Джен: другие произведения.

Тынс Пынс

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
Оценка: 6.00*3  Ваша оценка:

  
  ТЫНС ПЫНС
  
  мистический сериал
  
  "Я написал роман, потому что мне захотелось"
  Умберто Эко
  
  С благодарностью Олегу Козыреву за идею сериальной формы, и Трурлю - за название
  
  Этот текст ни в коем случае не предполагает серьезного отношения со стороны читателей или критиков. Все совпадения имен и событий с реальными в этом тексте - случайность.
  
  
  
  
  ПЕРВАЯ СЕРИЯ
  
  Душноватое утро обещало, что день будет жарким. Надежда открыла глаза и поморщилась: от стены в одном месте отставали обои. Обои были тиснеными, белыми, дорогими. Мебель - темной, красновато-коричневой, покрытой блестящим лаком. Тонкая полосатая занавеска трепыхалась напротив распахнутой форточки.
  
  Надежда вспомнила, что сегодня нужно ехать в больницу, а добираться в один конец больше часа, и снова поморщилась. Будильник показывал полвосьмого.
  
  - Надо вставать, - равнодушно сказала Надежда, и села. Лохматый Васька посапывал, отвернувшись. "Пускай спит", - великодушно решила Надежда, тем более, ему никуда ехать не требовалось. Она нашарила ногой шлепанцы, обулась, одела халат и тяжело протопала в ванную.
  
  Зеркало над раковиной отразило усталое немолодое лицо. Красивое, в общем-то, только крупные правильные черты лучше пошли бы мужчине. Стараясь поменьше смотреть на себя, Надежда тщательно умылась, почистила зубы и расчесала густые черные волосы. Пора было разбудить Пашу, а заодно не забыть позвонить ему на работу - сказать, что в ближайшие три недели он не придет.
  
  Белая гладкая дверь в пашину комнату находилась слева от ванной. Позевывая, Надежда протянула руку и постучала.
  
  - Паша, подъем!
  
  Обычно в таких ситуациях он что-то бурчал недовольно, но, судя по звукам, действительно начинал подниматься, и через какое-то время показывался в коридоре - временами заросший и дурно пахнущий, а иногда стильно постриженный и благоухающий одеколоном "Демон". Тридцатипятилетний братец Надежды был не лишен странностей - одевался как панкующий подросток, носил железные кольца и пентаграмму, а чего только стоил его черный компьютер! То есть, компьютер действительно стоил приличную сумму, но его, мягко сказать, нетрадиционный цвет... Надежда постучала еще раз, и снова не получила ответа. Тогда она в досаде толкнула дверь. На ее удивление, та оказалась незаперта.
  
  Готовая произнести небольшую возмущенную речь, Надежда не сразу сообразила, что именно видит перед собой. Но когда поняла, то отступила, и плотно прикрыла дверь, не решаясь отпустить ручку. От напряжения пальцы ее побелели, а в душе поднимался страх. Страх за Ваську. Ее сын ни в коем случае не должен зайти туда! Она глубоко вдыхала и выдыхала, похожая на умирающую рыбу. Родители. Хорошо было бы обойтись и без них. Так. Собраться. Надежда с трудом оторвала руку от дверной ручки и на негнущихся ногах отправилась туда, где спали отец и мать.
  
  Комната была погружена в синеватую тень, благодаря плотно задвинутым шторам.
  
  - Папа! - трагически громко прошептала Надежда.
  
  - Что, что такое? - встрепенулся Василий Егорыч. Анна Федоровна издала короткий звук, и тоже открыла глаза, бессмысленно глядя на дочку.
  
  - Там - Паша...
  
  ...
  
  Паша висел, вжатый в угол между потолком и стеной. Он понимал, что не только невидим, но и вообще неразличим для человеческого восприятия. Человеческое! А он теперь, значит - кто?
  
  Его полуголое тело скорчилось в неуклюжей позе внизу на кровати наискосок. Приближались шаги. Паша дернулся еще раз в надежде вернуться, но тщетно: он не мог обрести свою плоть так же, как зритель не способен попасть внутрь фильма.
  
  ...
  
  Васька проснулся от того, что в коридоре шумели. Причем шумели нехорошо. То не была обычная суета сборов в дорогу, или семейная ссора, поэтому он насторожился. Низким голосом что-то гудела Надежда, бабушка вторила ей, периодически всхлипывая, а в интонациях дедушки ощущались надрыв и злость.
  
  Васька соскочил с диванчика, и босиком прошлепал к двери, приоткрыл, выглянул в коридор. Цепкий взгляд выловил сгорбленную фигурку бабушки и напряженное лицо деда. Надежда волокла из ванной в пашину комнату ведро и тряпку.
  
  "Натворил чего, и смылся", - подумал Васька, но сам себе не поверил: слишком все выглядело серьезно.
  
  Надежда со стуком опустила ведро, и подошла к сыну.
  
  - Василий, - она жестко положила руки ему на плечи и посмотрела в глаза, - Твой дядя... в общем, он умер.
  
  Васька впал в замешательство. Он не знал, что говорят в таких случаях.
  
  - Когда? - неестественным голосом спросил он.
  
  - Этой ночью. Слушай... я понимаю, что еще рано, но ты не мог бы... пойти погулять?
  
  - Конечно, - Васька движением плеч вывернулся из-под тяжелых надеждиных рук, и постарался скрыть облегчение. - Я только умоюсь.
  
  - Понимаешь, - машинально Надежда провела рукой по его волосам и посмотрела в сторону ванной, - туда нельзя. Там сейчас грязно.
  
  "Да что там такое?" - с любопытством подумал Васька, но, честно сказать, смотреть на ЭТО ему не хотелось. Он боялся покойников. Порой ему снились трупы, зеленые и худющие, с огромными навыкате глазами и ртами, полными гнилых зубов. Он убегал, даже если они и не намеревались причинить ему вред. Так что, он быстро собрался, кинул оценивающий взгляд на пашину черную кожанку, всю в молниях и заклепках, и в следующий миг уже был на улице.
  
  "Теперь у меня будет отдельная комната", - цинично подумал он, и тут же сам себя перебил, испугавшись, что кто-то прочтет его мысли.
  
  ...
  
  Невидимый Паша в сумрачном настроении наблюдал, как мать и сестра отмывают от крови пол, кровать и компьютер. А крови действительно было немало. "Хорошо потрудился", - хмыкнул про себя Паша. Ночью, в омертвляющем реальность белом свете заоконного фонаря, он торжественно резал себя тут и там. Он не хотел себя убивать, пускай, как и всякий одинокий несчастливый и бездетный человек, нередко задумывался о самоубийстве. Нет, если бы он решился на смерть, он бы подготовился. Написал завещание и какую-нибудь загадочную записку. А вчерашним вечером его просто одолевала душевная тяжесть. Из-за нее он согласился опять лечь в больницу. В психиатрическую больницу. Но когда время перевалило за полночь, его охватил азарт: а что, если... Он совсем не чувствовал боли, - так, немного пощипывало. Он проводил лезвием то по лицу, то по груди. Потом осмелился, и стал резать глубже. Лиза однажды сказала, что, фантазируя таким образом, она снимает внутреннее напряжение. А он... он даже не знал, ГДЕ находился, когда себя резал. Вроде бы его комната, и напротив - ее привычно искаженное отражение в экране черного монитора; но почти исчезли свойственные городской ночи звуки, и в тишине, похожее на грозу, накатывалось нечто чужое. Напоследок Паша резанул себя еще раз вкруговую по липким от крови предплечьям, и отключился.
  
  Сверху, в утреннем солнечном свете все выглядело просто роскошно. Кульминационная сцена из фильма ужасов. После нее убийства начинают происходить каждые две-три минуты. Паша поморщился, точнее - ощутил, что поморщился. Надежда и Анна Федоровна тщательно оттирали кровавые пятна, приводя действительность к заурядному состоянию. Закончив с уборкой вокруг, они с новыми тряпками приступили к самому телу.
  
  - В милицию позвонить, - слабым голосом произнесла Анна Федоровна.
  
  - Я сделаю, - закивала Надежда, и уверенно провела тряпкой по щеке мертвого Паши.
  
  ...
  
  Люди, которые побывали на грани жизни и смерти, рассказывают, что их стремительно несло по темному тоннелю, и в конце сиял ослепительный свет. Все это правда. Но те, которые достигли света, уже ничего не могут нам рассказать.
  
  Это поле, душистое до духоты; травяная зелень здесь режет глаз, а цветы заметно крупнее, чем человек встречал раньше. Огромное солнце изливает повсюду густое золото и тепло. Ты неуверенно делаешь один шаг, другой, и понимаешь, что трава под ногами не мнется.
  
  Хочется лечь, подставив себя целиком небесному свету, успокоиться навсегда. И земля мягко примет уставшее тело, постепенно проникая внутрь, перемешиваясь с плотью.
  
  Но тот, кто сделает больше десятка шагов, непременно увидит искрящееся завихрение, танец лучей между землей и небом, а присмотревшись, различит дверь. Дверь-Посреди-Поля.
  
  Обычная деревянная дверь, одиноко торчащая там, где, наверное, никогда не было дома.
  
  Сколько ты не пытайся ее обойти, она будет поворачиваться к тебе одной и той же стороной, а потом и вовсе не отвяжется, преследуя тебя по всему полю и навязчиво предлагая войти. Сама по себе повернется ручка, и скрипнут петли, но сквозь тонкую щель ты не сможешь разобрать, что там - за Дверью-Посреди-Поля. А поле никак не кончается...
  
  И твоя рука послушно тянет за ручку.
  
  Теперь ты никогда не вернешься. Но, говорят, некоторым вовсе необязательно умирать, чтобы увидеть Дверь-Посреди-Поля.
  
  ...
  
  От размышлений Лизу оторвал телефонный звонок. Собственно, она даже не размышляла, а пребывала где-то по ту сторону перед давно погасшим экраном монитора. Смутные ощущения обещали переродиться в нечто связное, и, возможно, ценное, но телефон перебил процесс. Лиза вскочила и схватила трубку.
  
  - Алло.
  
  - Привет, Лиза, - это была Натали. Когда Натали находилась на том конце провода, она представлялась Лизе гладкой и длинной голубой загогулиной, похожей на только что выдавленную зубную пасту.
  
  - Здравствуй, - безучастно сказала Лиза. Загогулины у нее эмоций не вызывали.
  
  - Ты знаешь про Пашу?
  
  - Нет. А что?
  
  - Он покончил с собой.
  
  Лиза задержала дыхание и напряглась. Вот так крутой поворот. Остановиться, передохнуть.
  
  - Ты серьезно? - наконец выдохнула она.
  
  - Очень серьезно. К нам сегодня пришла его сотрудница...
  
  И Натали принялась рассказывать о произошедшем. Напряжение нарастало. Машинально слушая Натали, Лиза принялась приглядываться к окружающему ее миру. Ничего не изменилось. Как будто.
  
  - Я так и знала, - сказала Лиза, когда Натали сделала паузу.
  
  - Ты думаешь?.. - спросила Натали о кое-чем известном только им обеим.
  
  - Думаю, - подтвердила Лиза. Сейчас, как никогда, она была убеждена: им удалось... К черту. Все как обычно.
  
  - Я думаю, - переключилась Лиза, - что надо его родителям позвонить. Может, помочь, съездить куда-то..
  
  - Да, конечно. Ты позвони.
  
  - Я позвоню.
  
  Они помолчали. Лиза прислушалась к себе, и обнаружила, что внутри нее поднимается... восторг.
  
  "Извращенка", - с удовольствием и характерной улыбочкой обозвала себя Лиза. Она попрощалась с подружкой и набрала пашин номер. Двадцать два- сорок четыре-двадцать четыре. Дважды два - четыре. Номер, по которому Паша теперь никогда не ответит.
  
  - Здравствуйте, - произнесла она максимально серьезным, неторопливым и несколько вкрадчивым голосом. - Я бы хотела узнать: то, что случилось с Пашей - это правда?..
  
  ...
  
  Паша устал от суеты, происходящей внизу. Ему казалось, она утяжеляет его, и он вот-вот опустится с потолка к полу, где на него кто-нибудь непременно наткнется. Отчего-то верилось, что его могут вычислить - если окажутся в том самом МЕСТЕ, где находится он. А демонстрировать свое присутствие родственникам, врачам и милиционерам ему не особо хотелось. В таком-то... виде...
  
  Он наконец понял, что может передвигаться. Он походил на шарик, надутый гелием - на невидимку-шарик. Потолок удерживал, чтобы не унесло вверх и в бесконечность. Еще больше чем вниз, Паша боялся улететь вверх: что ждало его там, он не представлял совершенно. Не зная, как ему быть, он продолжал наблюдать. Приехавшая милиция заподозрила все семейство в убийстве - иначе, зачем им потребовалось замывать следы? Вскоре, впрочем, инцидент был исчерпан, и эксперт доказал невиновность родителей и сестры. Но Паша с ужасом осознал, что не помнит всего случившегося с ним ночью. Точнее, он помнил то, что делал сам, но что происходило вокруг...
  
  Говорят, во время сна душа человеческая отделяется и путешествует сама по себе. Часть путешествий запоминается как сновидения. Часть пропадает в небытии. И человек не в ответе за то, что он совершил, находясь в постели и в неподвижности. Это - вне игры, это не в счет. Ведь могло быть и так: четыре зыбких, колышущихся существа вплыли по воздуху в пашину комнату, встали кольцом и потянулись раздвоенными длинными языками к своему дрожащему сыну, брату и дяде. А к утру - позабыли.
  
  Хлопнула дверь - это вернулся Васька. Паша как раз висел в коридоре, и смог заметить хищный взгляд племянника, вновь брошенный на куртку. "Так, - подумал Паша, - Так. А пролезу ли я в форточку?" По привычке он ощущал себя в человеческой форме. Он помнил, что исхудал в последние месяцы: при немаленьком росте весил меньше семидесяти килограммов. Из-за жары на кухне было открыто окно, и Паша, осторожно обогнув стеклянные банки, выбрался наконец на улицу и на свободу.
  
  ...
  
  - Спасибо, нам ничего не надо, - отрубила Надежда в ответ на предложение Лизы помочь. - Дело в том, что мы считаем, что вы косвенно причастны к смерти Павла.
  
  - До свиданья, - раздосадовано оборвала Лиза, и бросила трубку. Голова закружилась - до ощущения невесомости, как в самолете.
  
  Лиза пошла на кухню и сделала себе кофе. Она была зла. Она, как никто другой, понимала, что обвинения справедливы.
  
  Но могли ли они что-либо доказать? Собиралась компания, проводила спиритические сеансы. Обычное светское развлечение для интеллигентных людей. Никто не относился к нему слишком серьезно. Да и в качестве объяснения находили банальные психоаналитические причины. Мол, вытесненные стороны "Я" прорываются на свободу. Даже полезно. Этакая разрядка с экзотическим налетом мистицизма.
  
  "Мы открыли Врата, - запела про себя Лиза, - Мы открыли Врата..."
  
  Кофе закончился, и Лиза с размаху швырнула изящную фарфоровую чашку на пол.
  
  ...
  
  Пришла Ночь, и прилетел Ветер. Ветер с размаху ударил по телу Ночи, и ее грудь посредине разошлась круглой черной дырой, бездонной и издающей едва уловимые стоны. Грустные птицы стаями потянулись в дыру, точно настала осень. Трясли ветками и хотели вырваться с корнем деревья. А в городских домах то зажигали, то выключали свет, и так много раз.
  
  Все двери были крепко-накрепко заперты, как и полагалось в такую Ночь.
  
  ...
  
  Ваське разрешили взять пашину куртку на другой день. Пришлось подвернуть рукава, но все равно, на васькин взгляд, смотрелось роскошно. Украдкой он полюбовался на себя в зеркале, а когда вышел на улицу, старался специально проходить мимо витрин, чтобы видеть свое отражение. Ровесники, да и молодежь постарше, на него с любопытством косились, и Васька был очень горд.
  
  То, что куртка когда-то принадлежала дяде, он старался не вспоминать.
  
  А день был хорош. В меру прохладный и ясный, с порывами ветра, доносящими запах реки даже в центр. Солнце играло в заклепках и молниях, и Васька подумал, что он мог бы в свое время стать средневековым рыцарем. Но к идеальному и благородному образу, созданному поэтами, его фантазия отношения не имела. Его рыцарь был зверь в человеческом облике, способный расправиться с каждым, кого посчитает врагом. Васька прищурился, и оглядел улицу новым взглядом. И тут перед ним на брусчатку легли две плечистые тени. Он обернулся.
  
  - Здравствуй, Паша, - сказал один из двух бородатых и крупных молодцев в похожих на васькину кожанках.
  
  - Я не Паша, - слабым голосом ответил Васька, и принялся соображать, как бы ему сейчас смыться.
  
  - Да ну тебя, не гони, - улыбающийся молодец положил тяжеленную длань на васькино плечо, - Думаешь, исхудал, так никто тебя и не узнает?
  
  - Чего ты? Говорю тебе, никакой я не Паша, - хныкая, Васька попробовал вывернуться. Но не тут-то было. Длань настойчиво подталкивала его в тенистый переулок.
  
  - Куда вы меня потащили?! - выдал Васька очередную порцию хныканья, поскольку двое, властно его приобняв, повели за собой. Но быть битым ему не хотелось, поэтому он не пытался кричать. К тому же, он не слишком верил, что кто-нибудь придет ему на помощь. То, что происходило, относилось к области тайных городских дел, - и, хотя Васька не слишком был в курсе, он догадывался, что лучше не рыпаться.
  
  Тем временем молодцы завели его в узкий дворик, где взору Васьки открылась лестница вниз - в подвал, по всей вероятности. Последнее, что он запомнил - были крутые каменные ступеньки, а дальше пришла темнота.
  
  
  
  ВТОРАЯ СЕРИЯ
  
  Натали чувствовала себя виноватой. Вернувшись с работы, она готовила незамысловатый ужин, и несколько раз поймала себя на том, что у нее дрожат руки. Руки дрожали, когда она представляла Пашу и ясно осознавала, что никогда больше его не увидит. Весной они сблизились. Он заходил за ней в редакцию, и они медленно брели по улицам в сторону ее дома. Хрипловатым и громким голосом Паша рассказывал о себе, а Натали незаметно хихикала от удовольствия, что идет рядом со столь странным человеком, и все на них обращают внимание: на сочетание малоподвижного, застывшего лица Паши, его неестественно прямой спины, и - неустойчивости, пошатывания Натали, вот-вот упадет, ведь невозможно толком держаться на таких длинных тонких ногах, да еще и продолженных острыми каблуками-шпильками.
  
  Воистину, своеобразная парочка. Точно замученные суровой человеческой жизнью два эльфа. Или потомки людей Атлантиды... со всеми признаками вырождения. Их голубая кровь сгущается от поколения к поколению и становится грязно-черной. А от этого портится цвет лица.
  
  Летом Натали влюбилась, и ей стало не до Паши. Теперь он стеснялся заходить к ней, но разговаривать ему было не с кем. Он разговаривал сам с собой, и те, кто видел его незадолго до смерти, говорили, будто он выглядел как не от мира сего.
  
  "Да никогда он не был привязан к этому миру!" - разозленно подумала Натали, случайно задела конфорку, сильно обожгла палец и чуть не заплакала. Она так и представила Пашу, который шагает по городу, и что-то бормочет себе под нос. Но никто, никто не способен разобрать его бормотание.
  
  Может, он и сейчас где-то бродит.
  
  Мертвый и эфемерный Паша для Натали являлся куда возвышеннее, чем был при жизни. При жизни он раздражал. Теперь - вызывал этакое драматическое страдание, с интонациями классической оперы. Паша живой отдавал дешевым хард-роком.
  
  Задумавшись, Натали вошла в ванную, заткнула отверстие и включила воду. Присела на край, но на холодном и жестком сидеть было нехорошо, и она пересела на унитаз. Все равно ее тут никто не увидит. Замерло время.
  
  А за стеной остывал и покрывался противной жировой пленкой жалкий овощной ужин.
  
  ...
  
  Вопросы накапливались постепенно.
  
  Первый вопрос: отчего умер Паша? Лиза всегда с большим любопытством относилась к тому, что касалось самоубийства.
  
  Второй вопрос: как мы докатились до жизни такой? Определенно, ранняя смерть принадлежала к ряду событий, для которых кто-то долго и усердно подготавливал почву.
  
  И наконец - что теперь делать? С тем учетом, что Паша-то был не первым. Полтора года назад отравился известный поэт Макс Батурин, потом однажды ночью бомжи зарезали журналиста из "Городского вестника", в мае повесился пожилой фотограф Ведерников, а этим же летом скончались, один от рака, другой от сердечного приступа, директор театра драмы и главный режиссер театра кукольного. Кто следующий?
  
  "Я", - подумала Лиза.
  
  Умереть ее, конечно, тянуло, но не сейчас.
  
  Лиза ищет, ищет, ищет; она рыщет как лиса, а она - рыжая, по Университетской роще; Лиза идет как бежит, она отмечает ямы среди травы, и дыры от выпавших кирпичей, и трещины на неровном асфальте; она присматривается к дуплу в развесистом черноствольном дереве; она встречает разлом в стене, перед которым - мусорная куча; она понимает, что вот-вот наступит час, когда через все эти двери попрут десятки, сотни, тысячи чертей, и тогда ей некуда будет скрыться, разве что в какую-то малозаметную, нереализованную, новую дыру: вот проткнуть пальцем бумажный лист - там и спрятаться. Или даже проще (а проще ли?) - неуверенной рукой нарисовать скособоченную букву "О", и сигануть сквозь нее.
  
  Лиза выходит на тихий - суббота! - проспект, и видит открытые окна, темные стекла, где по частям отражаются тополя; она видит канализационные люки с тяжелыми крышками, и боится на них наступить, потому что в детстве внушали, что наступить на них - это как заразиться; Лиза, то напрягаясь, то вздрагивая -боится машин, - переходит дорогу, там - еще один университет, теперь желтый корпус, а в роще был белый, как ангел (бывают ли ангелы у домов?...), а этот - как бледный сыр, как Русский музей, как в нежаркое время луна; потом начинается ряд старинных домов из красного кирпича, с замшелыми стенами, низкими окнами, за которыми выставлены рисунки, сначала детские радуги, потом уже зрелые сумрачные пейзажи: что еще следовало ожидать, обычная разница между акварелью и маслом, не представляю себе ребенка, который работал бы маслом, пусть даже ребенок художника. Ну, и далее, розовые киоски, неожиданная, на остановке - толпа; с фонариками - ресторанчик, корейский; с высоким крыльцом - журналистский корпус; просторная лестница, дорогой магазин, затем магазин товаров для дома, кафе, пионер, то есть, тьфу, "Пионер", кинотеатр, куда Лиза частенько ходила девочкой, теперь он - культурный центр, и называется "Аэлитой"; за ним - театральный сквер... Черт побери, что же Лиза искала?
  
  А слева - серое полотно реки, а справа, по другой стороне улицы, как всегда в голубом, словно девушка Ветра, быстро шагает Айон.
  
  И тогда Лиза задерживает шаг, и смотрит, смотрит, смотрит... и улыбается, покачивая головой: за Айон, и это в порядке вещей, тянется сонм полупрозрачных суетливых существ, которые как... бывают такие светлые насекомые, что мельтешат по ночам у фонарей возле реки, а к утру - умирают.
  
  Эти тоже умрут.
  
  "Неет, - снова мотает головой Лиза, - так дело не пойдет".
  
  На нее с любопытством таращатся встречные, но она делает вид, будто не совершала никаких странноватых движений; доходит до остановки, и поднимается в как раз подъехавший троллейбус.
  
  ...
  
  Когда солнце уходит с неба, когда деревья становятся черными, когда никто не отвечает на пронзительный детский плач, - тогда мертвые смотрят на нас.
  
  За сотни лет каждый из них вырастает выше самого высокого дома. Их очертания складываются из углов, теней и пятен, трубы и серого дыма, настороженного движения кошки по крыше, электрических проводов, взмаха крыльев, грязно-желтого облачка и вечерней звезды в качестве третьего глаза. А город построен на кладбищах: сперва под могилы захватили часть леса, а затем его вырубали, выкорчевывали кресты, и строили для приезжих жилища. Столетние кости профессоров лежат под землей, на которой я оставляю следы. И иногда в мои сны проникает едва уловимый звон больше не существующей наяву часовни.
  
  Вряд ли Паша хотел когда-то летать. Но теперь он не имеет веса, только - осознание своего Я, ограниченного клочком пространства размерами приблизительно с человеческое тело. И легкое, без усилий, перемещение иначе как полетом не назовешь. Он старается держаться поближе к земле, метрах в двух-трех; он не решается подняться, он - смешно! - боится упасть. Ему страшно от собственной неустойчивости, ему страшно покинуть город, ему страшно оказаться в местах, где он никогда не бывал. Он надеется, что скоро-скоро за ним придут, возьмут за то, что он ощущает как руку, поведут и приветят. Одновременно в нем звучит саркастическое: "Как же, как же! Самоубийцы обречены! Вечно скитаться между землею и небом. Никому они не нужны, потому как умерли не в свой час!" "Я - самоубийца?" - с изумлением вопрошает Паша. Ответу являться неоткуда, но Паша весьма и весьма сомневается, что наложил на себя руки без чьей-либо помощи. Кто-то определенно им руководил. Только вот - кто?
  
  "А ты в своем репертуаре! - саркастический не унимается, - Мало тебе твоих вымышленных преступлений? Кто у нас воображал себя маньяком, и беспокоился, что его вот-вот выследят? Получай теперь!".
  
  "Агаа, - загружается Паша, - ведь если я и впрямь был маньяком с Киевского моста, то все произошедшее либо месть, либо... высший суд?" Небо молчит; город шумит равнодушно и отвлеченно - автомобилями, шагами прохожих, неопознанными щелчками и разудалой музыкой издалека. У Паши в сумерках неожиданно обостряется зрение, и в тонком голубом силуэте за несколько кварталов отсюда он различает Айон.
  
  "Она должна! Она должна со мной поговорить! Она ведь может! Она всегда общается с духами!" -Паша срывается с места, вытягивается в стрелу и в одно мгновение догоняет задумчивую Айон.
  
  Крылатые маленькие существа, что тянулись за девушкой шлейфом, разлетаются в стороны и возмущенно пищат. Паша отмахивается и огрызается словно пес. "Айон!" - зовет он, пытаясь прорваться к сознанию девушки, облаченной в джинсы цвета летнего полуденного неба.
  
  Но не тут-то было. На голове у нее наушники, на поясе - плеер. Она заполнена музыкой, а движется машинально, позволив ногам нести ее, а глазам - смотреть, куда несут ноги. Роскошные и драматические звуки достигают Паши, и они ему знакомы. "Призрак оперы" - вот что это такое.
  
  Надвигается ночь.
  
  ...
  
  Однажды Лиза среди ночи встала с постели и подошла к зеркалу. Зеркало было большое, больше чем в ее рост, и там отражались комната и кусочек окна, но - никакой Лизы. Впрочем, она и не удивилась, потому как быстро сообразила, что зеркало - это дверь. Она протянула вперед обе руки и шагнула сквозь сгущенный воздух.
  
  По ту сторону была та же комната, то же зеркало, и даже правая и левая стороны не поменялись местами. В надежде увидеть нечто значительное, Лиза решила побродить хотя бы по квартире. Но, рассчитывая выйти в коридор, она оказалась все в той же комнате, перед зеркалом. Она попробовала выбраться на балкон, и - с таким же эффектом. Ей не удалось даже проскочить в ванную, - зеркало не отпускало ее. Испугавшись, она все-таки набралась духу, и шагнула сквозь стекло обратно. Комната не изменилась.
  
  "Утро вечера мудренее", - подумала Лиза, и, отказавшись от дальнейших исследований, просто-напросто легла спать. Она проснулась, когда рассвело, и ее жизнь продолжалась как прежде.
  
  ...
  
  Айон свернула на тихую узкую улицу, что шла параллельно проспекту. Резные деревянные дома здесь осели, и в темноте словно нависали над тротуаром. Насыщенно-желтым горели местами окна.
  
  - Пойди туда, не знаю куда, - негромко продекламировала Айон. - Принеси то, не знаю что.
  
  Она замедлила шаг, озираясь. Город явно существовал в нескольких ипостасях. Один - университетский, возвышенный, светлый, белый и золотой. Другой - приземистый, темный как царство гномов, с церквями, похожими на жилье колдунов. Третий - окраинный, новостроечный и не слишком интересовавший Айон. В первом росли, в основном, тополя, во втором - клены, а третий засаживали березками. Имелись кое-где и трущобы.
  
  Сейчас Айон была во втором. Густая тень клена разлаписто и развязно подкатилась к ее ногам. А у ствола, обняв руками коленки и сжавшись, сидел ребенок.
  
  Айон не умела определять детский возраст. Этот мальчик был тощеньким, легковесным, и ему могло быть одиннадцать. С другой стороны, судя по затравленно-злобному волчачьему взгляду, тянул и на все четырнадцать. У маленьких такой тоски не встречалось. Жалкость его усугублялась тем, что поверх тоненькой черной майки у мальчишки ничего не было, и он явно озяб. "Вышвырнули из дома... козлы, - решила Айон, под "козлами" подразумевая нерадивых родителей, - или устроили пьяный дебош, ребенку деваться некуда". И она почти ускорила шаг, понимая, что ничего тут сделать не сможет, как вдруг мальчик окликнул ее:
  
  - Подожди.
  
  У него был простуженный голос. Изумленная, Айон остановилась, и посмотрела на мальчика уже не вскользь, а напрямую.
  
  - Мне нужна помощь, - произнес мальчик.
  
  Машинально Айон поморщилась, и понадеялась, что в темноте это не слишком видно.
  
  - Я тебя слушаю, - вымолвила она взрослым тоном, предполагающим снисходительность и всемогущесть одновременно.
  
  - Я потерял свою куртку, - в его словах чувствовалось неподдельное отчаяние. - Ты не могла бы мне помочь ее найти?
  
  Айон усмехнулась: быть взрослой не получилось - судя по этому "ты", мальчик принял ее за старшеклассницу.
  
  - И что? - спросила Айон как можно мягче.
  
  - Мы должны ее отыскать, - уверенно сказал мальчик и встал.
  
  "С чего вдруг?" - подумала Айон, но мальчик вел себя слишком странно, чтобы она могла вот так запросто отказаться. Нормальные мальчики так себя не вели. А ненормальный мог быть кем угодно... в том числе и тем, кого Айон вовсе не прочь была встретить. Поэтому она не ушла и на этот раз, и даже поинтересовалась:
  
  - А что за куртка?
  
  - Черная, - коротко бросил мальчик, и приблизился к Айон с явным намерением взять ее за руку. Его лицо преобразилось: из детского стало юношеским, серьезным - как будто в этот момент должно было произойти нечто важное. Черты оказались правильными и нежданно красивыми, а глаза блеснули виноградно-зеленым...
  
  "Чур меня, чур меня!" - Айон отступила, подумав: слишком оно похоже на страшную сказку, вроде тех, что дети трагическим шепотом передают друг другу перед сном в лагерях... Но, с другой стороны, мальчик был настоящим, реальным, и явно кем-то обиженным, поэтому ей не хотелось его оставлять одного.
  
  - Ты живешь где-то здесь? - спросила Айон, желая расставить все по местам, и прекратить говорить про Черную Куртку.
  
  - Нет, на Южной... - мальчик сник, и перестал походить на заколдованного принца. Айон вздохнула:
  
  - Нарисуй мне барашка...
  
  - Что? - встрепенулся мальчик.
  
  - Да так, ничего. Пойдем, я тебя провожу.
  
  Мальчик послушался и понуро побрел рядом с Айон.
  
  ...
  
  Она иногда умирала. Ей было всего двадцать лет, но за этот срок она успела расстаться с миром раз пять. Она принимала такое решение, когда требовалось отказаться от прошлого; она назначала дату, и в назначенный день понимала, что она - неживая. Она траурно подводила глаза и намазывала губы блестящим и ярко-красным. Она покупала себе цветы, два или четыре цветка, белые лилии или нарциссы, или - букетик сухих бессмертников. Ей трудно было выдавить хотя бы каплю смеха. Она слушала много музыки, и почти не разговаривала.
  
  А потом она выбирала себе новое имя.
  
  Они были прекрасны как бабочки, и как бабочки - недолговечны. Габриэла и Дэйс, Саманта и Майя. Одна любила сложные и яркие узоры, другая увлекалась философией, третья пела вместе с дождем, четвертая постоянно задавала вопросы. Когда умерли все, она долго оставалась безымянной, и ей это нравилось. Шепот умерших походил на шелест опавших листьев, а сама она оставалась безмолвна как рыба. Никто не слышал ее шагов, и от ее дыхания холодел воздух. Ей хотелось сохранить тишину навсегда; но однажды ночью ей сказали, что она будет Айон, и она поняла, что смерти - больше не существует.
  
  ...
  
  До Южной шли минут тридцать. Поднимались лестницами, ногой в темноте нащупывали ступеньки. В одном месте дорогу перебежала стая собак, Айон насчитала семь. В другом их обогнал громыхающий от пустоты трамвай. Потом потянулись профессорские дома, общежития. И за все это время Айон и мальчик не сказали друг другу ни слова.
  
  Она думала, если будет молчать, он отстанет. И тогда она вздохнет свободнее. Но он шел за ней как привязанный, и то и дело наступал на ее тень. Худенький темноволосый мальчик был сам словно тень, без всякого выражения на лице.
  
  В какой-то момент ей даже захотелось к нему прикоснуться, чтоб убедиться в его настоящести.
  
  Наконец показались девятиэтажки Южной, и мальчик за левым плечом Айон протянул руку:
  
  - Вот здесь я живу.
  
  "Похоже, ему не особенно хочется возвращаться", - догадалась Айон по нарочито бесцветному голосу. Но не могла же она взять мальчишку с собой. Она и так много сделала для него.
  
  Запоздало она припомнила, что он провожать не просил. Они вошли во двор, где стояли раскрашенный каменный слон и качели. И неожиданно, вместо того, чтоб попрощаться и направиться к подъезду, мальчик уселся на прикрепленную к железным прутьям доску, и принялся раскачиваться - точно кому-то назло.
  
  Айон задумчиво на него посмотрела. Не хочешь домой, и не надо. Вдруг, в самом деле, его ожидает расправа за потерянную ненароком куртку? Отчетливо в тишине скрипели качели.
  
  - Ладно, пока, - скороговоркой сказала Айон, и развернулась, чтобы уйти. Внезапно скрип прекратился. Она оглянулась. Мальчика на качелях не было, они сами чуть-чуть дрожали.
  
  "Фокусник", - улыбнулась Айон. Она почему-то была уверена, что мальчик спрятался за слоном. Стараясь не шуметь, она осторожно обогнула каменную скульптуру. Нет, никого.
  
  Больше он нигде не мог скрыться, тем более, все подъезды были оснащены стальными дверьми, требующими ключа. Да дверь бы и загремела.
  
  "Провалился сквозь землю", - довольно решила Айон. Она не относилась к тем людям, что стремятся разгадывать тайны. Ей было приятнее, если тайны оставались нетронутыми. И чем больше, тем лучше. На ее взгляд, тайны следовало создавать и беречь...
  
  Вдруг в одном из окон первого этажа она увидала тоненькую фигурку. Противореча собственным мысленным декларациям, она подошла поближе, чтоб рассмотреть. Да, это был мальчик, в черной... футболке. Тот самый. Благодаря слабому освещению в комнате, мальчик легко смог различить Айон. Но он смотрел на нее как на незнакомую. И даже больше того - с некоторой брезгливостью, смешанной с любопытством: как на жука. А потом, поскольку Айон не могла оторвать от него взгляда, просто-напросто смачно показал ей язык.
  
  
  
  ТРЕТЬЯ СЕРИЯ
  
  Режиссеру Андрею Компотову привиделся Паша Кабанов, который сказал: "Ты должен сделать обо мне фильм". Компотов не знал Кабанова лично, но у них было много общих знакомых - например, Лиза, что подарила Андрею экземпляр посмертной пашиной книжки; или поэт Иван Филимонов, кому доводилось с Кабановым выпивать. Вечерело; Компотов курил, глядя из своего полуподвального кабинета на улицу с пыльными тополями, и думал о том, что, взявшись за острую тему самоубийства молодого писателя, мог бы прославиться.
  
  Они, к тому же, были ровесники.
  
  Паша казался Андрею этаким красивым разудалым парнем, громкоголосым, всюду своим, часто пьяным, вроде Есенина, только мастью, скорее, в Байрона, - и Компотов удержал себя от желания сделать Пашу в фильме хромым. Для диссонанса с миром достаточно и психиатрического диагноза. Компотов мысленно выстроил в ряд все, что уже успел снять: "Повесть о Сонечке" - полнометражку по Цветаевой, несколько видеоклипов на стихи Маяковского, Бродского и Филимонова. Оставалось много пустого места, клубящегося холодным туманом, и Компотов ощущал себя беззащитным. Из того, что он снимал для души, а не по работе, он хотел себе выстроить крепостную стену, но пока кругом бессистемно валялись, как ему виделось, всего несколько одиноких камней.
  
  Глухим голосом Лиза рассказывала о Паше, и нервно водила пальцами по ребру письменного стола. Представляешь, - говорила она, - он там умирал, а поблизости спали четверо! И он умер не сразу, его можно было спасти, ведь такому как он, чтоб потерять достаточно крови, требовалось три-четыре часа...
  
  Андрей тоже однажды пытался свести счеты с жизнью: наглотался таблеток, отрубился, потом очнулся. Оказалось, он оглох, и так, в тишине, он прожил больше десяти дней. К врачам идти было стыдно. Когда слух вернулся, он встретил людей, которые помогли ему обрести веру в Бога, и он осознал, что самоубийство бессмысленно. Он поведал об этом Лизе, она скривила яркий красивый рот, и сказала, что в Бога, конечно, верит, но она все равно не обязана жить по правилам. Андрей улыбнулся смущенно, а Лиза добавила, мол, когда внутреннее напряжение достигает предела, то никакая вера не остановит. У него были ужасные отношения с родственниками, - сказала она, - никакой любви; а еще он больше двух лет не спал с женщинами. Сведения о Паше исходили от Натали, которой Кабанов во всем признавался. Только за месяц до смерти, - сказала Лиза, - только за месяц до смерти он пошел к проституткам, и когда девушка повернулась к нему спиной, он увидел татуировку. Что это? - спросил Паша. Это птица Феникс, - ответила девушка, - она сгорает, а потом восстает из пепла. Я знаю, - выдохнул Паша, и погрузился в себя, потому что Феникс был его символом, и был его именем, только никто с таким именем не соглашался. Ты чего? - качнулась к нему девушка, - Ты будешь еще? Да, - сказал Паша, ощущая прилив желания, но не целиком, голова оставалась спокойной, и все получилось как-то быстро, суматошно, по-кроличьи.
  
  - Мы тогда за него порадовались, - сказала Лиза.
  
  - Да? - Компотов сделал круглые глаза.
  
  - Конечно, - сказала Лиза. - Он так хорошо выглядел, приятно было сидеть рядом с ним, не то, что раньше.
  
  Она вспомнила, но не стала упоминать, что в тот вечер Паша у нее задержался скопировать кое-какие файлы, а она показывала ему эротические картинки - женщину-зебру и рыжих натурщиц Климта. На дискете у Паши тоже кое-что было. Лиза внаглую заглянула туда, Паша не препятствовал, но оказалось - большегрудые стандартные блондинки. Лиза снисходительно посмеялась, а Паша не обиделся, поскольку в тот момент от Лизы к нему и обратно уже потекло нечто густое, приятное, обволакивающее. Но надо было прощаться. Лиза подумала с удовольствием, что, когда к осени вновь соберет для сеансов группу, то опять увидится с Пашей. Не увиделись.
  
  - Будешь курить? - спросил у Лизы Компотов.
  
  - Буду, - она взяла сигарету из протянутой пачки, подождала, пока Андрей поднесет зажигалку. Он украдкой наблюдал за Лизой и размышлял, стоит ли ее когда-нибудь соблазнить; а она незаметно разглядывала его и прикидывала, достаточно ли он ей нравится, чтоб соблазниться. Они говорили о литературе и о театре, а кругом было жаркое лето, август и лень.
  
  ...
  
  Тук-тук-тук, - стучит Паша в окно Натали: он, цепляясь за кирпичи и пугаясь опустить взгляд, добрался до пятого этажа, а теперь высматривает сквозь двойное стекло хозяйку. Тук-тук-тук, - он распластался по стене, вытягивая шею вбок, к окошку, и отросшими - покойникам положено - ногтями барабанит по прохладному и гладкому. Тук-тук-тук, - он не может пробраться в квартиру, потому что все заперто, а он не верит в свою возможную способность просачиваться сквозь преграды; он пытается воспринимать мир как привык, и даже научился видеть собственное тело. Правда оно текучее, переменчивое, но все же лучше, чем ничего. Он надеется, изо всех сил надеется, что Натали сумеет его услышать.
  
  И сонная Натали в ответ на стук поднимает голову и смотрит на пустой подоконник. Паша замер, ему страшно предстать перед Натали в таком виде. "Голубь", - думает Натали, не замечая ничего и никого. Возможно, она спугнула птицу своим движением. Натали выбирается из-под простыни, белая шелковая пижамка открывает маленькую как у подростка и прыщеватую грудь; продолговатые бедра покрыты гусиной кожей, темные волосы слиплись, но Паша все равно смотрит, смотрит - ведь Натали похожа на ту проститутку, последнюю его женщину; но теперь он стучать стесняется, и даже ловит себя на том, что стесняется быть обнаруженным. Тем временем Натали ладонью в другую ладонь сметает со стола перемешанные с пеплом хлебные крошки, потом открывает форточку совсем близко к пашиной голове, и высыпает крошки на подоконник.
  
  - Ты здесь? - спрашивает Натали, вдруг догадавшись.
  
  - Нет, - отвечает Паша, отлипает от стенки и медленно валится вниз, неувиденный и неуслышанный.
  
  ...
  
  Лиза приезжает к Свете днем. Как всегда, на Восточной много неба и много пыли, ветер гоняет бумажки между белыми зданиями, и откуда-то пахнет хлебом. У подъезда - молодые чахлые деревца. Лифт не работает, подниматься - на десятый этаж. Лиза делает это без остановок, в хорошем темпе, а потом притормаживает дыхание, чтобы никто не заметил ее усталости. Какие лизины годы.
  
  Света выходит в длинном зеленом халате, здоровается, кивает - мол, проходи.
  
  "Планировка почти как у Паши", - неожиданно замечает Лиза. И с удовольствием косится на себя в зеркало. Со Светой стоит общаться хотя бы для поднятия духа. Она в профиль - точно злая колдунья: выпирающий подбородок, поджатые губы, загнутый к низу нос, глубоко посаженные глаза. Тело существенно утяжеляется к бедрам, и оттого, когда Света ходит на каблуках, она жутко топает. У Лизы же - вид обманно-невинный, она похожа на кошку. Домашнюю, мягкую, гибкую кошку. Иногда вспоминающую, что она хищный зверь. Краем рта таинственно улыбнувшись, Лиза идет за Светой на кухню. Ожидается чаепитие, во время которого Света будет подкладывать Лизе булочки, и предлагать варенье, а сама - прихлебывать пустой чай. И только когда пройдет минут тридцать-сорок, и они в разговоре о важном достигнут полного понимания, - тогда они станут смотреть друг на друга с любовью, и во имя душевной близости на время отставят привычку подкалывать и провоцировать; и Света признается, будто всегда считала Лизу учителем, а Лиза в ответ сообщит, что среди женщин весьма редко встретишь столь неглупую собеседницу.
  
  - До твоего замужества, - говорит Свете Лиза, - до твоего замужества ты ведь устраивала спиритические сеансы?
  
  Вызывание духов, по серьезному, с медиумом, а не с каким-нибудь блюдцем, всегда считалось привилегией Лизы, и к ней было очень непросто попасть. Свете, к примеру, было отказано из-за неуверенности в ее, светиной, психической уравновешенности. Мало ли что, а Лиза за взрослых не отвечает. Света тогда оскорбилась, а потом, выведав подробности у Натали, сама собрала небольшую компанию, что тотчас же достигло лизиных ушей. Доходили слухи и об истериках, и якобы о нехороших последствиях, но Лиза из гордости не расспрашивала о нюансах, а Света сама не рассказывала, делая загадочный вид и при случае многозначительно подчеркивая, что, мол, опасное это дело. У Лизы же все происходило чинно, возвышенно, без эксцессов; приходящие духи, хотя и пугали, но и восхищали собравшихся, наполняли их чувством причастности к чуду, и никто бы не заподозрил ничего предосудительного, кроме, конечно, завистников, коих у Лизы было немало. Но теперь ставки так возросли, что о гордости лучше бы и не вспоминать.
  
  - Да, - отвечает Света. - Только свернули мы это дело.
  
  - А почему? - Лиза намерена выпытать все. А Света медлит, Свете льстит внимание Лизы, Света хочет быть нужной Лизе подольше.
  
  - Пойдем погуляем, - говорит Света.
  
  Лиза глядит на нее в недоумении.
  
  - Не хочу здесь рассказывать, - поясняет Света. - Ребенок маленький, вдруг что, не дай Бог, тьфу-тьфу.
  
  Лиза понимающе кивает, хотя ей не терпится. Ей приходится ждать, пока Света накрутит волосы и накрасится, преобразившись в весьма интересную женщину, договорится с мамой, чтоб последила за внуком; потом они сбегают по лестнице, идут на трамвайную остановку, и Лиза держится, чтоб не начать расспрашивать снова, соображая, что Свете на самом деле тоже неймется; и только когда они выходят в центре и оказываются в сквере на Новособорной площади, нарочито грубоватым тоном Света интересуется:
  
  - Ну что, ты все еще хочешь, чтоб я тебе рассказала?
  
  - Конечно, - проникновенным голосом отвечает Лиза.
  
  - Тогда давай сядем.
  
  И терпеливая Лиза молчит до ближайшей свободной скамейки, а там ей остается только слушать, кивать и говорить в нужных местах "угу" и "ага".
  
  ...
  
  КРАСНЫЙ ЧЕЛОВЕК. ИСТОРИЯ, РАССКАЗАННАЯ СВЕТОЙ.
  
  Жили-были две девочки, Света и Леночка, Света беленькая, а Леночка черненькая, вроде галки. И увлекались девочки вызыванием духов. Еще и читать не умели, а твердо знали, как подманить конфетой гнома, и как увидеть пиковую даму. А к двадцати одному году стали и вовсе просвещенными: что им заурядная брань псевдо-Пушкина и лже-Маяковского, - Света и Лена, когда собирали круг, трепетно ждали только Того, Кто Придет к Ним Сам.
  
  И дожидались.
  
  Обычно Света бывала медиумом, а Леночка руководила. Ее тоненький голосок крепчал и приобретал железные нотки, когда она по несколько раз кряду вопрошала: "Дух, здесь ли ты?" Ожидание тянулось мучительно, и всех присутствующих переполняло осознание серьезности происходящего. Наконец Света распахивала закрытые доселе глаза, и глухо, не по-девичьи отвечала: "Да, я пришел".
  
  Менялись лица, все крепче сжимались руки, а Леночка, перекинувшись с духом парой-тройкой формальных фраз, предлагала всем задавать вопросы.
  
  Дух отвечал загадочно, но порой попадал в точку. Потом напряженное лицо Светы обмякало, и это значило, что дух устал и покинул круг. Через какое-то время разрешалось разомкнуть руки.
  
  Но вот однажды дух явился особенный. О своем присутствии он оповестил взрывом злорадного смеха, и тело Светы мелко затряслось, передавая дрожь всем, кто сидел в кругу. Она до боли стиснула ладони соседей и сверкнула темными глазами на Леночку. Та обрадовалась. В каждом темном глазу отражалось пламя установленной в центре свечи, но на этот раз показалось, будто пламя поднимается изнутри.
  
  - Мы рады тебя приветствовать в нашем кругу, - торжественно проговорила Леночка. - Скажи нам, как твое имя.
  
  Дух снова расхохотался, точно безумный; а глаза Светы заблестели от слез.
  
  - Скажи нам, как твое имя, - настойчиво повторила Леночка.
  
  Неразборчивое шипение и рычание вырвались из светиного горла, и завершились коротким ехидным смешком. Слезы оставляли на щеках две мокрые дорожки.
  
  - Ты не мог бы разговаривать с нами по-русски? - уверенно попросила Леночка: она знала, что с духами следует быть терпеливой.
  
  - Ха! - выкрикнул дух.
  
  - Что это значит? - Леночка наклонилась в сторону Светы, пытаясь взглядом усмирить буйного духа.
  
  - Га-а-а-а-а! - заревел дух, а Света задергалась, не выпуская, однако, соседских рук, и тяжело под столом забила ногами.
  
  - Не разрывайте круг! - приказала Леночка. - Подождем, когда он успокоится.
  
  Света замерла, как ни в чем не бывало. Потом голова ее стала клониться вбок, а на губах образовалась преехиднейшая усмешка. Прищурившись, она глядела на Леночку, точно спрашивая: ну, и что ты теперь станешь делать?
  
  - Ты будешь с нами общаться, или тебя отпустить? - поинтересовалась Леночка.
  
  - Угугм, - точно болванчик, закивал дух.
  
  - То есть? - Леночке происходящее стало поднадоедать.
  
  - Красное, - выдохнул дух, словно и сам устал; а затем веки Светы сонно опустились, и лицо принялось обретать человеческий вид.
  
  - Ушел... - задумчиво проговорила Леночка.
  
  - Что? - встрепенулась Света, очнувшись.
  
  Конечно, она все помнила. Все контролировала. Вовсе полностью не отключалась. Но вот в чем загвоздка: она чувствовала себя пустой. Вымытой, вычищенной, - точно нет у нее никаких внутренних органов. А снизу вверх медленно, очень медленно наплывало нечто алое... красное.
  
  Она поделилась чувствами с Леночкой, выслушала пару-тройку не похожих на правду объяснений, и заверения в том, будто бы все нормально. А ночью, когда Света улеглась спать, одна в своей комнате, к ней явился... Красный Человек. То есть, она сразу знала почему-то, что он - Красный Человек. И Красный Человек сказал:
  
  - Отдайся мне!
  
  - Нет. - твердо ответила ему Света, решив, что она - не "такая".
  
  - Ну ладно, - вопреки ожиданиям, он ни капельки не разозлился. - Тогда я пошел.
  
  И пропал.
  
  А на другой день Света отправилась к Леночке, чтобы поведать ей о столь необычном случае. Они посидели, попили чаю, обсудили всех знакомых, а когда стемнело, то к Леночке заявился ее любовник, женатый мужчина лет тридцати пяти. Любовник принес коньяк. Света подумала, что по-хорошему лучше бы ей уйти, но дела у нее на личном фронте не ладились, и по-хорошему ей не хотелось, тем более, Леночка не протестовала. Они выпили, и Света подвинулась ближе к леночкиному любовнику. А после второй рюмки подвинулась еще ближе. А уж после третьей совсем непонятно как очутилась у него на коленях, и ощутила, что любовник по-хорошему тоже не хочет, а хочет ее просто так. Играючи и смеясь, Света стала расстегивать ему пуговицы на рубашке, а затем брюки; любовник тоже посмеивался и лениво залезал Свете под юбку, разминал ее полные белые бедра; Леночка же сидела в кресле в углу, насупившись, но не возражала, и только когда любовник обнажил светину грудь, а Света достала его толстый и твердый... В общем, тогда Леночка тоненьким своим голоском поинтересовалась, не погасить ли лампу, а Света в ответ бодро выкрикнула, что лучше подержать свечку, и Леночка замолчала надолго.
  
  Тем временем Света подмяла любовника под себя, руками прижала его плечи к дивану; оседлала, поерзала, издала резкий короткий звук, обретя нужное положение, и принялась скакать вверх и вниз, вверх и вниз. Любовник, полуприкрыв глаза, то постанывал, то хихикал, а Света получала от процесса удовольствие - вроде того, что получаешь, занимаясь на тренажере; и она даже подумала, мол, если делать это почаще, можно и ноги как следует накачать. Она разогрелась и разрумянилась; улыбаясь широко и зубасто, совсем вошла в раж и ускорила темп, начала ахать, а потом - демонически хохотать и встряхивать завитыми светлыми волосами. Когда же скакать стало особенно не на чем и пришло время слезть, она звонко чмокнула в щеку любовника, и еще долго мысленно находилась в интенсивном ритмичном движении, ощущая себя сильной, свободной и даже прекрасной.
  
  Вскоре все трое заснули кто где; среди ночи любовник тихонечко смылся, а наутро бледная Леночка уверяла Свету, что ее не винит, и вообще - мало ли что случается между подругами. Она даже сварила Свете хороший кофе, а та чувствовала себя, мягко говоря, странно, хотя и вовсе не плохо.
  
  Следующие десять дней прошли без особых событий; только вот у одной девушки, что присутствовала на последнем сеансе, убежал и потерялся сиамский дорогой кот; а у другой - умерла мама, живущая во Владивостоке, оставив дочке четырехкомнатную, в сто квадратных метров квартиру. А еще через какое-то время Света не дождалась месячных, и испугалась, что забеременела. Пришлось идти к гинекологу, но врач объяснила, что дело совсем не в беременности, а в какой-то там патологии, из-за чего у Светы вообще детей быть не может. Тогда Света всполошилась куда сильнее и обратилась к знакомому экстрасенсу Михрютину. Экстрасенс Михрютин, посверлив Свету пронзительными глазами, объявил, будто в Свету вселился злой дух, и придется ее лечить. Договорились, что лечить он придет, когда никого, кроме Светы, не будет дома. Она заподозрила неладное, но согласилась. Михрютин пришел необыкновенно серьезный, и попросил Свету сменить спортивные брюки и свитер на какой-нибудь легкий халатик. Света категорически отказалась; Михрютин поморщился, но смирился. Он велел Свете встать к нему лицом, и принялся говорить общие успокаивающие слова, а затем, все еще с очень серьезным видом, засунул дрожащую руку под резинку светиных брюк, и глубже - в теплое междуножье, при этом сказав, что, мол, если ей хочется целоваться, то она может себе это позволить. От черненького и тощенького Михрютина пахло мылом и потом, больше же Света ничего такого не чувствовала, и поэтому осторожненько высвободилась.
  
  - Я думаю, вам лучше уйти, - сказала она, опустив ресницы и едва сдерживая смешки, поскольку ей не хотелось окончательно обижать Михрютина.
  
  - Как хочешь, - разочарованно произнес Михрютин, и добавил с некоторой угрозой: - Будешь лечиться сама.
  
  - Буду-буду, - быстро согласилась Света, чтоб побыстрее спровадить Михрютина.
  
  Прошел месяц, полгода и год, а Света ни с кем не встречалась, не выходило - и все, и оттого ей было плохо, она злела, заставляла себя худеть, у нее не получалось, и она становилась еще более жесткой. Леночка тоже ни с кем не встречалась, но у той одиночество выливалось в осеннюю грусть, слезы и увядание. Чтобы развеяться, Лена отправилась на дискотеку в рабочее общежитие, где трое парней, лет по шестнадцать-семнадцать, затащили ее к себе и изнасиловали. После этого Лена решила, что она мужчин не любит, а любит девушек. Она записалась в ассоциацию секс-меньшинств, и принялась водить Свету на голубо-розовые вечеринки. Там все относились друг к другу с особой нежностью. Света часто танцевала с одним высоким и красивым геем, заглядывала ему в глаза и пробовала соблазнить. Гею льстило внимание девушки, но - и только.
  
  Осенью Света выпросила у родителей деньги и поступила на вечернее отделение психологического факультета. Ей требовалось разобраться в себе. В группе на сорок женщин было всего шесть парней, и все какие-то серые. Но Света познакомилась с Корзинкиной. Бодрая очкастая Корзинкина имела мужа на десять лет ее старше, и семилетнего сына. Ее любимым занятием являлось устройство дней рождений и праздников в кругу близких подруг, с приглашением представителей противоположного пола. Свету с Корзинкиной сблизило то, что обеим нравился Валентин, относительно молодой человек из круга знакомых Лизы. Корзинкина часто ему звонила и приглашала, но Валентин отказывался, что давало повод подружкам поперемывать косточки Лизе, ему, и всем, кого вспомнят. Несколько позже Корзинкина познакомилась с одним средней руки бизнесменом, который зазвал Корзинкину в сауну, а она привела с собой Свету. Где-где, а здесь стесняться было не принято, и Света узнала, что для хождений с богатым мужчиной в сауну вовсе не обязательно быть красивой, а лучше даже - наоборот.
  
  Тут круг и завершился. Корзинкина, визжа, возилась с бизнесменом в бассейне, а Света лежала и парилась. И вдруг, чуть затуманенный, явился Красный Человек.
  
  - Теперь-то ты мне отдашься? - ласково поинтересовался он, а Света только пожала плечами и раздвинула ноги.
  
  Было ей хорошо и жарко.
  
  Надо сказать, что в те дни Света работала на пейджинговой станции - с ее-то двумя высшими образованиями, сутки через двое! Но зато имелся там интернет. Не прошло и недели, как по переписке она познакомилась с молодым программистом из местных. Вскоре они встретились, а потом поженились; при этом выяснилось, что Света совершенно здорова, и в положенный срок она смогла родить сына. Работу она, конечно же, бросила, потому как ее муж-еврей зарабатывал за троих; а также она перестала баловаться спиритическими сеансами, ведь какой уж там спиритизм, когда ребенка надо воспитывать? Но, как оказалось, ей только того и требовалось.
  
  ...
  
  - Тем более, знаешь что с Анной произошло? - говорит Света Лизе, которая покачивает головой и думает, улыбаться ей, или нет. - У нее же пацан трехлетний, а она умудряется на Таро гадать. И в башке у нее вместо ребенка теперь одни карты. В общем, сидела она, раскладывала, а парнишка бегал-бегал, да и головой о край стола стукнулся. Реву там, слез было! И выяснилось потом, что - сотрясение мозга.
  
  - Дура, - бросает Лиза, и Света с ней соглашается, и обе они понимают, что они - куда умнее и лучше их общей знакомой Анны, несмотря на то, что у них разные, очень разные версии произошедшего, хотя, конечно, как ни объясняй, случившегося - не изменишь.
  
  
  
  ЧЕТВЕРТАЯ СЕРИЯ
  
  Золотоглазый тигр живет во мне, золотоглазый тигр ведет на меня охоту. Целыми днями он выжидает в зарослях, где полоски на его шкуре смешиваются с камышом. Где-то течет вода, облака меняют форму и цвет; деревья неподвижны, точно выкованы из железа.
  
  Здесь - воздух наливается синей тревогой, густеет, и я не нахожу себе места. Мне беспокойно, а через какое-то время и вовсе страшно. Я не хочу включать свет. Я выглядываю в окно, перегибаясь через подоконник. Внизу расслабленно проходят люди: они не догадываются, что неподалеку, в жестких кустах, скрываются хищники. Большая темная птица хлопает крыльями, и исчезает за кромкой крыши. Я закрываю окно, и забираюсь под одеяло в надежде уснуть. Но еще слишком рано.
  
  На двери вкрадчиво и беззвучно поворачивается замок.
  
  Мне известно, что произойдет. Так случается каждый вечер. Я никак не могу привыкнуть, но по утрам надеюсь, что, может, все переменится. Если я не один, или если я прихожу домой очень поздно, - я засыпаю спокойно. Но это бывает нечасто. Меня настигает страх, а затем - я чувствую приближение. И мне становится все равно.
  
  Дверь и замок на ней - неподвижны. Никто открывать и не собирался. Все проще. Дверь - растворяется в воздухе, но за нею привычной лестницы нет. За дверью - кромешная тьма.
  
  Мне бы хотелось услышать шаги, чтобы понять, насколько он далеко. Но я ничего не слышу. Может быть, потому, что он всегда здесь.
  
  И, когда я готов встретиться с ним, когда я готов отречься от прошедшего дня, и от всех моих будущих дней, я говорю ему: "Что ты прячешься?"
  
  Он, тигр, удовлетворенно фыркает, и бьет хвостом, а я тяну невидимую руку, чтоб провести по полосатой бархатной шкуре. В ответ мне в темноте вспыхивают золотые глаза. Я верю в него. Он - единственное, во что я верю. Мой тигр. Оттолкнувшись тяжелыми лапами, он прыгает в мою сторону...
  
  Тигра много, тигр - везде. Ничего для меня больше нет.
  
  И, внутри тигра, мне тепло и спокойно - до завтра.
  
  ...
  
  Паша точно не знал, где живет Валентин, но сам тоже был родом из Черемошников, полудеревенского, окраинного района, где черные избы соседствовали с серыми пятиэтажками, трущобами и краснокирпичными новостройками. Словом, за Дальне-ключевской улицей располагался совсем другой город, нежели университетский и многомагазинный Город-главный; но этот другой прилепился к главному настолько плотно, что на границу меж ними сперва не обращаешь внимания. И лишь когда прохожий начинал замечать возросшее количество пыли, мусора, ржавых труб, одуванчиков, трещин в асфальте, то приходило осознание внезапного перехода в иную реальность, где уж никак невозможно действовать по привычным законам и правилам. За заводскими корпусами и дворами скрывалось поросшее ряской озеро - там, по слухам, водились русалки; на заброшенных стройках местные дети искали сокровища; а в трущобах обитали самые настоящие людоеды, которые, впрочем, не чурались употребления в пищу кошек и голубей. роман "Тынс Пынс" целиком: 17 серий с эпилогом
Оценка: 6.00*3  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Д.Куликов "Пчелиный Рой. Вторая партия"(Постапокалипсис) А.Робский "Охотник: Новый мир"(Боевое фэнтези) Ю.Кварц "Пробуждение"(Уся (Wuxia)) Б.Ту "10.000 реинкарнаций спустя"(Уся (Wuxia)) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) С.Панченко "Ветер"(Постапокалипсис) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) М.Юрий "Небесный Трон 1"(Уся (Wuxia)) В.Соколов "Мажор 2: Обезбашенный спецназ "(Боевик) В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"