Мой папа - герой Гражданской
а мне бы - героем времени,
но я, как в могиле братской,
в его непомерном горении.

Мой папа - субъект свершений,
разумный эффектор общества,
а мне из подкожных жжений
остались одни пророчества.

Мой папа всегда был башня,
и стар, и рубил ладонью,
но мне все равно было страшно
смотреть на его агонию.

Он умирал непросто,
окостенев заранее,
прилипчиво, как короста,
обосновавшись на грани.

Огромный открытый ртина
цвета гнилых фиалок
засох и молчал почтительно,
а то подбородком кивал.

Тогда, одержимый манией,
я вчитывался в глаза
и искал обрывки последних желаний,
а находил обрывки легенд и саг. 

Стеклянная муть во впадинах
жила отдельно от тела
и, мимо кивков досадных,
постигнуть меня хотела.

Она иссияла, дрожа от усилия,
постижением измождена,
весть, что есть-де страна Карамелия,
есть на свете такая страна.

Весть, что есть-де страна Карнавалия,
откуда мой папа родом,
что нас-де силком, как детей, оторвали,
с тех-то пор я и стал беспородным.

Так о призрачной Карамелии
он и при жизни водил разговор.
Сквозь прозрачный воздух немели
прозрачные шапки гор. 

Ненадежные, как акварели,
сады и ручьи Карнавалии,
башни папиной Карамелии
сквозь белесую муть кричали.

Странно. Папа ведь знал, карнавалами
не пестрела страна Карамелия.
В каждой впадине над фиалками 
парафинно белела камелия.

Я знаю, мой папа за всех поратует,
а мне - лишь смотреть, как твердеют жилы.
Я всё думал, он умирает,
но он еще месяц прожил.