(ПО ПОВОДУ СОЧИНЕН1Я ГРАФА Л. Н. ТОЛСТАГО 'ВОЙНА И МИРЪ".)
Из 11-го Военного сборника 1868 года. Санкт-Петербург, Типография Департамента Уделов, 1868г. [2], 58 с.
[1] - Такъ обозначены номера страницъ оригинала. Номеръ предшествуетъ странице.
Подъ заглав1емъ: 'Война и миръ" вышло сочинеше графа Толстаго, въ которомъ онъ, въ виде романа, представляетъ намъ не одинъ какой-либо эпизодъ изъ нашего общественнаго и военнаго быта, но довольно длинную эпоху мира и войны. Романъ начинается съ аустерлицкой кампанги, которая еще такъ больно отзывается въ сердце каждаго русскаго; разсказъ доведенъ теперь до бородинскаго сраженгя включительно, и, говорятъ, будетъ продолженъ за эту эпоху. Читатели, которыхъ большая часть, какъ и самъ авторъ, еще не родились въ описываемое время, но ознакомленные съ нимъ съ малолетства, по читаннымъ и слышаннымъ ими разсказамъ, поражены при первыхъ частяхъ романа сначала грустнымъ впечатлешемъ представленнаго имъ въ столице пустаго и почти безнравственнаго высшаго круга общества, но вместе съ темъ имеющаго влгяше на правительство; а потомъ отсутств1емъ всякаго смысла въ военныхъ действгяхъ и едва не отсутств1емъ военныхъ доблестей, которыми всегда такъ справедливо гордилась наша армгя. Читая эти грустныя страницы, подъ обаянгемъ прекраснаго, картиннаго слога, вы надеетесь, что ожидаемая вами блестящая эпоха 1812 года изгладить эти грустныя впечатленгя; но какъ велико разочарованге, когда вы увидите, что громкш, славою 1812 годъ, какъ въ военномъ, такъ и въ граждан[2]скомъ быту, представленъ вамъ мыльнымъ пузыремъ; что целая фаланга нашихъ генераловъ, которыхъ боевая слава прикована къ нашимъ военнымъ летописямъ, и которыхъ имена переходятъ доселе изъ устъ въ уста новаго военнаго поколенгя, составлена была изъ бездарныхъ, слепыхъ орудш случая, действовавшихъ иногда удачно, и объ этихъ даже ихъ удачахъ говорится только мелькомъ, и часто съ ирошею. Неужели таково было наше общество, неужели такова была наша армгя, спрашивали меня мнопе? Если бы книга графа Толстаго была писана иностранцемъ, то всякгй сказалъ бы, что онъ не имелъ подъ рукою ничего, кроме частныхъ разсказовъ; но книга писана русскимъ и не названа романомъ (хотя мы принимаемъ ее за романъ), и поэтому не такъ могутъ взглянуть на нее читатели, не имеющие ни времени, ни случая поверить ее съ документами, или поговорить съ небольшимъ числомъ оставшихся очевидцевъ великихъ отечественныхъ событш. Будучи въ числе сихъ последнихъ ^иогшп рагз ттгта 1ш), я не могъ безъ оскорбленнаго патрютическаго чувства дочитать этотъ романъ, имеющгй претенз1ю быть историческимъ, и, не смотря на преклонность летъ моихъ, счелъ какъ бы своимъ долгомънаписать несколько строкъ въ память моихъ бывшихъ начальниковъ и боевыхъ сослуживцевъ.
Нетрудно доказать историческими трудами нашихъ почтенныхъ военныхъ писателей, что въ романЬ собраны только всВ скандальные анекдоты военнаго времени той эпохи, взятые безусловно изъ нЬкоторыхъ разсказовъ. Эти анекдоты остались бы совершенно въ тьни, еслибъ авторъ, съ такимъ же талантомъ, какой онъ употребилъ на ихъ разработку, собралъ и изобразилъ ть геройаке эпизоды нашихъ войнъ, даже несчастныхъ, которыми всегда будетъ гордиться наше потомство, оставя даже мнопе правдивые анекдоты, бичуюггце зло. Еслибъ кто-нибудь сказалъ, что наши писатели или наши современники болЬе или менЬе пристрастны, я укажу, напримЬръ, относительно эпохи 1812 года только на одну книгу нашихъ противниковъ: СНатЪгау, 'Шзгогге с1е ГёхрёСШоп с1е Киззге", ) гдЬ слава русскаго оруж1я гораздо болЬе почтена, чЬмъ въ книгь графа Толстаго. Я не стану требовать отъ романа, писаннаго эфекта, того, что требуется отъ исторш; но такъ какъ этотъ романъ выводитъ на сцену дЬятелей историческихъ, [3] то я не могу не поставить его лицомъ къ лицу съ истор1ею, добавивъ это сличеше собственными воспоминашями.
Никто изъ насъ, современниковъ столичнаго петербургскаго общества (1805-1812 г.), не узнаетъ салона извЬстной г-жи Шереръ, фрейлины и приближенной Императрицы Марии Феодоровны, въ томъ отношенш, чтобы къ ней собирался цвЬтъ столичнаго и дипломатическаго общества; и хотя можно угадывать обозначенное лицо, но мы не имЬемъ права его называть. Съ юношескихъ лЬтъ моихъ, со вступлешемъ юнкеромъ въ гвардейскую артиллерию, до производства моего въ офицеры въ 1811 году и до выступленя въ походъ въ мартЬ 1812 года, я жилъ у княгини В. В. Голицыной, супруги генерала-отъ-инфантерш князя С. Ф. Голицына, командовавшаго тогда нашею обсервацюнною арм1ею въ Галицш, съ которыми родители мои были въ близкихъ сношенияхъ. Съ нею же вмЬстЬ жилъ сынъ ея князь Ф. С. Голицынъ, недавно женившийся на дочери фельдмаршала князя Прозоровскаго. Этотъ домъ былъ въ постоянномъ общении со всею столичною аристократ1ею; поэтому я могу назвать всЬ тЬ дома, въ которыхъ сосредоточивалось высшее петербургское общество, и гдЬ въ нЬкоторыхъ изъ нихъ я самъ былъ принятъ. Вотъ имена лицъ: графъ и графиня Строгановы, графы Румянцовы - эти два дома преимущественно были посЬщаемы учеными и литераторами (графиня С. В. Строгонова перевела всю поэму Данте) - княгиня Екатерина Федоровна Долгорукая, княгиня Елена Никитична Вяземская, которой внучка очаровывала всЬхъ своею красотою, и куда очень часто Ьздилъ французскш посланникъ графъ Коленкуръ, вскорЬ отозванный и замЬненный графомъ Лористономъ, князь и княгиня Кочубей, Наталья Кириловна Загряжская, графъ и графиня Лита, князь и княгиня Юсуповы, графъ и графиня Гурьевы, графъ и графиня Лаваль, князь и княгиня Ливенъ, графъ Н. А. Толстой, Александръ и Дмитрш Львовичи Нарышкины, Софья Петровна Тутолмина, Софья Петровна СвЬчина, и друпе, которыхъ излишне было бы называть и предъ которыми салонъ фрейлины Шереръ дЬлается темнымъ уголкомъ. ВсЬ эти дома отличались или тонкосию образованя, или роскошью гостепршмства, и не думаю, чтобы въ какомъ-либо изъ нихъ называли Наполеона антихристомъ и тому подобное. Москву, въ которой я былъ мелькомъ передъ походомъ, я не могъ знать хорошо, и потому назову только [4] моихъ родственниковъ: семейство графа Бутурлина, имЬвшаго огромную библютеку, сгорЬвшую съ Москвою, семейство графа А. И. Мусина-Пушкина, Маргариты Александровны Волковой, С. С. Валуева, князя С. И. Гагарина, и прибавлю къ нимъ дома С. С. Апраксина и графа Ростопчина. Салоны всЬхъ этихъ домовъ рЬшительно не подходятъ къ тЬмъ, которые описаны въ романЬ графа Толстаго.
Общество гвардейскихъ офицеровъ (это былъ блестящш вЬкъ гвардш) состояло, большею частно, изъ лицъ старыхъ дворянскихъ фамилш, и отличалось какъ образованносию, такъ и утонченнымъ воспитангемъ, и можно было правильно сказать, что у нихъ только и слышно было: 'Жомини да Жомини, а об водкгъ ни полслова". Этотъ стихъ партизана Давыдова, съ которымъ я былъ довольно хорошо знакомъ, относился къ гусарамъ, и таковыми они и были тогда: я говорю отъ 1809 до 1812 года и не думаю, чтобы четыре года тому назадъ, т. е. въ 1805 году, когда я еще не былъ на службе, общество это было не то-же самое. Конечно, были средь насъ шалости, въ некоторыхъ и я участвовалъ, но подобная той, которая описана въ романе графа Толстаго (ч. I, стр. 43-48), есть совершенно исключительная и не могла произойти въ хорошемъ обществе тогдашнихъ гвардейскихъ офицеровъ.
Относительно аустерлицкой кампанш, - многие изъ моихъ старшихъ товарищей участвовали какъ въ этой, такъ и въ прусской кампании, и я отъ нихъ слышалъ много подробностей, тогда еще совсемъ свежихъ. Грустно для русскаго вспоминать объ этой эпохе, но еще грустнее читать тотъ разсказъ, который сделанъ искуснымъ перомъ русскаго офицера-литератора. Летъ тридцать тому назадъ, я плылъ на одномъ пароходе съ маршаломъ Мармономъ изъ Линца въ Вену; я съ нимъ познакомился въ 1835 году въ Египте на кавалершскихъ маневрахъ, которые делалъ для него Мегметъ-Али въ виду пирамидъ, на самомъ поле битвы Бонапарте съ мамелюками, и где самъ маршалъ Мармонъ былъ действующимъ лицомъ. Въ этотъ разъ мы проходили вдоль береговъ Дуная мимо полей нашихъ славныхъ битвъ: Эмсъ, Амштетенъ, Мелькъ, Кремсъ, которыхъ героями были Багратюнъ, Милорадовичъ и Дохтуровъ. Французский маршалъ указывалъ мне на некоторые пункты отчаянныхъ битвъ, и называлъ ретираду Кутузова отъ Браунау и Кремса класически-геройскою. Таковою она считалась и у насъ [5] до романа графа Толстаго. Говоря о самомъ аустерлицкомъ сражении, которымъ съ такою подробносию занялся графъ Толстой, - маршалъ Мармонъ съ увлеченгемъ восхвалялъ неимоверную стойкость нашихъ войскъ до катастрофы, когда отступающий левый флангъ нашей армии погрязъ въ полузамерзшемъ болоте, громимый французскою артиллерйею.
Какое место можно дать фатализму или случаю, на которомъ графъ Толстой основалъ военное искуство, если мы разсмотримъ последовательно генгяльное отступление Кутузова отъ Браунау до Брюна, когда онъ долженъ былъ постоянно бороться не только противъ несравненно сильнейшей армии знаменитаго полководца, но и противъ несмысленныхъ повелений австршскаго кригсрата (не выполняя ни одного изъ нихъ) и даже противъ измены? Ибо очевидно, что австрийцы, после постыдной капитуляции Мака, хотели и насъ уподобить себе, вовлекая въ неминуемое поражение: они уже ясно видели свою погибель и всю тщетность своихъ усилий. Повелешемъ Кутузову императора австршскаго удерживать, во что бы то ни стало, переходъ через Иннъ и черезъ Дунай у Кремса, они явно приносили русскую армию въ жертву. Конечно, автора романа нельзя упрекнуть въ томъ, чтобы онъ щадилъ австршцевъ, но онъ могъ бы въ настоящемъ свете выставить искусство и геройство нашихъ генераловъ. Не отступая отъ строгой исторической истины, всякий безпристрастный писатель отнесетъ всю неудачу кампании 1805 года къ австрийцам. Еслибъ Макъ съ 70,000 армией не положилъ оруж1я, еслибъ Мерфельдтъ и Ностицъ не сделали почти того-же самаго, то даже безъ соединеня съ войсками эрцгерцоговъ успехъ кампании могъ быть довольно веренъ подъ начальствомъ такого вождя, какимъ был Кутузовъ. Герой романа графа Толстаго, князь Болконской, присутствуетъ почти во все время славной ретирады Кутузова отъ Браунау, и авторъ имелъ случай выказать подвиги нашей армии. Во всемъ романе графа Толстаго князь Болконской гораздо умнее и Кутузова, и Багратиона, и всехъ нашихъ генераловъ. Найдете ли вы тамъ славную битву Багратиона и Милорадовича подъ Амштетеномъ, где эти два Суворовские генерала воодушевляли другъ друга памятью Требш и Нови, и где Милорадовичъ прозвалъ своихъ апшеронцевъ: 'се зоП дез сгапез" 2) (щеголяя французскимъ языкомъ, который онъ плохо зналъ)? Битва подъ Амштетеномъ останется въ военной [6] истории какъ одна изъ самыхъ яростныхъ, где русский штыкъ истинно ознаменовалъ себя. Посмотрите же какъ графъ Толстой отозвался о томъ: 'Были дгъла при
ЛамбахЬ, АмштетенЬ и МелькЬ; но несмотря на храбрость и стойкость, признаваемыя самимъ непр1ятелемъ, съ которыми дрались руссюе, послгъдствгемъ этих дгълъ было только еще быстргъйшее отступление" (1, 221) - только что не сказано бгъгство! Но какое же это было отступлеше? Никакя силы французовъ не могли не только сломить, но даже и разстроить нашъ арр1ергардъ. Это отступлеше, по глубоко-обдуманному плану, спасало всю арм1ю и было доведено до конца съ полнымъ успЬхомъ чрезъ соединеше съ арм1ею, шедшею изъ Россш до катастрофы аустерлицкой, гдЬ уже не Кутузовъ, а гофскригсратъ и гадкге проектеры, какъ говаривалъ Суворовъ, сдЬлались главнокомандующими. Посмотрите же, съ какою за то подробносию и какъ живописно описываетъ авторъ романа неурядицу при переходЬ черезъ Энсъ, которая едва ли была такова. Отрядомъ командовалъ полковникъ графъ Оруркъ, въ то время отличный авангардный офицеръ. Неужели это онъ въ лицЬ безтолковаго нЬмца, который не зналъ и не понималъ, что горюч1я вещества, положенныя подъ мостъ, были для того приготовлены, чтобы зажечь этотъ мостъ? Не желая проникать въ тайны свЬдЬнш, которыми пользовался романистъ, я не считаю нужнымъ останавливаться на этомъ эпизодЬ храбрыхъ павлоградскихъ гусаръ, который не совсЬмъ для нихъ лестенъ; но вспомнимъ о томъ критическомъ положения, въ которомъ находился Кутузовъ, подходя къ рЬкЬ Энсъ, отъ которой непр1ятель хотЬлъ его отрЬзать. Въ самое то время, когда напиралъ на него всЬми силами Наполеонъ, и когда Кутузовъ обезпечивалъ свой лЬвый флангъ австршскимъ корпусомъ Мерфельдта, этотъ корпусъ, только что спасенный отъ конечной гибели отрядомъ князя Багратюна и за тЬмъ оставленный въ ШтейерЬ, былъ атакованъ и оставилъ Штейеръ, открывъ лЬвый флангъ Кутузова... А въ довершеше всего, этотъ же корпусъ получилъ повелЬше отдЬлиться отъ Кутузова и идти въ ВЬну, оставя только отрядъ графа Ностица! Между тЬмъ Кутузовъ имЬлъ повелЬше австршскаго императора держаться на ЭнсЬ! РазумЬется, Кутузовъ не послушалъ и продолжалъ идти на соединеше съ нашею второю арм1ею. Такимъ образомъ, послЬ молодецкой битвы подъ Амштетеномъ, Кутузовъ дошелъ до пере[7]правы чрезъ Дунай у Кремса, которую ему также велЬно было защищать сойге ^и^ сойге,3) тогда какъ корпусъ маршала Мортье перешелъ на лЬвый берегъ Дуная, направляясь по той сторонЬ на Кремсъ въ тылъ Кутузову, а Наполеонъ со всею арм1ею слЬдовалъ по пятамъ Кутузова и припиралъ его съ противной стороны къ Дунаю. Кутузовъ быстрымъ переходомъ чрезъ Дунай у Кремса разрушилъ всЬ замыслы Наполеона, и сверхъ того разбилъ маршала Мортье, посланнаго ему въ тылъ, заставя его поспЬшно, съ остатками своего корпуса, едва спасшагося, перейти обратно за Дунай. Жаль, что князь Андрей Болконской находился во время этого кровопролитнаго боя при убитомъ въ этомъ сраженш австршскомъ генералЬ ШмитЬ, а не возлЬ Дохтурова или Милорадовича: иначе онъ могъ бы разсказать подробнЬе, а не на полстраничкЬ славный бой, котораго не могла даже прекратить мрачная октябрская ночь, когда не луна, а огни пушечныхъ и ружейныхъ выстрЬловъ освЬщали ратующихъ въ горныхъ лЬсныхъ дефилеяхъ. Хотя авторъ романа называетъ наше сражен1е подъ Кремсомъ побЬдою, но сарказмы дипломата Билибина въ разговорЬ съ княземъ Болконскимъ приводятъ героя романа къ тому, что онъ на слова дипломата: 'при всемъ моемъ уваженш къ православному российскому воинству, я признаюсь, что ваша побЬда не весьма побЬдоносна", отдЬлывается только шуточно, отвЬтомъ: 'однако все таки мы можемъ сказать безъ хвастовства, что это не много получше Ульма!". А на то, что отчего не захватили маршала въ плЬнъ, и вмЬсто того, чтобъ придти къ 7 часамъ утра, пришли къ 7 часамъ вечера, не даетъ никакого отвЬта, тогда какъ этотъ отвЬтъ могъ быть весьма коротокъ и ясенъ: оттого, что австрийский генералъ-квартирмейстеръ Шмитъ завЬрилъ Кутузова, что ему горные пути Кремса извЬстны какъ своя комната, и что обходъ Газановой дивизия съ тыла не представить никакихъ топографическихъ затрудненш. Нельзя было не повЬрить показанямъ Шмита, облеченнаго неограниченною довЬренноспю австршцевъ, тЬмъ болЬе, что онъ самъ взялся быть колонновожатымъ, а потомъ заплатилъ
за это своею жизнгю, межъ темъ какъ проводники Дохтурова 'ввели его въ непроходимыя горы, покрытыя лесами, где два человека съ трудомъ могли идти рядомъ, и то встречая на каждомъ шагу препятствие" (4). И могъ бы также Болконский [8] сказать Билибину на его слова: 'какъ же вы со всею массою своею обрушились на несчастнаго Мортье при одной дивизии", что только въ томъ пункте, где былъ самъ Мортье, была одна дивиз1я, но что у него ихъ было всего три: Газана, Дюпона и Дюмонсо, которыя составляли целый корпусъ, и что не вся масса Кутузовской армии обрушилась на Мортье и что эта масса была не весьма велика.
После кремскаго сраженя, Кутузовъ, разрушая постоянно замыслы Наполеона, только что успокоенный несколько судьбою кампании и торжественно заверенный австргйскимъ императоромъ, что единственный переходъ чрезъ Дунай подъ Веною закрытъ отъ неприятеля всеми силами не только его армии, но и всею силою народа, начиналъ обдумывать новое положение делъ, какъ вдругъ къ нему пришло известие, что Венский мостъ отданъ французамъ безъ боя и что Наполеонъ идетъ форсированными маршами перерезать ему соединение съ армйею Буксгевдена.
Не пора ли уже было, после такого гнуснаго событ1я, разорвать все связи съ австрийцами и решительно отозвать наши доблестныя войска изъ среды срамнаго сборища такихъ полчищъ, которыя недостойны были носить шпаги на бедрахъ и ружья на раменахъ своихъ. 'Эрцгерцогъ Карлъ ничего не делаетъ, эрцгерцогъ Фердинандъ покрывается позоромъ!" сказалъ Билибинъ, и только за это ему спасибо. Не свежа-ли еще у насъ была тогда поносная измена этихъ самыхъ австршцевъ великому Суворову? Не тутъ ли еще были тому свидетелями Багратюнъ и Милорадовичъ? Уроки истории ни къ чему не послужили!.. Обманъ, по которому говорятъ намъ, князь Ауерсбергъ отдалъ венский мостъ французамъ, слишкомъ былъ глупъ, чтобъ можно было думать, что онъ ему поверилъ, но ему говорилъ Мюратъ: 'не имея более враждебныхъ намерений противъ австршцевъ, мы идемъ искать русскихъ". Этотъ фактъ занесенъ въ скрижали историй, и после того австрийский императоръ не устыдился писать: Кутузову: 'Настаютъ самыя решительныя минуты; намерение неприятеля очевидно: помешать соединению русскихъ армий... онъ разделилъ армию на несколько частей, изъ коихъ одна, переправясь чрезъ Дунай въ Вгънгъ, идетъ на васъ. Самое лучшее было бы разбить корпуса по одиночкгъ, подобно тому, какъ вашимъ искуствомъ и храбростью войскъ разбитъ Мортье!!!" [9]
Каждый часъ промедления для Кутузова былъ уже пагубенъ. Наполеонъ, перейдя венский мостъ, со всею армйею следовалъ прямымъ путемъ на Цнаимъ, чтобы отрезать Кутузова отъ соединения съ шедшею изъ России армйею. Дорога изъ Кремса соединялась съ Цнаймскою у Гунтерсдорфа; съ половины пути Кутузовъ отрядилъ уже князя Багратиона, дабы онъ, усиленными маршами перейдя Гунтерсдорфъ, заградилъ бы путь непр1ятелю, пока вся арм1я не выйдетъ позади его на Цнаймскую дорогу. Авангардъ князя Багратиона, утомленный трудностями пути, состоялъ только изъ 4,000 человекъ при одной батарее. (Леонидъ, также съ 4,000 союзныхъ Грековъ и своихъ спартанцевъ, шелъ заградить путь Персамъ). Онъ былъ обреченъ почти на верную погибель; онъ долженъ былъ устоять противу напора всей наполеоновской армии, пока Кутузовъ не выведетъ свою армию на путь соединения съ Буксгевденомъ. Какая величественная картина, когда Кутузовъ, разставаясь съ Багратюномъ, осенилъ его Знамешемъ Креста. Подлинно, крестный подвигъ предстоялъ ему! Отъ генерала до солдата - все это знали, и Багратюнъ передъ боемъ, въ предварительномъ совещании со своими офицерами, подобно царю Спартанскому, прямо гляделъ въ глаза смерти. Надобно вспомнить, что прикомандированный къ Багратиону австрийский генералъ графъ Ностицъ былъ поставленъ имъ въ авангардъ съ гессенъ-гомбургскими гусарами и съ двумя казачьими полками въ Голлабруне, а самъ онъ занялъ въ двухъ верстахъ оттуда позицию въ Шенграбене; какъ вдругъ, за несколько часовъ до боя, ему донесли, что Ностицъ, переговоря съ Мюратомъ, увЬрившимъ его, какъ и князя Ауерсберга, что съ австрийцами заключенъ отдельный миръ, отступилъ съ своими гусарами и открылъ французамъ свободный путь къ нападению на русскихъ. Напрасно князь Багратюнъ старался доказать Ностицу всю нелЬпость Мюратовыхъ словъ, ставя въ примЬръ поступокъ князя Ауерсберга; Ностицъ предпочелъ повЬрить Мюрату, и говорятъ, будто Багратюнъ, плюнувъ, отворотился отъ него, взялъ своихъ казаковъ и, - велЬлъ готовиться къ бою. ВслЬдъ за тЬмъ Мюратъ повелъ свою атаку на Шенграбенъ, а вскорЬ Сультъ, Ланнъ, Сюше, Вандамъ и Удино нахлынули на 4,000 героевъ Багратюна. У нихъ бы надобно было спросить дипломату Билибину, рассматривая свои ногти, отчего они не раздавили Багратюна и не привели его плЬнникомъ [10] къ Наполеону? Уступая съ ожесточеннымъ упорствомъ противъ цЬлой армии шагъ за шагомъ каждую пядь земли обагренной кровью, давая безпрестанные отпоры многочисленной непр1ятельской кавалерия, громимые нЬсколькими батареями, имЬя противъ нихъ только одну, которая зажгла Шенграбенъ и тЬмъ долго удерживала натискъ непр1ятеля, рЬдЬвнпе безпрестанно ряды безстрашныхъ русскихъ бойцевъ, сохраняя стройный порядокъ, медленно несли на плечахъ всю французскую армию, защищаясь какъ львы, до полуночи, къ селению Гунтерсдорфу. Мракъ ноябрьской ночи прикрывалъ происходившая въ нЬкоторыхъ пунктахъ разстройства отъ сильной убыли, и прибывший на поле битвы самъ Наполеонъ, видя безполезность дальнЬйшихъ усилий, велЬлъ прекратить ночную рЬзню. Этой битвой князь Багратионъ воздвигъ себЬ монументъ, который обережетъ навсегда военная история. Въ пылу боя, при неизмЬнномъ хладнокровии, онъ своею распорядительностию умЬлъ всегда удержать своимъ присутствиемъ стройное отступление, приготовляя заблаговременно прикрытие отступающимъ, и дать имъ время устроиться отъ понесенныхъ потерь. Такимъ образомъ, проходя чрезъ Гунтерсдорфъ, гдЬ тЬснота улицы заграждала отступление, два баталиона пЬхоты и казаки удерживали чрезмЬрный натискъ на отступающихъ, которыхъ осталось уже менЬе половины. Разверните теперь романический разсказъ графа Толстаго: онъ живописенъ, и такъ сказать пахнетъ порохомъ; но не прискорбно ли видЬть, что такой отличный талантъ автора принялъ ложное направление? Узнаёте-ли вы въ этомъ разсказЬ славную личность Багратюна, какъ полководца? вы тутъ видите въ немъ ничЬмъ не развлекаемаго храбреца, объЬзжающаго ряды войскъ подъ градомъ пуль, кивающаго головой и говорящаго: 'хорошо" на всЬ дЬлаемыя ему донесения, хотя бы это было и нехорошо... И князь Болконский 'къ удивлению замЬчалъ, прислушиваясь къ разговорамъ князя Багратиона съ начальниками, что приказаний никакихъ отдаваемо не было, а что князь Багратионъ только старался дЬлать видъ, что все, что дЬлалось по необходимости, случайности и волЬ частныхъ начальниковъ, что все это дЬлалось хоть не по его приказанию, но согласно съ его намЬрениями". Весь успЬхъ дня, по его мнЬнию, выраженному имъ самому полководцу, принадлежалъ батареЬ капитана Тушина (которой дЬйствие, между прочимъ, мастерски описано), и князь [11] Болконский принужденъ былъ обратить внимание князя Багратиона на этого храбраго батарейнаго командира, который даже не замЬченъ княземъ Багратиономъ, не удостоившимъ его никакимъ спасибо. Передъ началомъ сражения, князь Болконский съ батареи Тушина начертывалъ искусный планъ предстоящаго сражения, и этимъ какъ-бы намекается, что такимъ-то образомъ слЬдовало бы дЬйствовать, если бъ онъ былъ тутъ главнокомандующимъ, а не князь Багратионъ... И это очевидно, потому что, впослЬдствии, ходъ сражения былъ несогласенъ съ стратегическими соображениями Болконскаго, тЬмъ болЬе, что князь Багратионъ, во время сражения, давалъ важнЬйшия поручения преимущественно своему личному адьютанту Жаркову, который оказывается трусомъ и не доЬзжаетъ ни до одного изъ угрожаемыхъ пунктовъ, не передавая такимъ образомъ приказания Багратиона.
Сколько вдохновительныхъ строкъ могли бы излиться изъ подъ искуснаго пера графа Толстаго, еслибъ онъ описалъ присоединение оставшихся изъ четырехъ тысячъ двухъ тысячъгероевъ Багратиона, прозванныхъ даже австрийцами: НеЫепзспааг, ) когда Кутузовъ, принимая въ свои объятия Багратиона, воскликнулъ: 'о потере не спрашиваю: ты живъ, для меня довольно!" Вотъ такъ выразился объ этомъ графъ Толстой: 'На другой день французы не возобновляли нападеня, и остатокъ Багратюнова отряда присоединился къ армии Кутузова".
Можно ли не возмутиться, читая историю этой кампании, что австрийский императоръ послалъ вследъ за симъ Кутузову повелгъте, съ его утомленною боями и форсированными маршами армйею остановиться, и до соединешя съ Буксгевденомъ дать сражение Наполеону! Понятно, съ какимъ негодовангемъ Кутузовъ отправилъ ему свой отрицательный, но, къ сожалению, слишкомъ учтивый ответъ. 'Австрийцы жаждали заключить миръ и вели тайные переговоры, но не могши склонить доблестнаго и пылкаго Императора Александра, они уже старались вовлечь въ погибель русскую армию. И я верю тому, что доносилъ князь Долгорукий Государю 6-го декабря 1805 года ( ).
Настаетъ Аустерлицъ... но я не хочу тутъ следовать за [12] графомъ Толстымъ. Мое перо не будетъ растравлять раны русскаго сердца. Кутузовъ могъ бы непритворно спать на военномъ совете передъ Аустерлицомъ; онъ желалъ, можетъ быть, тогда заснуть вечнымъ сномъ. Но спалъ ли онъ отъ Браунау до Брюна? Мы можемъ смело сравнить это отступление съ Ксенофонтовымъ отъ Тигра до Хрисополиса.
Графъ Толстой только слегка коснулся кампании 1807 года; онъ привелъ скандалезное письмо Каменскаго къ Государю, ни слова не сказалъ о нашихъ подвигахъ въ блестящей для насъ битве подъ Прейсишъ-Эйлау, которой память у насъ ознаменована особымъ орденомъ (этотъ орденъ теперь остался едва-ли только не на одномъ генералъ-адъютанте графе Граббе). Кому же вспомнить объ Эйлау? но за то подробно описалъ, какъ наша арм1я голодала въ Пруссии, набегъ Денисова на провйантъ чужаго полка, и проч. и проч.
Читая разсказъ графа Толстаго о Тильзитскомъ свидании двухъ императоровъ, я припомнилъ то, что разсказалъ мне однажды князь Александръ Николаевичъ Голицынъ о дерзости Наполеона. Оба императора представляли другъ другу своихъ приближенныхъ; когда дошла очередь до князя Голицына, Наполеонъ, въ ту минуту, когда нашъ Государь отклонился съ какою-то речью въ сторону, сказалъ князю Голицину въ полголоса: 'Ы'ез* се раз, топ Рппсе, дие уоиз ё*ез еп рагие дггесгеиг де 1а сопзаепсе де 5а Ма]ез*ё?" ) Голицынъ нашелся: '5гге, - отвечалъ онъ ему, - Уоиз оиЪНег запз дои*е дие поиз пе зоттез раз дез СаЙтоИдиез Котаипз" ).
Вотъ и 1812 годъ. Ермоловъ начинаетъ свои записки такъ: 'Насталъ 1812 годъ, памятный каждому русскому, тяжкий потерями, знаменитый блистательною славою въ роды родовъ!" Посмотримъ, какие эпизоды этой чудной народной эпопеи представилъ намъ графъ Толстой, и какъ онъ ихъ представилъ.
Начинаемъ съ Вильны. Авторъ романа говоритъ: 'Русский Императоръ более месяца жилъ уже въ Вильне, делая смотры и маневры. Ничто не было готово для войны, которой все ожидали, и для приготовленя къ которой Императоръ прйехалъ изъ Петербурга. Общаго плана действий не было. Колебаня о томъ, какой планъ изъ всехъ техъ, которые предлагались, долженъ быть принятъ, еще более усилились..." Еще до выступленя гвардии
изъ Петербурга, мы, въ начале марта, все знали, что, въ виду необычайныхъ приготовлений Наполеона, [13] войска наши стянуты къ границамъ, что мы готовимся предупредить его планы, даже войною наступательною, и что огромные магазины устроены въ Белостоке и въ губершяхъ Гродненской и Виленской. Планы для предстоящей, почти неминуемой войны давно уже обдумывались въ Петербурге. Ложные слухи, которые искусно распустилъ Наполеонъ, будто бы главныя силы его сосредоточиваются къ Варшаве и что одновременно австрийская армия направится на насъ изъ Галиции, были причиною того, что мы разобщили наши силы на три отдельныя части на первую западную армию, вторую западную и третью обсервационную. Переходъ Наполеона съ главными силами черезъ Неманъ у Ковно, межъ темъ какъ корпусъ Даву направленъ былъ на Минскъ, противу князя Багратиона, ясно обнаружилъ его намерение воспрепятствовать соединению нашихъ армий. Первая западная арм1я, на которую шелъ Наполеонъ съ 220,000, состояла приблизительно отъ 110,000 до 127,000 человекъ, а вторая западная, на которую шелъ Даву съ 60,000, считала не более 37,000. Отступление обеихъ нашихъ армий для соединения сделалось уже необходимостью, хотя Барклай решался принять сражение одинъ и даже извещалъ о томъ Багратиона.
Графъ Толстой говоритъ о девяти партйяхъ, существовавшихъ тогда, изъ которыхъ четвертую можно назвать неслыханною, и во главе которой онъ ставитъ великаго князя Константина Павловича, Наследника-Цесаревича, и канцлера графа Румянцова. Эта парт1я, какъ говоритъ романистъ, сильно распространившаяся въ высшихъ сферахъ армий, боялась Наполеона, видела въ немъ силу, въ себе слабость, и прямо высказывала это. Они говорили: 'Ничего кроме горя, срама и погибели изъ всего этого не выйдетъ... одно, что намъ остается умнаго сделать, это заключить миръ, и какъ можно скорее, пока не выгнали насъ изъ Петербурга". Можно было безответственно называть и заставлять говорить по-своему князя Андрея Болконскаго, Безухова или Ростова, но безъ положительныхъ фактовъ ставить на сцену, какъ мы видели въ первыхъ томахъ, Кутузова, Багратиона, а теперь великаго князя Константина Павловича, Румянцова и другихъ, какъ мы увидимъ далее, едва ли позволительно какому бы то ни было талантливому автору. Можемъ заверить, что такой партии вовсе не существовало; то, что сказалъ Императоръ Александръ [14] въ рескрипте, посланномъ въ Петербургъ къ фельдмаршалу графу Салтыкову: 'Я не положу оружия доколе ни единаго непр1ятельскаго воина не останется въ царстве Моемъ" было лозунгомъ России, и армии отъ прапорщика до генерала. Эти самыя слова поручено было Балашеву, отправленному Государемъ съ письмомъ къ Наполеону, заявить ему.
Разговоръ Наполеона съ Балашевымъ смешонъ: Наполеонъ является тутъ вполне какъ 1е Ъоигдеойз депйШотте9) Мольера. То, что можно простить солдату Даву, то самое неизвинительно въ лице французскаго императора. Въ этомъ смысле и разсказывалъ Балашевъ свою поездку; но графъ Толстой постарался, какъ кажется, выказать унижение, которому подвергъ себя Балашевъ. Авторъ даже усугубилъ грубость Даву, не упомянувъ, что французский маршалъ предоставилъ въ его распоряжение свою квартиру, багажъ и адъютанта. Въ разговоре съ Наполеономъ Балашевъ былъ менее находчивъ чемъ князь Голицынъ въ Тильзите, однако сказалъ гордому властелину Франции, что онъ можетъ придти въ Москву чрезъ Полтаву. Надобно заметить, что Наполеонъ съ намерешемъ замедлялъ принять Балашева, и поручилъ Даву найти предлогъ продержать его, чтобъ не останавливать движений своихъ для разобщеня нашихъ армий. Великий Князь Константинъ Павловичъ, о которомъ графъ Толстой говоритъ, что онъ не могъ забыть своего аустерлицкаго разочарован1я, где онъ, какъ на смотръ, выехалъ передъ гвардйею въ каске и колете, разсчитывая молодецки раздавить французовъ, попавъ неожиданно въ первую линию, насилу ушелъ въ общемъ смятении (что не совсемъ такъ: правда, онъ попалъ, но не неожиданно въ первую линию, а по милости австршцевъ, ибо Великий Князь долженъ былъ тамъ найти уже князя Лихтенштейна, который пришелъ уже, какъ говорится, къ шапочному разбору) - этотъ самый Великий Князь показалъ много стойкости: по его распоряжениямъ произведены были нЬсколько блестящихъ атакъ, какъ пЬхотою, такъ и кавалериею. Подъ Аустерлицомъ онъ былъ совсЬмъ другимъ человЬкомъ, чЬмъ какимъ мы его видЬли при польскомъ возстании въ ВаршавЬ... Но обращусь къ своему предмету. Я самъ былъ свидЬтелемъ, какъ, стоя съ генераломъ Ермоловымъ на нашей батареЬ, въ виду пылающаго Смоленска, при постепенно умолкающихъ пушечныхъ выстрЬлахъ, онъ [15] громко, но несправедливо, порицалъ Барклая, удаляющаго его во второй разъ изъ армии и не рЬшающагося удерживать неприятеля: 'онъ не хочетъ, чтобъ я съ вами служилъ - говорилъ Великий Князь - и раздЬлялъ вашу славу и опасности". Кто зналъ канцлера Румянцова, тотъ также не вложитъ въ его уста, или въ его мысли, то, что высказалъ графъ Толстой. Присутствие Великаго Князя оказывалось вреднымъ въ главной квартирЬ армии; онъ не только не былъ въ главЬ той партии, о которой говоритъ графъ Толстой, но находился въ главЬ порицателей Барклая, который не могъ устранить его отъ военныхъ совЬщаний, а между тЬмъ Великий Князь, по своей неприязни къ Барклаю, громко критиковалъ всЬ его распоряжения, и тЬмъ нарушалъ тайну военныхъ совЬтовъ. Надобно отдать справедливость Барклаю, что онъ ни мало не придерживался нЬмецкой партии, которая и тогда, какъ въ 1805 году, едва не взяла верхъ въ военныхъ совЬтахъ, куда Пфуль хотЬлъ внести элементы гофскригсрата. Нелегко было Барклаю отъ него избавиться, но безсмысленный Дрисский лагерь оказалъ ему эту услугу и похоронилъ Пфуля.
Описывая первыя дЬйствия въ эту кампанию павлоградскихъ гусаровъ подъ Островной (хотя этотъ полкъ находился въ это время въ армии графа Тормасова, что можно видЬть изъ сохранившихся расписаний и изъ реляций Тормасова), авторъ романа представляетъ намъ разговоръ офицеровъ по случаю полученнаго извЬстия изъ армии князя Багратиона, и, между прочимъ, объ упорномъ боЬ у Салтановской плотины, гдЬ Раевский явилъ теплый подвигъ патриотизма, который переходилъ тогда у насъ въ армии изъ устъ въ уста; когда Раевский, имЬя по сторонамъ, своихъ двухъ, едва входившихъ въ юношество, сыновей, вмЬстЬ съ генераломъ Васильчиковымъ, впереди Смоленскаго полка, подъ сильнымъ картечнымъ огнемъ воодушевлялъ свои геройские ряды собственнымъ примЬромъ. Одинъ изъ сыновей Раевскаго просилъ находившагося возлЬ него подпрапорщика со знаменемъ передать ему знамя, и получилъ въ отвЬтъ: 'я самъ умЬю умирать!" Многие офицеры и нижние чины, получивъ по двЬ раны и перевязавъ ихъ, опять шли на бой, какъ на пиръ. Посмотрите, какъ этотъ подвигъ осмЬянъ въ романЬ графа Толстаго. Нельзя не выписать циническихъ словъ романиста: 'во-первыхъ, на плотинЬ, которую атаковали, должна была быть такая путаница и тЬ[16]снота, что ежели Раевский и вывелъ сыновей, то это ни на кого не могло подЬйствовать, кромЬ какъ человЬкъ на десять, которые были около его самаго, думалъ Ростовъ; остальные и не могли видЬть, какъ и съ кЬмъ Раевский шелъ по плотинЬ. Но и тЬ, которые видЬли это, не могли очень одушевиться, потому что, что имъ было за дтъло до нгьжныхъ чувствъ Раевскаго, когда тутъ дгъло шло о собственной шкургъ?" ЗамЬтьте: два генерала, Раевский и Васильчиковъ, со всЬми офицерами своего штаба, спЬшившись съ своихъ коней, идутъ въ головЬ Смоленскаго полка, и никто этого не видитъ, и никого это не одушевляетъ, потому, что всгъ думаютъ о своей шкургъ!..
Распространяясь объ ничтожной атакЬ павлоградцевъ (эту атаку надобно перенесть изъ сражения при ОстровнЬ къ сражению Тормасова при ГородечнЬ (за которую эскадронный командиръ Ростовъ, конечно по опечаткЬ, награжденъ орденомъ св. Георгия 3-й степени), и коснувшись уже военныхъ дЬйствий подъ Островною, не было ли естественнЬе русскому перу обрисовать молодецкия кавалерийския дЬла ариергарда графа Палена? Онъ закрывалъ опасное отступление 1-й армии среди бЬлаго дня въ виду Наполеона, который принялъ это за перемЬну фронта, ибо, по дошедшимъ до него извЬстиямъ, онъ былъ увЬренъ, что мы готовимся принять генеральное сражение. И въ самомъ дЬлЬ, Барклай рЬшился на то: всЬ диспозиции были уже сдЬланы вдоль рЬчки Лучесы. Слушая пушечные выстрелы сражающагося авангарда и глядя на застилаемый дымомъ горизонтъ, мы уже разсуждали съ нашей батареи, поставленной на небольшомъ возвышении, какъ мы будемъ обстреливать наступающая на насъ колонны, и расчитывали съ нашими фейерверкерами по глазомеру, какой пунктъ удобенъ для дальней и какой для ближней картечи, какъ вдругъ получили повеление сниматься съ позиции. Помню нашъ ропотъ... мы не знали обстоятельствъ. Барклай, котораго мы прозвали Фабйемъ-Медлителемъ, своею решимостью принять передъ Витебскомъ генеральное сражение, имея 80,000 противъ 150,000, предводимыхъ Наполеономъ, не походилъ тогда на Фаб1я. Привезенныя адьютантомъ князя Багратиона (княземъ Меншиковымъ) извеспя о неудаче его пройти чрезъ Могилевъ и о трудностяхъ, которыя ему предстоятъ для соединен1я съ 1-ю армйею въ Смоленске, решили главнокомандующаго на отступление после собраннаго имъ военнаго совета. На этомъ [17] совете Тучковъ 1-й предлагалъ оставаться на позиции до вечера. 'Кто жъ поручится въ томъ, что мы еще до вечера не будемъ разбиты?" возразилъ Ермоловъ. - 'Разве Наполеонъ обязался оставить насъ въ покое до ночи?" Помню также, что отступление наше въ виду французовъ было совершено въ такомъ строгомъ порядке, какъ бы это было подъ Краснымъ Селомъ. Чрезъ полчаса времени лесистое местоположение скрыло наше отступление отъ глазъ неприятеля. Чтобы не выводить Наполеона изъ заблужденя, приказано было оставить наши бивуаки въ томъ же виде, какъ они были, и поручено было казакамъ разложить на ночь костры, какъ бы вся арм1я тутъ находилась.
Опасение, чтобы Даву не занялъ Смоленска прежде Багратиона, ставила Барклая въ необходимость поспешать къ Смоленску форсированными маршами; онъ отрядилъ впереди себя корпусъ Дохтурова съ гвардйею, которому было предписано идти усиленными форсированными маршами, и, во что бы то ни стало удерживать Смоленскъ до прихода Барклая. Наша легкая батарея была въ авангарде Депрерадовича, и можно сказать, что мы, какъ было приказано, шли по-суворовски. На привалахъ предпочитали часа два заснуть, а ели на марше. Мы пришли подъ Смоленскъ въ глубокую темную ночь, и увидели по ту сторону Днепра огни бивуачныхъ костровъ. Не зная, чьи это бивуаки, нашихъ-ли или непр1ятеля, намъ не велено было раскладывать огней, хотя мы нуждались сварить кашу; немедленно были посланы казаки разведать истину. Часа черезъ два возвратились наши разъезды съ криками 'ура!" Это былъ авангардъ князя Багратиона, и вмигъ запылали костры и началась ночная солдатская пирушка. Вскоре пришелъ весь корпусъ Дохтурова. На другой день къ вечеру пришла и вся 1-я западная арм1я.
Можно ли читать безъ глубокаго чувства оскорбления не только намъ, знавшимъ Багратиона, да и темъ, которые знаютъ его геройский характеръ по истории, то, что позволилъ себе написать о немъ графъ Толстой? Всемъ известно, что Багратюнъ былъ противныхъ мнений съ Барклаемъ, что онъ и письменно, и словесно укорялъ его въ ретираде, что онъ считалъ его немцемъ; но самъ-то Багратюнъ считалъ себя вполне русскимъ, и могъ ли этотъ доблестный воинъ решиться изъ нелюбви своей къ Барклаю заслужить себе название изменника, избегая съ умысломъ, какъ то говоритъ графъ Толстой, присоединиться съ своей армией къ Барклаю!.. Могъ ли [18] думать Багратюнъ, что за все, принесенныя имъ жертвы отечеству своею кровью, геройский прахъ его будетъ потревоженъ такимъ неслыханнымъ нареканйемъ? Будемъ надеяться, что только въ одномъ романе графа Толстаго можемъ мы встретиться съ подобными оценками мужей нашей отечественной славы и что наши молодые воины, руководясь светочемъ военныхъ летописей, къ которымъ мы ихъ обращаемъ, будутъ съ благоговенйемъ произносить такя имена, какъ Багратюнъ.
Соединясь подъ Смоленскомъ съ армйею Барклая, Багратюнъ съ нимъ искренно примирился, когда оба главнокомандующие выяснили другъ другу причины своихъ действий и разномыслш. Характеръ князя Багратиона былъ слишкомъ откровенный, а потому, объезжая вместе съ Барклаемъ ряды его армии, которую тотъ ему представилъ, онъ бы не сталъ несколько разъ протягивать ему руку въ виду всего войска, чему я былъ самовидцемъ.
Но вскорЬ послЬ того они опять разладили. Багратионъ былъ (какъ я думаю) совершенно правъ: это произошло за отмЬну наступательнаго движения къ РуднЬ, когда Наполеонъ, находясь въ ВитебскЬ, разобщилъ свои силы. И дЬйствительно, тогда все обЬщало намъ успЬхъ. Мы подходили уже къ РуднЬ, какъ вдругъ движение было приостановлено, и, наконецъ, совсЬмъ отмЬнено, несмотря на то, что даже дЬйствия были уже начаты. Платовъ разбилъ подъ Инковомъ кавалерийскую дивизию Себастиани, и еслибъ Барклай не сдЬлалъ безполезной дневки и быстро направился на Витебскъ, то онъ напалъ бы на неприятеля совершенно въ расплохъ. Самый добросовЬстный писатель о войнЬ 1812 г. Шамбрэ говоритъ, что движение на Рудню было отлично обдумано, и обЬщало успЬхъ; но онъ же говоритъ, что корпуса, противъ которыхъ предстояло Барклаю сражаться, были сильнЬе его, что успЬхъ не избавилъ бы его отъ своего противника, а неудача могла бы навлечь большия бЬдствия на Россию. Какъ бы то ни было, послЬ этого Багратионъ, только подъ Бородиномъ, смертельно раненый, будучи свидЬтелемъ геройскихъ подвиговъ Барклая во время битвы, въ то время, какъ докторъ Виллие перевязывалъ ему рану, увидЬвъ раненаго Барклаева адьютанта Левенштерна, подозвалъ его къ себЬ и поручилъ ему увЬрить Барклая въ своемъ искреннемъ уважении ( ).
А какъ же это, по словамъ романиста, 'Французы наткну[19]лись на дивизию НевЬровскаго", тогда какъ князь Багратюнъ, соединясь въ СмоленскЬ съ Барклаемъ, немедленно отрядилъ дивизию НевЬровскаго для наблюдения пути изъ Орши въ Смоленскъ?.. Французы не могли не наткнуться на НевЬровскаго. И кто-же на него наткнулся? Мюратъ съ кавалерийскими корпусами Груши, Нансути и Монбрёна, и наступающия вслЬдъ за ними пЬхотныя колонны корпуса маршала Нея.
Конечно, романистъ не историкъ, и можетъ приводить только тЬ обстоятельства, которыя касаются его героевъ; вЬроятно оттого онъ ни слова не сказалъ о славныхъ для русскаго оружия битвахъ графа Витгенштейна, о его побЬдЬ подъ Клястицами, о побЬдахъ подъ Кобриномъ и Городечною Тормасова, и даже о поражении генерала Себастиани казацкими полками атамана Платова при Молевомъ БолотЬ у Инкова. А это сражение входитъ уже въ кругъ военныхъ дЬйствий около Смоленска и авторъ очерчиваетъ общий ходъ дЬлъ кампании, даже говоритъ о сражении на Салтановской плотинЬ... Какъ же, назвавъ НевЬровскаго, онъ не нашелъ ничего сказать другаго, какъ то, что мы привели? Подвигъ НевЬровскаго всЬми военными писателями, какъ нашими, такъ и иностранными, ставится какъ блистательный и достопамятный примЬръ превосходства хорошо обученой пЬхоты, предводимой искуснымъ начальникомъ; это говоритъ и Шамбрэ, прибавляя, что всЬ усиленныя атаки французской кавалерии (которыхъ было сорокъ) остались тщетными. Я помню съ какимъ энтузиазмомъ мы смотрЬли на НевЬровскаго и на остатокъ его молодецкой дивизии, присоединившейся къ армии.
Коснувшись Смоленска, мы остановимся покуда на этомъ предметЬ. Изъ всЬхъ обстоятельствъ видно, что планъ дЬйствий Барклая былъ имъ уже обдуманъ и рЬшенъ, и что тЬ же причины, по которымъ онъ отмЬнилъ наступление къ РуднЬ, заставили его не отстаивать Смоленска. Барклай, не считая еще армию Наполеона достаточно ослабленною, руководствовался правиломъ: не дЬлать того, что желаетъ противникъ, т. е. до поры до времени не вступать въ генеральное сражение, котораго такъ добивался Наполеонъ. Одинъ только графъ Толстой говоритъ, будто Наполеонъ очень лгьниво искалъ сражения - за то его статья объ этомъ предметЬ походитъ на шутку. Онъ говоритъ, между прочимъ, что 'въ историческихъ сочиненияхъ о [20] 1812 годЬ, авторы-французы очень любятъ говорить о томъ, какъ Наполеонъ чувствовалъ опасность растяжения своей линии, какъ онъ искалъ сражения, какъ маршалы его совЬтовали ему остановиться въ СмоленскЬ" и проч. Итакъ мы должны вЬрить, что графъ Толстой гораздо лучше, чЬмъ французские исторические писатели и маршалы, знаетъ, чего хотЬлъ и что думалъ Наполеонъ! Графъ Сегюръ оставилъ намъ весьмалюбопытный разсказъ совещаня Наполеона въ Смоленске съ маршаломъ Вертье, съ генералами Мутономъ, Коленкуромъ, Дюрокомъ и министромъ статсъ-секретаремъ Дарю. Когда они отклоняли его идти далее Смоленска, онъ воскликнулъ: 'я самъ не разъ говорилъ, что война съ Испашею и съ Росаею какъ две язвы точатъ Францию, я самъ желаю мира; но чтобы подписать миръ надобно быть двумъ, а я одинъ!.." Это былъ уже крикъ отчаяня! Графъ Толстой говоритъ намъ, будто 'Наполеонъ началъ войну съ Россией потому, что не могъ не приехать въ Дрезденъ, не могъ не отуманиться почестями, не могъ не надеть польскаго мундира, не поддаться предприимчивому впечатлению тюньскаго утра, не могъ воздержаться отъ гнева на Куракина и Балашева. Александръ отказался отъ всехъ переговоровъ, потому что лично чувствовалъ себя оскорбленнымъ. Барклай старался наилучшимъ образомъ управлять армией для того, чтобы исполнить свой долгъ и заслужить славу великаго полководца. Ростовъ поскакалъ въ атаку на французовъ потому, что не могъ удержаться отъ желаня проскакаться по вольному полю..." Но мы удержимся оценивать подобныя разсуждешя, которыми преисполненъ романъ графа Толстаго, по которымъ и Юлш Цезарь, и Наполеонъ, и Суворовъ, и все полководцы обязаны своими победами впечатлешямъ хорошей или дурной погоды, или, какъ Ростовъ, желашемъ поратовать по избранному ими полю!..
Какая вдохновительныя картины для пера писателя и для кисти художника представляютъ намъ даже оффищяльныя реляции о геройскихъ битвахъ подъ стенами Смоленска: Раевскаго, Дохтурова, Паскевича, Неверовскаго, этихъ Аяксовъ, Ахилессовъ, Дюмедовъ, Гекторовъ нашей армии, на которыя мы съ завистью глядели съ противоположного берега Днепра, и куда мы иногда урывались, чтобы познакомиться со свистомъ пуль и ядеръ, и съ молодечествомъ нашихъ воиновъ... А эта процессия, накануне праздника Преображеня Господня съ ико[21]ною Смоленской Божйей Матери, несомою съ фонарями, подъ громомъ борящейся артиллерии, при свете пылающаго Смоленска, иконы нашедшей себе убежище въ зарядномъ ящике батарейной роты полковника Глухова, и которая съ того времени сопутствовала нашей армии во всю кампанию до возврата Ея опять въ свою святыню, но уже по трупамъ разгромленныхъ ея враговъ... Наполеонъ въ своемъ 13 бюллетене написалъ следующая зверскя строки, достойныя Аттилы: 'Аи тШеи д'ипе Ъе11е пш* д'аой*, 5то1епзк оЙгагс аих уеих дез Ргапсайз 1е зрес*ас1е ди'оЙте аих паЫ*ап*з де Ыар1ез ипе ёгиргюп ди Уёзиуе". ) Но полюбилась ли ему такая ётирНоп ) въ Москве?
Какие животрепещущие эпизоды представляются намъ въ боковомъ движении Барклаевой армии вдоль праваго берега Днепра, для выхода на большую московскую дорогу, для соединеня съ геройскою армйею, подвизавшеюся подъ стенами Смоленска. Кто могъ забыть изъ насъ, очевидцевъ, которыхъ осталось уже такъ мало, этотъ опасный маршъ армии въ мрачную ночь по проселочной дороге, съ артиллерйею, отъ Смоленска къ Соловьевой переправе, куда шелъ Багратюнъ левымъ берегомъ Днепра?.. Барклай выбралъ ночь и проселочныя дороги (тогда какъ большая дорога шла часпю вдоль Днепра), для того, чтобы скрыть свое движение, а гешяльный Наполеонъ, очарованный вступлешемъ въ разрушенный Смоленскъ, который не былъ взятъ, но оставленъ нами, выпустилъ изъ виду и Багратиона и Барклая, котораго могъ бы отрезать отъ 2-й армии, выйдя прежде его на московскую дорогу, опрокинувъ слабый аррйергардъ Багратиона, охранявший этотъ путь со смоленской дороги. И даже аррйергардъ, по недоразумению, снялся съ позиции прежде, чемъ пришелъ къ нему на смену отрядъ 1-й армии. Въ этотъ знаменитый день Тучковъ 3-й оказалъ обеимъ арм1ямъ незабвенную услугу. Выйдя на большую дорогу и узнавъ, что аррйергардъ князя Багратиона, подъ командою князя Горчакова, сошелъ со смоленской дороги, соединяющейся съ московскою, и что ежеминутно можетъ показаться на ней ничемъ не удерживаемый неприятель, идущий на перерЬзъ Барклаю, онъ своротилъ съ московской дороги, и вмЬсто того, чтобы по назначению идти впередъ, обратился назадъ по смоленской дорогЬ. Действительно, вскорЬ открывъ передовую цЬпь корпуса маршала Жюно, онъ приготовился къ бою на [22] искусно выбранной позиции. ВсЬмъ извЬстно упорное сражение, начавшееся съ отряда Тучкова 3-го у Валутиной горы и кончившееся при ЛубинЬ, когда со стороны неприятеля къ корпусу Жюно присоединились Ней, Мюратъ и дивизия корпуса Даву, а къ Тучкову 3-му, геройски отстоявшему всЬ первые напоры неприятеля съ 5,000 противъ 20,000, - корпуса Тучкова 1-го, Уварова и графа Остермана. Въ то время Наполеонъ прохлаждался въ СмоленскЬ, и только на другой день приЬхалъ въ каретЬ полюбоваться покрытымъ трупами 6,000 французовъ полемъ сражения, и излить гнЬвъ на Жюно, хотя другие маршалы посылали ему сказать съ поля сражения, что оно принимаетъ болЬе и болЬе важные размЬры. Межъ тЬмъ Барклай, прибывший въ самомъ началЬ сражения, достигъ своей цЬли, и обЬ армии опять пошли рука въ руку по дорогЬ къ Дорогобужу. Идя всю ночь съ 6-го на 7-е августа проселочною дорогою, исправляя мосты, вытаскивая изъ грязи завязавшую артиллерию, мы рано по утру начали уже слышать вправо отъ насъ пушечные выстрЬлы, болЬе и болЬе учащавшиеся, то ближе, то дальше отъ насъ, по мЬрЬ сближения дорогъ. Мы чувствовали всю опасность нашего положения, если бы войска Тучкова и пришедшия къ нему на помощь не восторжествовали надъ усилиями неприятеля.
ИзвЬстно, что храбрый генералъ Тучковъ, въ концЬ Лубинскаго сражения, израненный, попался въ плЬнъ, былъ принятъ Наполеономъ и имЬлъ съ нимъ разговоръ. Приемъ, сдЬланный Тучкову, былъ уже совсЬмъ не тотъ, каковъ былъ сдЬланъ Балашеву и фанфаронство Наполеона значительно упало. Онъ почувствовалъ, что онъ въ России, а не въ ПольшЬ; отъ Вильны до Смоленска русский штыкъ успЬлъ уже разгуляться въ его рядахъ, тутъ уже были одни русские, безъ любезныхъ союзниковъ нашихъ австрийцевъ. Тутъ онъ уже самъ предлагаетъ заключить миръ... ЗамЬчательны его слова: 'Скоро ли вы дадите сражение, или будете все отступать?"
Мы не ставили бы на видъ автору романа главные военные эпизоды нашей славной войны 1812 года, если бы онъ не выходилъ изъ рамки романа, не вставлялъ въ нее военные эпизоды, облекая ихъ стратегическими разсуждениями, рисуя боевыя диспозиции, и даже планы баталий, давая всему этому характеръ исторический, и тЬмъ вводя невольно въ заблуждение, [23] конечно не военныхъ, но общество гражданское, гораздо болЬе многочисленное и которому, не менЬе какъ и военнымъ, дорога слава нашей армии. Но какое сословие пощажено въ романЬ графа Толстаго? Мы видЬли, какъ онъ обрисовывалъ нашихъ полководцевъ и нашу армию; посмотрите теперь, что такое у него наши дворяне, купечество и наши крестьяне. Прочтите, какъ онъ описываетъ дворянское и купеческое собрание въ МосквЬ при встрЬчЬ Государя, прибывшаго изъ Смоленска съ воззваниемъ къ Своему народу. Эти сословия въ романЬ графа Толстаго суть не иное что, какъ Панургово стадо, гдЬ, по мановению Ростопчина, плЬшивые вельможи-старики и беззубые сенаторы, проводившие жизнь съ шутами и за бостономъ, поддакивали и подписывали все, что имъ укажутъ. Не одно симбирское дворянство, а дворянство всей России исполнило не на словахъ, а на дЬлЬ то, что было имъ опредЬлено: 'Внимая гласу Монаршаго воззвания по случаю нашествия на отечество наше неприятелей, дворянство единогласно изъявило желание, оставя женъ и дЬтей своихъ, препоясаться всЬмъ до единаго и идти защищать вЬру, Царя и домны, не щадя живота своего". Еще остались дЬти тЬхъ плЬшивыхъ стариковъ-вельможъ и беззубыхъ сенаторовъ, которыя также теперь беззубые и плЬшивые, но которыя помнятъ, какъ ихъ отцы и матери посылали ихъ еще юношами одного на смЬну другаго, когда первый возвращался на костыляхъ, или совсЬмъ не возвращался, положивъ свои кости на полЬ битвы, и какъ ихъ отцы, хотя плЬшивые, но помнившие Румянцова и Суворова, сами становились въ главЬ ополчений. Ихъ имена остались еще и останутся въ нашихъ лЬтописяхъвъ укоръ ихъ насмешникамъ ( ). Тамъ можно также прочесть, что делали тогда толстые откупщики и узкобородые съ желтымъ лицемъ головы, кричавшге: и жизнь и имущество возьми Ваше Величество!
Въ романе графа Толстаго, при описании осады Смоленска является очень симпатичное лицо Алпатыча; но жаль, что при этомъ случае не нашлось словъ у автора, съ темъ же талантомъ, съ какимъ описаны имъ патетичеооя сцены въ Лысыхъ горахъ, противупоставить бунту въ селе Богучарове (который, если это не вымыселъ, едва ли не есть случай единственный), подвигъ самоотвержения всехъ сословий Смолянъ, [24] на которыхъ преимущественно обрушилась внезапно вся тягота войны. Высокий подвигъ Энгельгардта и Шубина, которые были разстрелены французами у Малоховскихъ воротъ во рву за то, что не хотели принять у нихъ административную должность и сделать воззвание своимъ крестьянамъ, чтобы те повиновались чуждой власти, могъ бы украсить патриотический романъ. Этотъ высокий подвигъ смоленскихъ дворянъ, въ то время переходивший изъ устъ въ уста, пройденъ молчашемъ; однако онъ не забытъ у Смолянъ, поставившихъ Энгельгардту и Шубину памятники на томъ самомъ месте, где они разстрелены.
Картины пожара и разрушения Смоленска, и геройскихъ битвъ нашихъ войскъ подъ стенами его, глубоко напечатлелись въ нашемъ воображении и следовали за нами во время медленнаго отступления нашего къ Дорогобужу. Отъ всего этого у насъ накипело на сердце какое-то ожесточение противъ делаемыхъ распоряжений, и это ожесточение безпрестанно усугублялось, особенно при виде длинныхъ обозовъ несчастныхъ жителей Смоленска и окрестныхъ селъ съ женами и грудными детьми. Хотя обозы часто загорожали пути войску, но оно, обыкновенно нетерпеливое въ такихъ случаяхъ, тутъ съ особеннымъ уважешемъ раздвигалось передъ ними, даже артиллер1я принимала въ стороны, и солдаты пособляли выпроваживать крестьянаая телеги. Часто подходили солдаты къ верстамъ, читая на нихъ: отъ Москвы 310 или столько-то верстъ, и уже чего тутъ не говорили!.. Это было замечено, и версты были заранее свозимы съ дороги.
Отступление нашей армии подобилось тогда отступлению льва передъ неодолимою силою, но готовящагося и выискивающаго только минуту, чтобъ ринуться на врага. Сначала Платовъ, потомъ Баговутъ и Коновницынъ своими арйергардами держали въ почтении наступающаго непр1ятеля, межъ темъ какъ делались распоряженя къ приисканию удобной позиции для общей битвы, которая сделалась уже необходимостью. Ропотъ утихалъ, потому что все видели и чувствовали, что настаютъ торжественные дни кровавой развязки и отмщеня. А графъ Толстой спрашиваетъ: для чего было дано Бородинское сражение? - и говоритъ, что оно ни для французовъ, ни для русскихъ не имело смысла!
Все позиции: при Дорогобуже, при Вязьме, при Цареве-Займище, которыя были попеременно избираемы, были отвер[25]гаемы, какъ бы недостойныя готовящейся гигантской битвы! По оставлении нами Вязьмы, городъ былъ зажженъ со всехъ концовъ самими жителями, которые присоединились къ армии, какъ бы поощряя ее на мщение; но оно уже было готово въ сердце каждаго солдата: поощрение было не нужно.
Въ Царево-Займище прибылъ князь Кутузовъ и принялъ главное начальство надъ армиями. И это уже въ 147 верстахъ отъ Москвы!.. Мы опять имеемъ передъ глазами нашего знаменитаго Ксенофонта, и съ нимъ опять Багратюнъ, Милорадовичъ, Дохтуровъ, тутъ же и нашъ истинный Фабш, Барклай, понесший столько язвительныхъ укоровъ отъ армии, тотъ, съ которымъ эта армия должна была черезъ несколько дней торжественно примириться на славныхъ поляхъ Бородина. Сохранилась легенда - мы, гвардейцы, этого не видели, а намъ тогда разсказывали - будто бы въ то время, когда Кутузовъ объезжалъ армию, орелъ пролетелъ надъ его головою, и что, когда ему это заметили, онъ снялъ свою фуражку при заявляемомъ ему победномъ предзнаменовании.
Графъ Толстой разсказываетъ намъ, какъ князь Кутузовъ, принимая въ ЦаревЬ-ЗаймищЬ армию, былъ болЬе занятъ чтениемъ романа г-жи Жанлисъ 'Ьез СКеуапиегз сш Судпе", ) чЬмъ докладомъ дежурнаго генерала. Всякий, кто помнитъ Кутузова, знаетъ, что онъ, вышедши изъ школы Суворова, любилъ принимать его замашки и странности, не только передъ солдатами, но и передъ своими окружающими. Конечно, тотъ, кто сообщилъ графу Толстому этотъ пикантный анекдотъ, буде онъ достовЬренъ, либо не зналъ, либо не понималъ Кутузова. И есть ли какое вЬроятие, что-бы Кутузовъ, Ьхавший прямо изъ Петербурга, напутствуемый своимъ монархомъ, всЬмъ населениемъ столицы, а въ продолжение пути всЬмъ народомъ, когда уже неприятель проникъ въ сердце России, а онъ, съ прибытиемъ въ Царево-Займище, видя передъ собою всЬ армии Наполеона и находясь наканунЬ рЬшительной, ужасной битвы, имЬлъ бы время не только читать, но и думать о романЬ г-жи Жанлисъ, съ которымъ онъ попалъ въ романъ графа Толстаго?!! Тутъ же мы видимъ нашего знаменитаго партизана Дениса Давыдова, котораго мы долго не хотЬли узнавать въ старомъ, усатомъ, пьяномъ лицЬ буяна Денисова. Могу завЬрить графа Толстаго, что Денисъ Давыдовъ, котораго я хорошо зналъ, хотя и былъ усатъ, но былъ тогда въ цвЬтЬ возму[26]жалыхъ лЬтъ, и что лицо его было ни старое, ни пьяное, и что онъ всегда принадлежалъ къ кругу высшаго общества.
Кутузовъ осматривалъ вмЬстЬ съ Барклаемъ позицию при ЦаревЬ-ЗаймищЬ, но по общемъ обсуждении съ другими генералами, снялся съ этой позиции, и, пройдя Колоцкий монастырь, 22-го августа сталъ на поляхъ Бородина... Мы почувствовали, что мы наконецъ стоимъ...
Войска, по мЬрЬ того, какъ подходили, выстраивались на предварительно назначенныхъ имъ мЬстахъ, и когда мы подошли, уже почти на всЬхъ гребняхъ возвышенной площади этой мЬстности сверкали сталь штыковъ и мЬдь орудий и разносились слитые голоса полчищъ и ржание коней. Мы не имЬли времени оглядЬться въ первый день, усталые отъ похода и занятые размЬщениемъ орудий, коновязи, обоза и, наконецъ, своихъ бивуаковъ ( ); намъ казалось, что мы пришли какъ бы на стоянку. И подлинно: для сколькихъ тысячъ изъ насъ это мЬсто сдЬлалось вЬчною стоянкою.
На другой день мы имЬли время ознакомиться съ мЬстностию, она была живописна. Я выЬзжалъ сначала на ближнее возвышение, гдЬ стояла срытая деревня Горки; тамъ было уже сдЬлано полевое укрЬпление, въ которое становилась часть батарейной роты знакомаго намъ полковника Дитрихса, а влЬво отъ нея рисовался курганъ, образовавший центръ позиции. Съ возвышения Горокъ развертывался видъ на всю позицию, вдоль которой у подошвы холмовъ просвЬтливала извилистая рЬчка Колоча; видЬнъ былъ и мостъ черезъ нее, ведущий къ селу Бородину, за которымъ въ концЬ горизонта высился Колоцкий монастырь. СлЬдуя вдоль высотъ вправо отъ Горокъ, тянулся нашъ правый флангъ къ невидной оттуда МосквЬ-рЬкЬ, которой название неожиданно и грустно меня поразило: все какъ-то не вЬрилось, что мы такъ близки къ МосквЬ.
ВлЬво отъ Горокъ начиналась центральная наша позиция до оврага деревни Семеновской, откуда начинался нашъ лЬвый флангъ, упиравшийся въ редутъ, сооруженный до нашего прибытия на срытой деревнЬ Шевардино, за которой виднЬлся лЬсъ. Этотъ редутъ отдЬлялся сзади глубокою лощиною отъ возвышенной мЬстности, на которой стояла деревня Семеновская; это былъ передовой постъ нашего лЬваго фланга, котораго позиция была видимо слабЬе не только праваго фланга, са[27]маго сильнаго по крутизнЬ доступовъ къ нему, но и центра, и онъ могъ быть обойденъ черезъ прилегающий къ Шевардинскому редуту лЬсъ, сквозь который пробегала старая смоленская дорога, охраняемая у деревни Утицы корпусомъ Тучкова 1-го. Такова была первоначальная наша диспозиция. ВпослЬдствии Ермоловъ разъяснилъ генералу Ратчу, что наша боевая линия должна была составлятьпрямую линию, почти паралельную теченю речки Колочи ( ); но Ермоловъ пишетъ въ своихъ запискахъ, что Кутузовъ, обозревая позицию, приказалъ отслонить отъ редута левое крыло такъ, чтобы глубокая лощина пролегала передъ его фронтомъ. Должно заметить, что эта глубокая лощина представляла большая неудобства для сообщений на левомъ фланге и что сделанною переменою конечность линии избегала внезапныхъ атакъ скрывающагося въ лесу непр1ятеля, устраняла возможность быть обойденною, и, что особенно важно, - сближала сообщеня князя Багратиона съ Тучковымъ, которые могли помогать одинъ другому, что и действительно произошло, какъ увидимъ; но эта же самая перемена, перегнувъ нашу линию, конечно дала непр1ятелю выгоду продольныхъ выстреловъ, и мы это на себе испытали. Я былъ и на центральномъ кургане, который считался ключемъ позиции; но на немъ еще не были тогда поставлены орудия, ибо земляныя укреплен1я не были еще кончены, и тамъ кипела работа съ помощью ополченцевъ. Необыкновенное оживление проявлялось какъ бы передъ большимъ праздникомъ во всехъ рядахъ войскъ. Въ пехоте чистили ружья, обновляли кремни; въ кавалерии холили лошадей, осматривали подпруги, точили сабли; въ артилерш тоже холеше лошадей, обновление постромокъ, смазка колесъ, осмотръ орудий, протравка запаловъ, приемка снарядовъ - все предвещало конецъ давнимъ ожидантямъ армии!
Настало, 24-е число. Уже часу въ четвертомъ пополудни слышны были какъ бы дальние громовые раскаты - это были пушечные разговоры за Колоцкимъ монастыремъ нашего арйергарда, подъ командою Коновницына, съ французскою армйею, наваливавшеюся на него. Все позиции наши на правомъ фланге и въ центре были уже заняты; но полевыя укрепленя не были еще везде докончены, особенно на левомъ фланге, всего более угрожаемомъ, и который, по этому самому, какъ [28] всегда делалось, былъ порученъ князю Багратиону. Тамъ и дислокащя войскъ не была еще кончена. Затихший сначала гулъ пушечныхъ выстреловъ къ вечеру возобновился въ отдельныхъ звукахъ, и вследъ за темъ можно было уже различать дробные перекаты ружейной пальбы и дымные клубы. Вскоре непр1ятель былъ почти передъ нами, направляясь къ Шевардинскому редуту, котораго оборона была поручена князю Горчакову: у него были дивизии Неверовскаго и Паскевича. Бой подъ Шевардиномъ, происходивший уже въ виду нашей позиции, былъ вызванъ темъ, что непр1ятель, заметивъ наши передвиженя, хотелъ имъ воспрепятствовать. Этотъ бой принялъ значительные размеры; у насъ не ожидали столь скораго напора французской армии. Надобно было отстаивать редутъ, пока диспозищя нашего леваго фланга, у деревни Семеновской, будетъ приведена къ окончанию. Редутъ, несколько разъ штурмованный французами и отбиваемый, былъ отданъ французамъ только съ наступившею темною ночью. Уронъ съ обеихъ сторонъ былъ значительный; мы обменялись съ непр1ятелемъ несколькими пушками. Нельзя не пожалеть, что редутъ былъ защищаемъ долее чемъ это требовалось, ибо онъ сделался уже, какъ сказалъ Ермоловъ, совершенно для насъ безполезнымъ после изменения нашей позиции и после того какъ дислокащя войскъ на левомъ фланге была приведена къ окончанию, и также потому, что онъ находился отъ насъ далее пушечнаго выстрела. Редутъ не былъ взятъ и остался за нами, но главнокомандующий велелъ его покинуть. После этого кроваваго вечера, огни бивуаковъ показали намъ на противоположной стороне длинный рядъ прибывшихъ французскихъ полчищъ.
Я пробирался въ этотъ вечеръ въ батарейную роту графа Аракчеева, которою командовалъ полковникъ Романъ Максимовичъ Таубе. Онъ былъ ко мне особенно добръ, и я, думая, что мы уже находимся накануне битвы, несъ ему подарокъ: онъ заметилъ у меня отличную булатную саблю, которую мне подарилъ мой отецъ вместе съ ятаганомъ, полученныя имъ отъ генералъ-отъ-инфантерш князя Сергея Федоровича Голицына изъ отбитыхъ у турокъ подъ Мачинымъ. Таубе давно упрашивалъ меня уступить ему саблю, говоря: 'ты, мой другъ, командуешь двумя орудиями, а у меня ихъ все двенадцать; я верхомъ,
а ты пЬший; ты можешь и со шпаженкой [29] управиться, да къ тому же у тебя ятаганъ". Таубе, израненный ветеранъ, украшенный уже Георгиевскимъ Крестомъ за прусскую кампанию, очень былъ тронутъ моимъ подаркомъ. Тутъ собрались за чаемъ всЬ офицеры батареи. Нельзя не вспомнить одного обстоятельства: кажется, Глуховъ, обратясь къ Павлову, который былъ его землякъ, сказалъ: 'а что, любезный другъ, если насъ завтра ранятъ, а не убьютъ, то мы отдохнемъ въ деревнЬ твоей матушки?" 'Такъ, мой любезный", отвЬчалъ Павловъ, 'ты можетъ быть отдохнешь тамъ, а я здЬсь!" Такъ и случилось. Когда я прощался съ ними, при неумолкаемыхъ выстрЬлахъ у Шевардина - съ послЬднимъ на вЬки - Таубе вынулъ свои часы и сказалъ мнЬ: 'не знаю чьи часы лучше, твои или мои; но я хочу съ тобою обмЬняться, чтобы ты имЬлъ у себя память обо мнЬ - только я не могу разстаться съ цЬпочкой". Надобно сказать, что у него на этой цЬпочкЬ висЬла обдЬланная въ золотую печать вынутая изъ его тЬла фридландская пуля; отцЬпляя свою цЬпочку, онъ прибавилъ: 'я никогда не выходилъ цЬлъ изъ дЬла"... ОбмЬнявшись часами и нЬжно обнявшись съ нимъ и съ другими моими товарищами, я возвратился на свои бивуаки во 2-ю легкую роту. Я нашелъ у насъ въ гостяхъ капитана Вельяминова и штабсъ-капитана Ладыгина, которые только что возвратились со Столыпинымъ изъ-подъ Шевардина. Они были въ стрЬлковой цЬпи и разсказывали про ловкость французскихъ стрЬлковъ, которые, перестрЬливаясь, находились въ безпрестанномъ движении, не представляя собою цЬли неприятелю. Ладыгинъ, Столыпинъ и Таубе были моими пЬстунами.
Прочитавъ живыя и увлекательныя страницы генерала Ратча о дЬйствияхъ нашей гвардейской артилерии, я беру у него приведенный имъ совЬтъ Фридриха Великаго: 'аитег 1ез дегаПз",17) будучи увЬренъ, что меня не упрекнутъ за то, что я, при разборЬ романа графа Толстаго, увлекся въ лишния подробности, невольно пробудившияся во мнЬ при воспоминании о славныхъ дняхъ нашей армии.
Вопреки моимъ ожиданиямъ, слЬдующий день 25-го августа прошелъ миролюбиво для обЬихъ армий; но насъ придвинули еще ближе къ боевой линии. Хотя мы составляли третью линию, однако мы знали, что уже находимся подъ выстрЬлами.
Глубоко-трогательное зрЬлище происходило въ этотъ день, когда образъ Смоленской Божией Матери, при церковномъ ше[30]ствии и съ молебнымъ пЬниемъ, былъ обносимъ по рядамъ армии въ сопровождении нЬсколькихъ взводовъ пЬхоты, съ киверами въ рукахъ и съ ружьями на молитву. Теплое религиозное чувство привело въ движение все войско; толпы солдатъ и ратниковъ повергались на землю и безпрестанно преграждали торжественное шествие: всЬ желали, хотя коснуться иконы; съ жадностию прислушивались къ молебному пЬнию, которое для многихъ изъ нихъ дЬлалось панихидою, - они это знали, и на многихъ ратникахъ, у которыхъ на шапкахъ сияли кресты, были надЬты бЬлыя рубашки. Вся наша армия походила тогда на армию крестоносцевъ, и, конечно, наши противники были не лучше мусульманъ: тЬ призывали Аллаха, а у французовъ имя Божие едва-ли было у кого на устахъ. Кутузовъ помолился предъ иконою и объЬхалъ всю армию, громко привЬтствуемый ею.
Я былъ посланъ въ этотъ день для ознакомления съ мЬстностью нашихъ парковъ и ординарцемъ для принятия приказаний начальника всей артилерии, графа Кутайсова. Вотъ что велЬлъ онъ мнЬ, уже вечеромъ, передать моимъ товарищамъ: 'подтвердите отъ меня во всЬхъ ротахъ, чтобъ онЬ съ позиций не снимались, пока неприятель не сядетъ верхомъ на пушки, сказать командирамъ и всЬмъ гг. офицерамъ, что, только отважно держась на самомъ близкомъ картечномъ выстрЬлЬ, можно достигнуть того, чтобы неприятелю не уступитъ ни шагу нашей позиции; артилерия должна жертвовать собою. Пусть возьмутъ васъ съ орудиями, но послЬдний картечный выстрЬлъ выпустите въ упоръ. Если бъ за всЬмъ этимъ батарея и была взята, хотя можно почти поручиться въ противномъ, то она уже вполнЬ искупила потерю орудий". Эти знаменательныя слова графа Кутайсова сдЬлались его духовнымъ завЬщаниемъ артилерии, и, конечно, его приказания были на слЬдующий день буквально исполнены.
Мы поздно полегли спать не раздеваясь, не помышляя, что несколько сотъ жерлъ непрйятельскихъ орудий смотрятъ уже на насъ съ противной стороны, ожидая разсвета. Ночь была свежая и ясная. Самый крепкий и приятный сонъ нашъ на заре былъ внезапно прерванъ ружейными перекатами: это была атака на гвардейскихъ егерей въ Бородине, и почти вследъ за темъ заревела артиллер1я и слилась въ одинъ громовый гулъ. 'Становись!" раздалось по рядамъ... Быстро при[31]пряжены были лошади къ оруддямъ и заряднымъ ящикамъ. Несколько ядеръ съ визгомъ шмыгнуло уже мимо насъ; не смотря на то, чайникъ кипелъ, и намъ, уже стоявшимъ въ строю, поднесли несколько стакановъ чаю съ ржаными сухарями. Солдаты тоже что-то закусывали, а стоявший возле меня бомбардиръ наливалъ въ крышку своей манерки обычную порцию водки; увидавъ, что я на него смотрю, онъ сказалъ: 'извините, ваше благородие, день дологъ, и, конечно, до ночи мы ничего не перекусимъ".
Къ намъ примыкалъ Преображенский полкъ; несколько офицеровъ этого полка собрались вместе съ нами впереди нашей батареи, разсуждая о начавшейся битве. Свистъ ядеръ учащался, и мы, т. е. новички, отвесили имъ несколько поклоновъ, чему подражали и некоторые солдаты; но видя, что учтивость наша ни къ чему не ведетъ, и получивъ замечание старыхъ бойцовъ не кланяться, сделались уже горды. Разговоры наши заметно были серьезны; всякий чувствовалъ, что онъ стоитъ на рубеже вечности. Я заметилъ, что даже наши ретивые кони, которые сначала, при свисте ядеръ, ржали и рвались, вскоре сделались смирны какъ ягнята. Завидя медленно катящееся къ намъ ядро, я разсеянно хотелъ его толкнуть ногой, какъ вдругъ кто-то порывисто отдернулъ меня назадъ: это былъ капитанъ Преображенскаго полка графъ Полиньякъ, мой петербургский знакомецъ: 'что вы это делаете", воскликнулъ онъ, 'какъ же это вы, артиллеристъ, забываете, что даже такя ядра, по закону вращеня около своей оси, не теряютъ своей силы; оно могло оторвать вамъ ногу!" Я нежно поблагодарилъ его за урокъ. Преображенцы вскоре насъ оставили; у нихъ уже начались некоторыя кровавыя сцены. Мы узнали, что полковникъ Баранцевъ, который часто утешалъ насъ своею гитарою, наигрывая своего сочинения романсъ:
Девицы, если не хотите, Подвергнуться любви бедамъ
бывший тогда въ большомъ ходу, объезжая свой баталюнъ, былъ перерванъ ядромъ. Мы разместились по оруд1ямъ. Первою жертвою въ моемъ взводе (я командовалъ 11-мъ и 12-мъ оруд1ями) была ящичная лошадь. Медленно текли часы, особенно при свисте ядеръ; я прилегъ на свое фланговое 12-е орудие, какъ вдругъ хлопнуло ядро въ стоявший передо мною [32] зарядный ящикъ, который затрещалъ, и шарахнулись было лошади. 'Граната", сказалъ кто-то, и люди раздвинулись. Я былъ уже на ногахъ: 'эхъ, братцы, если бы это была граната... " Одинъ изъ бомбардировъ не далъ мне даже договорить, и, опередивъ меня, смело подбежалъ къ ящику: 'Господи благослови", сказалъ онъ и быстро вскрылъ крышку ящика: ...'холодное ядро, ваше благородие!... повредило сверху гнезда... да и засело...", говорилъ онъ, перерываясь. Я потрепалъ его по плечу. Когда стоишь безъ дела, каждое пустое обстоятельство обращаетъ на себя внимание. Въ самое это время бежала на батарею разнузданная отличныхъ статей лошадь. 'Позвольте перехватить ваше благородие, для ящика", сказалъ кто-то, но лошадь сама приближалась; находка была невелика: у бедной лошади сорвана была оконечность морды, и кровь капала съ нея. Остановясь возле лошадей, она жалостно глядела на насъ, какъ бы прося помощи.
Никто еще изъ людей моего взвода не былъ тронутъ; не знаю, что происходило у другихъ: мы заняли широюя дистанции, чтобъ давать менее добычи непрйятельскимъ ядрамъ, и каждый у себя хозяйничалъ.
Пока у насъ происходили подобныя безделки, бой кипелъ уже во всемъ разгарепротивъ насъ въ центрЬ, а еще болЬе на лЬвомъ флангЬ, но клубы и занавЬсы дыма, изъ-за котораго сверкали пушечные огни или чернЬли колонны, какъ пятна на солнцЬ, закрывали отъ насъ все. А что можетъ видЬть фронтовой офицеръ, кромЬ того, что у него дЬлается на глазахъ? Первая изъ ротъ гвардейской артилерии, которую двинули изъ нашей 3-й линии въ дЬло, была батарейная рота графа Аракчеева, которою командовалъ мой другъ баронъ Таубе. Вотъ что тогда дЬлалось:
На пространствЬ не болЬе двухъ верстъ отъ Горокъ до Семеновскаго, подъ покровительствомъ 300 орудий, наваливала французская армия одновременно на всю нашу линию, но примЬтно стягиваясь на нашъ лЬвый флангъ, который былъ предметомъ всЬхъ усилий неприятеля. Самый сильный ударъ обрушился на князя Багратиона, на его дивизии графа Воронцова и НевЬровскаго. Весь корпусъ маршала Даву, потомъ корпуса маршаловъ Нея и Жюно, подкрЬпляемые артиллериею, сверхъ тЬхъ орудий, которыя были на позиции, рвались отчаянно овладЬть флешами. Въ это время 1-я легкая батарея гвардейской кон[33]ной артиллерии капитана Захарова, завидя выходящий изъ-за Утицкаго лЬса корпусъ маршала Жюно, быстро понеслась на него. Вся голова неприятельской колонны была въ полномъ смыслЬ положена на мЬстЬ подъ его картечными выстрЬлами, чЬмъ онъ и далъ случай нашимъ кирасирамъ произвести блестящую атаку и отбить нЬсколько орудий. Храбрый Захаровъ былъ убитъ. Безпрестанно подкрЬпляемые французы ворвались наконецъ въ одну изъ флешей, но не могли въ ней удержаться и были выбиты штыками Воронцова и НевЬровскаго. Ней и Жюно отчаянно возобновили атаку и завладЬли флешами. Въ этотъ критический моментъ, Барклай, который вездЬ присутствовалъ, гдЬ была наибольшая опасность, выслалъ къ Багратиону три полка 1-й кирасирской дивизии и полки Измайловский и Литовский и двЬ батарейныя роты гвардейской артиллерии его Высочества и графа Аракчеева, а князь Багратионъ прежде того успЬлъ призвать къ себЬ изъ корпуса Тучкова дивизию Коновницына и самъ двинулся атаковать. Флеши были отбиты; но тутъ легли, совершивъ геройские подвиги: князь Кантакузенъ, полковники Манахтинъ и Буксгевденъ, генералъ-маиоръ Тучковъ 4-й со знаменемъ въ рукЬ, впереди Ревельскаго полка, и ранены: графъ Воронцовъ, котораго почти вся дивизия погреблась во флешахъ, князь Горчаковъ и принцъ Карлъ Мекленбургский; у французовъ три дивизионные начальника, Компанъ, Дезе и Раппъ, выбыли изъ строя. Въ это время Ней послалъ къ Наполеону сказать, что теперь уже не онъ, а Багратионъ его атакуетъ и что нельзя терять ни минуты. Жертвы, понесенныя французами при первыхъ атакахъ нашего лЬваго фланга, были уже такъ огромны, и число убитыхъ лучшихъ ихъ генераловъ такъ велико, что весь воинственный гений Наполеона въ этотъ день ему совершенно измЬнилъ: онъ не зналъ на что рЬшиться, совЬтывался съ Бертье, давалъ приказания и отмЬнялъ, говорилъ, что битва еще не довольно обрисовалась, что шахматная доска его еще не ясна, тогда какъ судьба битвы была почти уже рЬшена. Дивизия Фриана, подоспЬвшая, хотя уже поздно, на помощь Нею, значительно его подкрЬпила; онъ отчаянно пошелъ въ третий разъ на флеши Багратиона, который въ это время былъ раненъ, а вслЬдъ за нимъ и начальникъ его штаба, графъ Сен-При, и послЬ жестокихъ потерь съ обЬихъ сторонъ овладЬлъ ими, Но какъ велико было удивление неприятеля, когда армия русскихъ, окровавлен[34]ная, но въ наилучшемъ порядкЬ перешла только оврагъ, отдЬлявший семеновския флеши отъ холмистой площади за ними находящейся, подъ прикрытиемъ грозно выстроившихся нашихъ батарей, громившихъ взятую французами семеновскую высоту, и дерзостно вызывала его на новый бой. Дохтуровъ, принявший команду послЬ Багратиона, заявивъ, что онъ не отойдетъ отсюда ни на шагъ, сошелъ съ лошади, подъ ужаснымъ огнемъ сЬлъ спокойно на барабанъ и сталъ распоряжаться отражениями и атаками. Онъ сдержалъ свое слово. 'С'езг аИпзИ, дие 1а рагие 1а р1из Игпроггапге ди р1ап де Ыаро1ёоп ёспоиагс", ) пишетъ Сегюръ. ЗдЬсь положенъ былъ конецъ успехамъ французовъ.
Во все это время наша 2-я легкая рота все еще стояла, сложа руки подъ визгомъ ядеръ и съ зависаю смотрела, когда проходила мимо насъ въ бой батарейная рота графа Аракчеева; я подбежалъ къ Таубе, онъ протянулъ мне руку съ висящею на ней моею саблею. Черезъ часъ времени проследовалъ возле моего фланговаго 12-го оруддя гвардейский финляндский полкъ, шедший также въ бой, и я встретилъ тутъ поручика князя Ухтомскаго, моего двоюроднаго брата; мы обнялись съ нимъ и только что его взводъ миновалъ меня, какъ упалъ къ моимъ ногамъ одинъ изъ его егерей. Съ ужасомъ увиделъ я, что у него сорвано все лицо и лобовая кость, и онъ въ конвульаяхъ хватался за головной мозгъ. 'Не прикажете ли приколоть?" сказалъ мне стоявший возле меня бомбардиръ. - 'Вынесите его въ кустарникъ, ребята", отвечалъ я.
Вскоре более грустная картина представилась мне: приближалась къ намъ небольшая группа, поддерживая полунесомаго, но касавшагося одною ногою земли, генерала... И кто же былъ это? тотъ, которымъ доселе, почти сверхъестественно, держался нашъ левый флангъ - Багратюнъ!.. А мы все еще съ орудиями на передкахъ стояли, сложа руки! Трудно выразить грусть, поразившую насъ всехъ. Мы узнали кое-что о происходившемъ отъ прошедшаго мимо насъ на перевязочный пунктъ, съ окровавленною головою, нашего товарища подпоручика Сумарокова, роты Его Высочества; онъ едва могъ идти отъ потери крови.
Наконецъ дошла очередь и до насъ.
Заметимъ, что когда мы вступали въ дело (насъ потребовали на левый флангъ), это уже было гораздо за полдень, [35] почти все главные фазисы битвы уже развернулись, но, несмотря на то, положение нашей 3-й линии не изменилось: никакой суматохи, никакого безпорядка не было тогда заметно; паралельная намъ вторая наша линя хотя иногда и просвечивалась, но нигде не была прорвана. Мы стояли какъ бы на маневрахъ, за исключешемъ только того, что ядра вырывали тогда у насъ несколько более жертвъ, чемъ въ начале.
Въ то самое время какъ мы шли на левый флангъ, жестокая борьба происходила на центральной батарее, которую мы, артилеристы, называли по имени батарейнаго командира Шульмановою, а въ релящяхъ она названа именемъ Раевскаго, корпусъ котораго оборонялъ ее. Съ самаго начала битвы, когда французы, пользуясь туманомъ, напали врасплохъ на нашихъ гвардейскихъ егерей, временно вытеснили ихъ изъ Бородина и потомъ были опрокинуты въ разстройстве ими же, подкрепленными егерями храбрыхъ полковниковъ Карпенки и Вуича - съ самаго этого времени центральная наша батарея была предметомъ усиленныхъ атакъ непр1ятеля, направленныхъ подъ командою вице-короля Евгеня. Эта батарея, защищаемая дивиз1ями Паскевича и Васильчикова, съ самаго утра истребляла ряды непр1ятеля, который наконецъ, съ помощДю усиленнаго огня своей артиллерии, тогда какъ въ нашей батарее оказался уже недостатокъ въ зарядахъ, успелъ ворваться въ редутъ съ бригадою генерала Бонами. Въ это время Ермоловъ, посланный Кутузовымъ на левый флангъ, находившийся въ самомъ трудномъ положении после отбыт1я пораженнаго князя Багратиона, встретилъ на пути своемъ две роты конной артиллерии Никитина и повелъ ихъ на левый флангъ; тутъ же встретился съ нимъ его эйлаускш товарищъ, начальникъ артиллерии, пламенный графъ Кутайсовъ, который присоединился къ нему. Поровнявшись съ центральною батареею, они съ ужасомъ увидели штурмъ и взятие батареи непр1ятелемъ, оба бросились въ ряды отступающихъ въ безпорядке полковъ, остановили ихъ, развернули батареи конной артиллерии, направя картечный огонь на торжествующаго непр1ятеля, и ставъ въ главе баталюна Уфимскаго полка, повели ихъ въ атаку прямо на взятую французами батарею, межъ темъ какъ Паскевичъ съ одной стороны, а Васильчиковъ съ другой, ударили въ штыки. Непр1ятель былъ везде опрокинутъ и даже преследуемъ, центральная батарея опять перешла въ наши руки, уже съ [36]штурмовавшимъ ее французскимъ генераломъ Бонами, взятымъ въ плЬнъ, и опять начала громить бЬгущаго неприятеля, который понесъ при этомъ случаЬ огромную потерю. Но съ этимъ торжествомъ связана великая потеря для всей нашей армии. Въ это время былъ убитъ нашъ гениальный артиллерийский генералъ графъ Кутайсовъ. Въ кровавой схваткЬ никто не видалъ, какъ онъ, вЬроятно, былъ сорванъ ядромъ съ своей лошади, которая прибЬжала съ окровавленнымъ сЬдломъ въ свои ряды, и даже трупъ его не былъ найденъ! И этотъ самый пламенный Кутайсовъ, лишь нЬсколько часовъ тому назадъ, съ необыкновеннымъ оживлениемъ передавалъ мнЬ вышеприведенныя его заповЬдныя слова артиллерии, которая въ этотъ день ихъ выполнила при немъ и продолжала выполнять, не зная, что его уже нЬтъ съ нами... ЗамЬчательно, что та именно центральная батарея, возлЬ которой Кутайсовъ былъ убитъ, не переставала дЬйствовать, доколгь неприятель не сгълъ верхомъ на ея пушки; но онЬ тутъ же были опять выручены, выкупивъ вполнЬ временную свою потерю устланными вокругъ нея неприятельскими трупами. Весьма справедливо сказалъ Данилевский, что смерть Кутайсова имЬла важныя послЬдствия на весь ходъ сражения, лишивъ 1-ю армию начальника артилерии въ такой битвЬ, гдЬ преимущественно дЬйствовали орудия, и что неизвЬстность сдЬланныхъ Кутайсовымъ распоряжений произвела то, что многия роты, разстрЬлявъ заряды, не знали откуда ихъ пополнить. И надобно прибавить, что многия роты простояли безъ дЬла, а другия были довольно поздно употреблены. ПослЬднее и мы испытали.
Графъ Толстой въ своемъ романЬ, гдЬ онъ въ главахъ 33-35 прекрасно и вЬрно изобразилъ общие фазисы бородинской битвы, позволилъ себЬ, прежде того, слЬдующимъ образомъ выразиться о подвигЬ Ермолова: 'это была та атака, которую себгъ приписывалъ Ермоловъ, говоря, что только его храбрости и счастию возможно было сдЬлать этотъ подвигъ, и атака, въ которой онъ будто бы кидалъ на курганъ георгиевские кресты, бывшие у него въ карманЬ". Мы считаемъ даже неумЬстнымъ возражать на таковое нарекание: подвигу Ермолова была свидЬтелемъ армия, приглашаемъ однако автора прочесть, по этому предмету, подлинную реляцию Барклая. Мой бывший товарищъ поручикъ Глуховъ, бывъ раненъ, возвращался съ перевязочнаго пункта къ своей батареЬ, въ самое это время Ермоловъ за[37]владЬлъ имъ, заставилъ его приводить въ порядокъ людей Перновскаго полка, и, соединивъ ихъ съ Уфимскимъ баталиономъ, пошелъ вмЬстЬ съ нимъ на штыки. Тутъ Глуховъ былъ вторично раненъ, и вторично былъ отправленъ на перевязочный пунктъ( ). Авторъ романа предпочелъ заняться г. Безуховымъ и разсказать намъ, какъ этотъ баринъ схватился за шиворотъ съ французомъ... И подлинно, у него героемъ Бородина выставленъ графъ Безуховъ.
Не знаю, по чьимъ распоряжениямъ насъ повели въ дЬло, но я видЬлъ подскакавшаго къ командиру нашей 2-й роты капитану Гогелю офицера генеральнаго штаба, за которымъ мы и послЬдовали по направлению къ лЬвому флангу. Это было единственное приказание, которое мы получили, и впослЬдствги дЬйствовали уже какъ знали и умЬли. Это былъ тотъ моментъ, когда, по взятии неприятелемъ семеновскихъ флешей, наша боевая линия, командуемая Дохтуровымъ и Коновницынымъ, подъ покровительствомъ нашей артиллерии, выстраивалась вдоль оврага между Семеновскою и противулежащею платформою. И наша батарея была выдвинута для той же цЬли. ДЬйствие изнеможенной отъ непрестававшей борьбы пЬхоты, какъ нашей, такъ и французской, на время прекратилось, и начался жестокий артилерийский поединокъ. НЬсколько правЬе отъ насъ дЬйствовала небольшая батарея; мы узнали впослЬдствии, что это былъ остатокъ нашей гвардейской 1-й легкой роты, которая уже давно боролась возлЬ Измайловскаго полка; ею командовалъ штабсъ-капитанъ Ладыгинъ, замЬнивший раненаго ротнаго командира Вельяминова, она уже готовилась сняться съ позиции отъ огромной потери въ людяхъ, въ лошадяхъ, отъ растраты всЬхъзарядовъ и по причине подбитыхъ орудий. И действительно, она скоро снялась, но возвратилась въ бой къ вечеру съ половиннымъ числомъ орудий и людей. Изъ ея семи офицеровъ уцелелъ только одинъ Ладыгинъ; у прапорщика Ковалевскаго оторвало обе ноги, а у Рюля одну. Къ левому флангу нашей батареи, не подалеку отъ меня, примыкалъ кирасирский полкъ Его Величества. Место, на которое мы попали, было незавидное; неприятель вероятно заметилъ подошедшую нашу свежую батарею и [38] принялся насъ угощать; но за то и мы его не щадили, и можемъ смело сказать, что действие нашей артилерш было для него губительнее чемъ для насъ ( ). Мы безпрестанно замечали взрывы его ящиковъ: 'это нашимъ единорогомъ", говорилъ то одинъ, то другой изъ моихъ артилеристовъ. Мой соседъ, подпоручикъ Рославлевъ, командовавший 9 и 10 мъ орудиями, у котораго безпрестанно вырывало то человека, то лошадь, принужденъ былъ изменить позицию, подвинувшись впередъ и прикрывъ нижнюю часть орудий находившимся передъ нимъ бугоркомъ. Наши солдаты были гораздо веселее подъ этимъ сильнымъ огнемъ, чемъ въ резерве, где насъ даромъ било. Я постоянно самъ наводилъ 12-е орудие. Въ одинъ моментъ, когда бомбардиръ Курочкинъ посылалъ зарядъ, непр1ятельское ядро ударило ему въ самую кисть руки". Эхъ, рученька моя, рученька", вскрикнулъ онъ замахавши ею, а стоявший съ банникомъ, поднимая упавший зарядъ и посылая его въ дуло, обрызганное кровью, которое онъ обтеръ своимъ рукавомъ: 'жаль твою рученьку - ответилъ онъ - а вонъ, посмотри-ка, Усова-то и совсемъ повалило, да онъ и то ничего не говоритъ". Я обернулся и увиделъ беднаго Усова, лежащаго у хобота: онъ былъ убитъ вероятно темъ же ядромъ, которое оторвало руку у Курочкина. Жаль мне, что я забылъ имя бомбардира, вызвавшаго, несмотря на трагический поводъ къ тому, улыбку солдатъ. Командование нашею батареею скоро перешло къ штабсъ-капитану Столыпину; непр1ятельская граната сильно оконтузила капитана Гогеля, убивъ подъ нимъ лошадь. Насъ прикрывалъ кирасирский Его Величества полкъ; стоявши на фланге, я не могъ не заметить опустошеня, которое делали непрйятельсюя ядра, въ рядахъ этого прекраснаго полка. Ко мне подъехалъ оттуда одинъ ротмистръ; его лошадь упрямилась перешагнуть черезъ тело недавно рухнувшагося съ своего коня дюжаго малоросса, сбитаго ядромъ прямо въ грудь; онъ молодецки лежалъ съ размахнутой рукой и отброшеннымъ своимъ палашемъ. 'Такъ ли же бьетъ у васъ?" спросилъ меня ротмистръ. 'Порядочно", отвечалъ я; 'да только мы делаемъ дело, а больно глядеть на васъ; зачемъ вы не спуститесь несколько пониже назадъ, по этому склону, вы всегда успеете намъ помочь, еслибъ наскакала на насъ кавалерия". 'Правда ваша", сказалъ онъ, сдер[39]живая свою лошадь, которая мялась и пятилась отъ нашихъ громовыхъ выстреловъ, и, кажется, онъ передалъ это своему полковому командиру, потому что вскоре полкъ отодвинулся отъ насъ.
Линия дыма на левомъ фланге, несколько ослабленная лесомъ, огибала его, и показывала намъ, что за этимъ лесомъ идетъ немаловажная борьба. Тамъ пролегала старая смоленская дорога. Само собою разумеется, что Наполеонъ не выпустилъ изъ виду возможности обойти нашъ левый флангъ, и мы туда часто поглядывали; но тамъ стоялъ корпусъ Тучкова, и все усил1я Понятовскаго разбились объ эту преграду. Хотя Тучковъ долго оставался съ одною только дивизйею, будучи принужденъ уступить другую на помощь князю Багратиону, и началъ ослабевать передъ напоромъ Понятовскаго, но Кутузовъ подкрепилъ его дивизйею Олсуфьева изъ корпуса Багговута. Тучковъ принудилъ Понятовскаго отступить ( ), но самъ былъ смертельно раненъ, и Багговутъ заступилъ его место. Наполеонъ, узнавъ о неуспехе Понятовкаго, сильно опасался въ продолжение всей битвы, чтобы Тучковъ, освободясь отъ Понятовскаго, не зашелъ въ тылъ Нею и Мюрату.
Мы были въ одно время весьма неприятно удивлены несколькими продольными неприятельскими выстрЬлами съ правой стороны нашей батареи. Причина тому была перегнувшаяся линия нашего лЬваго фланга, по взятии французами семеновскихъ флешей, такъ что огонь французскихъ батарей, направленный на нашу центральную батарею, названною Раевскою, бывшую предметомъ возобновлявшихся усилий неприятеля овладЬть ею, началъ досягать до насъ; мы подвинулись поэтому впередъ; но вскорЬ увидЬли передъ собою ряды неприятельской кавалерии. Это была кавалерия Латуръ-Мобура. Наполеонъ, временно утЬшенный взятиемъ семеновскихъ флешей, направилъ въ то время Мюрата съ кавалерийскими корпусами Нансути и Латуръ-Мобура порЬшить съ нами, и, съ Шевардинскаго редута, съ оживлениемъ восклицалъ: 'И1з у уопг, И1з у уопг!" ) Эта тяжелая туча, грозившая разгромомъ, разбилась о штыки кареевъ нашихъ гвардейскихъ полковъ Измайловскаго и Литовскаго, и была потомъ разгромлена нашими гвардей[40]скими батареями Его Высочества и графа Аракчеева, и отчасти 1-ю легкою ротою. Наполеонъ мечталъ тогда конечно о Маренго и о КеллерманЬ, но онъ имЬлъ дЬло не съ австрийцами, и скоро послЬдовало разочарование: большая часть знаменитой его кавалерии полегла на этомъ мЬстЬ и не могла уже потомъ поправиться. Кавалерийская атака была повторена и нашла ту же участь. Явившаяся теперь передъ нами кавалерия предприняла третью попытку; отброшенная опять кареями нашихъ гвардейскихъ полковъ, она обернула на насъ ( ), и заслонивъ собою дЬйствие своей артилерии, дала возможность нашей батареЬ нЬсколько вздохнуть и оправиться. Тогда кирасирский Его Величества полкъ двинулся для удержания атаки. Нашъ батарейный командиръ Столыпинъ, увидЬвъ движение кирасировъ, взялъ на передки, рысью выЬхалъ нЬсколько впередъ и, перемЬнивъ фронтъ, ожидалъ приближения неприятеля безъ выстрЬла. Орудия были заряжены картечью; цЬль Столыпина состояла въ томъ, чтобы подпустить неприятеля на близкое разстояние, сильнымъ огнемъ расстроить противника, и тЬмъ подготовить вЬрный успЬхъ нашимъ кирасирамъ. Неприятель смЬло шелъ малою рысью прямо на грозно ожидавшую его батарею; но въ то время, когда неприятельская кавалерия была не далЬе 150 саженей отъ батареи, на которой уже наносились пальники, кавалерия эта развернулась на двЬ стороны и показала скрытую за нею легкую конную батарею, снявшуюся уже съ передковъ. Одновременно съ обЬихъ сторонъ разразились выстрЬлы. Неминуемая сумятица не могла не произойти временно на батареЬ при столь близкой посылкЬ картечи: нЬсколько людей и лошадей выбыло изъ строя; но, имЬя дЬло съ кавалериею, у насъ уже были приготовлены картузы для слЬдующаго выстрЬла, и я успЬлъ еще послать картечь изъ моего фланговаго орудия. Это былъ мой послЬдний салютъ неприятелю... я вдругъ почувствовалъ электрическое сотрясение, упалъ возлЬ орудия и увидЬлъ, что моя лЬвая нога раздроблена въ дребезги... Я еще видЬлъ какъ наши кирасиры, бывшие дотолЬ бездЬйствующими зрителями, понеслись въ атаку. Положение неприятельской батареи конечно было хуже нашей; выстрЬломъ одного изъ на[41]шихъ единороговъ, заряженнаго гранатою, взорванъ былъ тамъ зарядный ящикъ; въ густомъ облакЬ дыма нельзя было различить что тамъ происходило. Этимъ былъ прекращенъ артиллерийский поединокъ. ОтвЬтныхъ выстрЬловъ съ неприятельской батареи уже не было. Наша кавалерия, какъ я впослЬдствии узналъ, смяла неприятельскую и отбила изъ ея шести орудий, два. Въ это же время мой товарищъ, подпоручикъ Ваксмутъ, былъ раненъ картечною пулею, которая засЬла у него подъ правою лопаткою. Рана Ваксмута была наскоро перевязана солдатами, и онъ до конца дЬла оставался на батареЬ; а подъ Столыпинымъ убита его лихая горская лошадь.
Я былъ уже подъ ножемъ почтеннаго штабъ-доктора Измайловскаго полка Каменецкаго, на перевязочномъ пунктЬ, когда происходила опять ужасная рЬзня на центральной батарее Раевскаго. Но я остановлюсь на время, чтобъ сказать несколько словъ о духе, который тогда оживлялъ нашихъ солдатъ. Мой добрый другъ и тогда начальникъ, Аеанасш Столыпинъ, которому я послалъ сказать, что фланговыя оруд1я остаются безъ офицера, подъехалъ ко мне, и, погоревавъ надо мною, послалъ отыскивать ратниковъ; но ихъ вблизи не нашлось. Меня понесли на шинели; мы встретили подбитое орудие, влекомое на раненныхъ, хромыхъ лошадяхъ, и меня кое-какъ уложили на него; при мне остался поддерживавший меня бомбардиръ Козловъ. Медленно подвигались мы, провожаемые ядрами; наконецъ достигли желаемаго места возле какого-то сарая, передъ которымъ вся лужайка была занята сидевшими и лежавшими раненными, терпеливо ожидавшими, когда дойдетъ до нихъ очередь. Доктора, съ засученными рукавами, выпачканные кровью, подбегали то къ одному, то къ другому; кучи отрезанныхъ членовъ лежали въ разныхъ местахъ; меня положили передъ Каменецкимъ, который тогда отнималъ руку у гренадера, сидевшаго на камне. Я обернулся къ Козлову: 'останься, мой другъ, при мне, пока прибудутъ изъ обоза мои люди", 'Я попрошу, ваше благородие" - отвечалъ онъ - 'чтобы здесь покаместь васъ поберегли, а мне позвольте вернуться на батарею: людей много бьетъ, всякий человекъ теперь тамъ нуженъ". - 'Христосъ съ тобою, мой другъ" -сказалъ я ему - 'если я останусь живъ, ты не останешься безъ награды". И онъ получилъ Георгиевский Крестъ. [42]
Въ это время мой товарищъ, прапорщикъ Дивовъ, находившийся при графе Кутайсове, и посланный имъ съ какими-то приказаниями, услышавъ отъ однихъ, что графъ раненъ, а отъ другихъ, что онъ убитъ, отыскивалъ его везде, и воткнулся на меня въ ту минуту, какъ Каменецкш точилъ свой инструментъ, чтобъ приняться за меня. Дивовъ спросилъ меня: не можетъ ли онъ мне чемъ помочь, и оказалъ мне большую услугу; я попросилъ его, не можетъ ли онъ мне достать льду и положить въ ротъ, изсохнпй отъ жару; къ удивлению моему, онъ исполнилъ мое желание. Онъ же нашелъ и прислалъ мне двухъ моихъ людей. Даже и тутъ ядра тревожили иногда усиленныя работы нашихъ медиковъ.
Возвратимся на батарею Раевскаго. Мы видели первый штурмъ и какъ дорого французы поплатились за временное завладение этою батареею; тутъ полегли лучшие ихъ генералы. Ихъ дивизионные начальники сменялись одинъ другимъ. Ихъ тридцатый полкъ былъ тутъ весь погребенъ, и вся дивизия Морана была почти истреблена. Вице-король Евгений отчаянно кидался отъ одной дивизии къ другой, посылая адъютанта за адъютантомъ къ Наполеону просить помощи. Блестящая кавалерийская атака Уварова привела вдругъ въ смятение всю непр1ятельскую армию, и отвлекла бешеныя усил1я французовъ отъ нашего леваго фланга (где русские, какъ говоритъ Сегюръ, образовали, себтъ въ трети разъ левый флангъ передъ Неемъ и Мюратомъ), равно какъ и отъ батареи Раевскаго. Эта атака, проникшая до непрйятельскихъ парковъ и обозовъ, совершенно смутила Наполеона. Нельзя не жалеть, что при этой атаке кавалер1я не имела при себе конной артиллерии, что Кутузовъ скоро удовольствовался произведенною во французской армии тревогою и отозвалъ Уварова. Тутъ погибъ добрый другъ гвардейскихъ артилеристовъ, кавалергардский ротмистръ Корсаковъ, одаренный богатырскою силою, и котораго сабля долго пролагала себе широкую дорогу въ рядахъ непр1ятеля; но картечь пробила его латы. Этотъ маневръ могъ бы совершенно порешить успехъ битвы въ нашу пользу. Только что кавалер1я наша, попавшая подъ сильный огонь артиллерии, возвратилась въ свою линию, начались опять одна за другой яростныя атаки на курганную батарею Раевскаго. Межъ темъ какъ вице-король Евгений велъ свои колонны на приступъ, Коленкуръ, принявъ начальство надъ кирасирами уже убитаго [43] Монбрена, обогнувъ батарею, проникъ въ нее съ тылу. Онъ погибъ, а батарея была взята; но, окупленная огромною потерею неприятеля. Здесь произошло тоже самое, что и на левомъ фланге: тутъ были Барклай, Милорадовичъ и Остерманъ подъ градомъ пуль. Первый, въ генеральскомъ мундире, со всеми звездами и въ шляпе съ султаномъ - такъ и мы его видели на левомъ фланге - онъ являлся везде въ важный моментъ. Перейдя черезълощину на гребень передъ Горками, они выстроили новые ряды, новыя батареи, и 'съ этихъ вторыхъ высотъ", говоритъ Сегюръ 'начали громить передовыя высоты, которыя намъ уступили. Вице-король долженъ былъ прикрыть свои линии, едва переводившия духъ (па1егапге5), изнеможенныя и растерзанныя, за обрушенными ретраншаментами, поставя солдатъ на колЬни въ согбенномъ положении, въ которомъ они оставались нЬсколько часовъ, удержанные неприятелемъ, котораго они удерживали". Нельзя не замЬтить, при этомъ случаЬ, смЬлое дЬйствие двухъ орудий гвардейской конной артилерии, подъ командою подпоручика барона Корфа: эти два орудия удержали напоръ неприятельской колонны корпуса Груши, подскакавъ на самую ближнюю дистанцию, и не опасаясь, по завЬту Кутайсова, потерять свои орудия, нЬсколькими картечными выстрЬлами отбросили колонну; такъ что когда разсЬялся дымъ, вмЬсто грозно шедшей колонны, лежала груда труповъ. 'Ажъ черно да мокро!" вырвалось у солдатъ. Также поступилъ Корфъ вскорЬ противъ кавалерии и едва не попался въ плЬнъ; его выручилъ дивизионъ кавалергардовъ и конной гвардии ( ).
Съ этой второй позиции въ центрЬ (какъ и на лЬвомъ флангЬ) мы не подались уже ни шагу назадъ.
Наполеонъ, передъ захождениемъ солнца, хотЬлъ взглянуть на первую позицию нашего лЬваго фланга, занятую французами, но и тамъ онъ нашелъ поле сражения еще не вполнЬ въ своей власти; русския ядра и даже пули не переставали его оспаривать, и онъ скоро удалился.
ПослЬдние выстрЬлы подъ Бородиномъ, уже въ темнотЬ, были сдЬланы по неприятелю нашимъ штабсъ-капитаномъ Ладыгинымъ, приведшимъ вторично 6 орудий первой легкой роты, и примкнувшимъ къ Финляндскому полку, когда этотъ полкъ уже въ девятомъ часу вечера отразилъ неприятельскую пЬхоту. [44]
Наполеонъ, возвращаясь раздосадованный отъ Семеновскихъ высотъ, позвалъ маршала Мортье и приказалъ подвинуть туда молодую гвардию, но отнюдь не переходить за оврагъ, который отдЬлялъ нашу вторую позицию. Онъ прибавилъ, что поручаетъ ему удержать поле сражения (т. е. передовую часть); что онъ только этого желаетъ, и чтобъ онъ сдЬлалъ все, что можетъ, для выполнения этого, и ничего болте. Потомъ Наполеонъ скоро воротилъ Мортье, чтобъ спросить: хорошо ли онъ его понялъ, предписывая ему отнюдь не завязывать дгъла, и главное, удержать поле сражения. Черезъ часъ послЬ того, онъ опять повторилъ ему тоже приказание: ни въ какомъ случат не подвигаться и не отступать. Это слова находившагося при НаполеонЬ Сегюра. Но даже и это робкое желание Наполеона не было выполнено. Ночная атака Платова опять смутила всю армию, отступившую къ Колоцкому монастырю. Смятение достигло до ставки Наполеона, такъ что его старая гвардия стала въ ружье, 'се диИ, аргёз ипе уИсгоИге, рати! ип аЙтопг", ) прибавляетъ Сегюръ. Конечно, слово 'уисгоиге" ) послЬ всего, имъ сказаннаго, есть не иное что какъ сарказмъ. Мы ночевали даже на нашихъ первыхъ позицияхъ въ Семеновскомъ и на батареЬ Раевскаго. Поручикъ Карабьинъ батарейной роты графа Аракчеева, покрытый контузиями, одинъ изъ офицеровъ этой роты, оставшийся на ногахъ съ 4 орудиями изъ 12, былъ послЬдний артилеристъ, оставивший, на разсвЬтЬ 27-го августа бородинское поле, проведя безопасно ночь у Семеновской. На него наЬхалъ казачий разъЬздъ (а не французы), который объявилъ ему объ отступлении нашей армии къ Можайску.
История уже занесла бородинский день въ число славныхъ дней России, и не даромъ нашъ Государь, путешествуя инкогнито въ чужихъ краяхъ, принимаетъ титулъ графа Бородинскаго.
Громкий пЬвецъ во стант русскихъ воиновъ исчислилъ только приблизительно блестящую фалангу русскихъ полководцевъ нашей знаменитой отечественной войны; но онъзабылъ Барклая, и получилъ справедливый упрекъ отъ Пушкина, который воздвигъ полководцу истинный памятникъ своими великолепными стихами ( ). Могутъ ли когда умереть въ памяти Росаянъ, вместе съ Румянцовыми и Суворовыми, имена Кутузова, Багратиона, Барклая, Милорадовича, Бенигсена, Витген[45] штейна, Дохтурова, Раевскаго, Остермана, Коновницына, Платова, Тормасова, Палена, Воронцова, Васильчикова, трехъ Тучковыхъ, Ермолова, Кутайсова, Паскевича, Неверовскаго, Багговута. Исчисляемъ только главныхъ деятелей войны 1812 года: это только такя имена, которыя уже залегли въ памяти каждаго офицера. Сколько же такихъ генераловъ какъ: Кульневъ, Дороховъ, Илловайскш, Уваровъ, Бороздинъ, Капцевичъ, Шевичъ, Шаховской, Олсуфьевъ, Сенъ-При, Яшвиль, Козенъ, Довре, Левенштернъ, Лихачевъ, Кретовъ, Дука, баронъ Корфъ, Костенецкш, Орловъ-Денисовъ, князь Голицынъ, графъ Строгоновъ, Щербатовъ, Крейцъ, Миллеръ-Закомельскш, Сабанеевъ; такихъ штабъ-офицеровъ главнаго штаба, полковыхъ и батарейныхъ командировъ какъ: Дибичъ, Манахтинъ, Розенъ, Потемкинъ, Храповицкий, Удомъ, Бистромъ, Крыжановскш, Базилевичъ, Таубе, Ладыгинъ, Столыпинъ, Захаровъ, Раль, Богуславский, Шульманъ, Дитриксъ, Нилусъ, Башмаковъ, Никитинъ, Воейковъ, Мелиссино, Мадатовъ; партизаны: Фигнеръ, Давыдовъ, Сеславинъ, Кудашевъ. Пишу не развертывая росписашя армий, и называю техъ, которыхъ я зналъ или виделъ. И можно ли не причесть къ этой геройской фаланге знаменитое имя графа Ростопчина, которому, можетъ быть, Москва воздвигнетъ памятникъ, какъ своему крестному отцу - крещенья огненнаго, изъ котораго она вышла славнее, чемъ была. Не могу здесь не припомнить, какъ черезъ девять летъ после пожара Москвы я встретилъ графа Ростопчина въ Париже; онъ пригласилъ меня однажды после обеда ехать съ нимъ въ большую оперу. Мы скоро заметили, что многие лорнеты изъ партера были обращаемы на его ложу. Въ антракте после 1-го действия постучались къ намъ и подали ему листокъ бумаги, на которомъ было написано следующее четверостишие, не вполне точно мною запомненное:
Козгорзсгп... с1апз зоп агдеп! соигаде Агта тиеих Ъгй1ег Мозсои, дие поиз гесеуогг, Ыоиз зоттез р1из роИз, спасип де поиз, ]е даде, Вги1е ди дёзгг де 1е уогг. ( )
Нельзя не пожелать, чтобы столь же искусное и живописное перо, какимъ владеетъ графъ Толстой, передало новому поколению Русскихъ въ истинномъ свете ихъ славное былое, которое бы слилось съ ихъ настоящею славою. Мы уже ска[46]зали, чтоъ главы 33, 34 и 35 романа графа Толстаго представляютъ, въ общемъ объемгь верную картину бородинской битвы, но это картина бездгьйствующихъ лицъ (ибо, конечно, гг. Безуховъ и Болконский не суть таковыя); у него все делается невидимою силою, силою случая; что едва ли согласно съ темъ высокимъ назначешемъ, которое дано Богомъ человеку въ здешнемъ мире. Если нетъ деятелей, то нетъ и истории: все доблести тонутъ въ пучине забвен1я, и всякое одушевление подражать этимъ доблестямъ исчезаетъ.
Я перейду несколько за тотъ пределъ, на которомъ останавливается четвертый томъ романа графа Толстаго, - по общей связи съ предметомъ.
'0_иеПе ригпёе, дие11е ригпёе!" ) восклицалъ Наполеонъ, по свидетельству егокамердинера, въ тревожномъ бреду, ночью на 27-е число, безпрестанно переворачиваясь на постеле въ своей ставке. И подлинно: потеря обеихъ армий была огромная и трудно определить, какая изъ нихъ была более разстроена. У Наполеона оставалось 20,000 гвардии, но и у насъ многие полки праваго фланга не были введены въ дело. У французовъ была вся артилер1я въ деле, тогда какъ у насъ несколько ротъ артиллерии было нетронутыхъ. Французская арм1я, по свидетельству самихъ французовъ, была раррёе йе зЬиреит, ) а наша, по свидетельству техъ же самыхъ французовъ, представляла еще армгю грозную ( ). Не можемъ не повторить, что если бы ночная атака нашихъ казаковъ была поддержана регулярною кавалерйею и часпю конной артилерш, то последств1я могли бы обратить законченную битву въ победу; но физическое истощение - не одного Кутузова - превозмогло принятую имъ сначала решимость. Тоже самое затевали Мюратъ и Ней съ меньшимъ вероятйемъ въ успехе, по причине упадка духа ихъ армии, и теже причины ихъ остановили ( ).
Данилевский, находившийся при Кутузове, сохранилъ намъ приказъ его Дохтурову (который заступилъ место князя Баг[47]ратюна), диктованный въ пятомъ часу пополудни при взрыве лопавшихся вокругъ него гранатъ, въ дополнение къ посланному уже съ Раевскимъ словесному приказанию: 'Я изъ всехъ движений непрйятельскихъ вижу, что онъ не менее насъ ослабелъ въ ае сражение, и потому, завязавши уже дело съ нимъ, решился я сегодня все войска устроить въ порядке, снабдивъ артилергю новыми зарядами, завтра возобновить сражение"... и только уже по личномъ свидании съ Дохтуровымъ, въ одиннадцатомъ часу вечера, взвеся понесенныя въ этотъ день огромныя потери, решилъ отступление. Увидевъ Дохтурова, который такъ достойно заместилъ Багратиона и отстоялъ нашъ левый флангъ, Кутузовъ сказалъ ему: 'Поди ко мне, мой герой, и обними меня. Чемъ Государь можетъ вознаградить тебя?" Несмотря на преклонность летъ своихъ, Кутузовъ съ самаго начала битвы до конца, какъ капитанъ корабля на палубе, съ высотъ, прилежащихъ къ Горкамъ, следилъ за всеми фазисами битвы, непоколебимо выслушивая все привозимыя ему донесеня, какъ хорошая, такъ и дурныя, за которыми, когда требовала необходимость, делались имъ немедленно распоряженя. Такимъ образомъ, въ одно время, оставивъ свою скамейку, онъ селъ на лошадь и, находясь подъ выстрелами, велелъ Милорадовичу съ пехотнымъ корпусомъ графа Остермана и съ кавалершскимъ Корфа идти на подкрепление центра, когда неприятель штурмовалъ батарею Раевскаго. Онъ же направилъ кавалерийскую атаку Уварова и Платова; онъ же прогналъ Вольцогена, котораго къ нему послалъ Барклай отнюдь не съ темъ, чтобы сказать, что сражение проиграно, а что войска леваго фланга находятся въ большомъ изнеможении и разстройстве (Гп дгбззгег Егзспбрйлпд ипд 2еггйиипд). Кутузовъ умелъ ценить геройскую храбрость Барклая, и конечно не оскорбилъ бы его; но онъ ненавиделъ Вольцогена, который принадлежалъ школе той армии, съ которой Кутузовъ долго имелъ дело и которая не умеетъ сражаться коль скоро не занимаетъ е\пе з1агке РозШоп. ) Отсюда Кутузовъ, хотя онъ и жевалъ жареную курицу, послалъ своего адъютанта Граббе объехать ряды войскъ и сказать имъ, чтобы они готовились сражаться на другой день, тутъ же заставилъ Кайсарова написать таковой же приказъ по армии, и не растерялся такъ, какъ его противникъ, гешяльный Наполеонъ, который ни на что не решался. А графъ Толстой, рисуя князя [48] Кутузова подъ Бородиномъ, говоритъ о немъ тоже самое, что сказалъ о князЬ БагратионЬ подъ Шенграбеномъ: 'онъ не дЬлалъ никакихъ распоряжений, а только соглашался или не соглашался на то, что предлагали ему".
Оставляемъ нашимъ читателямъ заглянуть въ сочинения о войнЬ 1812 года, если они, какъ говоритъ самъ графъ Толстой, захотятъ убЬдиться и вникнуть въ сущность дЬла, обсудить тЬ три будто бы, которыя онъ приводитъ о выборЬ позиции для нашей армии къ принятию сражения, и что наша позиция подъ Бородиномъ 'не есть почему-нибудь позиция болЬе чЬмъ всякое другое мЬсто въ Российской Империи, на которое, гадая, можно бъ было указать булавкой на картЬ".
Когда я былъ раненъ, это было уже въ третьемъ часу, повозки для раненыхъ все еще были въ изобилии: я видЬлъ цЬлые ряды телЬгъ, устланныхъ соломою. НЬкоторые изъ тяжело-раненныхъ тутъ же умирали и тутъ же предавались землЬ, и трогательно было видЬть заботу, съ которою раненные-же солдаты и ратники ломали сучки кустовъ и, связывая ихъ накрестъ, ставили на могилу. Одинъ изъ французскихъ повЬствователей той эпохи, замЬтивъ эти могилы, говоритъ, что наша армия отступала къ МосквЬ въ такомъ порядкЬ, что ни одного колеса не было нами оставлено на пути.
Моя телЬга въЬхала въ длинный ряд другихъ телЬгъ, тянувшихся съ ноги на ногу къ Можайску. Въ ушахъ моихъ во все время пути, хотя мы были уже далеко отъ поля сражения, все еще раздавался пушечный громъ и слышался свистъ ядеръ; мы прибыли въ сумерки къ Можайску; улицы были запружены подводами. По особенному счастию, мои люди увидали возлЬ одного дома людей моихъ товарищей, раненныхъ прежде меня, тутъ остановили мою телЬгу и меня внесли въ комнату. 'Кто это еще?" сказалъ слабый голосъ лежавшаго на соломенной постилкЬ, - и я узналъ моего друга, полковника Таубе. Меня положили возлЬ него. 'Хотя бы насъ, стариковъ", прошепталъ онъ, протягивая мнЬ руку. У него была отнята нога выше колЬна. Въ приподнявшемся по другую сторону узналъ я подпоручика Баранова, у котораго раздроблена была рука осколкомъ гранаты. Недолго мы могли бесЬдовать; мы всЬ были въ жару, всЬмъ намъ нужно было успокоение, которымъ мы недолго могли пользоваться; насъ торопили отправить изъ Можайска, и на зарЬ мы уже выЬхали. Благодаря Таубе, меня [49] положили вмЬстЬ съ нимъ въ лазаретную карету, иначе меня повезли бы, по моему чину, опять въ телЬгЬ. 'Не спасла меня твоя сабля", говорилъ мнЬ Таубе, 'да и тебя твой ятаганъ". Отраденъ былъ мнЬ этотъ путь при такомъ товарищЬ. При въЬздЬ въ Москву, насъ обступилъ народъ; женщины бросали намъ деньги въ карету, и мы съ трудомъ могли ихъ убЬдить, что деньги намъ не нужны, тЬмъ болЬе, что тяжелые пятаки могли насъ зашибить. Барановъ, который не отставалъ отъ насъ, предлагалъ намъ остановиться въ домЬ его отца, сенатора. У Таубе былъ въ МосквЬ какой-то родственникъ, а я согласился на предложение Баранова. Таубе завезъ меня къ нему и тутъ мы разстались съ нимъ на вЬки. Онъ отправился, какъ я узналъ послЬ, въ Ярославль, гдЬ вскорЬ умеръ. Гостеприимный домъ Баранова былъ совершенно пустъ: мы пробыли здЬсь два дня; трудно было имЬть медицинския пособия, и меня перевезли, по тяжести раны, въ Голицынскую больницу. Тутъ прислала узнать обо мнЬ, не выЬхавшая еще изъ Москвы моя добрая знакомая Дарья Николаевна Лопухина, племянница княгини В. В. Голицыной, у которой я жилъ въ ПетербургЬ. Не знаю, какъ она провЬдала обо мнЬ; она предлагала взять меня съ собою и писала, что будетъ ожидать меня за Ярославскою заставою; при ней были двЬ дочери; но я не могъ рЬшиться обременить ее собою. На другой день явился ко мнЬ въ больницу какой-то крестьянинъ, и подалъ мнЬ адресованную на мое имя записку, писанную карандашемъ; эта записка была отъ моего друга, штабсъ-капитана Ладыгина, слЬдующаго содержания: 'Пишу тебЬ, мой другъ, на пушкЬ; мы оставляемъ Москву; неприятель вступаетъ за нами; спасайся если можешь и заяви товарищамъ". Больно легли мнЬ на сердце слова: 'мы оставляемъ Москву!.." но истина являлась во всей наготЬ. При мнЬ были мои два человЬка и одна больничная женщина; я немедленно послалъ обоихъ людей отыскивать какой-нибудь экипажъ и лошадей; къ вечеру нашли какую-то бричку, но лошадей еще небыло.
Прошла ночь, страшное пожарное зарево освещало комнату, люди мои исчезли, а потомъ и женщина; я былъ весь день одинъ. На другой день вошелъ въ комнату кавалеристъ: это былъ уже французский мародеръ; онъ началъ шарить по всей комнате, подошелъ ко мне, безжалостно раскрылъ меня, шарилъ подъ подушками и подъ тюфякомъ, и ушелъ пробормотавъ: 'И п'а допс пеп!" ) - въ друпя комна[50]ты. Черезъ несколько часовъ после вошелъ старый солдатъ и также приблизился ко мне: 'Уоиз ё!ез ип гиззе?" 'Ои1, ]е 1е зшз." - 'Уоиз рагайззез Ыеп зоийпг?" ) Я молчалъ. 'Ы'ауег уоиз раз ЪезоГп де диеЦие спозе?" - '|е теигз де зоП". ) Онъ вышелъ, появилась и женщина; онъ принесъ какие-то белые бисквиты и воды, обмочилъ ихъ въ воде, далъ мне самъ напиться, подалъ бисквитъ, и, пожавъ дружелюбно руку, сказалъ: 'сеие дате уоиз айдега". ) Я узналъ отъ этой женщины, что все, что было въ доме, попряталось или разбежалось отъ мародеровъ; о людяхъ моихъ не было ни слуху, ни духу.
Следующий день былъ уже не таковъ: французы обрадовались, найдя уцелевший отъ пожара госпиталь съ нужнейшими принадлежностями. Въ мою комнату вошелъ со свитою некто почтенныхъ уже летъ, въ генеральскомъ мундире, остриженный спереди, какъ стриглись прежде наши кучера, прямо подъ гребенку, но со спущенными до плечъ волосами. Это былъ баронъ Ларрей, знаменитый генералъ-штабъ-докторъ Наполеона, находившийся при армии со времени итальянской и египетской кампаний. Онъ подошелъ прямо ко мне. Вотъ нашъ разговоръ: 'Эе дие11е агте ё!ез уоиз, топзйеиг?" - 'ОЙхлег де ГагШ1епе де 1а дагде". - 'С'ез! а 1а дгапде Ъа!аШе, дие уоиз ауез ё!ё Ъ1еззё?" 'Ош, дёпёга1". - '0.иапд ез! се ди'оп уоиз а 1еуё 1е ргетиег аррагеП?" - 'Оп пе т'а раз !оиспё дершз". - 'Соттепг! дершз 1а дгапде ЪагаШе?" - 'Ош, дёпёга1". ) Онъ пожалъ плечами и обернувшись сказалъ что-то стоящему возле него доктору, взялъ стулъ, селъ подле моей кровати и началъ распрашивать окружающихъ о положении, въ какомъ найденъ госпиталь. Минутъ черезъ десять внесли ящикъ съ инструментами, тазы, рукомойники, бинты, корпию и проч. Ларрей всталъ, сбросилъ съ себя свой мундиръ, засучилъ рукава, и, приближась ко мне, сказалъ: 'А11опз, ]еипе потте, ]е уайз т'оссирег де уоиз". ) Около получаса провозился онъ со мною и несколько помучилъ меня - на ране былъ уже антоновъ огонь - самъ перевязалъ меня, и, передавая помогавшему ему доктору, сказалъ: 'М-г ВеаиШз, уоиз те геропдез де 1а уйе де се ]еипе потте!" ) Я былъ тронутъ до глубины души, и высказалъ все, что могъ нежнаго этому великодушному человеку. Недаромъ Наполеонъ прозвалъ его: 1е уетЫеих Ьаттеу. ) Докторъ ВеаиШз, которому я былъ порученъ Ларреемъ, былъ уже человекъ летъ подъ сорокъ, плешивый, самой доброй наружности и [51] весьма живой во всехъ своихъ прйемахъ. Еще черезъ день прйехалъ посетить госпиталь графъ Лористонъ, бывший у насъ посломъ въ Петербурге, и котораго я такъ недавно виделъ въ кругу нашего столичнаго общества; онъ поместился после пожара, поглотившаго Москву, въ уцелевшемъ роскошномъ доме графини Орловой-Чесменской близъ нашего голицынскаго госпиталя. Онъ оказалъ мне самое теплое участие, заявилъ, чтобъ я относился къ нему во всемъ, что будетъ мне нужно, и обещалъ присылать наведываться обо мне, что и исполнилъ; а въ тотъже день прислалъ мнЬ миску съ бульономъ. ВскорЬ кровати моей комнаты начали наполняться. Первый, котораго принесли, былъ адъютантъ Барклая, Клингеръ, у котораго была отнята нога выше колЬна: онъ былъ въ бреду; за нимъ принесли Тимофеева, капитана одного изъ егерскихъ полковъ армии князя Багратиона, прострЬленнаго насквозь; потомъ поручика Обольянинова, батальоннаго адъютанта Преображенскаго полка; затЬмъ маиора орденскаго кирасирскаго полка Вульфа; у обоих было отнято по ногЬ. Вульфу дЬлалъ операцию баронъ Ларрей. До этой поры сюда помЬщали однихъ русскихъ. Въ слЬдующий день поступилъ къ намъ адъютантъ французскаго дивизионнаго кавалерийскаго генерала Пажоля, драгунский капитанъ сГАиЪапгоп, ) тяжело раненый осколкомъ гранаты въ бокъ и въ руку. Мы съ нимъ скоро обмЬнялись съ нашихъ кроватей дружелюбными словами; это былъ человЬкъ серьезный, котораго бесЬда была не пустословная. Межъ тЬмъ всЬ комнаты госпиталя переполнились ранеными. Такимъ образомъ наша судьба казалась на это время нЬсколько обезпеченною среди терзаемыхъ со всЬхъ сторонъ грабителями остатковъ обгорЬлой Москвы. Наконецъ явились ко мнЬ мои два человЬка совершенно оборванные, но обрадованные, что нашли меня живымъ; они разсказали мнЬ, что французы отняли у нихъ все мое имущество, даже мое окровавленное подъ Бородиномъ платье, и что ихъ заставляли всЬ эти дни, какъ лошадей, таскать грабимыя вещи, держа ночью подъ карауломъ. Изъ всего, что я имЬлъ, у меня остался только находившийся на моей груди маленький образокъ Божией Матери, которымъ меня благословила въ походъ благотворительная Д.Н. Лопухина, и который меня и доселЬ не оставляетъ. Я узналъ впослЬдствии, что она едва ускакала отъ французскихъ разъЬздов, ожидая меня у Ярославской заставы. Такия дЬла не изглаживаются изъ памяти сердца. БЬдный [52] Клингеръ, не выходивший изъ бреда, поминая часто о Георгиевскомъ КрестЬ, который онъ, конечно, заслужилъ, скоро простился съ нами на вЬкъ, и его вынесли отъ насъ на простынЬ.
Графъ Лористонъ не забылъ меня: дня черезъ два послЬ его посЬщения, приЬхалъ ко мнЬ отъ его имени, и, вЬроятно навЬщавший своихъ раненыхъ товарищей, молодой офицеръ, его однофамилецъ и родственникъ, одинъ изъ ординарцевъ Наполеона. Несмотря на мою сердечную благодарность графу Лористону, я признаюсь съ какою-то злобною радостию услышалъ отъ него: 'Мозсои п'ехиз!е р1из роиг поиз - !ои! ез! Сёуогё раг 1ез Яаптннгпез" ) (роиг уоиз, хотЬлось мнЬ сказать ему, таиз раз роиг поиз), ) и что Наполеонъ долженъ былъ на нЬкоторое время оставить се Ътазгет ) и переЬхать изъ Кремля за городъ. Онъ же разсказывалъ мнЬ (какъ офицеру гвардейской артиллерии), что, объЬзжая съ Наполеономъ поле сражения, они нашли одного изъ офицеровъ нашей гвардейской артиллерии безъ обЬихъ ногъ, замертво оставленнаго: я призналъ тотчасъ въ этомъ офицерЬ несчастнаго Ковалевскаго, объ участи котораго я зналъ отъ Ладыгина, посЬтившаго насъ когда мы были въ домЬ Баранова. Теперь я узналъ, что онъ былъ перевезенъ съ французскими ранеными въ Колоцкий монастырь, гдЬ конечно и умеръ. ОсвЬдомляясь о положении, въ которомъ находились наши дЬла, мой собесЬдникъ, не опасаясь нескромности съ моей стороны, по причинЬ положения, въ которомъ я находился, сообщилъ мнЬ очень важное извЬстие: ']е пе рииз уоиз гиеп Сиге Се уогге агтёе, саг поиз пе зауопз раз се ди'еПе ез! Сеуепие, е! поиз зоттез а за гесПегсПё." ) Онъ мнЬ даже довольно подробно разсказалъ, какъ Мюратъ, въ продолжение трехъ дней, думая слЬдить нашу армию, давно уже имЬлъ передъ собою только нЬсколько сотенъ казаковъ, которые на ночь разводили бивуачные огни на далекое пространство, яко бы принадлежавшее большой армии, что въ
одно прекрасное утро, самые эти казаки передъ нимъ исчезли, - и онъ остался одинъ передъ пустымъ полемъ... 'Ьа р1з1е де Геппегги ез! регдие!"47) сказалъ Наполеонъ во всеуслышание.
Задуманное знаменитое фланговое движение Кутузова съ рязанской дороги на калужскую, до приведен1я его въ исполнение, хранилось только въ голове Кутузова, и только со втораго перехода по рязанской дороге, когда французы уже убе[53]дились, что онъ идетъ на Коломну, онъ подъ строгою тайною открылъ однимъ корпуснымъ командирамъ (которые долго не понимали этого движеня) весь свой планъ. Дойдя до Боровскаго перевоза, у Москвы-реки, Кутузовъ быстро повернулъ со всею армйею по проселочной дороге къ Подольску, къ ночи вышелъ форсированнымъ маршемъ на большую тульскую дорогу, и расположился у Подольска. Темная ночь освещалась по всему небосклону заревомъ пылающей Москвы: это зрелище красноречивее всякихъ воззваний закаляло въ сердцахъ солдатъ мщение. Тутъ армия имела дневку, и на другую ночь та же Москва продолжала ей светить своимъ пожаромъ. 7-го сентября армия довершила свое фланговое движение, ступивъ у Красной Пахры, на старую калужскую дорогу. Надобно заметить, что когда Кутузовъ сошелъ съ рязанской дороги, онъ велелъ арйергарду Милорадовича пробыть еще день на рязанской дороге, а потомъ, оставя вместо себя на этой дороге два казачьихъ полка Ефремова, самому своротить по проселочной дороге, паралельной той, по которой следовала арм1я. При всехъ пересекаемыхъ Милорадовичемъ дорогахъ, онъ оставлялъ отряды съ приказашемъ, еслибъ съ ними встретился непр1ятель, не следовать за общимъ движешемъ армии, дабы не обличить онаго, а отступать по той дороге, на которой былъ поставленъ отрядъ; между темъ, полковникъ Ефремовъ велъ Мюрата по рязанской дороге до самыхъ Бронницъ, где и последовало разочарование этого венценоснаго наездника.
Гешяльный Пушкинъ прекрасно сказалъ, что одинъ только Кутузовъ (при томъ доверии, которое имела къ нему Россия) могъ отдать Москву непр1ятелю и стать въ бездействии на равнинахъ Тарутинскихъ, усыпляя Наполеона на пожарище Москвы и выжидая роковой минуты. Эта роковая минута уже настала... Мы знали о посылке Лористона къ Кутузову съ мирными предложенями, но сердца наши знали и помнили слова Манифеста, что нашъ мечъ не войдетъ въ ножны, доколе хотя одинъ непр1ятельскш солдатъ будетъ оставаться на почве русской.
Намъ даже говорили о возможности возвратить насъ въ нашу армию, если мы для проформы дадимъ расписку, что въ продолжение кампании не поступимъ опять въ ряды; не знаю, было ли это намъ сказано по распоряжению высшаго начальства, или для нашего утешеня, но никто изъ насъ не согла[54]сился на эту проформу. Мне сказали, что обо мне справлялись изъ нашей армии. Я узналъ впоследствии, что я этимъ обязанъ Алексею Петровичу Ермолову, по просьбе моего брата, только что выпущеннаго изъ пажескаго корпуса офицеромъ въ Л.-гв. егерский полкъ. Между темъ я былъ неожиданно удивленъ появлешемъ въ одинъ день передъ собою крестьянина Дмитр1я Семенова, поместья моихъ родителей Рязанской губернии села Екимца, который вызвался проникнуть въ Москву и доставить имъ известие обо мне. Неописанно утешенный, я написалъ съ нимъ несколько строкъ, которыя прошли чрезъ французскую цензуру и благополучно достигли до моихъ обрадованныхъ родителей.
Слухи о выступлении французовъ начали распространяться. Уже более недели не посещалъ меня адъютантъ графа Лористона. Французский капитанъ д'АиЪап!оп, только что начинавший поправляться, внезапно простился съ нами и заявилъ, что кавалерийская дивизия его генерала выступаетъ; наконецъ и добрый докторъ ВеаиШз, после утренней перевязки, просилъ насъ записать въ его альбомъ наши имена, и вследъ за темъ прямо объявилъ намъ, что вся арм1я на другой день оставляетъ Москву. При прощании онъ не мало смутилъ насъсловами: ']е гедге!!еС, дие !оиз тез зоипз ргёз Се уоиз зего! рей!-ё!ге регСиз!" ) Мы хотЬли, чтобъ онъ разъяснилъ намъ эти слова, но онъ, взволнованный обнялъ насъ, и, не сказавъ болЬе ни слова, быстро удалился. Разгадка была та, что Наполеонъ, выступая изъ Москвы, велЬлъ маршалу Мортье остаться въ ней еще нЬсколько дней съ двумя дивизиями молодой гвардии, и оставить Москву не иначе, какъ взорвавши Кремль и предавъ пламени остатки города!.. Эта гнусная, звЬрская злоба отбросила Наполеона въ скрижаляхъ истории далеко изъ разряда великихъ людей, и уже этимъ самымъ онъ призналъ побЬду за Россиею.
Тишина, окружавшая нашъ отдаленный кварталъ, Калужский, внезапно замЬнилась неумолкающимъ шумомъ обозовъ; наконецъ 7-го октября, рано по утру, началось движение войскъ. Изъ построившихся рядовъ итальянской гвардии, противъ самыхъ воротъ нашей Голицынской больницы, нЬсколько офицеровъ, въ ожидании прибытия Наполеона, зашли къ намъ въ комнаты проститься съ нЬкоторыми изъ своихъ товарищей раненыхъ; съ однимъ изъ этихъ офицеровъ, подошедшимъ къ моей [55] кровати, я имЬлъ случай обмЬняться нЬсколькими словами. Онъ мнЬ сказалъ: 'уоиз ё!ез р1из Пеигеих еп гез!ап! иси, уоуег..." ) и съ этимъ словомъ поднялъ одну ногу и показалъ мнЬ протоптанную подошву своего сапога: 'уоиси Сапз дие11 ё!а! поиз а11опз диеггоуег". ) Это не помЬшало однако несчастнымъ италиянцамъ выдержать отчаянный бой подъ Малоярославцемъ, гдЬ они почти всЬ полегли. ЗрЬлище бЬдственно отступавшей неприятельской армии радостно волновало наши сердца; я просилъ придвинуть мою кровать ближе къ окну; вся улица была покрыта войсками, и не болЬе какъ черезъ полчаса командные возгласы возвЬстили приближение Наполеона. Окруженный свитою, онъ остановился противъ нашего госпиталя, и, какъ бы осмотрЬвшись, сталъ въ самыхъ воротахъ и началъ пропускать мимо себя взводы полковъ. Хотя мнЬ указывали на него, но я и безъ того не могъ бы не узнать его по оригинальному типу, коротко уже мнЬ извЬстному. Раненные французы дали мнЬ бинокль, однако я, съ необыкновеннымъ злымъ равнодушиемъ взглянувъ раза два, возвратилъ бинокль, видя и безъ того довольно хорошо. Наполеонъ раза два слЬзалъ съ лошади и опять садился на нее. Нельзя было не замЬтить, что войска нехотя бормотали, а не кричали ему: 'Уиуе 1'Етрегеиг!" ) Это зрЬлище продолжалось болЬе часа, и я, не дождавшись конца, улегся въ своей постелЬ, какъ бы упрекая себя за излишнее внимание къ этому лицу.
Долго однако не прекращался шумъ на нашей улицЬ. Около полудня растворились двери сосЬдней съ нами палаты, и цЬлая процессия французовъ въ халатахъ и на костыляхъ, кто только могъ сойти съ кровати, явилась передъ нами. Одинъ изъ нихъ вышелъ вперед и сказалъ намъ: 'Меззиеигз, ]изди'а ргёзеп! уоиз ё!иег поз ргизоппиегз; поиз а11опз Ъиеп!б! Сеуепиг 1ез уо!гез. Уоиз п'ауег раз запз Сои!е, теззиеигз, а уоиз р1аипСге Си !гаи!етеп!, дие уоиз ауег еззиуё; регте!!е2 поиз С'ёзрёгег 1а тете сПозе Се уо!ге раг!!" ) Хотя мы не были еще совершенно увЬрены, что мы вышли изъ плЬна, но поспЬшили ихъ успокоить, прося ихъ сказать намъ, когда дЬйствительно мы будемъ свободны, что они и обЬщали сдЬлать. Прошло почти три дня: ни мы, ни французы не знали, въ чьихъ рукахъ мы находимся. Мародеры шмыгали повсюду, - и даже поджигатели, - какъ мы узнали послЬ; но сами французы, [56] которые только были нЬсколько въ силахъ, охраняли госпиталь съ помощью нЬкоторыхъ госпитальныхъ людей.
Въ ночь съ 10-го на 11-е октября мы были пробуждены страшнымъ громомъ; оконныя стекла въ сосЬдней комнатЬ посыпались... Это былъ взрывъ Кремля... Взрывы повторилисьеще несколько разъ. Сонъ уже оставилъ насъ на всю ночь мы не знали, что насъ самихъ ожидаетъ. Слова добраго ВеаиШз'я невольно приходили намъ на умъ. Французы продолжали, какъ могли, стеречь нашу больницу отъ поджигателей. Наконецъ по утру французские раненые офицеры известили насъ, что наши казаки показались въ Москве, и повторили намъ свою просьбу; мы предложили имъ, будучи недвижимы на нашихъ кроватяхъ, принести намъ свои ценныя вещи и деньги, и положить ихъ къ намъ подъ тюфяки и подъ подушки, что они и сделали. Действительно, часа черезъ три вошелъ къ намъ казацкий урядникъ съ несколькими казаками; радость наша была неописанная. Мы несколько разъ жарко съ ними обнялись. Это были казаки Илловайскаго; они стерегли выходъ французской армии близь Калужской заставы и явились вследъ за ними. Мы заявили, что въ соседней палате лежатъ раненые французы, что мы были более месяца у нихъ въ плену, что они насъ лечили и сберегли, что за это нельзя уже ихъ обижать, что лежачаго не бьютъ и тому подобное... Урядникъ слушалъ меня, закинувъ руки за спину. 'Это все правда, ваше благородие, да посмотрите-ка, что они, душегубцы, наделали! истинно поганцы, ваше благородие!" - 'Такъ, такъ ребята, да все-таки храбрый русский солдатъ лежачаго не бьетъ, и мы отъ васъ требуемъ - не обижать!" - 'Да слушаемъ, ваше благородие, слушаемъ!" и направились въ растворенныя къ французамъ двери. Сколько можно мне было видеть, казаки проходили мимо кроватей, косясь на притаившихъ духъ французовъ. Несколько времени было тихо, но вдругъ послышался шумъ и явился къ намъ взволнованный, въ распахнутомъ халате, офицеръ: 'Меззйеигз, теззйеигз, оп т'а б!ё топ заЪег д'Коппеиг! де дгасе, де дгасе!.." ) Мы насилу его вразумили, что, будучи пленнымъ, онъ не можетъ сохранять при себе оружия, что если онъ дорожилъ своею саблею, то зачемъ-же онъ намъ не отдалъ ее подъ сохранение вместе съ другими вещами; что съ нашей стороны было бы весьма неловко требовать возврата того, чего не сле[57]дуетъ возвращать и притомъ отъ войска иррегулярнаго... Вскоре прибыли сотникъ и одинъ штабъ-офицеръ, весьма обходительный. Мы ему объяснили все обстоятельства; онъ занялся составлешемъ списка пленнымъ французамъ, и при немъ мы выдали имъ по рукамъ все принадлежавшая имъ вещи и деньги, также по записке. Онъ зналъ несколько по-французски и успокоилъ въ ихъ судьбе какъ ихъ самихъ, такъ и насъ.
На другой день я совещался съ моимъ товарищемъ Обольяниновымъ (наши кровати были смежны) о томъ, что намъ делать съ собою. Я ему сказалъ, что у моихъ родителей есть подмосковное поместье въ 75 верстахъ отъ Москвы, за Дмитровымъ, и предлагалъ ехать туда, а онъ мне заявилъ, что имение его дяди находится только въ 50 верстахъ отъ Москвы, по Клинской дороге, и что тамъ есть больница и аптека. Мы решились отправиться туда. Вульфъ и Тимофеевъ остались въ Москве. Не знаю, кто и какъ снарядилъ насъ; у насъ не было ни у кого ни денегъ, ни платья; люди наши достали какую-то ветхую бричку и привели какого-то мужичка съ тремя исхудалыми лошаденками; приискивали платья и ничего не находили; наконецъ добыли где-то женские, и при томъ ваточные, салопы, что было истинною находкою. Въ такихъ костюмахъ, обернувшись вместо плащей фланелевыми одеялами, мы, помолясь, двинулись съ Обольяниновымъ въ путь.
Нельзя вообразить себе те ужасныя картины, которыя развертывались передъ нами по мере того, какъ мы подвигались отъ Калужскихъ воротъ къ Москве-реке. Одинъ только нашъ кварталъ отъ Калужской заставы до Калужскихъ воротъ уцелелъ отъ пожара (но не совсемъ отъ грабежа), и конечно, благодаря графу Лористону, занимавшему, какъ мы сказали, домъ графини Орловой. Такимъ образомъ былъ пощаженъ Донской монастырь. Все, что видно было передъ нами, сколько могъ обнять глазъ, было черно; высоюя трубы домовъ торчали изъ грудъ развалинъ; полизанные пламенемъ дома, закопченныя снизу до верху высокя церкви были какъ бы подернуты крепомъ и лики святыхъ, написанные на ихъ стЬнахъ, проглядывали съ своими золотыми вЬнцами изъ-за черныхъ полосъ дыма; нЬсколько труповъ людскихъ и лошадиныхъ были разбросаны по сторонамъ. ЗамоскворЬчье было намъ мало знакомо; но тяжкое впечатлЬние такого зрЬлища навело на всЬхъ насъ глубокое молчание, и, проЬзжая мимо поруганныхъ свя[58]тыхъ церквей, мы творили Крестное Знамение. Въ нЬкоторыхъ церквахъ, нЬсколько уцЬлЬвшихъ, двери были раскрыты настежъ, и груды хлама и разныхъ снадобий и мебели наполняли ихъ. Но какъ выразить то чувство, которое объяло насъ при видЬ Кремля! Когда мы въЬхали на Каменный мостъ, картина разрушения представилась намъ во всемъ ужасЬ... Мы всплеснули руками: Иванъ Великий безъ Креста, какъ-бы съ разможженною золотою главою, стоялъ одинокъ, не какъ храмъ, а какъ столбъ, потому что вся его великолЬпная боковая пристройка, съ двумя куполами и съ огромными колоколами, была взорвана и лежала въ грудЬ. Когда мы проЬзжали ближе, то видЬли съ набережной, у подошвы его, тамъ, гдЬ онъ соединялся съ пристройкою, глубокую продольную трещину. Башня съ Боровицкими воротами была взорвана; средина кремлевской стЬны также, и мы едва могли пробраться среди грудъ развалинъ. Грановитая палата, пожранная пламенемъ, стояла безъ крыши, съ закоптЬлыми стЬнами и съ полосами дыма, выходящими изъ оконъ. На куполахъ соборовъ многие листы были оторваны. Огибая Кремль, по дорогЬ къ Василию Блаженному, мы увидЬли, что угловая башня со стЬною были взорваны. Спасския ворота съ башнею уцЬлЬли. Башня Никольскихъ воротъ, отъ верха вплоть до образнаго киота, наискось, была обрушена, но самый киотъ съ образомъ Николая Чудотворца, и даже со стекломъ - что мы ясно видЬли - остались невредимы. Угловая стЬна, примыкавшая къ этой башнЬ, и арсеналъ, обращенный къ бульвару, что теперь Кремлевский садъ, были взорваны...
Съ тЬми же чувствами, какъ Неемия послЬ плЬна вавилонскаго объЬзжалъ вокругъ обрушенныхъ стЬнъ 1ерусалима, мы обозрЬвали обрушенныя стЬны Кремля.
Наполеонъ хотЬлъ бы всю мЬстность ненавистной ему Москвы, сдЬлавшуюся гробницею его славы, вспахать и посыпать солью, какъ сдЬлалъ Адрианъ съ 1ерусалимомъ, и изгладить ея имя съ лица земли; но 1ерусалимъ остался святынею мира, а обновленная новымъ блескомъ Москва осталась святынею России.
Павловскъ. 8-го сентября 1868 года.
No Православное братство во имя св. Царя-искупителя Николая
\у\у\у.топаг.ш
Оцифровано для переиздашя въ царской ореографш
Великая книга для воинов Руси!
http://evgen-bykow.narod.ru/Norov_Voina_i_mir.pdf
ГОСПОДИ, ПРОСТИ ЭТОМУ ГЕРОЮ ЕГО МАСОНСТВО И УЧАСТИЕ (ЕСЛИ ОНО БЫЛО) В ТАЙНЕ
РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ - ДЕКАБРИСТАХ
ВОТ ПРОМЫСЕЛ БОГА -В ИХ МАСОНСТВЕ БОГ НАХОДИТ ТОГО, КТО ЭТО МАСОНСТВО ОБЛИЧАЕТ И РАСКАЛЫВАЕТ
ТАК ЖЕ И ПАВЕЛ ПЕРВЫЙ СДЕЛАЛ!
мученик святой!
Его Николай Второй уже канонизировал бы в 17 году.
Все было готово для этого и Царя Иоанна ТОЖЕ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
ГРОЗНОГО ДЛЯ ВРАГОВ!
Биография
Авраам Норов родился 22 октября 1795 года в селе Ключи Балашовского уезда Саратовской губернии (ныне Ртищевский район Саратовской области) в дворянской семье. Отец - отставной майор, саратовский губернский предводитель дворянства Сергей Александрович Норов (ум. 16 марта 1849); мать - Татьяна Михайловна Кошелева (ум. 23 ноября 1838). Получил домашнее образование. С 1807 года учился в Благородном пансионе при Московском университете, который не закончил.
10 марта 1810 года, сдав экзамены на звание юнкера, Норов был определён в лейб-гвардии артиллерийскую бригаду в Санкт-Петербурге. 30 июня 1811 года он был произведён в портупей-юнкера, а 25 декабря 1811 года получил звание прапорщика. С первых дней участвовал в Отечественной войне 1812 года в составе 1-й Западной армии. В Бородинском сражении прапорщик 2-й лёгкой роты гвардии артиллерии Норов, командуя полубатареей из двух пушек, защищавших Семёновские (Багратионовы) флеши, был тяжело ранен в правую ногу (ему ядром оторвало ступню). Ногу пришлось ампутировать по колено (впоследствии арабы прозвали его 'отец деревяшки'). Несмотря на инвалидность, А. С. Норов не оставил военную службу и только в 1823 году, уже в звании полковника, перешёл на гражданскую службу. Занимал разнообразные должности по различным ведомствам.
С 1827 года А. С. Норов служил в Министерстве внутренних дел. В 1830 году он занял место правителя дел и члена Комиссии принятия прошений на Высочайшее имя.[3] В 1849 году был назначен сенатором и помощником главного попечителя Человеколюбивого общества; в 1850 году - товарищем министра народного просвещения.
С 7 (19) апреля 1853 по 23 марта (4 апреля) 1858) года Норов был министром народного просвещения. При нём возросло количество студентов в вузах, была расширена программа преподавания по древним языкам, восстановлена практика командирования молодых учёных за границу (по избранию университетов). Авраам Сергеевич предпринимал попытки смягчения цензуры. Так, например, он ходатайствовал о дозволении придать огласке в печати обсуждение проекта судебных реформ, чему весьма противился министр юстиции граф В. Н. Панин. С 11 апреля 1854 года - член Государственного Совета. В 1856 году А. С. Норов возродил идею создания университета в Сибири, однако этот вопрос по ряду причин не был решён положительно.[4] В 1856 году Норов получил чин действительного статского советника.
В 1840 году А. С. Норов стал членом Российской академии, а в 1851 году за литературные и научные заслуги был избран действительным членом Императорской Санкт-Петербургской Академии Наук по отделению русского языка и словесности. В том же году Норова избрали председателем Археографической комиссии. Он также являлся членом Русского географического и многих других отечественных и зарубежных научных собраний и обществ.
По свидетельству П. П. Семёнова, после своих путешествий Норов проживал в родовом имении, которое находилось в селе Нижний Якимец Раненбургского уезда Рязанской губернии (ныне Новодеревенского района Рязанской области).[5]
В 1866 году на пожертвования А. С. Норова была перестроена и заново освящена во имя Воскресения Христова церковь в Свято-Троицкой Сергиевой Приморской пустыни (не сохранилась)[6].
Авраам Сергеевич Норов умер 23 января 1869 года, он был похоронен в Голицынской церкви во имя архистратига Михаила Сергиевой Приморской пустыни в Санкт-Петербурге.
[править] Творческая деятельность и путешествия
Гербовый экслибрис библиотеки А. С. Норова работы неизвестного художника
Титульный лист книги А. С. Норова 'Путешествий по Египту и Нубии в 1834-1835 гг.', 1840
Ртищево. Виртуальная марка, посвящённая 210-летию со дня рождения А. С. Норова, 2005
Все свободное время Норов отдавал литературе и истории, влечение к которым он испытывал с самого детства. Он много писал в стихах и в прозе. Ещё в 1816 году были опубликованы его первые переводы из Вергилия и Горация, а позднее переводы из классической итальянской поэзии: Ф. Петрарка, Л. Ариосто, Т. Тассо. К числу его высших достижений относят полный перевод Анакреона[6]. Авраам Норов был полиглот, он владел английским, французским, немецким, испанским, итальянским, который знал до тонкостей, включая, например, сицилийский диалект, некоторыми славянскими (чешским и лужицким), латынью, древнегреческим, арабским, а также классическими и древнееврейским языками. Норов был первым русским учёным, умевшим читать иероглифическую письменность[6].
Авраам Норов был страстный библиофил. Его книжное и рукописное собрание, состоявшее из 16 тысяч экземпляров, являлось одним из лучших в России. Оно включало в себя памятники XV-XIX веков, в том числе 155 инкунабул: редчайшее издание 'Естественной истории' Плиния, первое иллюстрированное издание 'Божественной комедии', подборку первых и прижизненных изданий Дж. Бруно и Т. Кампанеллы и множество других раритетов. В библиотеке Норова были книги по археологии, философии, русской, всеобщей и церковной истории, лингвистике, математике, астрономии, греческие, византийские рукописи, автографы выдающихся русских и иностранных учёных, а также государственных деятелей.[7]
А. С. Норов был вхож в литературные салоны Москвы и Санкт-Петербурга. Он не принадлежал ни к какой литературной партии и печатался в журналах и альманахах противоборствующих направлений, в частности в 'Полярной звезде', 'Сыне Отечества', 'Русском инвалиде' и других периодических изданиях. Был дружен с ведущими литераторами: В. А. Жуковским, О. М. Сомовым, И. И. Дмитриевым, П. А. Вяземским, О. И. Сенковским, близок с А. И. Кошелевым и другими.
В 1818 году Авраам Сергеевич был принят в Вольное общество любителей словесности, наук и художеств, а в 1819 году - в Общество любителей российской словесности. На заседаниях Вольного общества он познакомился с А. С. Пушкиным, общение с которым продолжалось в течение всей жизни последнего.[8] Александр Сергеевич, во время работы над 'Историей Пугачёва' пользовавшийся библиотекой Норова для исторических изысканий, был явно расположен к нему, обращаясь в письмах на 'ты' и со словами 'любезный полковник', 'учёнейший собеседник', 'честный человек, отличающийся благородством и душевной теплотой'. На смерть Пушкина Авраам Сергеевич откликнулся стихотворением 'Памяти Пушкина' ('Погас луч неба, светлый гений', 1837).
В 1821-1822 годах Норов совершил первое заграничное путешествие, посетив Германию, Францию, Италию и Сицилию. О путевых впечатлениях он рассказал в ряде очерков и стихотворений ('Поездка в Овернь', 'Литературный вечер в Риме', 'Остров Нордерней. Послание к Д. П. Глебову' и других), которые были напечатаны в различных русских периодических изданиях. Его первой книгой стало 'Путешествие по Сицилии в 1822 году'. В 1827 году А. С. Норов, будучи чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел, был прикомандировали к адмиралу Д. Н. Сенявину, с которым он совершил два заграничных плавания, в частности, участвовал в проведении русских судов до Портсмута и обратно. В результате в 'Литературной газете' Дельвига-Пушкина в 1830 году появился очерк Авраама Сергеевича 'Прогулка в окрестностях Лондона' с указанием: 'Виндзор, августа 20, 1827'.
8 августа 1834 года А. С. Норов увольняется в отпуск и отправляется как паломник-исследователь в путешествие на Святую землю 'для поклонения Гробу Господню'. Он побывал в Палестине, Малой Азии и Иерусалиме. При изучении и описании Палестины и окружающих её стран Авраам Сергеевич руководствовался, с одной стороны, текстом Библии, с другой, принимал во внимание открытия историков и филологов-ориенталистов. Он старался избегать описания тех мест, о которых уже имелись сведения других путешественников. Авраам Сергеевич одним из первых россиян совершил путешествие по Египту и Нубии, на парусном судне он проплыл весь Нил и исследовал Северный Судан. Учёный собрал ценный материал по географии, экономике и культуре населяющих эти страны народов. Результатом этого путешествия, длившегося с 1834 по 1836 год, стали книги 'Путешествие по Святой Земле в 1835 году' (1838) и 'Путешествие по Египту и Нубии в 1834-1835 гг.' (1840). Таким образом, А. С. Норов по праву может считаться зачинателем русской библейской археологии[6].
Благодаря А. Норову коллекция Эрмитажа пополнилась бесценной статуей Мут-Сохмет (XV век до нашей эры). Порфировое изваяние, полузасыпанное песком, Авраам Сергеевич обнаружил в Карнаке среди развалин небольшого храма и выкупил его у местных властей.[9]
Описания всех путешествий А. С. Норова были собраны в 5 томов и изданы в 1854 году в Санкт-Петербурге.
В 1861 году Норов предпринял второе путешествие на Святую землю, которое он описал в книге 'Иерусалим и Синай. Записки второго путешествия на Восток', вышедшей в свет в 1879 году, уже после смерти автора, под редакцией В. Н. Хитрово. Норов иллюстрировал свои дневники рисунками. Так, например, во время второго путешествия на Святую землю, находясь в Александрии, он копировал в катакомбах фрески подземной христианской церкви.
Материалы, собранные А. С. Норовым, до сих пор не утратили ценности, поскольку многие памятники, которые он видел, на сегодняшний день утрачены[6].
Последним печатным изданием А. С. Норова были замечания по поводу романа Л. Н. Толстого 'Война и мир'[6].
[править] Семья
Жена - Варвара Егоровна Панина (7 июля 1814 - 21 апреля 1860) - дочь капитан-лейтенанта флота Е. А. Панина. У Норовых было трое детей, однако они умерли в младенчестве: Сергей (1837-1840), Георгий (1839-1841), Татьяна (1841-1841).
[править] Сочинения
* 'Путешествие по Сицилии в 1822 году' (ч. 1-2., СПб., 1828)
* 'Путешествие по Святой земле в 1835 году' (1838)
* 'Путешествие по Египту и Нубии в 1834-1835 гг.' (СПб., 1840)
* 'Путешествие к семи церквам, упоминаемым в Апокалипсисе' (СПб., 1847)
* 'Защита Синайской рукописи Библии от нападений отца Архимандрита Порфирия Успенского', (СПб., 1863)
* 'Война и мир (1805-1812). С исторической точки зрения и по воспоминаниям современника. По поводу сочинения графа Л. Н. Толстого Война и мир' / из ? 11-го Военного сборника (СПб., 1868)
* 'Иерусалим и Синай. Записки второго путешествия на Восток' (СПб., 1879)
[править] Масонство
Авраам Сергеевич вступил в петербургскую масонскую ложу 'Северные друзья' в 1816 году. 10 февраля 1819 года присоединился к ложе 'Три добродетели' (Петербург). Возведён в степень подмастерья 6 сентября 1819 года. 8 сентября 1819 года перешёл в ложу 'Елизаветы к добродетели' (Петербург), где и был возведён через некоторое время в степень мастера-масона. С начала 1820-х отсутствовал на собраниях лож, так как в 1821-1822 совершил путешествие по Западной Европе, посетив Германию, Францию, Италию.[10]
[править] Награды
* Орден Святого Владимира 2 степени
* Орден Святого Владимира 4 степени с бантом - за Бородино
* Орден Святого Александра Невского
* Орден Белого Орла
* Орден Святой Анны 1 степени
* Орден Святого Станислава 1 степени
* Орден Спасителя 1 степени (Греция)
* Золотая медаль в память освобождения помещичьих крестьян
* Знак отличия за 35 лет безупречной службы
[править] Память
Фамилия А. С. Норова указана в списке Министров просвещения на памятной доске, установленной на фасаде здания бывшего министерства Просвещения в Санкт-Петербурге (улица Зодчего Росси, 1/3)[6].
[править] См. также
* Норовы
* Норов, Александр Сергеевич
* Норов, Василий Сергеевич
[править] Примечания
1. ↑ Биография.ру; в сборнике Черейского 'Пушкин и его окружение' указана дата 1 октября
2. ↑ Биография.ру; в сборнике Черейского 'Пушкин и его окружение' указана дата 22 января
3. ↑ Большая энциклопедия русского народа
4. ↑ Письмо святителя Иннокентия
5. ↑ Неофициальный сайт Новодеревенского района
6. ↑ 1 2 3 4 5 6 7 Норов Авраам Сергеевич. Официальный сайт Свято Троицкой Сергиево Приморской мужской пустыни. - Известные люди, похороненные в монастыре. Проверено 4 декабря 2011.
7. ↑ Коллекция А. С. Норова ныне хранится в РГБ.
8. ↑ Поэзия Московского университета от Ломоносова до...
9. ↑ Эрмитаж: кабинет египетской скульптуры
10. ↑ Серков А. И. Русское масонство. 1731-2000 (Энциклопедический словарь)
[править] Литература
* Очерки истории Саратовского Поволжья, Т. 1.: С древнейших времён до отмены крепостного права / под ред. И. В. Пороха. - Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, ИИЦ АО 'Заволжье', 1993. - С. , С.226-227
[править] Ссылки
* Норов А. С. 'Путешествие к семи церквам, упоминаемым в Апокалипсисе' на сайте 'Руниверс'
* Норов А. С. Путешествие по Египту и Нубии в 1834-1835 гг. Ч. II. СПб., 1840.
* Гуминский В. М. Норов на Святой земле / предисловие к книге А. С. Норова Путешествий по Египту и Нубии в 1834-1835 гг.
* А. С. Норов на сайте Биография.ру
* Норов, Авраам Сергеевич // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: В 86 томах (82 т. и 4 доп.) - СПб., 1890-1907.