Юмор этих рассказов порою чуть солоноват, как вода Балтики. Но внимательный читатель обязательно разглядит за насмешкой искреннюю любовь и глубокое уважение к людям моря.
Удачи в море и на берегу!
Содержание
Остров старого капитана
Сингапур -- Гамбург
Казус
Лев идёт!
О вреде инициативы
Шутка
Неуставная болезнь
Научный эксперимент
Собачьи острова
Повара и поварихи
Гриня
Два обморока
Михалыч и Кекс
Пушкин и третье отделение
Поход -- куча хлопот
Чудеса химии
Пытливые умы
Дороги, которые нас выбирают
Воздушный корабль
Гальюнная фигура
День перед Рождеством
Детская болезнь левизны
Испанская грусть
Исполнение желаний ("Макаровка")
На внутреннем водном пути
Неофициальный визит
Уроки генерала
Каменный гость
Маринизмы
Остров старого капитана
В ту ночь мне по обыкновению хотелось спать, но спать было нельзя: вскоре предстояло сдать преподавателю навигации Бромфинбергеру кучу прокладок - долги, скопившиеся за семестр. Без них Бром не ставил зачёта, а без зачёта не допускали к экзамену, и скорый на расправу деканат в сговоре со строевой частью вместо отпуска отправил бы меня в "роту дураков" - отстойник, где после каждой сессии оседали унылые двоечники и весёлые пьяницы - самовольщики. Штрафники работали по двенадцать часов в день, ночами готовились к пересдаче. Мне уже приходилось мыкать горе в "роте дураков", где я циклевал пол битым стеклом. На коленях образовались мозоли, как у верблюда, и явно обозначился безобразный горб.
Вспоминая это весёлое время, я потел и таращил слипавшиеся глаза, вглядываясь в конфигурацию коварных прибрежных мелей.
В большом классе с двумя рядами широких, отполированных рукавами столов страдал той ночью над картами ещё один человек - пожилой капитан с курсов повышения квалификации: наутро ему тоже предстояло сдавать зачёт. Капитан кряхтел, тихонько матерился и поминутно менял очки, которых у него было великое множество.
Чтобы немного отвлечься, я вышел в коридор, где широко разливалась ночная тоска казённого заведения. Тоска была настояна на запахе мастики, табачного дыма и пропаренного форменного сукна. Я закурил, и тут же из-за угла вынырнул помощник дежурного по учебному корпусу, сокращённо - "ПОУК". В руках у паука была книжица, куда он записывал нарушителей. За сутки следовало выявить не менее тридцати нерадивых курсантских душ. Если паук не наскребал положенного числа кляуз, дежурство его считалось неудовлетворительным, и через сутки он заступал снова. Такой порядок установил начальник строевого отдела, безмерно радевший о дисциплине. Паук был курсантом четвёртого курса, я - третьего. Он раскрыл кондуит и приблизился официальным шагом, держа наперевес авторучку.
-- Курение в неположенном месте, -- констатировал он. -- Ваша фамилия, товарищ курсант?
-- Шёл бы ты спать, милый, -- дружелюбно посоветовал я, -- а то у тебя от служебного рвения запор приключится.
Паук взглядом сосчитал мои курсовки и решил, видно, что связываться нет никакого смысла.
-- Тогда хоть закурить дай! -- ворчливо попросил он.
-- Это, пожалуйста, -- я протянул ему пачку, -- много недобрал?
-- Ещё десятерых нужно отловить, -- пожаловался паук.
-- Доберёшь! -- утешил я его. -- Наутро мороз обещали, народ будет под койками от зарядки прятаться, только нагибайся! А если и этих не хватит, придумаешь сам.
-- У меня и так половина замечаний - фиктивные, -- признался паук. -- Придумываю всяких там Пупкиных и Тютькиных, у которых, якобы, бляхи не надраены.
Паук убрался. Хлопнула дверь, и в коридор вышел капитан. Он был без очков и, может, поэтому энергично крутил седой круглой головой, хотя глядеть было совершенно не на что. Лишь сердитые портреты знаменитых мореходов скучали на стенах, да в конце коридора бесшумно крался в свою роту загулявший первокурсник.
Капитан достал трубку, пыхнул душистым "Кланом", и мы разговорились.
-- Я ему объясняю, -- сипел морской волк, -- ты же, Бромфинбергер, у меня курсантом на практике был, гальюны драил, и я тебя не обижал! А теперь гоняешь меня как последнего салагу! Только носом синим помахивает, зараза!
Тут я рассказал капитану, как мы однажды накануне экзаменов изготовили из папье-маше муляж этого знаменитого носа, покрасили фиолетовыми чернилами, чтобы придать сходство с оригиналом, установили в классе и стали, по обычаю дикарей, метать в него острые предметы. И конечно, сам Бром тут же заявился узнать, нет ли у его питомцев вопросов по билетам? Дежурный подал команду, мы застыли, а Бром долго и внимательно разглядывал муляж с торчащими в нём иголками и чертежными перьями. При этом он инстинктивно ощупывал собственный нос, словно проверяя его сохранность.
-- Похоже! -- наконец заключил Бром. -- Вопросы есть? Нет? Ну, занимайтесь, паразиты!
Умный человек - он не обиделся, а нам, пусть и ненадолго, стало стыдно. Брома уважали, он заставлялнас знать навигацию.
-- Хотите - помогу? -- предложил я капитану.
Он согласился быстрее, чем я успел пожалеть о своём порыве. Мы вернулись в класс и подошли к столу.
-- Ой! -- сказал я, поглядев на линию курса.
-- Где? -- капитан повис лицом над картой, судорожно перебирая в кармане очки.
-- Да вот же! -- я щёлкнул ногтем. -- Видите, здесь маленький островок? А вы через него курс проложили.
-- Вот сволочь! -- капитан шарахнул кулаком. -- Это ж всё переделывать! А я же тушью всё нарисовал! Ой, горе-то, ой, горе! -- запричитал он дьяконским басом.
-- Горю можно пособить, -- распевно заметил я. -- У вас бритвенное лезвие найдётся?
Лезвие нашлось, и я, примерившись, стал аккуратно срезать с карты островок.
-- Бром вглядываться не будет, -- пояснил я, -- а все островки на белом свете даже он не помнит.
-- Ну и дела! -- изумился капитан, когда от злополучной суши не осталось и следа. -- Ты, сынок, часом не гидрограф будешь?
-- Гидрограф, -- потупился я.
-- То-то я гляжу, как ты ловко с ним разделался! -- повеселел капитан. -- Лихой вы всё же народ! Если завтра всё сойдёт - угощаю тебя. Вы куда ходите?
-- В "Мутный глаз", -- доложил я название пивного бара.
-- Это который "Нептун"? -- уточнил капитан. -- Значит так! -- он уже командовал. -- Завтра сдаю зачёт, -- он кивнул на карту, -- и снимаю тебя с занятий. Кто у вас начальник факультета?
Я попытался отклонить протекцию и объяснил, что, в конце концов, могу улизнуть и без помощи начальника факультета, но капитан желал, чтобы всё было устроено "в соответствии с хорошей морской практикой".
На следующий день, когда мы играли на "Камчатке" с приятелями в "балду", а преподаватель пытался привлечь наше внимание к неоспоримым преимуществам советской экономики, дверь распахнулась; вошёл капитан, огляделся, ткнул в меня пальцем и заявил эконому, что с разрешения начальника факультета забирает вот этого курсанта.
-- Куда? -- поражённый капитанским натиском, удивился молодой доцент.
-- В "Мутный глаз"! -- с моряцкой прямотой отрезал кэп.
Курсанты дружно заржали.
-- Прошу разрешения? -- я встал.
-- Э-э-э-э! -- начал было доцент, но капитан, не дожидаясь, пока этот длительный звук обретёт членораздельность, вытащил меня из аудитории.
Свежий человек, попавший ненароком среди бела дня в пивной бар "Нептун", или "в миру" - "Мутный глаз", обыкновенно поражался обилию синих курсантских воротников. Капитан тоже удивился.
-- Ну и дела! -- громко пробасил он. -- А кто же на занятиях?
-- Есть и такие, -- заверил я. -- Много нас, на всё хватает.
За столиком, куда мы присели, мужественного вида усатый пятикурсник прихлебывал пиво, изредка заглядывая в лежавшее перед ним секретное пособие по военно-морской подготовке. Он с уважением поглядел на тёмные, как старые пятаки, капитанские шевроны, покосился на мои курсовки и неторопливо отодвинул в сторону полдюжины пустых кружек. Пятикурсник был крепок телом, невозмутим и сосредоточен. Задевая столики широченными бёдрами, проплыла официантка и, сонно щурясь, приняла заказ.
-- Надо было бы тебя, конечно, в ресторан пригласить, -- посетовал капитан, обмакивая в пиво солёный сухарик, -- да вечером дружок приезжает из Москвы - заместитель министра морского флота, встретить нужно, посидеть, живых и мертвых вспомнить.
Он задумался, а я отметил, что про начальственного дружка он упомянул без малейшего хвастовства.
-- Ничего, -- сказал я, -- и здесь хорошо.
Пятикурсник поднял глаза, поглядел на задумавшегося капитана, сунул за пазуху секретную книгу и дружелюбно улыбнулся. Глаза у него оказались трезвыми и внимательными. Через полчаса он уже вовсю руководил нашим скромным застольем: заказывал пиво, веселил анекдотами, уважительно именовал капитана - "мастером", а мне обещал всяческую помощь и покровительство. Они с капитаном вспоминали свои плавания, иностранные порты, забавные случаи, экзотические напитки, у них нашлись общие знакомые; в общем, происходило отрадное братание поколений, но при этом общительный старшекурсник ни разу не позволил себе фамильярности. Я больше помалкивал - за границей мне бывать не приходилось, а рассказывать, как я с мокрым задом во время практики катал на Севере железные бочки, как-то не тянуло. И хотя капитан помянул молодечество, с которым я устранил зловредный остров с карты, этого было мало, чтобы конкурировать с бравым пятикурсником.
-- Мастер, а не усугубить ли нам? -- спросил усатый, когда капитан выцедил пятую кружку. Сколько пива булькало к тому времени в самом усатом - не знал, наверное, даже он сам.
-- Даю "добро" усугубить! -- согласился капитан, но почему-то уже баритоном.
-- Ласточка! -- гаркнул курсант.
Словно из-под земли появилась низкорослая, неопрятная бабёнка, вечно ошивавшаяся в баре и служившая на посылках.
-- Ласточка, -- велел пятикурсник, -- вот тебе пиастры, слетай, сама знаешь - куда, принеси, сама знаешь - что.
Просветлев отёчным лицом, бабёнка умчалась, топая мужскими ботинками, и через десять минут вернулась с двумя флаконами портвейна. Я поглядел на этикетки и затосковал. Но в "Мутном глазе" привередливость была не в чести, и я понадеялся на свой молодой организм.
Усатый крепыш налил Ласточке и разрешил оставить сдачу. Принесли чистые стаканы.
-- Моряки мы или нет? -- спросил пятикурсник, с отменной точностью распределяя смертоносную жидкость.
-- Конечно, моряки! -- расчувствовался капитан. По всему было видно, что бойкость усатого ему по душе.
Пятикурсник уловил иронию и поглядел неодобрительно. После второго стакана капитан утратил румянец, но сохранил весёлость.
-- Однажды на вахте мне не спалось..., -- затянул он было песню своей молодости, но одумался и спросил, где гальюн.
-- Я провожу вас, мастер! -- вызвался учтивый старшекурсник.
-- Сам дойду! -- отрезал мореход, поднялся и, постояв некоторое время, довольно уверенно двинулся в нужном направлении.
-- Слушай, -- наклонился ко мне усатый, -- отдай мне этого мастодонта, ставлю коньяк!
-- Как это - "отдай"? -- изумился я. -- Что он - девка, что ли?
-- Насчёт девок это ты хорошо придумал! -- обрадовался курсант. -- Эт-то надо покумекать! Ну? Коньяк ставлю!
-- А что же ты ему коньяк не поставил, если он тебе так полюбился? -- ехидно спросил я.
-- Потому что я умный, -- объяснил крепыш, -- знаю, что делаю.
Я пригляделся и увидел, что он действительно очень умный и наверняка знает, что делает. Но мне тоже хотелось знать.
-- Говори толком, чего тебе надо? -- потребовал я.
-- Не понимаешь? -- искренне удивился он.
-- Не понимаю.
-- Это потому, что молодой ещё, -- снисходительно заметил он, -- ну, ладно, не обижайся. У меня через год распределение. Теперь понял?
-- Понял. Хочешь, чтобы он тебя пристроил на выгодную линию?
-- Не будет из тебя толку, -- он грустно покачал неуставной шевелюрой. -- На черта мне сдались все эти ваши линии? Ты слышал, у старца кореш в министерстве! Ну? Если это дело с умом провернуть, можно сесть на знатное место!
-- А как же море? -- спросил я и тут же понял, что сморозил глупость.
-- Море, море, море! -- пропел он задумчиво. -- Ну что, согласен отвалить в сторону? В долгу не останусь!
-- Да я и так в стороне, -- честно признался я. -- Это ваши с ним дела.
Капитан вернулся. Потом по его стопам сходил я, а когда снова сел за столик, понял, что курсант уже далеко продвинулся.
-- Встретим вашего друга и сразу закатимся в гости, -- вкрадчиво убеждал крепыш. -- Слово моряка, мастер, вы не пожалеете о сегодняшнем вечере!
-- Ты настоящий парень! Мы с тобой ещё поплаваем! -- капитан уже разговаривал тенором, точно оперный душка.
Я не стал дожидаться, когда он доберётся до дисканта, и откланялся.
Через пару лет я наткнулся на фамилию капитана в статье, где разбирались подробности аварии: мой знакомый среди бела дня с полного хода высадил своё судно на маленький островок - тот самый, что я когда-то недрогнувшей рукой срезал с карты. Статья была подписана членом специальной комиссии, и это был бывший крепыш курсант-пятикурсник.
Кстати, коньяк он так и зажилил. Мистика и безобразие!
Сингапур -- Гамбург
Ивашкин совершенно не соответствовал своей фамилии: не было у него ни носа картошкой, ни белокурости, ни голубоглазости. А был он черняв, горбонос, зеленоглаз, и если бы ему пришла вдруг в голову сумасшедшая мысль раскопать свою родословную, то в бесконечной череде предков обнаружились бы, к его удивлению, и татары, и евреи, и даже персы, а среди них подвижники и обыватели, богачи и бедняки, герои и доносчики, религиозные фанатики и стоеросовые богоборцы. Но Ивашкин своих предков не знал, а поэтому мог числить себя истинным русаком, то есть человеком, инстинктивно сознающим, что безопаснее вовсе почитать себя выращенным в колбе с разрешения начальства.
Итак, коктейль из пращуров, сгустившись во плоть, образовал Ивашкина - одарённого лентяя, бывшего студента и бывшего сигнальщика крейсера "Коллективизация".
Окончив школу, Ивашкин зачем-то поступил на философский факультет Ленинградского университета, откуда в середине второго курса был изгнан за то, что в пивном баре "Медведь" подрался с доцентом, читавшим у них курс марксистско-ленинской эстетики. Недоделанного философа призвали на флот, где он, благодаря сметливости и врождённой способности воспринимать идиотизм как затейливую игру природы, вскоре сделался справным матросом и отличным сигнальщиком. Командование его отличало, хотя зоркое начальственное око прозревало в Ивашкине подспудную готовность к взбрыкиванию.
Взбрык поимел место в далёком Сингапуре, куда "Коллективизацию" направили с официальным визитом, дабы продемонстрировать белу свету калибр орудий, боеготовность и чистоту мирных намерений. Миротворческая миссия готовилась столь тщательно, что инструктажи, политинформации и беседы о происках империализма довели личный состав до состояния запредельной бдительности, но на Ивашкине это не сказалось, поскольку ещё с пионерских лет он научился засыпать мёртвым сном, как только выступающий произносил: "Товарищи!"
Спал Ивашкин с открытыми глазами и при полной неподвижности организма, а потому считался самым прилежным слушателем.
В Сингапуре Ивашкин пропал, то есть буквально исчез, словно провалился сквозь асфальт на людной улице. Офицер, возглавлявший группу и каждые десять минут пересчитывавший матросов по бескозыркам, тут же прекратил увольнение, пригнал свою "отару" на борт, доложил о происшествии, потом пришпилил к галстуку покаянный рапорт и попытался повеситься на портупее от кортика, но лишь вывихнул челюсть и был изолирован в санчасти, где потихоньку играл в карты с доктором и потягивал спирт, а в свободное от этих занятий время усиленно конспектировал первоисточники, готовясь к неизбежной разборке. Бесконтрольное изучение классиков марксизма-ленинизма оказало на него весьма странное действие, и по возвращении в родную базу он написал письмо в ЦК КПСС с предложением одностороннего разоружения и создания многопартийной системы, после чего его заболевание было признано безнадёжным, и его уволили из вооружённых сил, а впоследствии он приобрёл известность как "поборник защиты насекомых".
Поиски матроса продолжались двое суток, лучшие криминалисты сбились с ног, а правительство даже негласно вошло в контакт с местной мафией, и та заверила, что к исчезновению Ивашкина никакого касательства не имеет. Излишне говорить, что всякое сообщение "Коллективизации" с берегом было прекращено, командир крейсера всё чаще поглядывал на свою портупею, особисты писали многостраничные доклады о происках спецслужб, и все обсуждали неизбежность скорых вакансий.
Ивашкин объявился, когда в клюзах уже грохотали якорные цепи. Пропажу доставили к борту на большой джонке, изукрашенной цветными бумажными фонариками. Ивашкин возлежал на горе шёлковых подушек в компании разномастных девиц, оказывавших ему всевозможные знаки внимания. В джонке находился также жёлтый полицейский чин, благосклонно взиравший на идиллию и приговаривавший тонким голосом: "Те-те-те! Карос, русико! Карос, русико!"
Ивашкина подняли на палубу, глаза у него были как у кота, обожравшегося сметаной, а ноги подкашивались от слабости, но он нашёл в себе силы доложить по всей форме, что прибыл из увольнения без замечаний, а подробности изложит в письменной форме. Следом на борт подняли многочисленные презенты от благодарных почитательниц ивашкинских талантов. Полицейский чин со своей стороны поблагодарил командование крейсера за образцовое проведение визита, назвал Ивашкина "могучим посланником доброй воли", добавил: "Те-те-те! Карос, русико!", отдал честь и смайнался в джонку.
Отоспавшись, Ивашкин написал на удивление короткий рапорт, суть которого сводилась к тому, что он выпил в городе лимонаду и потерял сознание, которое вернулось к нему лишь у борта родного крейсера. Все попытки уличить его в осмысленном безобразии ни к чему не привели. Ивашкин охотно признавал факт злонамеренной провокации, но по сути самой провокации ничего путного сообщить не мог и только горестно твердил: "Виноват! Опоили, сволочи!" На том дело и кончилось, но оставлять на службе столь популярную фигуру, каковой сделался Ивашкин, было совершенно недопустимо, и его под благовидным предлогом комиссовали, отпустив на все четыре стороны.
Из всех четырёх сторон Ивашкин выбрал опять-таки морскую - устроился в Балтийское пароходство, честно отплавал положенный срок в каботаже, получил визу, был выпущен в загранку. Но природная шустрость и нутряная порядочность подгадили ему и здесь.
В славном городе Гамбурге Ивашкина сотоварищи занесло на злачный Репеербан, куда, к слову сказать, влекла российских мореходов не столько возможность бесплатно лицезреть кусочек чужого разврата, сколько знаменитый магазин "Алко", где по весьма доступной цене продавалось вино в литровых картонных упаковках на манер молочных. Пакеты эти моряки называли кирпичами и покупали весьма охотно.
Купив по кирпичу, приятели употребили их на травке под памятником Бисмарку и отправились глазеть на живые витрины.
Толстые, добродушные немки сидели за стеклом и, позёвывая, вязали детские шапочки, поёживаясь в своих лёгких нарядах. Ивашкин неожиданно ощутил сыновние чувства и несколько загрустил. Правда, у витрины с молодкой в одних ботфортах он оживился и даже стал пересчитывать марки, но друзья не позволили ему уронить честь-достоинство и уволокли от скоромного зрелища.
Они вышли на Репеербан и стали свидетелями отвратительной сцены: какой-то тип хлестал по щекам девицу, а прохожие шли себе мимо, видно, помня, что в буржуазном мире человек человеку -- волк. И ведь были инструктажи, были! И даже этот возможный мерзкий случай обсуждался! Задали вопрос первому помощнику: "Как быть, если на глазах твоих бьют женщину?" И ответил судовой идеолог: "Ступайте мимо, ибо не за дело бить не станут!" Но Ивашкин-то не слышал этого завета, он по обыкновению спал, окаменевши и растопырив глаза. И не успели его товарищи опомниться, как подскочил Ивашкин к оскорбителю и врезал по уху, добавив слово бранное. Тот от удивления грохнулся на панель, и в следующую секунду Ивашкин уже бился с друзьями негодяя.
Коллеги же в битве участия не принимали, поскольку на инструктажах не спали, помнили, что драться за границей нельзя, но, однако же, нельзя и уйти, бросив товарища, а следует ждать, покуда его не заберут в полицию, куда надлежит проследовать в полном составе, не теряя при этом всё того же достоинства.
Баталия меж тем разгоралась, и вот уже, теснимый неприятелем, снял с себя Ивашкин широкий ремень - память о славной "Коллективизации", и уже сверкнула над развратным Репеербаном надраенная краснофлотская бляха, но тут замигали огни, и подъехала полиция. Остановиться бы Ивашкину, опомниться, уж и шпана гамбургская скрылась, а вокруг одни полицейские, но куда там! Взбодрённый кирпичным напитком наступает Ивашкин на полицаев и выкрикивает обидное для всякого немца слово - "Сталинград", и свистит над головой латунная бляха. Вот уже и ТВ подкатило, запылали юпитеры, и повёлся прямой репортаж с театра военных действий. А на судне смотрят телевизор, и доктор делает первому помощнику инъекции.
В сей момент старший группы не выдержал и, вспомнив молодость, выкрикнул громко военно-морское: "Полундра!" Опешил на секунду Ивашкин, опустил ремень; и тут же налетели проклятые буржуины, замкнули на запястьях браслеты крупповской стали и запихали пинками в гамбургский "воронок", а друзей Ивашкина вежливо пригласили в другую машину.
Из полиции позвонили на судно и пообещали двоих отпустить, а Ивашкин пусть посидит в холодной, а то полицейские на него очень злы. Наутро же полиция обнаружила, что участок блокирован огромной толпой женщин, а над ними реют транспаранты: "Свободу русскому парню, вступившемуся за честь женщины!" и ещё много всяких в таком же роде. К тому же гамбургский женсовет послал бургомистру, или, как там он у них называется, целую петицию, что, мол, если Ивашкина не выпустят, так чёрта лысого его, бургомистра, изберут на следующий срок. Тот, понятное дело, струхнул и лично доставил Ивашкина на судно и чуть ли не хотел объявить его почётным гражданином вольного города, лишь бы с бабами не ссориться, но почётное гражданство наш консул отклонил. В пароходстве Ивашкину вежливо предложили: либо ты, зараза, будешь до пенсии болтаться в каботаже, либо вот тебе отличная характеристика и ступай-ка ты, родимый, на все четыре румба.
Жизнь и приключения Ивашкина продолжались...
Казус
На рыболовецком судне в рейс пошла докторша-дантистка, чтобы рыбаки флотилии могли радостно расставаться с зубами, не сходя на берег. Такое случалось и раньше, и всё как-то обходилось, но в этот раз докторша оказалась писаной красавицей: длинные ноги, противотанковый бюст и все прочие прелести. В море лучше всего этого не видеть, если не уверен, что дотянешься. Люди опытные сразу смекнули, что добром дело не кончится. А девица оказалась ещё и недотрогой, и как за ней ни увивались, никому ничего не перепало. Решили, что она определила себя для капитана, но потом стали замечать, что и кэп день ото дня всё более мрачнеет, впадает в злобную меланхолию, и конечно, догадались о причине. Жизнь на судне пошла - хуже некуда. Капитан, слывший удачливым, сметливым рыбаком, плюнул на лов и принялся закручивать команде гайки. Начал он с того, что заставил штурманов стоять вахту в форме и при галстуках, а дело, между прочим, было в тропиках! Доведя придирками помощников до икоты, капитан отправлялся в машину и проделывал то же самое с механиками, потом перекидывался на палубную команду, навещал радистов и поваров. Через неделю народ стал всерьёз поговаривать о бунте, а упрямая девица знай выставляла коленки и фыркала на всех подряд. И тогда трое самых влиятельных на судне людей - старпом, стармех и первый помощник решили, что настала пора принимать меры, тем более что они, все трое, к тому же были ещё и партбюро.
Собрались дружно, но разговор поначалу не клеился: уж больно тема оказалась деликатной. Стармех пошептался с первым помощником и принёс бутыль разбавленного спирта. Выпили без радости, но средство подействовало, и начался обмен мнениями. Оказалось, что всех переполняет одно и то же чувство - оскорблённого мужского достоинства. Все они были людьми, немало поплававшими и повидавшими, но с такой ситуацией столкнулись впервые. Это как же можно, чтобы - никому? Даже капитану! Невиданное и оскорбительное хамство. И хотя спорили, ругались долго, каждый понимал - выход один: заставить девицу уступить капитану, иначе не останется ничего другого, как посадить их обоих в спасательный плотик и оттолкнуть от борта.
Решили дела не откладывать, прибрали на столе и послали за докторшей. Та явилась в короткой юбчонке и уселась, провокаторша, таким манером, что стармех замычал и отвернулся к переборке.
Некоторое время молчали, а потом первый помощник возьми и брякни: "Дочка, как ты понимаешь настоящую международную обстановку?" Старпом досадливо крякнул, а докторша нагло объяснила, что никакая она комиссару не дочка; если по возрасту, так он ей в дедушки годится, и, вообще, она таких родственников видела в гробу, и причём тут, между прочим, международная обстановка?
Первый помощник мог бы ей запросто рога обломать, он в экипаже линию партии проводил со всей твёрдостью и знал, как даже старые, просоленные моряки могут плакать и каяться, если им бумажку нужную показать, да словцо заветное шепнуть. Однако сообразил, что с такой заразой оборот нужен особый. Поэтому сделал вид, что хамства не заметил и пространно объяснил, что про обстановку спросил потому, что несмотря на мирные усилия партии и правительства, империалистические круги продолжают вынашивать агрессивные замыслы, а значит, военная опасность не ликвидирована.
От такой политинформации девица начала демонстративно зевать, но первый помощник опять притворился, что не заметил, и, как бы невзначай, спросил:
-- А кстати, вы знаете, чем мы здесь в море занимаемся?
-- Вы лично вообще ни черта полезного не делаете, -- дерзко заявила докторша. -- Старпом людям нервы треплет и всё пытается меня в койку затащить, а стармех спирт казённый дует, от него, вон, и сейчас за версту несёт!
Тут, конечно, сделался шум, но первый помощник своей властью возмущение унял и возразил по существу:
-- Нет, дорогая товарищ, всё, что вы сказали, -- не главное, а главное наше занятие и задача - ловить для страны рыбу. А что есть рыба? А рыба есть стратегический продукт! Не дай бог, война! Так, может, наши консервы партизаны будут кушать в тылу врага!
-- Ну, тогда им точно каюк, партизанам! -- загрустила девица. -- Ваша тухлятина их доконает почище всяких карателей. А вы меня зачем сюда пригласили? Может, хотите прямо сейчас в партизаны записать?
-- Нет, -- в который раз сдерживается комиссар, -- не за этим мы вас пригласили. А вот скажите, заметили вы, что уловы у нас пошли никудышные? Заметили? А знаете, почему? А потому, что наш капитан - мастер лова - полностью форму потерял из-за вашего к нему нечуткого отношения.
-- Ага! -- оскалилась докторша. -- Теперь понятно. Вы, значит, собрали своё партбюро, чтобы меня, честную девушку, уложить под этого козла толстого?
-- Подбирайте выражения! -- одёрнул её старпом, а стармех заржал, он и раньше капитана недолюбливал, а теперь ещё и ревновал.
-- Сейчас подберу! -- пообещала строптивица. -- Все вы - козлы ободранные, коты чердачные, и вот вам - хрен, а не чистая девичья любовь! И капитану вашему - хрен же!
Тут партбюро замолчало и задумалось. Ругаться, возмущаться и уговаривать было совершенно бесполезно. В общем, горько, безнадёжно и тоскливо сделалось на душе у партбюро.
-- Значит, без меня улову не бывать? -- наконец подала голос девица.
-- Не бывать, не бывать! -- заголосили мужики, видя, что девка, вроде, слабину даёт.
-- Отдайся ты ему, ироду! -- заканючил первый помощник. -- От всего экипажа тебя молим: ведь без рыбки и денег не будет, а дома-то семьи, детишки-и-и!
-- А в тылу партизаны без консервов маются! -- поддразнила докторша, но комиссар только всхлипнул и уронил голову на руки.
-- Ладно! -- наконец сжалилась дантистка. -- Чёрт с вами! Но только за красивые слова - я не согласна.
-- Всё тебе сделаем, дочка! -- взвился первый помощник. -- Путёвку в санаторий хочешь?
-- Нет! -- отмахнулась дочка. -- Путёвку отдайте тому партизану, который после ваших консервов выживет. Мне валютой платить будете. В чеках Торгмортранса.
-- Кто будет платить? -- хором изумилось партбюро.
-- Вы и будете, -- улыбнулась шантажистка, -- все трое. Шестьдесят валютных рублей в месяц. Пока шестьдесят. Соглашайтесь, а то передумаю.
-- Это что ж получается? -- старпом чуть из кресла не выпрыгнул. -- Это, значит, я буду платить двадцать чеков за то, что кэп тебя трахать будет? Да я...
-- Ну, как знаете, -- поднялась девица.
-- Погоди! -- стармех так кулачищем по столу шарахнул, что с переборки сорвался портрет Ленина, но первый помощник его поймал. -- Погоди! Сядь! Нет, ты лучше сейчас выйди вон, а мы тебя позовём, когда решим.
Докторша вымелась из каюты и стала изучать в коридоре наглядную агитацию, а из-за двери стали доноситься слова, что выпускает из себя человек на верхушке душевности и волнения. Потом постепенно гам и нецензурность начали стихать, а когда стихли вовсе, в дверях появился первый помощник: красный, потный, двух пуговиц не хватает, но в руках - всё ещё портрет Ленина. И делает знаки - заходи, мол.
Войдя в каюту, докторша сказала: "Ой!", потому что остальное партбюро выглядело не лучше помполита.
-- Ладно! -- комиссар почесал под коленкой. -- Мы тут посоветовались с товарищами и решили предложение ваше принять. Считайте, что договорились. Идите, работайте. И чтобы завтра же в экипаже восстановилась нормальная политико-моральная обстановка, и начались богатые уловы.
-- Вы меня и впрямь за партизанку принимаете, -- грустно покачала головой девица, -- так вот, знайте, что я жизнь не в лесу прожила, а среди таких, как вы типов, и вы меня не надуете, не дам посмеяться над бедной девушкой.
-- Так чего же ты хочешь? -- закричало партбюро.
-- А вот чего, -- объяснила бедовая докторша. -- Составим договор. По всей форме, с подписями и судовой печатью. Тогда уж придётся обходиться со мной по совести, иначе вам же худо будет.
Деваться было некуда, и стороны принялись согласовывать позиции. При этом экипаж представлял старпом как человек, имеющий представление если не о законности, то, по крайней мере, о "Морском праве".
В окончательной форме договор выглядел так:
Договор о нормализации
морально-политической и производственной обстановки
в экипаже БМРТ "Иван Сусанин"
Представители экипажа (партбюро) БМРТ "Иван Сусанин" и судовой врач-стоматолог ТвердоглазоваБ.Б., именуемые в дальнейшем сторонами, сознавая ответственность за выполнение плана вылова рыбы, как части реализации Продовольственной программы, принятой Партией и Правительством; принимая во внимание, что капитан судна, в силу определённых обстоятельств, утратил моральный покой и способность находить в море рыбу, что пагубно отражается как на выполнении Социалистических обязательств, так и на доходах экипажа; желая нормализовать нервозную обстановку на судне, вызванную неудовлетворением капитанского организма, обязуются:
1.Обеспечить всеми мерами и средствами, а также способами, регулярное (по потребности) отправление мужской капитанской функции, для чего:
а)Доктору ТвердоглазовойБ.Б. впредь не отказываться от оказания капитану БМРТ "Иван Сусанин", в дальнейшем именуемому "Капитаном", интимных услуг, периодичность каковых (услуг) и продолжительность их (услуг) устанавливается лицом, их (услуги) принимающим, то есть Капитаном.
б)Доктору ТвердоглазовойБ.Б. исполнять обязанности по оказанию вышеуказанных услуг добросовестно и радостно.
в)Доктор ТвердоглазоваБ.Б. на протяжении всего периода оказания услуг несёт персональную ответственность за морально-политическое, физическое, психофизиологическое состояние Капитана, докладывая обо всех замеченных отклонениях членам партбюро.
2.Партбюро обязуется:
а)Выплатить по возвращении в родной порт доктору ТвердоглазовойБ.Б. сумму из расчёта 60(Шестьдесят) инвалютных рублей за каждый календарный месяц оказания услуг, начиная с момента подписания настоящего договора, но без учёта надбавок за плавание в тропических широтах и прочих коэффициентов.
б) Обеспечить доктору ТвердоглазовойБ.Б. выполнение её обязанностей, вытекающих из статей настоящего договора.
Примечание 1:Спецодеждой, а также инвентарём, необходимым доктору ТвердоглазовойБ.Б. для исполнения обязанностей по договору, вышеозначенная доктор обеспечивает себя самостоятельно.
3.Меры по охране труда и технике безопасности обеспечиваются доктором ТвердоглазовойБ.Б. при содействии второй договаривающейся стороны.
4.Во всех сомнительных, непредвиденных случаях в ходе выполнения обязательств по данному договору стороны должны руководствоваться хорошей морской практикой.
Договор вступает в силу немедленно после подписания его сторонами и действует в течение всего рейса.
Денонсация договора не предусматривается.
Договор был скреплён подписями и спрятан в сейф, а на следующее утро капитан явился на мостик ласковым и просветлённым, снял со всех ранее наложенные взыскания, отменил ношение формы и галстуков, сам уселся за приборы и к полудню нашёл здоровенный косяк рыбы.
Команда вздохнула с облегчением.
Лев идёт!
После четвёртого курса Сипунов был направлен стажироваться на гвардейский крейсер "Адмирал Хрыч". Эта трофейная посудина была самой старой единицей флота, и название удивительно соответствовало облику корабля, но пикантность заключалась ещё и в том, что никакого адмирала Хрыча ни в русском, ни в советском флоте никогда не было. Поначалу крейсер носил имя какого-то германского агрессора, потом советского партийного руководителя, потом ещё одного руководителя, который разоблачил предыдущего. Ровесники старого корабля уже давно пошли на слом, а он ещё числился в составе флота, хрипел кингстонами, сочился ржавчиной и менял названия, следуя причудливо изломанным фарватером российской истории.
Когда в очередной раз властям вздумалось заново окрестить ветерана, главный вождь вспомнил о давнем своём приятеле по фамилии Грычко, который действительно был адмиралом по идеологической части. Главный вождь достал бумажку и стал зачитывать своё предложение остальным вождям, но после слов "...переименовать в "Адмирала Грыч..."" выронил вставную челюсть и пока водружал её на штатное место, собравшиеся разразились аплодисментами и криками одобрения. Вождь решил, что соратники поняли его правильно, и не счёл нужным продолжать чтение. Секретарь записал в протоколе - "Адмирал Хрыч", каковое имя и попало в указ, а затем и в приказ по флоту. Сомневаться или перечить никто, разумеется, не посмел. На борту засияло золотом новое имя, а политработники устроили на крейсере музей. Экспозиция была обширна, однако не имела ни одной фотографии славного адмирала, да и вообще обходила молчанием его боевой путь. Всякому было ясно, что Хрыч имел множество заслуг, но вот каких именно - было окутано непроницаемой военной тайной. Если поручик Киже начинал с малого, знал опалу и взлёт, продвигался по службе и помер в чине высоком, то Хрыч явился миру сразу в адмиральском блеске, что уже одно делало всякие сомнения в его подлинности невозможными.
Крейсер не обременяли боевой службой, лишь иногда выволакивали в ближайший полигон при помощи тяжело сопящих буксиров. Перед тем, как скомандовать главному калибру - "открыть огонь", командир незаметно крестился, ибо понимал, что ветхое сооружение способно в любой момент утонуть даже без лишних батальных упражнений. По обыкновению производился лишь один залп, после чего те же буксиры тащили крейсер прямиком в док, для устранения повреждений, нанесённых учебной пальбой старому организму.
Зато "Адмирал Хрыч" слыл кузницей дисциплины и порядка, взращивая в своих отсеках свирепых старпомов, безжалостных мичманов и непреклонных политработников, слава о которых гремела по всем флотам. Репутацию эту следовало поддерживать, а потому личный состав отпускали на берег редко, дабы не расслабился и не набрался вредного гражданского духа. Офицеры маялись тоской среди серого боевого железа и срывали раздражение на мичманах, те - на старшинах, а последним, и более всех, доставалось матросам. А чтобы для ропота у них не оставалось времени, их заставляли постоянно красить корабль. Крейсер был велик, и к тому времени, когда одни матросы добирались с кистями до бака, другие уже начинали сдирать краску на юте. И снова красили. Такой порядок был введён после того, как один корабль перевернулся и затонул накануне адмиральского смотра, не выдержав трёхтысячной покраски.
Сипунов, поёживаясь, стоял на корме разъездного катера и без особого волнения наблюдал, как в мокром тумане проступал силуэт огромного корпуса. Поднявшись по шаткому трапу, он с едва заметной, корректной небрежностью представился вахтенному офицеру. Несмотря на показную уверенность, Сипунов испытывал некоторую робость, и она помешала ему заметить выражение жестокой весёлости, мелькнувшее на лице вахтенного при появлении курсанта-стажёра. Вскоре прибывший был принят командиром крейсера - пожилым капитаном первого ранга, дожидавшимся выхода в запас.
-- Прибыли, значит, -- ответил командир на рапорт Сипунова. -- Ну, служите, курсант. Надеюсь, у вас не будет никаких этих самых...-- он покрутил в воздухе поднятой ладонью, -- и тому подобных, -- и он покрутил ладонью опущенной. -- Можете быть свободны. Размещайтесь.
Размещаясь, Сипунов некоторое время размышлял над загадочным смыслом командирского напутствия, но потом вспомнил, что в родном училище офицеры-воспитатели выдавали перлы и почище, и с тем успокоился.
За ужином он был представлен кают-компании и встречен радушно. Офицеры улыбались, наперебой желали ему успехов, но при этом перемигивались, что Сипунову не слишком понравилось, и он решил держать ухо востро, зная, что новичков всегда разыгрывают и вообще стараются поставить в самое, что ни на есть дурацкое положение. Он и сам частенько принимал участие в подобных забавах и надеялся на свою опытность.
Сипунов не учёл, что розыгрыш невозможно распознать, если в нём принимает участие большое количество людей, спаянных горячим желанием устроить ближнему конфуз. Офицеры крейсера, одуревшие от корабельного сидения, приняли явление курсанта как дар божий, и доктор - штатный объект шуток, вздохнул с облегчением.
Сипунова разыгрывали ежедневно и по нескольку раз. Иногда один розыгрыш плавно перетекал в следующий. Причём это не были древние, избитые подколы, а вновь придуманные, свежие, блестящие, достойные занять место в анналах морского фольклора.
Стажёр самонадеянно полагал, что годы, проведённые в училище, воспитали в нём непреодолимую, уверенную готовность ко всякого рода пакостям, но понял, что переоценил себя, и захандрил. Приятно одурачить коллегу, не страшно порою и самому оказаться в дураках, но постоянно жить в ожидании подвоха - тягостно и унизительно.
Сипунов хотел было попроситься на другой корабль, но вовремя сообразил, что и там будет встречен как желанный гость, тем более что молва уже сделала его имя пренеприятно известным.
Положение складывалось ужасное и безвыходное. До окончания срока стажировки оставалось ещё две недели, и Сипунов знал, что выдержит, но репутация его будет безнадёжно опоганена, и шлейф анекдотов будет следовать за ним по всем флотам и флотилиям, покуда не упакуют его в гроб, покрытый военно-морским флагом, а сверху положат фуражку и кортик. Да и в этот печальный момент кто-нибудь наверняка хихикнет.
Оставалось изобрести некую сверхъестественно хамскую штучку, которая покрыла бы вечным позором коварных "хрычёвцев" и превратила бы Сипунова из жертвы в героя и победителя.
Курсант впал в мрачную задумчивость, стал рассеян и даже перестал огрызаться на шутки, что весьма обеспокоило корабельный народ. Всякий знает, что объект розыгрышей должен быть свеж, зол, бодр и обидчив. Офицеры даже решили оставить на время стажёра в покое, ещё не зная, что Сипунов уже измыслил дерзкое коварство, и час отмщения близок.
Однажды вечером, явившись в кают-компанию к чаю, Сипунов поразил всех добродушным выражением лица, приветливостью и дружелюбием. Он заверил офицеров, что не держит на них зла, понимает значение юмора в нелёгкой морской жизни, и даже готов был бы по мере сил скрасить досуг "хрычёвцев", тем более что владеет искусством гипноза и может прямо сейчас провести показательный сеанс. Предложение было принято с восторгом.
-- Только вы должны выполнять все мои указания, -- потребовал Сипунов, -- иначе ничего не выйдет.
Офицеры обещали.
-- Это будет сеанс коллективного гипноза, -- объяснил стажёр. -- Ну, например... -- он задумался. -- Вот, скажем, после того, как я приведу вас в гипнотическое состояние, вам всем одновременно покажется, что в кают-компанию вошёл лев. Ну, как?
-- Лучше бы пришли девицы, -- заметил кто-то. -- Ладно, пусть для начала будет лев.
Сипунов начал подготовку к сеансу: он построил офицеров, строго оглядел, некоторых поменял местами, а потом принялся ходить вдоль строя, размахивая руками и бормоча невнятные заклинания, среди которых иногда чудились неприличные выражения. Эти манипуляции и бормотание продолжались минут десять, после чего Сипунов принялся располагать офицерский состав в соответствии с известным ему одному планом. Он выбрал двух лейтенантов и приказал им забраться на спинку большого дивана, что стоял в углу.
-- Это ещё зачем? -- возмутились "хрычёвцы".
-- А затем, -- строго объяснил Сипунов, -- что, когда войдёт лев, вы, как и все нормальные люди, испытаете страх и с испугу можете наделать глупостей. А на спинке дивана вы будете чувствовать себя безопаснее. И вообще, товарищи офицеры, либо вы исполняете мои указания, либо сеанс не состоится.
Старпом - человек чрезвычайно строгий, но, вместе с тем, любознательный - рявкнул: "Исполнять!", после чего приготовления значительно ускорились.
Следующих трёх офицеров Сипунов посадил на старинный буфет, нескольких заставил встать на столы, а четверых загнал на пианино.
-- Понимаете, -- объяснял Сипунов, -- смысл в том, чтобы каждый занял, так сказать, конечную позицию, то есть такую, в которой оказывается человек, испытавший испуг. Таким образом, вы минуете стадию самого испуга, а это необходимо в целях вашей психологической безопасности. Так. Кажется, все на местах. А теперь хором повторяйте: "Лев идёт! Лев идёт!" Я сейчас выйду, а через пять минут снова зайду; вы откроете глаза, но увидите не меня, а большого, страшного льва. Ну, начинайте! Не бойтесь, лев только с виду будет страшным.
-- Лев идёт! Лев идёт! -- хором загудели офицеры, а Сипунов выскочил в коридор и бросился к каюте командира крейсера.
Командира крейсера, капитан I ранга - человек уже пожилой, утомлённый службой, исполнял свою должность без излишнего рвения, мечтая об отставке и тихой жизни огородника. Экипаж обычно видел своего предводителя лишь на подъёме флага. Однако равнодушие командира к службе не оказывало смягчающего влияния на свирепость корабельной жизни, ибо свирепость эта имела более глубокие и основательные причины, нежели личные склонности того или иного начальника.
Командир собирался, почитав немного роман Майн Рида, отойти ко сну и уже отчасти разделся. Нужно сказать, водилась за капитаном первого ранга одна особенность или странность, впрочем, вовсе безвредная: раздеваясь, он первым делом снимал брюки и носки, а уж потом верхушку.
Когда Сипунов, нарушив правила субординации, этики и вообще всяческих приличий, ворвался в каюту командира, тот благодушно расхаживал в кальсонах и в кителе, мурлыча какую-то легкомысленную мелодию.
-- Вы с ума сошли! -- заорал он на Сипунова. -- Да я вас...
-- Товарищ командир! -- заголосил в ответ Сипунов. -- Беда! Беда на вашем славном крейсере! Ой, беда! Коллективное помешательство среди офицерского состава - младшего, среднего, да и старшего! Залезли в кают-компании кто куда и хором повторяют: "Лев идёт! Лев идёт!" Сами все бледные, руки вытянули - вот так! И дрожат! Это - общее сумасшествие, а может быть и диверсия! Я назад побегу, следить, чтобы никто не выскочил! Они же чёрт знает, что с кораблём натворить могут! -- и с этими словами он вылетел из каюты.
Командир, как и всякий истинно военный человек, знал, что смысл службы есть действие. В критической ситуации действие, всё равно какое, должно быть предпринято немедленно. Капитан первого ранга не мог припомнить ни одного случая, когда бы военного человека наказали за глупость или торопливость, но помнил множество примеров, когда колебания и размышления карались с примерной жестокостью.
Поэтому, услышав страшную весть о внезапном помешательстве своих офицеров, командир вылетел из каюты следом за Сипуновым, не надев по причине озабоченной поспешности брюки.
Сипунов дожидался его, прильнув ухом к двери кают-компании. Командир отодвинул его в сторону, одёрнул китель, распахнул дверь и ринулся внутрь. Навстречу ему грянул радостный вопль: "Лев пришёл!"
На следующий день Сипунов, проведший ночь, задраившись в цепном ящике, получил приказ о переводе на другой корабль, где был встречен хохотом и весёлыми расспросами о подробностях гипнотического происшествия.
О вреде инициативы
Капитан-лейтенант Сипунов отличался живостью нрава, а также изобретательностью, что не всегда шло ему на пользу. На Тихоокеанском флоте готовили большой праздник, и капитан-лейтенанту поручили учинить фейерверк. Но по натуре он был человек мирный и пальбы, даже потешной, не любил, а потому поручением томился. На совещании, где обсуждался сценарий праздника, он был самым младшим по званию, и сидеть бы ему тихо, не высовываясь, так нет! Улучил момент и, озорства ради, предложил построить большой воздушный змей (дельтапланов тогда ещё не знали) и привязать к нему соответствующий случаю транспарант, и чтобы кто-нибудь, поднявшись с водной поверхности на лыжах, пролетел бы с этим транспарантом перед публикой и начальством. Член Военного Совета, мечтавший утереть нос всем остальным флотам, ухватился за идею и приказал Сипунову фейерверк передать другому офицеру, самому же означенный аппарат построить и на нём лететь.
-- Мне одному не справиться! -- попробовал отпереться Сипунов.
-- Окажем необходимую помощь, -- заверил Член.
-- А как же взлетать? -- не унимался Сипунов. -- Нужен мощный катер!
-- Два катера, -- поправил его Член. -- Два торпедных катера будут выделены в ваше распоряжение: основной и резервный. Указания будут даны. Ещё вопросы?
Сипунов с тоской осознал, что лететь всё же придётся.
-- Вдовой меня оставить хочешь? -- заплакала молодая жена. -- Всё язык твой поганый, мало тебе лошади, так теперь полетать вздумал? Наездник чёртов! Воздухоплаватель!
Наездником Сипунов сделался также по случаю. Поступило указание усилить среди офицеров спортивную работу, и Сипунов, чтобы от него отвязались, заявил, что раньше занимался многоборьем, другого ничего не признаёт, а в условиях военно-морской базы тренироваться нет никакой возможности.
-- Возможность изыщем! -- обрадовался главный флотский физкультурник.
-- Да ведь туда ещё и конные состязания входят! -- забеспокоился Сипунов. -- Что же мне, лошадь покупать, что ли?
-- Подумаем, -- отложил разговор физкультурник.
Через два дня он вызвал Сипунова и, радостно потирая руки, сообщил, что конь найден.
-- Какой конь? -- опешил Сипунов.
-- То есть не конь, а кобыла, -- поправился физкультурник и подвёл Сипунова к окну. -- Еле раздобыл! Для тренировок и эта сойдёт, а там поглядим.
Под окном застенчиво переминалось немолодое животное затейливой масти.
-- Когда же на ней ездить? -- Сипунов всё ещё надеялся увильнуть. -- Сами знаете, день и ночь на службе...
-- Я и об этом подумал, -- улыбнулся физкультурник. -- Ввиду особой важности спорта для поддержания боевой готовности, тебе разрешено ездить на службу верхом, а также передвигаться конным порядком по всем надобностям в личное время. Начальник комендатуры, правда, кричал, что морской офицер на кобыле - это бесчинство, но командующий его одёрнул и разрешил. Только велел номер повесить, потому что лошадь - транспортное средство. Кобыла поставлена на довольствие, так что с фуражом проблем не будет. Получишь сбрую и седло.
-- И шпоры, -- потухшим голосом напомнил Сипунов.
-- Шпоры - обязательно! -- согласился физкультурник. -- Ну, желаю спортивных успехов! -- и он крепко пожал руку новоиспечённому кавалеристу. -- Увижу, что ходишь пешком - пеняй на себя!
Теперь по утрам Сипунов, звеня шпорами, спускался по лестнице, таща на спине седло с болтавшимися стременами. Пасшаяся на газоне кобыла с радостным ржанием трусила к своему хозяину, а в окна глазели охочие до забав соседи. Сипунов затягивал подпругу, пристраивал на лошадиную задницу жестяной номер, опускал подбородный ремень фуражки и, вздохнув, вскарабкивался в седло.
Проезжая мимо комендатуры, он придерживал кобылу и, разглядев в окне начальника, отдавал честь, а комендант в бессильной ярости грозил из-за стекла кулаком.
Согревшись, старушка-лошадь убыстряла бег, и на стенку Сипунов въезжал почти рысью, лихо соскакивал у трапа своего корабля и крепил поводья на причальном кнехте. Никогда ранее не сидев на лошади, он постепенно освоился с верховой ездой, но теперь предстояло явить свою отвагу в небе.