были прекрасные аналитические способности, развитые их предыдущей подготовкой. И при этом чувствовали свое отчуждение от этого мира, и поэтому они создали такую очень критическую, но что очень важно, неморализаторскую теорию. У Маркса капиталисты занимаются тем, чем они занимаются, не потому, что они плохие люди, там ни слова нет про то, что они злодеи, про то, что они аморальны, про то, что они жадные. Они занимаются этим, потому что если они этим не будут заниматься, они вылетят из бизнеса. Собственно, ближайший был пример сам Фред Энгельс, который, как вы знаете, был фабрикантом.
  Далее, если вас опять же удивит такая траектория, следующий самый важный предтеча научной макросоциологической традиции - это Макс Вебер, которого считают часто критиком Маркса. И действительно, этот немецкий ученый нашел очень серьезные дырки в на самом-то деле совершенно недостроенной марксистской теории. И он начал по-своему эти дырки заполнять. Вот исследованием протестантской этики, особенно своими последними работами, так и не дописанными, вот эти огромные тома - "Хозяйство и общество". Ну, у Вебера, как вы понимаете, наверное, были свои трудности. И ему перспективу давало его чисто клиническое сумасшествие. То есть, он был, конечно, клинически сумасшедший человек, гениальный при этом, вышедший из семьи довольно видного германского политика, то есть, опять же человек, изучавший в значительной степени своего отца и свою крайне набожную протестантскую мать.
  За ним, следует Йозеф Шумпетер. То есть, посмотрите, Маркс - радикал, Адам Смит - человек просвещения XVIII века, Макс Вебер - германский либерал, Йозеф Шумпетер был, безусловно, консерватором. Шумпетер, который занимает сейчас очень странное положение в иконостасе экономической науки, экономисты не знают, что с ним делать. То есть, он как бы великий, все это понимают, он завкафедрой в Гарварде многие годы служил, но вот что делать с его теориями, не очень понятно. Поскольку они плохо математизируются, они противоречат, в основе своей, массе аксиматических положений неоклассической экономики. Шумпетер достиг очень многого в анализе капитализма, прежде всего, в отличие от Маркса, в отличие от Вебера, он сумел создать теорию циклов.
  Следующее имя, я думаю, наверное, вообще никому неизвестно, это Карл Полонье, это австро-венгерский экономист, по своим взглядам христианский демократ. Несколько левее Шумпетера, некоторое время был министром финансов, по-моему, Австрийской Республики после первой мировой войны. Затем провел всю жизнь в эмиграции. У человека, в общем, кончилась жизнь, все у него было поломано. И в 30-40-е годы он избывал ужас своего существования, мир вокруг него обрушился, он написал блестящую толстенную книжку "Великая трансформация" о взлете и падении либеральных рынков XIX века.
  Ну и дальше, наверное, после второй мировой войны, это французский историк Фернан Бродель и затем американский социолог Иммануил Валлерстайн, итальянец Джованни Арриги, Чарльз Тилли. Большинство, я думаю, из них так и не переведены на русский язык. Броделя, конечно, перевели, Валлерстайна начали переводить, по-моему, только сейчас, и только публицистику. Арриги не опубликован по-русски, и, по-моему, совершенно ничего из Чарльза Тилли не опубликовано. Вот это, если кратко так обрисовать, откуда берется этот подход.
  Почему он так активизировался в 60-70-е годы и продолжается мощный подъем именно сейчас? Потому что в 60-е годы появилась возможность выйти за пределы биполярной двусторонней идеологии: либо ты за коммунизм, либо ты за капитализм. И если ты не здесь, то ты обязательно там. Появилась возможность задать ненормативный юридический вопрос: а как, собственно, это получилось в истории? Вот, скажем, то, что сделала Теда Скочпол, задав очень просто вопрос: а что происходило на самом-то деле во время большевистской революции, кто брал власть? Ну, понятно, очевидно совершенно, что не рабочий класс. А кто тогда? Кто брал власть в Китае? Конечно, какой в Китае рабочий класс? Какое уж крестьянство? Ну почему китайское движение оказалось коммунистическим? И то же самое насчет Франции. Огромный массив материалов показывает, что во время так называемой Французской буржуазной революции больше всего пострадала сама буржуазия, потому что ну кого ж было грабить? Чарльз Тилли аналогично поставил вопрос о происхождении современного государства. Не так, как оно должно быть, какова архитектура государства, а чем, собственно, занимались государства последнюю тысячу лет. И оказалось, что до самых недавних пор государства занимались двумя вещами. Во-первых, они постоянно вели войны. Ну, представьте себе какую-нибудь Пруссию Фридриха Великого или Швецию при Карле XII. Они вели войны. И для того, чтобы платить за эти войны, платить за оружие, платить за наемников, они собирали налоги. И для этого создавали постоянно более совершенные аппараты изъятия этих налогов, концентрации их, управления налогами и создания, соответственно, новых армий. То есть, налогообложение, как способ подготовки к новой войне. И отсюда механизм государственного долга, как взять в долг под будущие военные победы и будущие поступления в казну.
  Я даже хотел бы вам не столько рассказать про Россию, я хотел бы возродить интерес к социальной науке. Это очень интересная вещь. Она, конечно, практичная. Потому что она нам позволяет уяснить что-то про мир, в котором мы живем. Но она еще и очень красивая. И это очень интересно. Поэтому я начну обрисовывать вам историю России, с чего я начинаю это в семинарах со своими студентами. У меня сидит там 250 красавцев и красавиц где-то посреди Америки, которые, как говорил Николай Гумилев, добрые, славные люди, только вот людоеды, которые уверены, что вторую мировую войну выиграли Соединенные Штаты, которые никогда не слышали про Аятоллу Хомейни. Когда я увидел по глазам, что никто никогда не слышал про революцию в Иране, говорю: никто не знает, что захватили целое американское посольство в заложники? И одна девочка из Айовы, спрашивает: вау, профессор, а что мы им за это сделали? На таком уровне. Я начинаю с вымирания мамонтов, на полном серьезе. Сейчас-то, в общем, вполне установлено археологами и экономистами, работающими на материалах археологии, что наши первобытные предки были очень успешные хищники. Вообще-то наш род Homo sapiens не должен существовать. У нас нет когтей, у нас нет клыков, у нас нет шкур, мы бегать не умеем, мы не умеем лазить по деревьям, мы должны были вымереть, мы - неудача эволюции. Однако наш вид компенсировался развитием мозга, и это единственное, чем мы, действительно, отличались. И компенсировался социальной организацией. Homo sapiens с самого начала заботился друг о друге. Конечно, мы убиваем тех, кто не принадлежит к нашей группе, но не трогали ресурсы, которые нужны для родственников, тех, кто живет в моей пещере, тех, кто принадлежит к моему племени. Эволюция двигалась, в основном, кооперацией. Кооперацией внутри групп, конкуренцией между группами и сотрудничеством внутри групп. Поскольку у нас очень длительный период взросления ребенка, колоссально длительный, требуются, с одной стороны, огромные социальные затраты на заботу о потомстве, а с другой стороны, есть возможность заложить огромное количество информации в развивающийся мозг. Мы не наследуем генетическую информацию, мы учимся. Вот наши предки оказались очень эффективными охотниками. Не знаю, если тут вегетарианцы, среди моих американских студентов, наверное, половина вегетарианцев, вот я им сообщаю в этот момент, конечно, пренеприятнейшее известие о том, что наш организм не приспособлен для вегетарианства. Мы, вообще-то, по длине нашего желудка и кишечника хищники. И не потому, что мы злодеи, а потому, что мозг крайне энергоемкий орган, ему требуется очень насыщенная калорийная пища. Так что приходиться есть мясо.
  Примерно десять тысяч лет назад экономическая модель была, по-своему, очень совершенна. Представьте себе, скажем, зимняя одежда, которая называется сегодня парка: капюшон, два кармана расширенные, ее нельзя усовершенствовать, покрой этот нельзя сделать лучше. В захоронениях Сундирской стоянки под Москвой люди похоронены уже в парках. Ее можно сделать, конечно, в наши времена из синтетической ткани, но вот усовершенствовать покрой нельзя. Это по-своему была абсолютно предельная, предельно совершенная система приспособления к окружающей среде. Или, возьмите чукотский чум или ярангу, нельзя сделать в таких условиях более совершенное жилище. Эта экономика научилась охотиться на такую зверюгу, забив которую, по подсчетам наших политэкономов, можно было прокормить сорок человек. Я тут цитирую Алена Джонсона, если кому-то интересно, Тимати Йорла, "политэкономия древности". Вот забив такую зверюгу, можно было прокормить довольно большую человеческую группу. Центром этой экономики были Подмосковье и Украина. И вот эта экономика десять тысяч лет назад пришла к полному краху. Мамонты вымирают, меняется климат.
  Мы рассматриваем всю историю, как некий прогрессивный подъем от низшего к высшему, все лучше, и лучше, и лучше. Некий прогресс, который идет по ступеням развития. И есть только одна магистральная линия этого прогресса. Скажите, вы никогда не задумывались, а почему тогда такое количество охотников и собирателей сохранилось, вплоть до ХХ века? Почему, скажем, те же самые эскимосы или какие-то народности в центре Африки, индейцы, почему они смогли избежать этого прогресса и так долго? Дело в том, что движение социальной эволюции подчиняется, в общем, тем же законам, что и дарвинизм. И идет так называемая радиация эволюционных возможностей, радиация - это когда у вас лучи расходятся в разные стороны. До тех пор, пока можно не менять хозяйство, люди его не изменят. Одна из базовых закономерностей, которую сейчас мы видим в этой эволюции. Значительная часть населения Земли десять тысяч лет назад осталась такими же первобытными. И в этом нет ничего плохого или хорошего. Они просто приспособились так, как и жили раньше. Индейцы квакиютель в течение путины могут наловить себе огромное количество лосося, после чего его остается только закоптить, и остальные одиннадцать месяцев года, питаясь этим лососем, создавать прекрасное искусство, тотемные столбы, мифы. У них было одиннадцать месяцев отпуска в году. Но значительной части населения пришлось перейти к земледелию. Это, конечно, было проклятие, как в Библии, "чтоб тебе трудиться в поте лица своего". И после всего этого труда вы получаете миску каши. Почему люди, охотившиеся и получавшие огромный "фан", как говорят наши эмигранты в Америке, от этой охоты, и евшие сырой шашлык из мамонтятины, приправленный дикими травами, переходят к так называемому подсечно-огневому земледелию? Это был способ выживания, можно было прокормить большую популяцию. Почему это важно сегодня осознать? Ведь просто-напросто перейти к земледелию было нельзя. Надо было изобрести весь экономический и социальный комплекс. Скажем, для того, чтобы пожарить шашлык, вам требуется прутик, шампур. Но для того, чтобы сварить пшеницу, вам потребуется огнеупорный и водоупорный, водостойкий сосуд. То есть, горшок из обожженной глины. Это удивительное изобретение, которое появляется только вместе с сельским хозяйством. Но самое главное, вам потребуется изобрести деревню. Деревню, где люди живут вместе поколениями, где все социальное воспроизводство, это, пожалуйста, запомните, это очень важно, все социальное воспроизводство, все полицейские, надзорные функции, медицинские, социальные, политические, все сосредоточено внутри деревни. Все это основано на общинном самоуправлении. Вот эта форма была самой базовой в течение следующих десяти тысяч лет. Мы живем в удивительное время. Почему я утаскивал вас ко всем этим мамонтам. Вот мы живем именно в тот период, когда социальная основа общества, существовавшая десять тысяч лет, разваливается у нас на глазах. Сейчас огромное количество людей выталкивается в колоссальные города, где они не становятся городскими жителями, они становятся люмпенами, они становятся маргиналами, у нас нет даже слова, в общем, для описания того, что является на сегодня самой главной социальной группой в мире. Представьте себе эти миллионы людей в пригородах, в трущобах Калькутты, Лагоса. Кроме того, крушение Советского Союза сопровождалось массовым вторжением вот этой бывшей сельской, но уже не сельской среды, посадской среды в города. Так апшеронское население завоевывало Баку, вот это произошло с городом Грозным в Чечне в 1991-1992 годах, в значительной степени это происходило в городе Москве. Обратите внимание, что сами названия 90 процентов преступных группировок, появившихся в 90-е годы носили названия каких-то подмосковных городков. Шло массовое вторжение, и оно идет. С ним надо как-то справляться, надо его пережить. Оно будет продолжаться еще, может быть, столетие. Мы живем посреди этой колоссальной революции, когда совершенно непонятно, как с ней быть.
  Дальнейшее довольно все просто, на мой взгляд. Вот из этих громадных исторических разломов, где-то тысячу лет назад образуется рэкетирское общество, рэкетирское - это термин научный, который ввел Чарльз Тилле двадцать лет назад для определения раннефеодальных образований. Собственно, что такое было полюдье как экономическая система? Это была защита вооруженных людей, дружинников, прежде всего, от самих себя, которую они предлагали за определенную плату, дань различным сельским сообществам. Вот эти сельские сообщества стали питательной средой, над которыми формировалась цивилизация. Обратите внимание, что термин "цивилизация", в данном случае, не несет в себе никаких опять же моральных или ценностных установок. Это система изъятия, которая позволяет вам сосредоточить продукт в руках некой элиты, который далее эта элита может потратить по своему усмотрению. Например, создать высокую культуру. Они могут создать дворцы, они могут понастроить себе замки, они могут пригласить туда менестрелей и заказать летописи в монастырях. Все, что мы знаем, как цивилизационное достижение. В этом смысле, Киевская Русь была ничуть не хуже, ну и не лучше, наверное, аналогов своего времени. Образовалась она там, где Днепр впадает в Черное море. Черное море выводит вас на исторический центр - Царьград, Константинополь. Вот вам Православие. Волга впадает в Каспий. Каспий выводит вас на аббасидский халифат, на Багдад, вот вам распространяется ислам. Западная Европа вся сосредоточена на Риме. Вот вам католичество.
  Эта система была поломана вторжением монголов, появилась новая геополитическая общность. Там много было всего интересного, изобретение стремян, организация у монголов, конечно, для своего времени была потрясающе изобретательной. Вот вам, казалось бы, отсталый народ, который сумел создать военную машину. Но эта система соединила три главных цивилизационных очага: Китай на Дальнем Востоке, Индию, где-то с юга и то, что сегодня называется исламским миром, где-то примерно от Афганистана, Пакистана, Хорезма, вплоть до Марокко.
  И вот в этой системе больших экономических колес Москва занимала периферийное положение. Но если бы вы опять посмотрели на карту, вы бы увидели, что Монгольская империя проложила все пути, по которым далее развивалась Россия на Восток. Что произошло? Первый прорыв был сделан где-то в 1550-е годы, когда Московскому царству удалось заимствовать у турок новый вид армии. У нас они назывались стрельцы. Турки называли их янычары. Это означает "новая пехота". Это было сухопутное, вооруженное мушкетом войско. Вот это войско в течение всего-навсего ста лет прорывает не просто блокаду по Волге, выходит за Урал, достигает границ Китая. То есть практически пути кочевников с Востока на Запад были пройдены с Запада на Восток. Это первый колоссальный прорыв. Но каждый раз после такого прорыва Российское государство впадало в некий период спячки, иногда сопровождавшийся, конечно, смутой, поскольку был достигнут огромный успех. После успеха люди стараются пожинать его плоды. Либо воспользоваться тем, что они создали. Скажем, опричнина - да, конечно можно, считать, что это сумасшествие Ивана Грозного, но никогда бы она не была такой кровавой, если бы у него не было такого бюрократического аппарата приказов и такого стрелецкого войска, которое могло подавить сопротивление любого боярского феодального ополчения. В XVII веке также становится понятно, что необходим следующий прорыв. И это очень остро переживалось, почти столетие. В смутное время в Москве, как вы знаете, оказались западные воинства. Это были воинства уже другого качества, чем восточные воинства, с ними справиться было очень трудно. Весь XVII век идут общественные дискуссии. Одна из этих дискуссий, если ее так можно назвать, это раскол в церкви. Это попытка создания Византии на территории Руси и, таким образом, противостояние Западу. Попытка оказывается неадекватной, поскольку она была чисто культурной, а требовалось войско, войско нового типа. И эта проблема была, действительно, решена самым решительным образом Петром I, но еще больше Екатериной II. Простой статистический маленький элемент: на момент начала царствования Петра I в России было три тысячи дворянских семей, к концу его царствования их было более тридцати тысяч. Был создан мощный дворянский корпус, который был не только офицерским корпусом новой империи, но он также был решением административной реформы внутри страны. Вот тот пейзаж, который был создан в XVIII веке, вот вам деревня внизу, на взгорке красивое здание барской усадьбы с колоннами, европейского стиля, и рядом с ним государственная церковь. Это, если хотите, весь микрокосмос системы управления, которую создали в XVIII веке. Эта система управления достигла своего пика в 1815 году, когда русские войска вошли в Париж. До этого входили и в Берлин, отвоевали колоссальное пространство на юге, так называемую Новороссию, основали Одессу, завоевали Крым, вышли на Кавказ. Это была самая большая аграрная колонизация в истории человечества, за исключением американской колонизации среднего запада. Это была зерноэкспортирующая экономика, в которой элита, тем не менее, была образована уже на западный манер, и поэтому потребляла западные товары, западные ценности. Как говорил Георгий Федотов, русский философ, образовалась русская нация, оторванная от обычного московского народа. Эту проблему пытались решать в конце XIX века русские умы. Но откуда берутся эти умы? В конце XIX века идет массированное производство и самовоспроизводство новой образованной элиты. Однако эта элита не имеет пока никакой возможности пригодиться на рынке, потому что рынок услуг, скажем, для врачей, адвокатов был крайне узок. А, с другой стороны, государственная служба все еще находится под контролем дворянства. То есть, огромное количество лишних людей. И вот эти лишние люди опускаются от самого морального философствования до кидания бомбами. Попытка Витте в 1890-е годы преодолеть разрыв с Европой была полууспешной.
  Вообще, Россия типичная страна догоняющего развития и полууспешных реформ. Стратегия была достаточно ясна: создать мощный военный потенциал, поскольку страна находится на стыке между европейским и дальневосточным театром военных действий. И используя этот военный потенциал, обменять его на вхождение на почетных правах в европейскую экономику и культуру. Это привело к созданию Антанты, как вы знаете, это была мощнейшая геополитическая подвижка своего времени. Но это также привело к колоссальному росту долга. Вы, наверное, все наслышаны про русский царский долг. Однако отдаем ли мы себе отчет, что в войну 1914 году Россия ввязалась, в значительной степени, именно из-за союзнического долга в самом прямом финансовом выражении. 50 миллиардов золотых рублей были должны только Франции. Значит, надо было воевать, надо было стоять на стороне своих финансистов. 1914 год - это очень важная дата в современной истории, мы все оттуда, на самом деле, а не из 1917 года. В 1914 году образованная рациональная Европа совершила массовое самоубийство. Это очень важно помнить, когда мы рассуждаем о европейской рациональности, о европейском прогрессе, или они рассуждают у себя, что вот благодаря этой самой рациональности, которая в XIX веке дала пулеметы, дредноуты, можно было при помощи одно взвода британских солдат и одного пулемета покорить колонию где-нибудь в Африке. Бирму с населением 17 миллионов туземцев контролировало 17 англичан. Вполне было достаточно. Это был триумф европейского империализма, но никому в голову не приходило, что случится, если сто европейских пулеметов направить против ста европейских же пулеметов, или тысячу пулеметов, или десять тысяч пулеметов. Произошел коллапс в самом центре мировой системы. Она схлопнулась. И весь остальной XX век это были волны, расходившиеся во все стороны, волны революций, деколонизаций, провозглашения всевозможных независимостей, фашизма в Европе. Это все была реакция на четырнадцатый год.
  Наше государство, Советский Союз, в данном случае, возникло напрямую из механизмов, которые создавались для ведения войны. Не в том вопрос, что в 1917 году радикальная группировка интеллигенции - большевики взяли власть. Они при нормальных условиях никогда не должны были взять власть. Однако нормальных условий не было. Как вы знаете, знаменитая фраза: власть валялась на земле. Но вопрос в другом - почему еще в девятнадцатом году они все еще у власти? Их должна была постичь судьба Парижской коммуны или всех революционеров. Их должны были через два-три месяца перевешать белогвардейские войска. Почему этого не произошло? В общем, три вещи были достигнуты, три вещи, которые задали весь Советский Союз на весь остаток его существования. Номенклатурная система назначения, которая позволила банки, газеты, профсоюзы, армию, прежде всего армию старого режима, поставить на службу новому. Номенклатура. По-своему гениальное было бюрократическое изобретение. Второе - это экономика военных изъятий. Сегодня работы Терри Мартина, Холхвиста очень хорошо показывают, что продразверстка большевистская была полностью взята из столыпинской реформы. В 1916 году Российская империя начала проводить продразверстку, надо было кормить многомиллионную армию на фронте. Мужики не пахали, создалась колоссальная нехватка продовольствия. Продовольствие надо было изъять и централизованно направить на фронт. Керенский пытался приспособить эту систему к своим нуждам, но у него не хватало для этого ни жестокости, ни оправдания, ни военизированных отрядов. Но это сумели сделать большевики, благодаря номенклатурной системе. Номенклатура плюс столыпинская же продразверстка. И третье изобретение, конечно, это национальные республики. Очень простой такой пример. Сегодня, конечно, столько говорится про Чечню и чеченцев, но в общем-то чеченцы спасли советскую власть в 1919 году, когда деникинцам оставалось сто верст до Москвы. Товарищ Киров и товарищ Орджоникидзе, остатки "железного потока", разбитого деникинцами в 1918 году, которые спасались в горах Ингушетии, провели месяц в богословской дискуссии с ингушскими и чеченскими стариками, сравнивая учение Мухаммеда и товарища Карла Маркса.
  В конце концов, была принята фетфа признать четвертый рабоче-крестьянский полк под командованием товарища Гекало армией газавата. Этот документ хранился в Грозненском музее до того, как его сожгли. Чеченский и ингушский отряды нанесли удар в тыл белым, в тот самый момент, когда Деникину отчаянно не хватало хотя бы пары дивизий для последнего броска на Москву. В ответ на это большевики начали создавать автономные республики для тех, кто им помогал. Точно так же, кстати, был разбит Колчак, когда удалось башкирские отряды перетянуть на сторону советской власти. Вот три этих основных архитектурных изобретения, новации в теле Советского Союза, позволили создать мощнейшую военно-индустриализованную экономику. Эта экономика достигла своего пика, наверное, где-то в 1945 году, когда Германию (фашистская Германия - это, конечно, была не просто Германия, к тому времени это была вся Европа минус Британские острова) удалось по производству танков обогнать почти втрое. У фашистской Германии не было в той войне шансов. Гитлер, в общем, понимал, если они не победили с самого начала, то они уже не могли победить. В этом колоссальное, конечно, достижение советской экономики и вся ее беда. Военно-командная экономика эффективна для коротких рывков вперед. Вот она может произвести много снарядов, она может восстановить страну очень быстро после войны, но она не может производить много разных потребительских товаров. Она не может долго существовать. Эта экономика именно рывка. Но дело в том, что, как известно из теории Макса Вебера, все геополитически успешные системы становятся очень консервативными, они плохо меняются. Это равно известно и насчет всех корпораций. Мансур Олсен, гуру бизнеса, говорит то же самое, но это касается просто крупных корпораций. Вот IBM, например, в жизни бы не додумалась делать персональные компьютеры, потому что у них была огромная рыночная ниша к 80-м годам. Компьютеры персональные начали собирать, как вы знаете, Стив Джобс и его приятели буквально в каком-то гараже. И отсюда получился Apple и дальше контрмонополия Macintosh.
  С Советским Союзом произошло примерно то же самое. Одно из популярных объяснений распада СССР в том, что в 70-е годы нам не удалось догнать Запад по компьютерам. Вы знаете, наверное, этот дурной анекдот про японца, которого спросили, на сколько лет мы от вас отстаем, он сказал: навсегда. Дурной анекдот, потому что неверный. Советский Союз в 20-е -30-е годы быстро очень догнал Запад по хайтеку того времени - танкам и самолетам. В 50-е годы все еще мог догнать по ядерному оружию и обойти вперед в космосе. В чем было отличие 70-х годов от, скажем, 40-х или 50-х? Да в том, что это было просто очень хорошее время, в сравнении с 30-ми или 40-ми годами. Командная экономика, простите за тавтологию, требует командира, требует жесткого командования для того, чтобы работать. При Брежневе советская экономика превратилась в такой большой статусный торг между регионами, между отраслями, собственно, это вот и определяет всю горбачевскую перестройку. Горбачева преследовал проект Витте. В общем-то, такая вечная разрядка напряженности в отношениях с Западом, мы сдаем нашу геополитическую угрозу и отказываемся от идеологии, которая к тому времени уже полностью окостенела. В обмен на допуск в Европейский клуб, пусть уже не самых великих, но все еще бывших держав. Франция, Германия, Британия, Австрия - те, кто когда-то были, еще совсем недавно, до 1914 года, как и Российская империя, великими державами своего времени. Затем они стали державами европейского масштаба. Ну, а что ж плохого в этом? Почему не войти туда? В общем-то, я не буду об этом говорить, и мы никогда, наверное, не сможем договориться, возможен ли был такой проект или невозможен. Но результатом стало то, что началась паника на среднем уровне. Советский Союз погиб не от восстания снизу, восстания были слабы, за исключением некоторых республик, он погиб и не от того, что был расстроен извне. Я никогда не позволю себе настолько высоко оценить способности ЦРУ или Збигнева Бжезинского, не могли они этого предсказать и не могли они этого устроить. Они стояли и с колоссальным удивлением наблюдали как саморазваливается исторический противник. Советский Союз развалился, в общем-то, из середины. Началась, после четырех лет раскачки 1985-1989 годов, паника на среднем уровне. Стив Сольник, который, кстати, сейчас, по-моему, представитель Фонда Форда в Москве, несколько лет назад написал блестящую монографию под названием "Как украсть государство", в которой показал на очень большом фактическом материале, что, собственно, что произошло. Наиболее рентабельные отрасли и наиболее, скажем так, легко конвертируемые территории первые выводились из оборота центральной власти.
  В Советском Союзе существовало два типа бюрократической организации. Территориальная, то есть обкомы всевозможные, эти ЦК республик, министерства. Скажем, представьте себе, если вы руководите газом, газовой отраслью, почему не превратить ее в капиталистическую корпорацию и не стать миллионером или миллиардером. Если вы руководите Туркменистаном, почему бы не превратить его в независимое государство и, таким образом, навсегда себя обезопасить от возможности, что вас снимут на очередном пленуме ЦК. Собственно, это и произошло. И таким образом, получается, что система теряет целостность, распадается на сегменты, это была сегментация, но при этом система не меняется внутренне. В общем-то, до сих пор у нас не было капиталистической революции, а была сегментация старого брежневского режима, которая во многом продолжается в наших провинциях, в некоторых отраслях, в некоторых предприятиях. Здесь надо читать журнал "Эксперт", я думаю, что они отслеживают эти процессы на сегодняшний день едва ли не лучше всех. Я знаю, что многие, наиболее серьезные американские советологи читают именно "Эксперт".
  Вот я попробовал пунктирно вам обрисовать эту большую картинку, попробовал вам рассказать, что такое макросоциология на сегодняшний день. Из каких источников она идет. Это не идеологические источники. Посмотрите, в каноне находятся одновременно Маркс, Шумпетер, Вебер, Бродель, совершенно разные люди по своим политическим и идеологическим позициям, но делавшие более-менее одно и то же дело, объяснение динамики сложных исторических систем.
  Вот и что говорит нам эта перспектива о прошлом нашей страны и возможном ее будущем. Трижды - и это очень важно - нам удавалось выйти вровень с наиболее сильными организациями, как государствами, так и корпорациями, своего времени. Впервые это было достигнуто при Иване Грозном созданием стрелецкого войска, второй раз это было достигнуто в XVIII веке созданием имитационного абсолютистского государства, в третий раз это было достигнуто, - самый большой был прорыв - это создание современного военно-индустриального режима, это режим Сталина и Хрущева. В общем-то, при Хрущеве он достиг своего пика. Самые наши лучшие показатели - это с 1958 по 1964 год, во всех отношениях, в культурных, демографических, экономических, военных. И сегодня мы находимся где-то в надире очередного цикла. Вопрос стоит так: можем ли мы рассчитывать на возвращение, на то, что это дальше пойдет, по углубляющейся синусоиде. Возрождение с механизмами, которые обеспечили три предыдущих прорыва. Это очень много. Скажем, у турок в их истории, которая очень похожа на нашу страну, было всего два прорыва, у японцев прорывов было тоже два. Я думаю, самая долгодогоняющая страна - это как раз мы. И об этом знаменитая работа Александра Гершенкрона, нашего соотечественника, работавшего также в Гарварде. Проблема, я думаю, вот в чем. Все три прорыва до сих пор были достигнуты благодаря двум факторам. Во-первых, резкая централизация государства и при Иване, и при Петре, и при Сталине и Хрущеве. Можно было бы попытаться, конечно, провести резкую централизацию, но для чего? Второй фактор - это было очень жестокое массовое использование крестьянского труда. Как на казенных заводах, так и в армии. Армия - это ведь тоже труд. Война - это труд, это труд крестьянский, и это жертвы крестьянские. Вот эта демографическая база, русское крестьянство, исчезла к 50-60-х годам. Деревня исчезла на наших глазах. Демографический переход в Советском Союзе завершился очень жестоко. Всего-навсего за одно поколение демографический переход - это то, что пережил Запад, скажем, между 1800 и 1900 годом, у них это заняло столетие. В 1800 году в среднем во французской семье было семь детей, в 1900 - двое. Вот у нас было где-то семь детей в 20-е годы, и полтора ребенка - в 50-е.
  Наша демографическая ситуация стабилизировалась, и сейчас она даже вызывает, скорее, уже опасение. Потому что она начинает стагнировать. Боюсь, что это главная внутренняя причина, это наш ограничитель, который не позволит повторить, как бы не хотелось кому-то, опыт Петра, или Ивана Грозного, или Сталина. Просто некого жертвовать. Второй ограничитель, очень мощный, конечно, это мировая геополитика. Нет таких больших войн. Каждый раз Россия оказывалась нужна, когда во времена Ивана Грозного шли религиозные войны на Западе или разваливались остатки ханств на Востоке, когда в XVIII веке Россия вмешивалась в конфликты в Европе очень активно. Но самое главное, конечно, Советский Союз, великая ирония истории в том, что именно Советский Союз спас капитализм. Если бы не наши танки Т-34, то, наверное, не было бы Соединенных Штатов сегодня, а был бы какой-то рейх, который был бы, конечно, по-своему западнической системой. Но вовсе не капиталистической. На сегодня Запад достиг институционализации внутреннего мира. Вот, собственно, этому служит европейское сообщество и НАТО. Это механизмы замирения Франции и Германии, прежде всего, недопущение очередной драки, вот это урок из 1914 года, и из 1939.
  Что это нам оставляет на сегодня? Это оставляет нам тот путь, который не был пройден в 1953 году. Не знаю, когда-нибудь задавались ли вы вопросом, а почему после смерти Сталина Советский Союз остался социалистическим? Как бы не должен был бы. Если вы помните, напомню, из курса истории КПСС, между 1938 и 1952 годом не было партсъездов. В 1943 году советский гимн был с большевистского интернационала сменен на вполне патриотический гимн Советского Союза, который сейчас вполне закономерно восстановлен. В 1943 году опять же, даже раньше, в конце Сталинградской битвы, в последние месяцы 1942 года, Сталин фактически был вынужден сверху покончить с тоталитаризмом и предоставить генералам и солдатам Красной армии воевать по своему патриотическому усмотрению. Потому что каким-то образом у него хватило ума понять и не вмешиваться, в отличие от Гитлера, который мешал своему вермахту.
  Советский Союз стал самовоспроизводящейся, но вполне бюрократической империей. В 1953 году, в общем-то, вы знаете, наверное, много говорят про якобы либерализм Лаврентия Павловича Берии, который пытался сдать ГДР, который пытался провести какие-то реформы внутри страны. Поверить в то, что Берия был либералом, совсем большой натяг. Однако представляется, что Берия на каком-то нутряном, поскольку он был самый циничный член руководства страны, на каком-то нутряном уровне уловил тенденцию, что он мог бы стать диктатором типа Сухарте в Индонезии или Пак Джон Хи в Южной Корее.
  Диктатором, который сидит поверх страны, пока еще с трудолюбивой мощной крестьянской средой, с достаточной уже индустриальной базой, которая могла бы уже работать на экспорт. Представьте себе такую удивительную ситуацию, когда сегодня бы ездили западные потребители на машинах "Победа" и "Москвич", смотрели бы телевизоры "Рекорд", "Горизонт" и так далее, выбирали бы какие-нибудь костюмы от "Большевички". Это был вполне возможно. То есть это путь, по которому сейчас идет Китай. В 1953 году был невозможен, потому что Запад только восстанавливался, ему не нужны были внешние какие-то источники рабочей силы, вполне хватало еще своих тогда еще голодных итальянцев. Да и американский рабочий класс еще находился совсем в другом материальном положении. Но на сегодня идет глобализация, очень активный поиск новых баз развития. Этот поиск может идти, как глобализация извне, к вам приходят чьи-то корпорации и говорят, что у вас построить. Он может идти и изнутри. Это называется индустриальная политика. И вот как построить индустриальную экономику нового типа на собственных ресурсах, как не впадать в иллюзию повторения прошлого, я считаю, это опасные иллюзии, впадать в иллюзию, что нам нужен Сталин или Петр I, вот эта задача, над которой, я думаю, всем нам надо будет очень хорошо подумать. Спасибо за внимание.
  Михаил Тарусин: У кого будут к нашему уважаемому лектору вопросы?
  Вопрос из зала.
  Г. Дерлугьян: Прогнозов быть не может. Мы не можем предсказать погоду на десять лет вперед. Сказать, что в Москве в январе 2015 года 15 числа будет снег, глупо, но вот сказать, что в январе 2015 года будет снег, вполне разумно. Мы можем предсказать климат. Я думаю, что климатически у нас есть где-то как раз 10-15 лет на следующий прорыв. Я думаю, что есть два основных варианта этого прорыва. Мы можем ничего не делать. И тогда мы потихонечку, очень далеко не упадем, но мы сойдем где-то до уровня Индонезии. Вот такая большая страна в Азии, у которой есть нефть. И поэтому есть очень богатые люди, скажем, сын Сухарто, как вы знаете, Томми, оказался главным миллиардером страны. В которую да, приезжает Nike и размещает производство своей обуви. Вот я в Америке две недели назад в Чикаго с большим удивлением купил, извините за такую подробность, замечательный набор семейных трусов, сделанных в России. Очень дешево там продается. Конечно, если мы родина семейных трусов, почему бы их не продавать и в Америке. Но я не думаю, что мы можем смириться с таким положением в мире. Американский политолог Тэд Хопп, по-моему, очень как-то убийственный привел аргумент, у него есть статья, которая называется "Россия обречена быть в Европе". Его аргумент такой. Он говорит: посмотрите, в Москве проводятся повсеместно евроремонты, но никто не проводит американоремонтов, никто не проводит китаеремонтов, нет такого понятия. Посмотрите на структуру рекламы, русские выглядят на новой рекламе, скорее как скандинавы. Это то, что просчитывают на нутряном уровне, это интуиция, люди, которые занимаются рекламой. Они понимают, что нам лестно и что мы воспримем. Я думаю, что у нас притязания, в общем-то, на сегодняшний день мы самая бедная белая страна в мире. Вот в этом противоречие. И уже это противоречие порождает определенный стыд, а как говорил Генрих Гейне, стыд уже чувство побудительное. Я думаю, что страна обречена тем или иным способом искать пути подъема на более почетных условиях. Я не знаю, будет ли это формальное вхождение в Европу или неформальное, будет ли это балансирование. Скорее всего, балансирование, у нас же уникальное положение все-таки между Китаем, который очень быстро и очень мощно поднимается, и это уже навсегда. То есть, на следующие 50-70 лет, с точки зрения нашей жизни, это навсегда. И с Европой, которая, да, находится в таком стазисе, она никуда не денется, они не поднимутся, но и не упадут в ближайшие сто лет, как Скотт Гриер говорил. Вот из этой доски возможности, вот из этой расстановки этих возможностей и предстоит играть. А конкретно я боюсь делать какие-либо прогнозы.
  Вопрос из зала.
  Г. Дерлугьян: Про Иммануила Лазаревича Валлерстайна я могу сказать откровенно, великий человек также склонен ошибаться. То, что он рассказывает, применимо к стабильному функционированию экономики капиталистического мира. Но там он тоже находит лазейку. Что если кто-то поднимается, то кто-то падает. Скажем, Италия проделала такой мощный скачок в 50-60-е годы, в значительной степени заняв место, которая ранее занимала Чехословакия, которая ушла из капиталистического Запада, как раз в этот период. Возможны, конечно, другие подъемы, когда система-то ведь не с нулевой суммой, она растет. Если у вас растет система, может расширяться ядро ее. А Россия, собственно, типа кометы Галлея, она где-то на грани этого ядра, она все время крутится, она уходит туда. Вот наш цикл, если хотите, он такой. Вот мы входим на периферию этого, чуть-чуть, на краю, это не периферия, а край, центр миросистемы, входим на вершине цикла, и потом уходим, а потом опять начинаем его догонять. Она же динамическая система. Но есть другое, очень важное соображение, это Джованни Арриги, который считает, что следить-то, конечно, надо, в первую очередь, за Китаем. И мы очень плохо понимаем, что происходит. Когда 50 миллионов итальянцев подвинулись где-то на 25-30 процентов своего валового национального продукта в пересчете на душу населения, это, в общем-то, совсем незначительно для мировой демографии. Когда 150 миллионов японцев, корейцев и тайваньцев подвинулись, удвоили или почти даже утроили свой ВВП, это, конечно, очень интересно, это важно было, но опять же, это не катастрофично. А вот сейчас происходит что-то совершенно необычное. Вот такого не было за пятьсот лет существования капитализма. Китай возвращается. Я, поскольку у меня не было карты, я решил не рисовать всего этого, ведь мы очень сильно недооценивали историю Китая. И очень плохо преподаем ее по сей день, ее очень плохо знают. Еще в 1800 году Китай превосходил Англию в разы. То есть одна из провинций Китая, какая-нибудь Сычуань, с населением в 50-60 миллионов человек тогда уже производила больше хлопка и хлопчатобумажной ткани, чем Англия бы производила еще и в конце XIX века. Китай был гигантской центральной экономической системой того мира. Эта система впала в цикл разрушения где-то с Тайпиньским восстанием в 1850 году. И сейчас бизнес-консультанты из нашей школы бизнеса в моем университете продолжают учить студентов, что Китай - это возникающая экономика. Она не возникающая, она заново возникающая. Это континент, который, было, утонул и сейчас поднимается. Он будет подниматься и дальше. Ничего с этим уже не сделаешь. И он просто занимает свое место. Индия также занимает свое место. Вы понимаете, что без Индии не было бы никакой Британской Империи. То есть, все эти разговоры про то, что Англия - национальное государство, да, национальное государство в Европе, но это империя за пределами Европы. Они выкачали из Индии за XIX век где-то от семи до 25 миллиардов фунтов, тех фунтов, который был действительно фунт серебра. Эти две экономики поднимаются. Причем, китайская поднимается, видимо, быстрее. И представьте себе, если миллиард человек, примерно на четверть повысит свой ВВП на душу населения, пирамида мирового распределения богатства уже будет не пирамида, она станет чем-то более плоским, неизвестно чем. Вот рядом поднимается гигантский континент. Что с ним будет, пока неизвестно, но есть возможность, что это резко изменит все экономические связи в мире. Вот то, что сейчас происходит на ваших глазах, почему такие высокие цены на нефть, не только на нефть. Практически на все сырье. Это же не только потому, что негодяйские компании или ОПЕК пытаются состричь больше купонов. Китай оттягивает на себя огромное количество сырья, потому что у них очень быстрорастущая экономика. И это создает возможность для рывка всем остальным. Можно прицепиться за хвост вот этого, но это не комета. Это я не знаю, это некий суперметеор. И это может поменять расстановку сил во всей системе. Вот здесь наши возможности.
  Вопрос из зала.
  Г. Дерлугьян: Как любой термин, термин "догоняющий развитие" имеет ограниченные рамки применения. Надо четко понимать в какие периоды можно говорить о догоняющем развитии. Скажем, в традиционном Китае какое догоняющее развитие? Им догонять некого было совершенно. Они себя называли центральной империей, и они и были центральной империей для своей дальневосточной миросистемы. Но это изменилось, как только прошла первая же операция с применением, как это называется, высокоточного и умного оружия, опиумная война 1838 года, когда одна эскадра, не весь британский флот, а одна эскадра королевского флота, действовавшего за полмира от своих домашних баз, разгромила весь императорский флот Китая. При этом, не потеряв ни одного раненого. Вот после этого, конечно, или когда адмирал Пери вошел в Токийский залив, направил свои пушки на миллионную столицу Японии, и сказал: либо вы открываетесь и будете с нами торговать, либо вы увидите, что случается с бумажными домами, когда по ним стреляют из современной артиллерии. Вот это понуждает, конечно, к догоняющему развитию. Насчет, скажем, сталинского, я не согласен: это догоняющее вполне было развитие, стояла задача, которую, кстати, так и понимали тогда: догнать и перегнать. Догнать в чем? И вы совершенно правы, догнать далеко не по валовому национальному продукту на душу населения, а догнать по танкам, самолетам и тому, что требуется для производства танков. Вот знаменитая сталинская речь 1946 года: товарищи, когда мы произведем столько-то миллионов тонн угля, столько-то железной руды, столько-то там нефти, мазута, вот тогда мы догоним и обеспечим себя на годы вперед. Это была военно-мобилизационная экономика. Проблема была в том, что капитализм, в общем, очень нестабильная система, он как пламя бьется, даже не как пламя, а как плазма в реакторе. В 70-е годы мы обладали армией, которой мог позавидовать любой немецкий генерал. Советская экономика догоняла то, что догонять уже давно не нужно было. Это одна из главных проблем догоняющего развития. В то время, как капитализм, скажем, двигается по очень сложной траектории, вы на каком-то участке этой траектории догоняете, перегоняете, и продолжаете шуровать в том же направлении. Кстати, последние работы Джованни Арриги показывают, что индустриальное развитие на сегодняшний день ничего, в общем-то, не дает для догоняющего развития. Ну, ради Бога, пожалуйста, можно понастроить заводов в Бразилии, которые будут производить автомобили. Американцы их больше не производят, американцы переключатся на компьютеры, там будет самая высокая норма прибыли. Потом они переключатся на финансовые инструменты. Смысл имеет норма прибыли, а не вещественное выражение в капиталистической системе. Не машины, можно текстиль, двести лет назад это была основа британской гегемонии. Сегодня текстиль - это то, что достается самым бедным странам мира. То есть, проблема в том, чтобы создать такой гибкий аппарат управления, способный не просто догонять, а следовать за синусоидой, это как гонки по виражам.
Оценка: 8.00*4  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  К.Юраш "Принц и Лишний" (Юмористическое фэнтези) | | В.Рута "Идеальный ген - 2 " (Эротическая фантастика) | | М.Всепэкашникович "Аццкий Сотона" (ЛитРПГ) | | Т.Мирная "Колесо Сварога" (Любовное фэнтези) | | Ш.Галина "Глупые" (Любовные романы) | | К.Вереск "Кошка для босса" (Женский роман) | | П.Коршунов "Жестокая игра (книга 3) Смерть" (ЛитРПГ) | | О.Герр "Жмурки с любовью" (Любовные романы) | | Л.Летняя "Магический спецкурс. Второй семестр" (Попаданцы в другие миры) | | М.Воронцова "Виски для пиарщицы" (Современный любовный роман) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арьяр "Академия Тьмы и Теней.Советница Его Темнейшества" С.Бакшеев "На линии огня" Г.Гончарова "Тайяна.Влюбиться в небо" Р.Шторм "Академия магических близнецов" В.Кучеренко "Синергия" Н.Нэльте "Слепая совесть" Т.Сотер "Факультет боевой магии.Сложные отношения"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"