Престон Дуглас, Линкольн Чайлд: другие произведения.

Голубой Лабиринт (#пендергаст 14)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Новинки на КНИГОМАН!


Peклaмa:


 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Невидимый кукловод, жаждущий возмездия, взял в свои руки жизнь агента ФБР и управляет им, словно марионеткой, завлекая его в свои ядовитые сети. Но Пендергаст не замечает этого - а все потому, что его обычно такой цепкий и проницательный разум затуманен чувством потери из-за убийства его сына, Альбана, которого он считал исчезнувшим в джунглях Бразилии. Месть свершилась, яд бурлит в крови агента, но его сердце все еще бьется... и чтобы снова стать хозяином своей судьбы и обрести шанс на спасение ему придется вернуться туда, откуда все началось, и встретиться лицом к лицу с тем, что было сокрыто между строк истории его семьи...

Голубой Лабиринт

 []

Annotation

     Невидимый кукловод, жаждущий возмездия, взял в свои руки жизнь агента ФБР и управляет им, словно марионеткой, завлекая его в свои ядовитые сети. Но Пендергаст не замечает этого а все потому, что его обычно такой цепкий и проницательный разум затуманен чувством потери из-за убийства его сына, Альбана, которого он считал исчезнувшим в джунглях Бразилии. 

     Месть свершилась, яд бурлит в крови агента, но его сердце все еще бьется… и чтобы снова стать хозяином своей судьбы и обрести шанс на спасение ему придется вернуться туда, откуда все началось, и встретиться лицом к лицу с тем, что было сокрыто между строк истории его семьи… 


ГОЛУБОЙ ЛАБИРИНТ


     Дуглас Престон, Линкольн Чайлд
     Название
     Голубой лабиринт
     Original Title
     Blue Labyrinth
     Series
     Pendergast #14
     Серия:
     Пендергаст#14
     Edition Language
     English
     Перевод с английского языка:
     Елена Беликова, Натали Московских
     ISBN
     1455525898 (ISBN13: 9781455525898)




     Линкольн Чайлд посвящает эту книгу своей дочери Веронике
     Дуглас Престон посвящает эту книгу Элизабет Берри и Эндрю Себастиану


 []


1


     Величественный особняк на Риверсайд-Драйв, между 137-й и 138-й улицами, выстроенный в стиле Боз-ар[1], благодаря тщательному уходу сохранился в безукоризненном состоянии, хотя с виду он и казался необитаемым. В этот непогожий июньский вечер никто не появлялся на его лоджиях и эркерах, не мелькал в декоративных окнах, глядящих своим потертым от времени взглядом на реку Гудзон, а в помещениях за ними не вспыхивало ни одного желтого огонька внутреннего освещения. Единственным источником света был фонарь, что находился у парадного входа и освещал дорогу, ведущую к зданию. Желтое сияние от него также распространялось на въездные арочные ворота казавшегося заброшенным особняка.
     Однако внешность может быть обманчивой — иногда преднамеренно. В данном случае — несомненно, преднамеренно, поскольку дом номер 891 по Риверсайд-Драйв был резиденцией специального агента ФБР Алоизия Пендергаста, а Пендергаст был человеком, который превыше остального ценил свое уединение.
     Пендергаст расположился в кожаном кресле в элегантной библиотеке особняка и листал копию «Манъёсю» — старейшей и наиболее почитаемой антологии японской поэзии, составленной в период Нара[2], примерно в 750-м году н.э. Пусть на дворе стояло лето, ночь выдалась ветреной и холодной, посему низкий огонь мерцал за решеткой камина. Маленький тэцубин[3] стоял на небольшом столике рядом с ним, а покоившаяся подле него фарфоровая чашка с зеленым чаем опустела лишь наполовину. Ничто не нарушало концентрацию внимания агента. Единственными звуками в этой тишине были случайные потрескивания углей и раскаты далекого грома за закрытыми ставнями.
     Вдруг из прихожей за дверью донесся слабый звук шагов, и вскоре в библиотеку вошла Констанс Грин, остановившись в дверном проеме. Ее фиалковые глаза и темные волосы, остриженные на старомодный манер, чуть скрашивали бледность ее кожи. В руке она держала стопку писем.
     — Почта, — возвестила она.
     Пендергаст склонил голову, медленно кивнув, и отложил книгу в сторону.
     Констанс присела подле него и отметила, что сейчас он хотя бы чуть больше похож на себя — с тех пор, как вернулся со своего «Приключения в Колорадо». Констанс не скрывала, что ее беспокоило его душевное состояние в связи с ужасающими событиями, произошедшими с ним в прошлом году.
     Она начала перебирать стопку писем, методично откладывая в сторону те, которые заведомо не заинтересуют ее опекуна. Пендергаст предпочитал не уделять свое внимание столь будничным вещам. Его дела вела старая и доверенная Новоорлеанская Юридическая фирма, давно служившая его семье и занимавшаяся оплатой счетов и управлением некой долей его необычайно большого дохода. На него также работала столь же почтенная банковская фирма в Нью-Йорке, которая управляла другими его инвестициями, фондами, и недвижимостью. И вся текущая корреспонденция доставлялась в почтовый ящик, который Проктор — шофер, телохранитель и верный помощник — блюл на регулярной основе. В настоящее время Проктор готовился на время уехать, чтобы навестить своих родственников в Эльзасе, посему Констанс согласилась взять на себя вопросы доставки корреспонденции.
     — Пришло письмо от Кори Свенсон.
     — Распечатай его, будь добра.
     — Она приложила ксерокопию письма из «Джона Джея». Ее работа удостоилась премии Розвелла.
     — Так и есть. Я присутствовал на церемонии вручения.
     — Уверена, Кори сумела по достоинству оценить это.
     — Увы, в весьма редких случаях церемония награждения представляет собой больше, чем обыкновенный парад банальностей и лживого заискивания — сплошной рефрен нарочито помпезной обстановки, — Пендергаст сделал глоток чая, вспомнив это мероприятие. — Эта церемония явно отличалась от всех прочих.
     Констанс продолжила сортировать почту.
     — Здесь письмо от Винсента д’Агосты и Лоры Хейворд.
     Он кивком дал ей знак прочесть его.
     — Это благодарственное письмо за свадебный подарок и за званый ужин.
     Пендергаст склонил голову, и Констанс отложила письмо в сторону. Месяцем ранее, накануне свадьбы д’Агосты, Пендергаст устроил для пары приватный ужин, состоящий из нескольких блюд, которые он сам лично приготовил и к коим добавил несколько редких вин из своего винного погреба. Этот его жест крепче прочих убедил Констанс в том, что Пендергаст оправился от своей недавней эмоциональной травмы.
     Она прочитала еще несколько писем, затем отложила в сторону те, которые вызывали интерес, а остальные бросила в огонь.
     — Как продвигается проект, Констанс? — поинтересовался Пендергаст, наливая себе еще одну чашку чая.
     — Очень хорошо. Не далее как вчера мне пришел пакет из Франции, Бюро Генеалогических Материалов в Дижоне прислало мне данные, которые я уже стараюсь сопоставить с информацией, полученной из Венеции и Луизианы. Когда у тебя будет время, я хотела бы задать тебе несколько вопросов об Августе Робеспьере Пендергасте.
     — Большинство из того, что мне известно — лишь семейные истории, переданные из уст в уста: небылицы, легенды и страшилки, рассказанные шепотом. Буду рад поделиться с тобой большей их частью.
     — Большей частью? Я надеялась, что ты расскажешь мне все.
     — Боюсь, в шкафах семьи Пендергаст слишком много скелетов — фигуральных и буквальных — и мне следует держать их в секрете. Даже от тебя.
     Она вздохнула и поднялась. Пендергаст вернулся к чтению поэтической антологии, а Констанс покинула библиотеку и, пройдя через дверной проем, выполненный из почерневшего от времени дуба, оказалась в зале приемов, уставленном музейными шкафами, содержащими в себе множество диковин. Главной особенностью приемного зала был деревянный стол длиной почти во все помещение. На ближнем конце стола лежало множество журналов, старых писем, страниц переписи населения, пожелтевших фотографий и гравюр, копий судебных документов, мемуаров, перепечаток из газетных микрофиш[4] и других документов. Все располагалось ровными стопками. Рядом стоял ноутбук, и его экран светился неестественно ярко в столь темной комнате. Несколько месяцев назад Констанс взяла на себя обязательство подготовить генеалогическое древо семьи Пендергаста. Ей хотелось не только удовлетворить собственное любопытство, но и помочь Пендергасту не замыкаться в себе. Дело оказалось чрезвычайно сложным, часто приводящим в бессильное неистовство, но и столь же увлекательным.
     В дальнем конце комнаты, за арочным проемом находилось фойе, ведущее к парадной двери особняка. Не успела Констанс занять свое место и приняться за работу, как раздался громкий звонок.
     Нахмурившись, Констанс замерла. В доме номер 891 по Риверсайд-Драйв крайне редко принимали гостей — да и те редкие посетители никогда не прибывали без предупреждения.
     Последовал стук. Затем еще один, сопровождаемый низким раскатом грома.
     Расправив платье, Констанс прошла через длинный зал, миновала арку и вошла в фойе. Тяжелая парадная дверь была крепкой, без глазка, и Констанс помедлила. Лишь когда раздался очередной настойчивый стук, она отперла верхний замок, затем нижний и медленно открыла дверь.
     Там, на пороге, освещенный светом фонаря, бросавшего желтый отсвет на парадный вход, стоял молодой человек. Его светлые волосы промокли и теперь клейкой массой липли к голове. Его лицо, несмотря на брызги дождя, обладало прекрасными чертами, типично скандинавскими: высокий лоб, точеные губы... Он был одет в льняной костюм, промокший до последней нитки и прилипший к его телу подобно второй коже.
     Он был связан плотными веревками.
     Констанс ахнула и потянулась к нему, но широко распахнутые глаза, словно не заметили ее жеста и продолжили не мигая, смотреть прямо перед собой.
     Всего мгновение молодой человек стоял неподвижно, заметно качаясь в свете фонаря и вспышек молний, а затем начал падать, как срубленное дерево — сначала медленно, а затем быстрее и быстрее, прежде чем рухнуть через порог лицом вниз.
     Констанс с криком отступила. Пендергаст мгновенно оказался рядом с ней, а следом за ним прибыл и Проктор. Пендергаст резко схватил Констанс за плечи и заставил ее отойти, быстро опустившись на колени перед молодым человеком. Он взял его за плечо, перевернул на спину, убрал волосы с глаз и прощупал пульс, который явно отсутствовал под холодной кожей его шеи.
     — Мертв, — сказал он неестественно сдержанным голосом.
     — О, Боже, — выдохнула Констанс, и собственный голос подвел ее, предательски дрогнув. — Это же твой сын, Тристрам...
     — Нет, — ответил Пендергаст. — Это Альбан. Его близнец.
     Несколько секунд он провел на коленях подле тела. А затем вскочил на ноги и с кошачьей грацией и быстротой исчез в ночи под завывание бури.

2


     Пендергаст промчался по Риверсайд-Драйв и остановился на углу, осматриваясь по сторонам и сканируя широкое авеню, раскинувшееся в обе стороны от него — на север и на юг. Дождь продолжал лить сплошной стеной, свет исходил лишь от редких фонарей, стоявших вдоль улицы, пешеходов не было совсем. Примерно в трех кварталах к югу от себя зоркий глаз Пендергаста выхватил из-под завесы дождя автомобиль — последнюю модель черного «Линкольна Таун Кара». Подобные машины чаще можно было встретить на улицах Манхэттена. Номерной знак был явно преднамеренно убран, и для фотопленки нью-йоркских камер эта машина была подобна призраку.
     Пендергаст побежал за ней.
     Машина не набирала скорость, но продолжала ехать не спеша, минуя один зеленый светофор за другим и неуклонно уходя от преследования. Светофор загорелся желтым, затем красным, но «Таун Кар» продолжил движение, не замедляясь и не останавливаясь.
     Пендергаст на бегу извлек из кармана мобильный телефон и набрал номер.
     — Проктор. Подгоните машину. Я двигаюсь на юг по Риверсайд.
     «Таун Кар» практически исчез из поля зрения, за исключением пары задних фонарей, маячивших за стеной ливня, но как только Риверсайд-Драйв сделала медленный поворот к 126-й улице, даже этот след испарился.
     Пендергаст продолжал бежать, невзирая на полное отсутствие ориентира, его черный пиджак уже насквозь промок, а дождь нещадно хлестал его по лицу. В нескольких кварталах от себя он снова заметил «Линкольн», остановившийся на светофоре позади двух других машин. Пендергаст снова вытащил телефон и набрал номер.
     — Двадцать шестой участок, — прозвучало на другом конце провода. — Офицер Пауэлл.
     — Агент Пендергаст, ФБР. Преследую черный «Линкольн Таун Кар», номерной знак не опознан, движется на юг по Риверсайд-Драйв в сторону 124-й улицы. Водитель подозревается в убийстве. Нужна помощь в перехвате автомобиля.
     — Десять-четыре, — произнес диспетчер по рации, и через пару секунд доложил агенту. — Наше подразделение находится в двух кварталах от вас. Держите нас в курсе о его местоположении.
     — Нужна поддержка с воздуха, — требовательно произнес Пендергаст, продолжая свою безнадежную погоню.
     — Сэр, если водитель — только подозреваемый...
     — Сейчас он — цель номер один для ФБР, — резко оборвал ее Пендергаст. — Повторяю. Он — цель номер один.
     Последовала небольшая пауза.
     — Мы высылаем вертолет.
     Как только он повесил трубку, «Таун Кар» резко вильнул вправо, объехав впередистоящие автомобили, ожидавшие зеленого сигнала светофора, заехал на тротуар, уничтожив несколько клумб в Риверсайд-Парке, и при этом, едва не увязнув в грязи, а затем направился вниз, к Генри-Гудзон-Паркуэй.
     Все еще преследуя автомобиль, Пендергаст снова позвонил диспетчеру и обновил данные о его местоположении, а следом снова набрал Проктора. Агент промчался через парк, легко перемахнул через невысокую ограду, и, вытаптывая клумбы с тюльпанами, продолжил бежать за «Линкольном». Его взгляд выхватывал из потока фары автомобиля, маневрирующего по бульвару, в то время как до его чуткого слуха доносился визг его шин.
     Пендергаст без труда перепрыгнул низкую каменную ограду и соскользнул вниз по насыпи, состоящей из кучи мусора и битого стекла, в попытке сократить расстояние между собой и машиной. Оступившись, он упал, но мгновенно вскочил на ноги. Грудь часто вздымалась, пропитанная дождем белая рубашка прилипала к телу. В следующий миг Пендергаст заметил, что «Таун Кар» выполнил U-образный разворот и теперь двигался прямо на него. Он потянулся к «Лес Баеру», но его рука наткнулась на пустую кобуру. Он быстро оглядел насыпь, затем — из-за полоснувшего по нему яркого света — был вынужден припасть к земле и откатиться в сторону. Как только машина проехала мимо, он поднялся на ноги, глядя вслед автомобилю, вливавшемуся в основной поток движения.
     Спустя мгновение винтажный «Роллс-ройс» подъехал и затормозил у тротуара. Пендергаст открыл заднюю дверь и запрыгнул внутрь.
     — Следуйте за «Таун Каром», — скомандовал он Проктору, пристегиваясь.
     «Роллс-ройс» плавно набрал скорость. Пендергаст услышал позади слабый звук сирен — полицейские были слишком далеко отсюда и, похоже, безнадежно застряли в пробке. Из бокового отсека Пендергаст извлек полицейское радио. Погоня набирала обороты: «Таун Кар», лавируя в плотном потоке машин на скорости, приближавшейся к ста милям в час, продолжал мчаться вперед, даже когда въехал в строительную зону, где бетонные барьеры возвышались по обе стороны шоссе.
     По полицейскому радио шли постоянные переговоры, и по ним Пендергаст понял, что в погоне за «Таун Каром» они с Проктором идут первыми. Вертолета до сих пор не было видно.
     Внезапно далеко впереди в потоке мелькнуло несколько ярких вспышек, сопровождавшихся звуками выстрелов.
     — Впереди перестрелка! — крикнул Пендергаст в открытый канал связи. В тот же миг он осознал, что именно происходит. Впереди машины неистово виляли влево и вправо под аккомпанемент новых выстрелов. Затем послышался грохот, посыпались осколки и обломки, когда на шоссе несколько машин врезались друг в друга, вызвав цепную реакцию и заполнив дорогу шипением шин, визгом тормозов и скрипом покореженного металла. Полагаясь на свой опыт, Проктор притормозил «Роллс» и попытался сманеврировать мимо цепочки аварий. «Роллс» по касательной задел бетонный барьер, из-за чего его бросило назад, и в него врезался автомобиль, который также зацепил заграждения. Послышался неистовый треск искажающегося металла. С заднего сидения Пендергаста бросило вперед, ремень безопасности частично остановил рывок. Начиная приходить в себя, он услышал шипящий звук, крики, неясные возгласы и удары новой цепочки аварий, начавшейся в дальнем конце потока машин. В конце концов, до его слуха донесся и звук крутящихся лопастей вертолета.
     Стряхнув с себя битое стекло, Пендергаст изо всех сил попытался привести разум в порядок и отстегнуть ремень безопасности. Он наклонился вперед, чтобы осмотреть Проктора.
     Водитель был без сознания, из раны на голове сочилась кровь. Пендергаст взял радио, чтобы позвать на помощь, но в тот же момент двери машины открылись, и парамедики потянулись к нему.
     — Уберите от меня руки! — приказным тоном воскликнул Пендергаст. — Помогите лучше ему.
     Агент освободился от ремня безопасности и вышел под стену дождя. Стоило ему подняться, как на землю снова посыпалось битое стекло. Он взглянул вперед мимо непроходимой путаницы машин, моря проблесковых огней и прислушался к крикам фельдшеров, полицейских и к шуму вертолетных лопастей.
     След «Таун Кара» успел простыть.

3


     Как выпускник кафедры антиковедения[5] Брауновского университета[6] и бывший активист организации по защите окружающей среды лейтенант Питер Англер считался не совсем типичным офицером нью-йоркской полиции.
     Тем не менее, наличествовали в нем некоторые черты, которые роднили его с его коллегами: ему нравилось, когда дела раскрывались быстро и чисто, и нравилось, когда преступники оказывались за решеткой. То же неукротимое рвение, которое сподвигло его перевести «Историю»[7] Фукидида со всеми подробностями Пелопонесской войны[8] в свой выпускной год в 1992-м и предотвратить вырубку лесов секвойи в то же десятилетие, нынче помогло ему дослужиться до звания лейтенанта полиции, под командованием которого находился оперативный отдел. Для подобной должности в свои тридцать шесть он считался весьма юным. Англер организовывал свои расследования, как военные кампании, и каждый раз проверял, чтобы детективы, служившие под его началом, исполняли свои обязанности со всей возможной тщательностью и точностью. Результаты этой стратегии уже не раз служили Англеру поводом для гордости.
     Однако по поводу нынешнего дела у него было плохое предчувствие.
     Радовало хотя бы то, что все произошло менее суток назад, поэтому команду Англера не имели права обвинить в отсутствии прогресса. Его люди выполняли все точно по инструкции. Первые опрошенные помогли обозначить место происшествия, все показания были тщательно зафиксированы, некоторых свидетелей пришлось попросить задержаться до прибытия сотрудников технической экспертизы, которые, в свою очередь, скрупулезно осмотрели место происшествия, поговорили со свидетелями и собрали все необходимые улики. Команда Англера тесно сотрудничала с целой армией криминалистов, фотографов и судмедэкспертов.
     Нет, плохое предчувствие было обосновано не сомнениями в качестве работы детективов. Тревогу навевала нетипичность самого преступления... а также личность отца погибшего, которым — словно по иронии судьбы — оказался специальный агент ФБР. Англер изучил копию заявления этого человека: оно было примечательно своей краткостью и полным отсутствием полезной информации. Пусть спецагента нельзя было упрекнуть в попытке помешать следствию, он все же демонстрировал удивительное нежелание пускать полицию в свою резиденцию — даже не позволил офицерам воспользоваться уборной. Официально ФБР не принимало участия в следствии по этому делу, но Англер готовился к тому, что ему придется делиться всеми материалами расследования со специальным агентом Пендергастом, если упомянутый Пендергаст этого пожелает. Однако пока что агент не изъявлял подобных желаний. На первый взгляд могло показаться, что они вовсе не хотел, чтобы убийца его сына был найден.
     Вот почему Англер решил собственноручно расспросить спецагента. Встреча должна была состояться — он посмотрел на часы — ровно через минуту.
     И ровно минутой позже агент появился в его кабинете в сопровождении сержанта Лумиса Слейда, личного помощника Англера и человека, отличавшегося изумительным умением слушать. Англер внимательно изучил своего посетителя: высокий, тощий, со светлыми, почти белыми волосами и светло-голубыми глазами. Черный костюм и темный галстук со строгим, неброским рисунком довершали этот странный, в чем-то даже аскетичный образ. Он не был похож на типичного агента ФБР. Впрочем, учитывая его места проживания — квартиру в Дакоте и настоящий особняк на Риверсайд-Драйв, который на вид казался заброшенным — Англер решил, что не стоит этому удивляться. Он предложил агенту стул, а сам устроился за столом. Сержант Слейд тихо прошел в дальний угол кабинета и сел там, позади Пендергаста.
     — Агент Пендергаст, — кивком поздоровался Англер. — Спасибо, что пришли.
     Человек в черном костюме слегка склонил голову.
     — Для начала позвольте выразить мои соболезнования вашей утрате.
     Агент не ответил. Он не производил впечатления убитого горем отца. Его лицо казалось непроницаемой маской, по которой ничего нельзя было прочесть.
     Кабинет Англера отличался от большинства кабинетов лейтенантов полицейского управления Нью-Йорка. Конечно же, здесь тоже лежало множество папок с материалами дел, однако на стенах вместо привычных рамок с похвальными грамотами, фотографиями и медалями висело множество древних карт. Англер был страстным коллекционером античных карт. Как правило, посетители его кабинета немедленно обращали свое внимание на страницу из французского атласа публикации ЛеКлерка[9] 1631-го года или на пятьдесят восьмой лист из британского атласа Огилби[10], на которую были нанесены дороги от Бристоля до Эксетера. Или же на пожелтевший от времени хрупкий фрагмент Пейтингеровой скрижали[11], скопированный Авраамом Ортелием[12] — этот экземпляр был особой гордостью Англера. Однако Пендергаст не удостоил эту внушительную коллекцию даже мимолетным взглядом.
     — Я бы хотел дополнить ваше заявление, если не возражаете. И для начала я должен предупредить, что буду вынужден задать несколько личных и, возможно, неудобных вопросов, за что заранее прошу прощения. Впрочем, учитывая ваш личный опыт работы в правоохранительных органах, я думаю, вы и так это понимаете.
     — Естественно, — ответил агент. В его выговоре сквозил мягкий южный акцент со странной примесью чего-то жесткого, металлического.
     — В этом преступлении присутствует несколько аспектов, которые, признаться, я с трудом понимаю. Согласно вашему заявлению, — Англер бросил короткий взгляд на отчет, лежавший на его столе, — ваша подопечная мисс Грин услышала стук в дверь примерно в двадцать минут десятого вечера. Когда мисс Грин открыла дверь, она увидела на пороге вашего сына, туго связанного веревками. Вы подоспели ко входу, удостоверились, что он мертв, и бросились в погоню за черным «Таун Каром», двигавшимся на юг по Риверсайд-Драйв. Во время погони вы позвонили в 911. Все верно?
     Агент Пендергаст кивнул.
     — Что заставило вас подумать — или, по крайней мере, предположить — что убийца находится именно в этом автомобиле?
     — Это был единственный автомобиль на дороге на тот момент. Пешеходы в поле моего зрения полностью отсутствовали.
     — Вы не задумались, что преступник мог найти укрытие в другом месте или убежать другой дорогой?
     — Машина проехала несколько перекрестков, а затем вдруг свернула на тротуар, проехала по клумбе, въехала в парк и, нарушив множество правил дорожного движения, направилась на оживленную трассу. Поведение водителя убедило меня в том, что он хочет уйти от преследования.
     Его сухая, немного ироничная манера вести диалог с каждой секундой все больше раздражала Англера.
     Пендергаст тем временем продолжал:
     — Могу я поинтересоваться, что так задержало полицейский вертолет?
     С этим вопросом, в котором неприкрыто сквозила критическая претензия, раздражение лейтенанта лишь усилилось.
     — Задержки не было. Вертолет прибыл через пять минут после звонка. Наши люди отреагировали быстро.
     — Недостаточно быстро.
     Стремясь вернуть себе контроль над ходом разговора, Англер заговорил более резко, чем хотел:
     — Вернемся к самому преступлению. Несмотря на тщательную работу моей команды, моим людям не удалось найти свидетелей, кроме тех, что были на шоссе Уэст-Сайд, которые бы непосредственно видели «Таун Кар». В организме вашего сына не было найдено никаких следов наркотиков или алкоголя, а на теле не было обнаружено следов насилия. Он погиб от перелома шейных позвонков часов за пять до того, как вы его нашли — по крайней мере, по предварительному заключению судмедэксперта. Вскрытия еще не проводили. Согласно заявлению мисс Грин ей потребовалось около пятнадцати секунд, чтобы подойти к двери и открыть ее. Таким образом, у нас имеется убийца — или убийцы — которые отняли жизнь вашего сына, связали его — что было совершенно лишним действием, учитывая обстоятельства — подвезли его к вашему дому уже в состоянии rigor mortis[13], позвонили в дверь, вернулись в «Таун Кар» и успели проехать несколько кварталов, прежде чем вы начали преследование. Как ему, или им, удалось двигаться так быстро?
     — Преступление было безупречно спланировано и исполнено.
     — Что ж, возможно. Но может, вы были настолько сильно потрясены — что совершенно нормально, учитывая случившееся — и поэтому отреагировали не так быстро, как указали в своем заявлении?
     — Нет.
     Англер обдумал этот краткий ответ. Он взглянул на сержанта Слейда — тот, как всегда, оставался молчаливым, как Будда — затем снова посмотрел на Пендергаста.
     — Тогда перейдем к… хм, драматическому характеру самого преступления. Юношу связали веревками и поставили перед вашей входной дверью. Это заставляет задуматься о мафиозном характере убийства, и подводит к главному интересующему меня вопросу. Я снова заранее прошу прощения, если он покажется вам оскорбительным или неудобным, но... ваш сын состоял в какой-либо мафиозной группировке?
     Пендергаст воззрился на Англера, и выражение его лица осталось совершенно непроницаемым.
     — Я понятия не имею, участником чего мог являться мой сын. Как я указал в своем заявлении, мы с ним не были близки.
     Англер перевернул страницу отчета.
     — Криминалисты и мои люди крайне тщательно обследовали место преступления, которое было примечательно лишь отсутствием очевидных улик. Скажем прямо — не было найдено абсолютно никаких улик: ни косвенных, ни прямых, ни частичных — все, что мы нашли, это лишь тело убитого на вашем пороге. Но ни волосков, ни отпечатков, ни клеток кожи мы не обнаружили. Одежда вашего сына была новой, и подобную ей можно было приобрести где угодно, марки распространенные. Кроме того, перед тем, как одеть вашего уже убитого сына, его тело тщательно обмыли. На шоссе мы не нашли стреляных гильз, так как все выстрелы производились непосредственно из автомобиля. Другими словами, преступники представляли себе, как ведется следствие на месте преступления, и были исключительно осторожны, чтобы не оставить улик. Похоже, кем бы ни были эти люди, они знали, что делали. И мне любопытно, агент Пендергаст, выслушать ваше мнение как профессионала. Что бы вы могли сказать по поводу этого преступления?
     — Лишь то, повторюсь, что оно было безупречно спланировано и исполнено.
     — То, что тело оставили на пороге вашего дома, наводит на мысль, что преступники хотели оставить вам некое сообщение. У вас есть соображения, какое именно?
     — Я не любитель строить предположения.
     «Не любитель строить предположения». Англер более пристально взглянул на агента Пендергаста. Он опрашивал многих родителей, которые были опустошены горем после потери ребенка. Нередко они находились в состоянии шока или были слишком резки. Их ответы на вопросы часто оказывались сбивчивыми, были обрывочными или содержали путаные детали. Но Пендергаст не походил ни на одного из них. Казалось, что он полностью владел собой. И, похоже, он либо не хотел сотрудничать, либо совсем не интересовался ходом дела.
     — Давайте поговорим о... тайнах вашего сына, — предложил Англер. — К слову, единственным доказательством того, что он приходится вам сыном, выступает только ваше заявление об этом. Он не проходит ни по одной базе данных правоохранительных органов: ни по CODIS[14], ни по IAFIS[15], ни по NCIC[16]. У него нет свидетельства о рождении, водительского удостоверения, номера социального страхования, паспорта, записей об обучении или визы для въезда в нашу страну. В карманах у него тоже не было найдено никаких документов, идентифицирующих личность. Мы также проверили его ДНК по нашей базе данных, результат снова оказался нулевым. Все проведенные нами проверки говорят лишь об одном: ваш сын никогда не существовал. В своем заявлении вы указали, что он родился в Бразилии, и не является гражданином США. Но гражданином Бразилии он также не является, мы узнавали, и выяснили, что там о нем тоже нет никаких записей. Город, который, вы указали, в качестве места, где он родился и вырос, по-видимому, не существует — по крайней мере, официально. Никаких доказательств того, что ваш сын покинул Бразилию и въехал в нашу страну, тоже нет. Как вы все это объясните?
     Агент Пендергаст медленно закинул ногу на ногу.
     — Никак. Повторюсь — хотя я уже отметил это в своем заявлении — я знал о нем только то, что он существует. И даже этот факт стал мне известен всего восемнадцать месяцев назад.
     — Именно тогда вы с ним и виделись?
     — Да.
     — Где?
     — В джунглях Бразилии.
     — А с тех пор вы хоть раз пересекались?
     — Больше я не видел его и не общался с ним.
     — Почему? Почему вы не попытались наладить с ним контакт?
     — Потому что, как я уже говорил, мы с сыном не были близки.
     — Но почему вы не попытались сблизиться с ним?
     — Из-за личностной несовместимости.
     — Вы можете хоть что-нибудь рассказать о его характере?
     — Я едва знал его. Он наслаждался ведением опасных игр, и был настоящим профессионалом в вопросах издевательства и унижения.
     Англер глубоко вздохнул. Столь скупые ответы ни капли ему не помогали.
     — А его мать?
     — В моем заявлении вы должны были прочесть, что она умерла вскоре после его рождения, в Африке.
     — Все верно. Несчастный случай на охоте, — во всей этой истории тоже было нечто странное, но Англер не мог исследовать столько странностей разом. — Скажите... может, у вашего сына были какие-то неприятности?
     — В этом я даже не сомневаюсь.
     — Какого рода неприятности?
     — Не имею ни малейшего понятия. Но уверен, что он был вполне способен справиться даже с самой худшей из неприятностей.
     — Как вы можете утверждать, что у него были проблемы, если не представляете себе, какого именно рода были эти проблемы?
     — Потому что у него были весьма сильные криминальные наклонности.
     Они просто ходили вокруг да около. У Англера сложилось впечатление, что Пендергаст не только не желал помогать полиции поймать убийцу своего сына, но, вероятно, даже утаивал ценную информацию. Зачем ему это делать? Ведь не было никакой гарантии, что тело, найденное на пороге Пендергаста, вообще принадлежало именно его сыну. Интересно, что покажет последний анализ ДНК? Было бы полезно просто сравнить результаты с ДНК Пендергаста — по крайней мере, это представлялось возможным, поскольку данные о ДНК агентов ФБР находятся в свободном доступе.
     — Агент Пендергаст, — холодно произнес Англер. — Я обязан спросить вас снова: у вас есть хоть малейшее подозрение, любая догадка, о том, кто мог убить вашего сына? Любая информация об обстоятельствах, которые могли привести к его смерти? Любой намек на то, почему его тело подбросили на порог вашего дома?
     — В моем заявлении содержится все, что я мог сказать. Добавить мне нечего.
     Англер отодвинул отчет. Что ж, это был лишь первый раунд. Он понимал, что разговор с этим человеком еще не окончен.
     — Я даже не знаю, что кажется более странным — особенности этого убийства, отсутствие какой-либо реакции с вашей стороны или совершенно пустая биография вашего сына.
     Выражение лица Пендергаста так и осталось непроницаемым.
     — «О дивный новый мир», — процитировал он, — «где есть такие люди».[17]
     — «Тебе все это ново», — тут же продолжил цитату Англер.
     В этот момент Пендергаст впервые за время всей беседы продемонстрировал намек на заинтересованность. Его глаза едва заметно расширились, и он взглянул на лейтенанта с чем-то вроде любопытства.
     Англер наклонился вперед, облокотившись на стол.
     — Похоже, пока что на этом мы закончили, агент Пендергаст. Но позвольте напоследок сказать вам следующее: вы можете не хотеть, чтобы это дело было раскрыто. Но оно будет раскрыто, раз уж я взялся за него. Я распутаю его до самого конца и в случае необходимости силой переступлю порог агента ФБР, не желающего сотрудничать. Это понятно?
     — Меньшего я и не ждал, — Пендергаст поднялся и, кивнув Слейду, когда тот открыл перед ним дверь, покинул кабинет, не произнеся больше ни слова.

***

     Вернувшись на Риверсайд-Драйв, Пендергаст быстрым шагом прошел через приемный зал в библиотеку. Подойдя к одному из высоких книжных шкафов, содержавшему в себе множество антикварных изданий в кожаных переплетах, он отодвинул деревянную панель и извлек из тайника лэптоп. Быстро пробежавшись пальцами по клавиатуре и введя нужные пароли, он вошел на сервер данных нью-йоркской полиции, после чего обратился к базе нераскрытых дел об убийствах. Набрав необходимые ключевые слова, он нашел результаты анализа ДНК убийцы, который терроризировал город своими жестокими убийствами в престижных отелях Манхэттена полтора года назад.
     Несмотря на то, что он был зарегистрирован как авторизованный пользователь, данные были заблокированы, и их нельзя было изменить или удалить.
     Пендергаст несколько секунд пристально смотрел на экран. Затем спешно извлек из кармана свой мобильный телефон и набрал междугородний номер в Ривер-Пойнте, штат Огайо. Трубку взяли после первого же гудка.
     — Так-так, — послышался мягкий голос, — уж не это ли мой дорогой мистер Секретный Агент?
     — Здравствуйте, Мим, — ответил Пендергаст.
     — Чем могу быть полезен?
     — Мне нужно удалить некоторые записи из базы данных полиции Нью-Йорка. Тихо и без следа.
     — Всегда рад подложить свинью нашим парням в синей форме. Скажите мне, это имеет отношение к… — как же звучало то название? — операции «Лесной Пожар»?
     Пендергаст выдержал паузу.
     — Имеет. Но, пожалуйста, Мим, больше никаких вопросов.
     — Не вините меня за любознательность. Впрочем, как скажете. У вас есть необходимые ссылки и номера?
     — Дайте знать, когда будете готовы записывать.
     — Я готов.
     Медленно и отчетливо, не сводя глаз с экрана компьютера, держа пальцы на тачпаде, Пендергаст начал зачитывать цифры.

4


     В половину седьмого вечера телефон Пендергаста зазвонил. На экране высветилось: НОМЕР НЕ ОПРЕДЕЛЕН.
     — Специальный агент Пендергаст? — человек на том конце провода не представился и говорил он несколько монотонно, однако голос его показался отдаленно знакомым.
     — Да.
     — Я — друг в постигшей вас беде.
     — Я слушаю.
     Послышался сухой смешок.
     — Мы уже виделись однажды. Я приходил в ваш дом. Мы встречались под мостом Джорджа Вашингтона. Я передал вам один файл.
     — Конечно. Дело Локка Балларда. Вы тот джентльмен из... — Пендергаст остановил себя, прежде чем назвал место работы этого человека.
     — Да. И вы совершенно разумно предпочли не произносить эти надоедливые правительственные акронимы во время телефонного разговора.
     — Чем могу быть вам полезен? — спросил Пендергаст.
     — Вам следовало бы, скорее, спросить, чем я могу быть полезен для вас.
     — Почему вы думаете, что мне нужна помощь?
     — Три слова: операция «Лесной Пожар».
     — Понятно. Где мы встретимся?
     — Вы, разумеется, знаете, где находится стрельбище ФБР на Западной 22-й улице?
     — Конечно.
     — Через полчаса. Шестнадцатая секция.
     Связь прервалась.

***

     Пендергаст прошел через двойные двери длинного низкого здания на углу 22-й улицы и Восьмой Авеню, показал свое удостоверение ФБР женщине на посту охраны, спустился по небольшой лестнице, снова показал удостоверение инструктору по стрельбе, взял несколько бумажных мишеней и наушники, после чего вошел в галерею. Он прошел мимо первой секции, мимо агентов, стажеров, инструкторов по стрельбе, и, наконец, достиг секции номер 16. Между каждыми двумя отсеками стояли защитные звуконепроницаемые перегородки. Пендергаст заметил, что секция номер 16 и соседняя, 17-я, были свободны. Выстрелы из соседних секций были лишь частично приглушены звуконепроницаемыми перегородками, и Пендергаст, чей слух всегда отличался особой чувствительностью, спешно надел наушники.
     Пока он выкладывал на полку перед собой четыре пустых магазина и коробку патронов, то почувствовал в секции чье-то присутствие. Высокий худощавый мужчина среднего возраста в сером костюме с глубоко посаженными глазами и чересчур морщинистым для его возраста лицом, остановился поблизости. Пендергаст сразу же его узнал. Похоже, его волосы слегка поредели с момента их последней встречи, состоявшейся четыре года назад, но в остальном он почти не изменился — все еще казался самым обычным человеком, хотя и окруженным ореолом некой загадочности. Он принадлежал к тому типу людей, мимо которых можно пройти на улице и не суметь дать их описание уже через несколько минут.
     Мужчина не ответил Пендергасту столь же пристальным взглядом. Вместо того он вынул из своего пиджака «Зиг Зауэр P229» и подошел к секции 17. Наушники он не надел и сдержанным движением, все еще не глядя в сторону агента, сделал ему знак, чтобы и он, в свою очередь, их снял.
     — Интересный выбор места встречи, — заметил Пендергаст, глядя в сторону мишеней. — Здесь обстановка не столь приватная, сколь была под мостом Джорджа Вашингтона.
     — Часто можно добиться максимальной степени конфиденциальности в местах, явно не располагающих к этому. К примеру, здесь: мы просто два федерала, пришедшие попрактиковаться на стрельбище. Никаких телефонов, никаких микрофонов, никаких записывающих устройств. И, разумеется, при таком шуме никаких шансов, что нас подслушают.
     — Инструктор по стрельбе запомнит, что агент ЦРУ появился на стрельбище ФБР — особенно, учитывая то, что ваши коллеги не привыкли носить скрытое оружие.
     — Я воспользовался фальшивым удостоверением. Инструктор не вспомнит ничего особенного.
     Пендергаст открыл коробку с патронами и начал загонять пули в обоймы.
     — Мне нравится ваш пистолет. 1911-й, явно сделан на заказ, — отметил агент ЦРУ, посмотрев на оружие Пендергаста. — «Лес Баер»? Хороший вкус.
     — Может, вы лучше расскажете мне, зачем мы здесь?
     — Я наблюдал за вами с момента нашей первой встречи, — ответил агент ЦРУ, все еще не желая устанавливать зрительный контакт. — Когда я узнал о вашем вмешательстве в операцию «Лесной Пожар», то был заинтригован. Скрытая, но интенсивная слежка со стороны ФБР и ЦРУ — даже общими усилиями — не помогла обнаружить местонахождение Альбана. Он предположительно скрывался — или не скрываться — в Бразилии или в прилегающих к ней странах, плюс ко всему он свободно говорил по-португальски, по-английски и по-немецки, и считался чрезвычайно опасным.
     Вместо ответа Пендергаст выстрелил в мишень, попав точно в красный крест посередине, и нажав кнопку регуляции расстояния на перегородке слева от себя, отодвинул мишень на полные двадцать пять ярдов. Его собеседник также начал стрелять по мишени — это была серая, напоминавшая по форме бутылку, фигура без каких-либо маркировок или меток. Вскоре стрелок 17-й секции отодвинул мишень на максимальное расстояние.
     — И вот сегодня я получаю рапорт нью-йоркского полицейского управления, в котором вы заявляете, что ваш сын — известный как Альбан — был обнаружен мертвым прямо на пороге вашего дома.
     — Продолжайте.
     — Я не верю в совпадения. Именно из-за этого и попросил вас о встрече.
     Пендергаст взял новый магазин и перезарядил оружие.
     — Не сочтите за грубость, но я вынужден попросить вас как можно скорее перейти к сути.
     — Я могу помочь вам. Вы сдержали свое слово насчет Локка Балларда и спасли меня от множества неприятностей. Я вам обязан. К тому же, как я уже упоминал, я следил за вами. Вы довольно неординарная личность. Вполне возможно, мы снова могли бы оказать друг другу услугу. Поработать вместе. Лично я в этом заинтересован.
     Пендергаст промолчал.
     — Можете быть уверены, мне можно доверять, — голос агента ЦРУ был приглушен звуками выстрелов. — Я столь же верен своему слову, сколь и вы. Любая информация, которую вы предоставите, не уйдет дальше моих ушей. А у меня взамен могут найтись ресурсы, к которым у вас в противном случае не будет доступа.
     Через мгновение Пендергаст кивнул.
     — Я принимаю ваше предложение. Что касается подноготной: у меня два сына. Они близнецы, о существовании которых я узнал только полтора года назад. Один из них — Альбан — является... то есть, являлся социопатом и убийцей самого опасного типа. Он — и есть так называемый «убийца из отелей», дело которого так и осталось нераскрытым в полицейском управлении Нью-Йорка. И я хочу, чтобы были приняты все меры для того, чтобы оно таковым и осталось. Вскоре после того, как я узнал о его существовании, он исчез в джунглях Бразилии, и я не встречался с ним и больше ничего о нем не слышал ровно до того момента, как он появился у моего порога прошлой ночью. Я, разумеется, догадывался, что в один прекрасный день он объявится... и что он спровоцирует своим появлением нечто катастрофическое. По этой причине я и инициировал операцию «Лесной Пожар».
     — Но операция «Лесной Пожар» так и не увенчалась успехом.
     — Так и не увенчалась.
     Безымянный человек зарядил свое оружие, предварительно загнав пули в обойму, прицелился обеими руками, и выпустил в мишень весь магазин. Каждый выстрел достиг своей цели, оставив след на серой фигуре. Даже при наличии звуконепроницаемых перегородок звук оказался оглушительным.
     — Кто знал, что Альбан был вашим сыном, до вчерашнего дня? — спросил агент ЦРУ, вынимая магазин.
     — Небольшая горстка людей. Большая их часть — члены моей семьи или помощники по дому.
     — И все же кто-то не только нашел и захватил Альбана в плен, но и убил его, оставил на вашем пороге, а после этого ему удалось скрыться почти незамеченным.
     Пендергаст кивнул.
     — Говоря по существу, преступнику удалось сделать то, чего не сумели сделать ФБР и ЦРУ, вместе взятые. Даже больше.
     — Совершенно верно. У этого преступника весьма неординарные способности. Он и сам может оказаться работником правоохранительных органов. Вот почему я сомневаюсь, что полицейское управление Нью-Йорка сумеет добиться большого успеха в этом деле.
     — Насколько я понимаю, Англер — хороший коп.
     — Увы, в этом-то и проблема. Он достаточно хороший коп, чтобы стать значительной помехой в моем собственном расследовании по поиску убийцы. Лучше б он был некомпетентным.
     — Поэтому вы и не пытались с ним сотрудничать?
     Пендергаст ничего не сказал в ответ.
     — У вас нет предположений, почему его убили или какое именно послание хотели вам оставить?
     — В этом и состоит весь ужас: у меня нет ни одной догадки ни о посланнике, ни о послании.
     — А что насчет второго вашего сына?
     — Я договорился о том, чтобы за границей он постоянно находился под охраной.
     Агент ЦРУ зарядил новую обойму в «Зиг Зауэр», всю ее выпустил в цель и нажал на кнопку, чтобы приблизить мишень.
     — И что вы чувствуете? По поводу убийства вашего сына, я имею в виду.
     Пендергаст довольно долго не отвечал. Затем:
     — На сегодняшний день лучшим ответом было бы: я в смятении. Он мертв. И это хороший исход. Но, с другой стороны... он был моим сыном.
     — Каковы будут ваши планы, когда — или если — вы найдете тех, кто за это в ответе?
     И снова, Пендергаст не ответил. Вместо этого он поднял «Лес Баер» правой рукой, а левую завел за спину. Быстро — одним точным выстрелом за другим — он опустошил магазин, отправив все пули в цель, затем вставил новую обойму, переложил пистолет в левую руку, снова повернулся лицом к цели, на этот раз став вполоборота другой стороной, и опять — на этот раз еще быстрее — полностью разрядил обойму в мишень. После этого он нажал кнопку на панели, чтобы приблизить к себе своего мнимого изрешеченного врага.
     В этот момент оперативник ЦРУ оглянулся.
     — Вы просто порвали мишень. Даже стреляя с одной руки, из позиции стоя, и при этом поочередно воспользовавшись обеими руки, — как ведущей, так и ведомой. — Он сделал паузу, — я могу считать это вашим ответом на мой вопрос?
     — Я просто воспользовался моментом, чтобы отточить свои навыки.
     — Вам нет нужды их оттачивать. В любом случае, я немедленно задействую все свои ресурсы. Как только узнаю что-нибудь, сразу же дам вам знать.
     — Спасибо.
     Агент ЦРУ кивнул. Затем, надев наушники, он отложил «Зиг Зауэр» в сторону и начал заряжать обоймы.

5


     Лейтенант Винсент д’Агоста ступил на первую широкую гранитную ступень главного входа в нью-йоркский Музей Естественной Истории. Поднимаясь, он взглянул на освещенный полуденным солнцем фасад. Это величественное здание занимало четыре городских квартала и было выполнено в неповторимом романском стиле. К сожалению, это место хранило очень плохие воспоминания лейтенанта... и то, что ему приходилось входить сюда снова, казалось злонамеренным поворотом судьбы.
     Только предыдущей ночью он вернулся из двухнедельного путешествия — лучшего в своей жизни — из медового месяца со своей женой Лорой Хейворд. Они отдыхали на курорте Тертл-Бей, на легендарном северном побережье Оаху, загорая на раскинувшемся на многие мили диком пляже, плавая с аквалангом в бухте Килима и, конечно же, только сильнее сближаясь с друг другом. Это был, в буквальном смысле, рай.
     Поэтому возвращение на работу этим утром — воскресным утром, ко всему прочему — и мгновенное погружение в ведение дела об убийстве лаборанта в остеологическом отделе музея стало для него весьма неприятным сюрпризом. И дело было даже не в том, что ему поручили дело сразу же по его возвращении, а в том, что это расследование должно было проходить именно здесь, а он очень — очень! — надеялся, что ему больше никогда не придется снова заходить сюда.
     И, тем не менее, он был полон решимость раскрыть это дело и привлечь преступника к ответственности. Случай казался пустяковым, но он бросал тень на Нью-Йорк — случайное, бессмысленное, жестокое убийство бедного парня, которому не посчастливилось оказаться не в том месте и не в то время.
     Д’Агоста остановился, чтобы перевести дух — черт, придется садиться на диету по прошествии двух недель, когда основными блюдами меню были пои[18], запеченный поросенок калуа[19], опихи[20], хаупии[21] и пиво. Мгновение спустя он продолжил свое неохотное восхождение по лестнице и миновал главный вход — необъятную Большую Ротонду. Здесь он снова остановился, извлек свой iPad и решил освежить в памяти детали дела. Убийство было совершено вчера вечером. Все первоначальные работы на месте преступления уже успели завершить. Первой задачей д’Агосты было снова расспросить охранника, который обнаружил тело. Затем у него была назначена встреча с руководителем отдела связей с общественностью, который — как это было принято в Музее — больше беспокоился о том, как нейтрализовать негативную реакцию в прессе, чем о том, будет ли раскрыто это преступление. В списке тех, кого следовало опросить, присутствовало еще около полудюжины имен.
     Он показал свой значок одному из охранников, зарегистрировался, получил временный пропуск и прошел через отзывающийся эхом зал, мимо динозавров, до следующего контрольно-пропускного пункта. Его путь лежал к двери без каких-либо опознавательных знаков и уводил на нижние этажи через ряды лабиринтообразных коридоров к Центру Безопасности — д’Агоста сожалел, что слишком хорошо помнил эту дорогу. Когда он добрался до своего пункта назначения, в зоне ожидания его встретил одетый в униформу охранник. Он моментально вскочил на ноги, заметив приближение д’Агосты.
     — Марк Уиттакер? — спросил лейтенант.
     Мужчина отозвался быстрым кивком. Он был невысокого роста — около пяти футов — полный, с карими глазами и редеющими светлыми волосами.
     — Лейтенант д’Агоста, убойный отдел. Знаю, вы через все это уже проходили, поэтому я постараюсь не отнять у вас больше времени, чем необходимо, — он пожал дрожащую, вспотевшую руку Уиттакера. На своем опыте д’Агоста успел убедиться, что частные охранники бывают двух типов: те, которые подражают во всем полицейским — чаще всего такие персонажи всегда чем-то озлоблены и легко идут на конфликт — или те, что сохраняют кроткий и мягкий нрав, и больше напоминают швейцаров у дверей, любая настоящая опасность пугает их до чертиков. Марк Уиттакер, без сомнения, был представителем второго типа.
     — Мы можем поговорить на месте преступления?
     — Разумеется, да, конечно, — Уиттакер, казалось, очень воодушевился.
     Д’Агоста последовал за ним по другой длинной дороге, ведущей из недр музея в зоны, предназначенные для посетителей. Идя по извилистым коридорам, д’Агоста не смог удержаться от того, чтобы не взглянуть на экспонаты. Прошло уже много лет с тех пор, как он побывал в этом месте, но, похоже, музей не был склонен к разительным переменам. Они прошли по темному двухэтажному африканскому залу мимо стада слонов, откуда попали в залы народов Африки, Мексики, Центральной и Южной Америки. Далее следовал отдающий эхом зал, заполненный стеклянными витринами с птицами, зал экспонатов из золота, зал гончарных изделий... в этом причудливом месте направления, эпохи и времена сменяли друг друга: за скульптурами следовали текстильные экспонаты, зал копий, одежды, масок, скелетов, обезьян...
     Д’Агоста обнаружил, что запыхался, и невольно задался вопросом: как, черт возьми, могло так получиться, что он с трудом поспевал за этим толстым коротышкой.
     — Альков Брюхоногих моллюсков, — прочитал д’Агоста название выставки на медной мемориальной доске, стоявшей около входа. Уиттакер кивнул.
     Д’Агоста в который раз показал свой жетон охране, нырнул под полицейскую ленту и жестом позвал Уиттакера за собой. Пространство за окном было темным, а воздух казался мертвым. Три стены были уставлены стеклянными шкафами, на полках которых покоились раковины брюхоногих моллюсков всех форм и размеров. Перед шкафами были установлены более низкие витрины, дополняющие многообразие гастроподов[22]. Д’Агоста фыркнул. Должно быть, это самое непосещаемое место во всем музее. Его взгляд упал на королевскую раковину — розовую и блестящую. Она на миг унесла его в воспоминания о прекрасном вечере на Гавайях: еще теплый песок, впитавший тепло едва начавшего садиться солнца; Лора, лежавшая на песке рядом с ним; сливочные закручивающиеся барашки волн, щекочущих ноги...
     Он вздохнул и неохотно вернулся в настоящее время, взглянув за одну из витрин, где виднелись меловые очертания и метки, а так же длинный ручей уже высохшей крови.
     — Когда вы обнаружили тело?
     — В субботу поздно вечером. Примерно в десять минут двенадцатого.
     — А в котором часу вы пришли на работу?
     — В восемь.
     — Этот зал входит в территорию, которую вы осматриваете во время смены?
     Уиттакер кивнул.
     — Во сколько музей закрывается по субботам?
     — В шесть.
     — Как часто вы заходили в этот зал после закрытия?
     — Когда как. Обход может составлять от полутора часов до сорока пяти минут. У меня есть карточка, которую я должен прикладывать к дверям с электронными замками, чтобы пройти дальше. Руководству музея не нравится, когда мы совершаем обход по одинаковой схеме.
     Д’Агоста извлек из своего кармана план здания музея, который он захватил по дороге.
     — Можете отметить свою траекторию обхода — или как вы это называете — на этой карте?
     — Конечно, — Уиттакер достал из кармана ручку и провел на карте неровную кривую, охватив большую часть этажа, после чего вернул карту д’Агосте.
     Лейтенант тщательно изучил ее.
     — Не похоже, что вы ходите в этот зал.
     Уиттакер на мгновение замер и замолчал, словно ища какой-то скрытый подвох.
     — Ну, я не всегда сюда захожу. Просто здесь тупик, понимаете? Поэтому чаще всего я прохожу мимо.
     — Что же заставило вас заглянуть сюда вчера после одиннадцати вечера?
     Уиттакер потер лоб.
     — Крови много натекло, она добралась до середины зала. Когда я посветил туда фонариком... его луч просто привел меня к телу.
     Д‘Агоста вспомнил, сколько было крови на фотографиях следователей SOC[23]. Реконструкция преступления показала, что жертва — старший лаборант по имени Виктор Марсала — был оглушен ударом по голове тупым предметом в этой тупиковой нише, после чего этого несчастного затащили под витрину, сняли часы, забрали кошелек и обчистили карманы.
     Д’Агоста сверился со своим планшетом.
     — Вы не заметили чего-нибудь странного вчера вечером?
     — Нет.
     — Никто не проспал смену? Не устраивал частных вечеринок, показов в IMAX или экскурсий после закрытия? Что-нибудь подобное вчера происходило?
     — Ничего такого.
     Д‘Агоста уже знал большую часть ответов на вопросы, и все же он предпочитал переспросить у свидетеля детали лично — на всякий случай. В докладе коронера говорилось, что время смерти наступило около десяти тридцати.
     — За сорок минут до того, как вы обнаружили тело, может быть, вы заметили или услышали что-нибудь необычное? Турист, проворонивший закрытие или заявивший, что потерял что-нибудь? Может, кто-то из сотрудников музея находился здесь в неурочное время?
     — Я не видел ничего странного. Просто здесь обычно ученые и кураторы работают допоздна...
     — В этом зале тоже?
     — Здесь было пусто.
     Д’Агоста кивнул в сторону дальней стены, в которой располагалась дверь с красной табличкой «ВЫХОД».
     — Куда ведет эта дверь?
     Уиттакер пожал плечами.
     — Это просто подвал.
     Д’Агоста задумался. Зал Южноамериканского золота находился недалеко отсюда, но его не тронули, ничего не украли и не потревожили. Возможно, Марсала, закончив свою вечернюю работу, потревожил какого-нибудь бездельника, который решил прикорнуть часик-другой в этом отдаленном уголке музей, но д’Агоста сомневался, что вся эта история могла иметь такую экзотическую завязку. В этом деле необычным было только то, что убийце удалось выбраться из музея незамеченным. Единственным выходом для него был тщательно охраняемый контрольно-пропускной пункт на нижнем этаже. Стоит ли полагать, что убийца — из числа сотрудников музея? У лейтенанта был список всех сотрудников, работавших в ту ночь, и он оказался удивительно длинным. С другой стороны, музей был просто огромным, и персонала здесь насчитывалось несколько тысяч человек.
     Он задал Уиттакеру еще несколько поверхностных вопросов, после чего поблагодарил его:
     — Я собираюсь осмотреться здесь. Можете вернуться без меня, — сказал он ему напоследок.
     Следующие двадцать минут он провел, осматривая зал и прилегающую территорию, регулярно сверяясь с фотографиями с места преступления на своем iPad’е, но ему на глаза не попалось ничего нового — похоже, следователями SOC ничего не было упущено, все существенные детали были обнаружены и отображены.
     Вздохнув, д’Агоста вернул iPad в портфель и направился в отдел по связям с общественностью.

6


     Присутствие на процессе вскрытия никогда не входило в список любимых занятий лейтенанта Питера Англера. И дело было не в том, что он не выносил вида крови — за свои пятнадцать лет службы он повидал достаточно тел: застреленных, заколотых, изрезанных, раздавленных машинами, отравленных, избитых, попавших под поезд. Не стоило упоминать и о его собственном ранении. К тому же, Питер Англер не был рохлей, и всегда был при необходимости готов достать свой пистолет и применить его — ему уже около дюжины раз приходилось это делать. Он привык иметь дело с насильственной смертью. Но ему становилось неуютно от того, как патологоанатом с клинической холодностью разбирал труп по кусочкам, — орган за органом — обрабатывал каждую деталь, фотографировал, комментировал... даже шутил. У Англера все это вызывало дискомфорт. Это, и, конечно же, запах. Но с годами он смирился с необходимостью присутствия на этом неприятном процессе и подходил к ней, как и ко всему остальному, стоически.
     Однако в этом вскрытии было кое-что, что делало его особенно жутким. Англер побывал во многих прозекторских, но никогда не видел, чтобы за процессом вскрытия наблюдал отец жертвы.
     В комнате присутствовало пять человек — живых: Англер, один из его детективов, Милликин, судебный патологоанатом, ответственный за вскрытие, его ассистент, сморщенный и сгорбленный, как Квазимодо, и специальный агент ФБР Алоизий Пендергаст.
     Разумеется, Пендергаст присутствовал здесь неофициально. Когда он передал свою странную просьбу Англеру, первым побуждением лейтенанта было отказать ему. В конце концов, агент никоим образом не посодействовал следствию до сего момента. Но Англер несколько раз проверил Пендергаста и выяснил, что, хотя он был известен в Бюро своими нестандартными методами ведения дел, результаты его работы оказались весьма впечатляющими. Англер никогда не видел досье, которое бы одновременно было переполнено таким количеством похвал и порицаний. Поразмыслив, он, в конце концов, решил, что не стоит лишать этого человека доступа к процедуре вскрытия. К тому же, это был его сын. Вдобавок ко всему, у Англера было ощущение, что Пендергаст нашел бы способ присутствовать на вскрытии вне зависимости от его мнения.
     Патологоанатом, доктор Константинеску, похоже, тоже знал Пендергаста. Константинеску больше походил на добродушного сельского врача, чем на судмедэксперта. Присутствие специального агента ФБР явно его взбудоражило, он вел себя напряженно и нервно, как кот, попавший в новый дом. Время от времени он бормотал в висячий микрофон свои медицинские наблюдения и комментарии, прерывался, бросал через плечо взгляд на Пендергаста и снова продолжал. Ему потребовался почти час на внешний осмотр, что было замечательно, учитывая почти полное отсутствие улик, которые можно было бы обнаружить, пометить или собрать. Удаление одежды, фотографии, рентгеновские снимки, взвешивание, тесты на токсичность, поиск различных отметин — все это, казалось, длилось бесконечно. Как будто патологоанатом смертельно страшился совершить ошибку или совершенно не желал продолжать работу. Помощник, который проявлял явное нетерпение, перекладывал инструменты и переминался с ноги на ногу. На протяжении всего процесса Пендергаст неподвижно стоял позади всех остальных. Медицинский халат, подобно савану, окутывал его. Серебристые глаза, перемещавшие свой взгляд с мертвого сына на Константинеску и обратно, смотрели непроницаемо и ничего не выражали. Сам Пендергаст хранил абсолютное молчание.
     — Никаких явных внешних травм: ушибов, гематом, колотых ран или других увечий, — сказал патологоанатом в микрофон. — Первоначальное внешние обследование наряду с рентгеновскими данными указывает на то, что смерть вызвана повреждением шейных позвонков С3 и С4, что было достигнуто поперечным вращением черепа, вследствие чего позвонки были смещены, и наступил спинальный шок.
     Доктор Константинеску отступил от микрофона и снова прочистил горло.
     — Мы... эм... мы собираемся приступить к внутреннему обследованию, агент Пендергаст.
     Пендергаст остался неподвижен, за исключением, может быть, малейшего наклона головы. Он был очень бледен — Англер никогда не видел столь бледного человека. Чем больше он узнавал этого Пендергаста, тем меньше симпатизировал ему. Этот человек был явно из тех, кого современная молодежь называла фриками.
     Англер снова обратил свое внимание на тело, лежавшее на каталке. Молодой человек был в отличной физической форме. Глядя на крепкую мускулатуру трупа и черты — изящные даже после смерти — он вспомнил некоторые описания Гектора и Ахиллеса, вспомнил, как они были изображены на черной глиняной посуде.
     Мы собираемся приступить к внутреннему обследованию. Недолго этому телу оставалось сохранять свою прежнюю красоту.
     После кивка Константинеску, помощник принес осциллирующую пилу[24] «Страйкер». Запустив ее, патологоанатом начал перемещать лезвие по черепу Альбана. Когда пила коснулась кости, послышался протяжный, ноющий звук, который Англер так ненавидел. Константинеску удалил верхнюю часть черепа. Что ж, это было необычно. В большинстве случаев мозг трупа удаляли последним — в основном все начиналось с Y-образного разреза. Возможно, дело в том, что смерть наступила от перелома шейных позвонков? Однако Англер чувствовал, что наиболее вероятной причиной нестандартного хода процедуры был еще один наблюдатель в комнате. Англер взглянул на Пендергаста. Специальный агент казался еще бледнее, чем обычно, а лицо его выглядело еще более непроницаемым.
     Константинеску осмотрел мозг, осторожно удалил его, поместил на линейку и пробормотал еще несколько заключений в микрофон. Он взял образцы тканей, передал их помощнику, а затем, не глядя на специального агента, вдруг произнес:
     — Агент Пендергаст... вы планируете хоронить его в открытом гробу?
     На мгновение в прозекторской воцарилась тишина. Затем Пендергаст ответил:
     — Гроба не будет, как и самих похорон. Когда работа с телом будет закончена, я сделаю все необходимые приготовления, чтобы его кремировали, — голос агента был холоден, как лезвие ножа, соскабливающее лед.
     — Ясно, — Константинеску поместил мозг обратно в полость черепа, и замялся. — Прежде чем я продолжу, я должен задать вам вопрос. На рентгеновских снимках обнаружилось, что в желудке вашего... умершего содержится какой-то круглый предмет. При этом на теле нет никаких шрамов, которые бы указывали, к примеру, на старые огнестрельные ранения или хирургические процедуры. Известно ли вам о каких-либо имплантатах в теле... погибшего?
     — Нет, — ответил Пендергаст.
     — Хорошо, — Константинеску медленно кивнул. — Сейчас я сделаю Y-образный разрез.
     Никто не произнес ни слова, и патологоанатом снова поднял осциллирующую пилу «Страйкер», и сделал первые надрезы на левом и правом плечах. Линии разреза встретились на грудине, откуда Константинеску разрезал грудину до лобка уже с помощью скальпеля. Ассистент вручил ему набор ножниц, и Константинеску отделил ими ребра и плоть, обнажив сердце и легкие.
     Пендергаст за плечами Англера продолжал стоять неподвижно. По комнате начал распространяться знакомый запах, который оставался с Англером надолго, подобно вою осциллирующей пилы.
     Один за другим Константинеску удалил сердце и легкие, осмотрел их, взвесил, взял образчики тканей, пробормотал свои наблюдения в микрофон и поместил органы в полиэтиленовые пакеты, в которых они должны были вернуться в тело по окончании работы — на финальной фазе вскрытия. Печень, почки и другие крупные органы подвергались той же процедуре. Затем патологоанатом обратил свое внимание на крупные артерии, разрезал их и бегло осмотрел. С внутренними органами он работал быстро, словно в противовес своей любви к длинным, затяжным комментариям и внешним описаниям.
     Затем патологоанатом извлек желудок. После осмотра, взвешивания, фотографирования и забора образцов, Константинеску вооружился большим скальпелем. Эту часть Англер действительно ненавидел — осмотр содержимого желудка. Он немного отошел от каталки.
     Патологоанатом навис над металлическим судном, в котором лежал желудок, работая над ним руками в перчатках, используя то скальпель, то длинные щипцы, которые ему подавал склонившийся близко к нему ассистент. Запах в прозекторской заметно ухудшился.
     Внезапно раздался шум: что-то со звоном упало в стальное судно. Патологоанатом тихо ахнул. Он обратился к своему ассистенту, который передал ему новый пинцет. С его помощью Константинеску поднял со дна судна что-то округлое, переливающееся разными цветами. У этого предмета была странная форма. Это был синий камень — драгоценный камень.
     Боковым зрением Константинеску заметил, что Пендергаст, наконец, отреагировал. Патологоанатом продолжал удерживать камень пинцетом, смотря на него и поворачивая из стороны в сторону.
     — Так-так, — пробормотал он.
     Он положил камень в пакет для улик и затем запечатал его. Как только доктор закончил со своей находкой, Англер заметил, что Пендергаст подошел ближе и внимательно присмотрелся к камню. В его отстраненном взгляде все еще нельзя было прочесть никаких эмоций, однако в них возник голод, нужда, которая почти оттолкнула Англера в сторону.
     — Этот камень, — сказал Пендергаст. — Я должен его забрать.
     Лейтенант не был уверен, что расслышал правильно.
     — Забрать его? Этот камень — первая более-менее внятная улика, которую мы нашли.
     — Именно. Вот, почему он мне необходим.
     Англер нервно облизнул губы.
     — Послушайте, агент Пендергаст. Я понимаю, тело, лежащее на этой каталке — ваш сын, и я понимаю, что вам нелегко. Но это официальное расследование, у нас есть правила определенных следственных процедур, которым мы должны подчиняться, а с такими незначительными уликами, как сейчас, вы должны знать, что это...
     — У меня есть ресурсы, которые могут помочь. Мне нужен этот камень, я должен забрать его, — Пендергаст подошел ближе, направив взгляд на Англера. — Пожалуйста.
     Англеру пришлось сознательно заставить себя не отступить перед напряженным взглядом Пендергаста. Что-то подсказывало ему, что секунду назад Пендергаст использовал слово, которое явно произносит довольно редко. Он помолчал мгновение, разрываясь между противоречивыми чувствами. Этот порыв убедил Англера лишь в одном — Пендергаст действительно хотел узнать, что произошло с его сыном. Ему вдруг стало жаль этого человека.
     — Он должен быть зарегистрирован как улика, — ответил лейтенант. — Сфотографирован, полностью описан, каталогизирован, введен в базу данных. Вы можете пока выписать его из числа улик, но вы обязаны строго соблюдать протоколы и цепочки поставок. Камень должен быть возвращен в течение суток.
     Пендергаст кивнул.
     — Спасибо.
     — Двадцать четыре часа, агент Пендергаст. И ни часом больше.
     Но он обнаружил, что разговаривает со спиной агента. Пендергаст быстро направлялся к двери, а медицинский халат развевался позади него.

7


     Отдел остеологии Нью-Йоркского Музея Естественной Истории являл собой бесконечный лабиринт комнат, спрятанный под широкими плоскими крышами, в который можно было попасть, лишь миновав массивные двойные двери в конце длинного коридора, идущего через офисные помещения на пятом этаже музея. Оттуда в отдел остеологии вел гигантский, медленно движущийся грузовой лифт, войдя в который д’Агоста обнаружил, что вынужден делить пространство с тушей обезьяны, растянувшейся на тележке. В этот момент он понял, почему отдел находится столь далеко от остальных помещений музея: здесь распространялась чудовищная вонь, которая может исходить — как бы сказал его отец — только от шлюхи во время отлива.
     Грузовой лифт остановился, верхняя и нижняя двери открылись, и д’Агоста ступил в отдел остеологии, нетерпеливо потирая руки и осматриваясь. Его следующего свидетеля звали Моррис Фрисби, и он был председателем антропологического и остеологического факультетов. Д’Агоста не возлагал особых надежд на показания Фрисби: господин председатель только сегодня утром вернулся с конференции в Бостоне, поэтому во время смерти лаборанта его в музее не было. Однако юноша, который двигался сейчас навстречу д’Агосте, мог оказаться более полезным. Его звали Марк Сандовал, он работал лаборантом в отделе остеологии, который, как стало известно, недавно на неделю слег с летней простудой.
     Сандовал закрыл за посетителем входные двери остеологического отдела. Он выглядел так, будто все еще болел: глаза были красными и припухшими, кожа лица — бледной, и он то и дело вытирал нос салфеткой. «По крайней мере», — подумал д’Агоста, — «этого парня не мучает эта жуткая вонь. Хотя, надо думать, он уже к ней привык».
     — Я пришел на встречу с доктором Фрисби на десять минут раньше срока, — сказал д’Агоста. — Так что, может, пока позволите мне тут осмотреться? Я хочу увидеть, где именно работал Марсала.
     — Ну-у, — Сандовал сглотнул и оглянулся через плечо.
     — Какие-то проблемы? — осведомился д‘Агоста.
     — Дело... — и снова взгляд через плечо. Голос молодого человека при этом зазвучал тише. — Дело в докторе Фрисби. Он не очень любит, когда... — не договорив, он умолк.
     Д’Агоста сразу все понял. Без сомнения, Фрисби был типичным музейным бюрократом, ревностно охраняющим свою вотчину и смертельно не любящим публичность. Нетрудно было представить себе образ этого куратора: твидовый пиджак с тянущимся за ним запахом недокуренного табака в трубке, дрожащая от испуга бородка, неровно обработанная бритвой из-за спешки и волнения.
     — Не переживайте, — успокоил д’Агоста молодого человека. — Я не назову профессору вашего имени.
     Сандовал немного поколебался, но затем повел лейтенанта по коридору.
     — Я так понимаю, Марсала с вами работал чаще и теснее, чем с остальными, — начал д’Агоста.
     — Наверное, теснее он вряд ли бы с кем-то сработался, — молодой человек все еще выглядел напряженным.
     — Он слыл не очень общительным, ведь так?
     Сандовал пожал плечами.
     — Я не хочу плохо говорить о мертвом.
     Д’Агоста извлек свой блокнот.
     — И все же расскажите мне о нем, что сможете.
     Сандовал снова вытер салфеткой нос.
     — Он был... ну, довольно жестким парнем, с ним трудно было поладить. А все дело крылось в, скажем так, затаенной обиде.
     — Какого рода обиде?
     — Ну, можно сказать, что он неудавшийся ученый.
     Они прошли мимо чего-то, что показалось д’Агосте дверью в гигантский морозильник.
     — Продолжайте.
     — Он поступил в колледж, но не смог сдать органическую химию, а без нее ты, считай, труп, потому что, чтобы написать докторскую для Пи-эйч-Ди[25], требуется знание и органической химии, и биологии. После колледжа он устроился сюда лаборантом. Он отлично работал с костями, но без ученой степени продвинуться дальше по карьерной лестнице он не мог, и это сильно било по его гордости. Он не любил ученых, которые постоянно раздавали ему указания. Быстро раздражался, и всем приходилось излишне с ним церемониться. Даже мне — притом, что я был тем человеком, кого Виктор в наибольшей степени мог назвать здесь своим другом. Но это ничего не значило.
     Сандовал провел лейтенанта через дверь, расположенную слева. Д’Агоста оказался в комнате, в которой располагалось множество огромных металлических чанов. Прямо над головой висел целый ряд гигантских вытяжек, активно всасывающих воздух. Помещение явно было оборудовано мощной вентиляционной системой, но даже это не помогало — вонь здесь стала еще сильнее.
     — Это комната мацерации[26], — пояснил Сандовал.
     — Комната чего?
     — Мацерации, — Сандовал снова приложил салфетку к носу. — Как видите, основная работа здесь, в отделе остеологии, состоит в том, чтобы получить тела и отделить плоть от костей.
     — Тела? В том числе и человеческие?
     Сандовал усмехнулся.
     — В былые времена и такое бывало. Иногда. Ну, знаете, некоторые ведь завещали свои тела медицинской науке. Теперь же нам поступают только тела животных. Более крупные экземпляры помещаются в эти чаны, наполненные теплой водой. Это не стерильный процесс. Если оставить образец в чане достаточно надолго, он размокает, разжижается, а когда вы его вытаскиваете, у вас остаются только кости, — Сандовал указал на ближайший чан, заполненный мутной жидкостью. — В данный момент здесь мацерируется горилла.
     В это время в помещение вошел другой лаборант, кативший перед собой тележку с мертвой обезьяной.
     — А это, — объяснил Сандовал, — снежная обезьяна из Зоопарка Центрального Парка. У нас с ними договор: все умершие там животные поступают в наш отдел.
     Д’Агоста сглотнул подступивший к горлу ком. Запах сводил его с ума, и пряные жареные итальянские колбаски, которые он съел на завтрак, грозились вот-вот вырваться наружу.
     — В этом и состояла основная работа Марсалы, — продолжил Сандовал. — Он контролировал процесс мацерации. А еще работал с жуками, само собой.
     — С жуками?
     — Сюда, — Сандовал вернулся в главный коридор, миновал еще несколько дверей, после чего привел лейтенанта в другую лабораторию. В отличие от комнаты мацерации, это помещение было заставлено небольшими стеклянными резервуарами, похожими на аквариумы. Д’Агоста подошел к одному из них, заглянул внутрь... и, громко выругавшись, отшатнулся прочь: внутри он увидел огромную мертвую крысу, над трупом которой копошились черные жуки, обгладывающие до костей плоть умершего зверька. Даже отсюда был слышен звук их жевания, и завтрак д’Агосты настойчиво подкатил к горлу.
     — Жуки-кожееды, — объяснил Сандовал. — Плотоядные. Вот, каким образом мы отделяем плоть от костей мелких животных. Эти жуки оставляют скелеты аккуратно сочлененными.
     — Сочлененными? — переспросил д’Агоста упавшим голосом.
     — Ну, вы же, знаете, что кости ведь скрепляют вместе, монтируют их на металлических рамах, чтобы их можно было демонстрировать или изучать. Марсала заботился о жуках, наблюдал за принесенными образцами. Он же занимался и их обезжириванием.
     Д’Агоста не стал расспрашивать подробнее, но Сандовал все равно объяснил:
     — Как только от образца остаются только кости, скелет погружают в бензол. Хорошее вымачивание в бензоле делает его белым, растворяет все липиды, убирает запах.
     Они вернулись в центральный коридор.
     — Это и были его основные обязанности, — подытожил Сандовал. — Но, как я уже сказал вам, Марсала был гением по части скелетов. Поэтому его часто просили сочленить их.
     — Понятно.
     — Фактически, артикуляционная лаборатория была постоянным офисом Марсалы.
     — Отведите меня туда, пожалуйста.
     Снова утерев нос, Сандовал продолжил вести лейтенанта дальше по нескончаемому коридору.
     — Здесь у нас находятся некоторые остеологические коллекции, — сказал он, указывая на дверь. — Коллекции костей, упорядоченные таксономически[27]. А теперь мы входим в зал антропологических коллекций.
     — То есть?
     — Захоронения, мумии и ‘обработанные скелеты’ — мертвые тела, собранные антропологами — на полях индейских сражений, например — и привезенные в музей. Многое из этого было утеряно. В последние годы мы были вынуждены множество экспонатов вернуть индейским племенам.
     Д‘Агоста заглянул в открытую дверь и увидел множество выстроившихся рядами деревянных шкафов со стеклянными дверьми, за которыми располагалось множество выдвижных лотков, к каждому из коих был прикреплен ярлык.
     Миновав еще около дюжины складских помещений, Сандовал привел д’Агосту в лабораторию, уставленную верстаками и столами со столешницами из стеатита[28]. Зловоние здесь стало заметно слабее. Скелеты разных животных крепились на металлических рамах и находились на разных этапах сборки. Несколько столов были придвинуты к дальней стене, и на них располагались компьютеры и различные инструменты.
     — Это был стол Марсалы, — кивнул Сандовал.
     — У него была девушка? — спросил д’Агоста.
     — Этого я не знаю.
     — А что он делал во время своих перерывов?
     Сандовал пожал плечами.
     — Он никогда не говорил об этом. Он вообще многого о себе не рассказывал. Знаю только, что эта лаборатория стала для него практически родным домом — он проводил тут множество часов. Мне показалось, что он вел не особенно активную жизнь за пределами музея.
     — Вы говорили, что он был вспыльчивым парнем, с которым было трудно работать. Можете припомнить кого-то, кто мог особенно, скажем так, точить на него зуб?
     — Ох, он все время вступал в какие-то перепалки.
     — Какой-либо из этих случаев можно особо выделить?
     Сандовал замялся. Д’Агоста ждал, держа блокнот в руке.
     — Кое-что было, — наконец, выдавил Сандовал. — Около двух месяцев назад куратор маммалогии[29] явился с образцами редких, почти вымерших летучих мышей, которых он нашел в Гималаях. Марсала поместил их в лотки с жуками-кожеедами и... облажался. Он проверял их не так часто, как следовало, и оставил слишком надолго. Это было совсем не похоже на Марсалу — похоже, его голова в то время была занята чем-то другим. Дело в том, что, если не вытащить образцы из лотков вовремя, они могут пострадать. Голодные жуки съедают хрящевую ткань, кости распадаются, а потом жуки доедают и скелет. Ученый, которому принадлежала эта коллекция, он... немного чокнутый, впрочем, как и большинство здешних кураторов. Так вот, он был просто вне себя. Наговорил Марсале кучу ужасных вещей при всем персонале отдела остеологии. Марсала тогда реально взбесился, но он ничего не мог поделать, потому что действительно сам был виноват.
     — Как звали того куратора?
     — Брикстон. Ричард Брикстон.
     Д’Агоста записал это имя.
     — Вы сказали, что голова у Марсалы в то время была занята чем-то другим. Есть хоть какие-то идеи, что именно это могло быть?
     Сандовал задумался.
     — Ну, примерно в то же время он начал работать с приходящим ученым над какими-то сторонними исследованиями.
     — Это можно считать необычным?
     — Напротив, здесь такое часто практикуется, — Сандовал указал на дверь в комнату, находящуюся на противоположной стороне зала. — Различные ученые частенько наведываются сюда и изучают кости. Они постоянно приходят и уходят. Сюда съезжаются ученые со всего мира. Марсала, как правило, с ними не работал — как я уже говорил, у него был тяжелый характер и все такое. Можно сказать, это вообще был первый ученый, с которым он проработал почти год.
     — Марсала рассказывал, какого рода исследованиями он занимался?
     — Нет. Но в то время он казался очень довольным собой. Как будто у него появился весомый повод для гордости, или что-то вроде того.
     — Вы помните имя того ученого?
     Сандовал почесал затылок.
     — По-моему, его звали Уолтон. Или Уолдрон... точно не помню. Но он должен был зарегистрироваться, чтобы получить пропуск. Фрисби ведет список, так что у него вы сможете узнать его точное имя.
     Д’Агоста оглядел зал.
     — Есть что-нибудь еще, что я должен знать о Марсале? Что-нибудь необычное, странное или из ряда вон выходящее?
     — Нет, — Сандовал высморкался в салфетку.
     — Его тело было найдено в алькове Брюхоногих моллюсков секции Морских Обитателей. Можете предположить, что он делал именно в той секции музея?
     — Он никогда туда не ходил. Кости — и эта лаборатория — это все, что его заботило. Туда ему было даже не по пути...
     Д’Агоста сделал очередную пометку.
     — Будут еще вопросы? — спросил Сандовал. Д’Агоста взглянул на часы.
     — Где я могу найти Фрисби?
     — Я вас к нему отведу.
     С этими словами Сандовал вывел лейтенанта прочь из лаборатории, вернулся обратно по коридору и направился в сторону самой дурно пахнущей комнаты отдела.

8


     Доктор Финистер Паден отступил на шаг от рентгеновской дифракционной машины, над которой он склонялся секунду назад, и тут же натолкнуться на чью-то незнакомую фигуру в черной одежде. Он резко отпрянул, развернулся и обнаружил, что смотрит на высокого мужчину, одетого в мрачный эбеновый костюм. Незнакомец словно материализовался позади него — он подобрался так неслышно, как будто скользил по воздуху, пока доктор был поглощен своей работой.
     — Что за чертовщина!? — яростно воскликнул Паден, его маленькая, хрупкая фигурка буквально вся сотрясалась от негодования. — Кто вас сюда впустил? Это мой кабинет!
     Человек никак не отреагировал на это замечание, продолжая смотреть на доктора глазами цвета белого топаза. Черты его лица оказались столь аккуратно выточенными, что можно было подумать, над его внешностью поработал сам Микеланджело.
     — Послушайте, вы кто такой? — спросил Паден, стараясь восстановить свое кураторское самообладание. — Я здесь занят важной работой и не могу сейчас принимать посетителей!
     — Прошу прощения, — успокаивающе мягким голосом произнес мужчина, отступая на шаг назад.
     — Что ж... и вы меня простите за резкий тон, — отозвался Паден, несколько успокоившись. — Но вы действительно не вовремя. И, кстати, где ваш значок посетителя?
     Мужчина опустил руку в карман пиджака и извлек оттуда коричневый кожаный бумажник.
     — Это не значок посетителя!
     Бумажник распахнулся, и внутри сверкнули голубые и золотые краски.
     — О, — выдохнул Паден, внимательно глядя на удостоверение. — ФБР? Господи Боже.
     — Меня зовут Пендергаст, специальный агент А. К. Л. Пендергаст. Могу я присесть?
     Паден сглотнул.
     — Полагаю, что да...
     С удивительной грацией мужчина опустился на единственный стул, находящийся в кабинете — за исключением кресла самого Падена — закинул ногу на ногу и, похоже, приготовился остаться здесь надолго.
     — Дело в убийстве? — осторожно выдохнул Паден. — Потому что меня даже не было в музее, когда это произошло. Я ничего об этом не знаю, да и жертву никогда не встречал. Кроме того, у меня нет никакого интереса к брюхоногим. За двадцать лет своей работы здесь я ни разу не бывал в том алькове. Так что, если именно это вы хотели...
     Его голос мгновенно прервался, когда агент медленно поднял свою тонкую руку.
     — Я здесь не по поводу убийства. Не желаете ли присесть, доктор Паден? В конце концов, это ведь ваш кабинет.
     Паден не спеша расположился за своим рабочим столом, затем нервно сложил и снова развел руки, задаваясь вопросом, почему охрана не уведомила его о посетителе и надо ли ему сейчас звонить адвокату, прежде чем отвечать на вопросы агента. Хотя, впрочем, у него не было адвоката.
     — Я и в самом деле прошу простить меня за столь внезапное вторжение, доктор Паден. Но у меня есть небольшая проблема, для решения которой мне требуется ваша помощь — неофициально, разумеется.
     — Сделаю все, что смогу.
     Мужчина вытянул перед собой сжатую в кулак руку. Как заправский фокусник, он медленно раскрыл ладонь, на которой покоился синий камень. Паден окончательно успокоился, поняв, что его просят об идентификации. Он взял камень и осмотрел его.
     — Бирюза, — заключил доктор, повертев предмет в руках. — Драгоценный камень, — он поднял с рабочего стола ювелирную лупу, зажал ее глазом и присмотрелся к камню более внимательно. — Похоже, это натуральный камень, не стабилизированная бирюза[30], не пропитанная[31], не смазанная маслом или воском. Прекрасный образец камня необычного цвета и композиции. Я бы даже сказал — самый необычный образец. По моим оценкам, он стоит весьма внушительных денег — возможно, больше тысячи долларов.
     — Что делает его столь ценным?
     — Его цвет. Большая часть бирюзы — голубая, часто с зеленоватым оттенком. Но этот камень обладает необычно глубоким, темно-синим окрасом, почти в ультрафиолетовом спектре. Такие образцы, как этот, с несущей золотой матрицей, встречаются крайне редко, — он снял лупу и вернул камень агенту ФБР. — Надеюсь, я смог вам помочь.
     — И в самом деле, вы мне помогли, — прозвучал мягкий ответ, — но я надеялся, что вы могли бы сказать мне, откуда именно он взялся.
     Паден снова взял камень из рук Пендергаста и теперь изучал его чуть дольше.
     — Что ж, этот образчик точно не иранский. Предполагаю, что он американский — если быть точным, с юго-запада. Поразительный глубокий лазурный цвет с золотой паутинкой. Я бы сказал, что, скорее всего, месторождение этого камня находится в штате Невада... альтернативными месторождениями могут быть Аризона или Колорадо.
     — Доктор Паден, мне говорили, что вы — один из лучших экспертов мира по образцам бирюзы. И я уже вижу, что меня не обманули.
     Паден склонил голову. Он никогда бы не подумал, что кто-то, представляющий правоохранительные органы, может оказаться столь осведомленным, вежливым и культурным, как этот человек.
     — Но, видите ли, доктор Паден, мне нужно знать точное месторождение этого камня, — произнося эти слова, бледный агент ФБР смотрел на доктора очень проникновенным взглядом. Паден коснулся своей лысеющей головы.
     — Что ж, эм... мистер Пендергаст, это существенно меняет дело.
     — Поясните, пожалуйста.
     — Если я не могу найти источник при первом визуальном исследовании — а в этом конкретном случае я этого сделать не могу — тогда потребуется протестировать образец. Видите ли, — Паден поднялся с места, приступив к своей любимой теме, — бирюза — это водный фосфат меди и алюминия, который образуется при просачивании воды через скалу со множеством пустот — обычно вулканического происхождения. Среди прочего вода несет в себе растворенные сульфиды меди и фосфора, которые и осаждаются в пустотах в виде бирюзы. Юго-западная бирюза почти всегда встречается в местах залежей медного сульфида и калиевых полевых шпатов[32], содержащих в себе порфиритовые[33] интрузивы[34]. В ней также может содержаться лимонит, пирит и другие оксиды железа, — доктор поднялся, быстро направившись на своих коротких ножках к массивному шкафу. Он наклонился и выдвинул ящик. — Здесь вы видите небольшую, но изысканную коллекцию бирюзы — все образчики из доисторических рудников. Мы используем эту коллекцию, чтобы помочь археологам определить источник доисторических бирюзовых артефактов. Подойдите, взгляните.
     Паден поманил агента к себе, затем взял у него камень и быстро сравнил его с другими, находящимися в ящике.
     — Я не вижу здесь ничего даже близко похожего на ваш образец, но бирюза может различаться по внешнему виду даже в пределах одной шахты. Это всего лишь небольшая выборка. Возьмите этот образчик из Лос-Серриллос, к югу от Санта-Фе. Этот редкий камень рожден на знаменитом доисторическом руднике, известном как гора Чалчикуитль. Как видите, он обладает оттенком слоновой кости с бледно-лимонной матрицей и имеет большую историческую ценность, несмотря на то, что этот образец не самого лучшего качества. А здесь у нас примеры доисторической бирюзы из Невады...
     — Это ужасно интересно, — мягко заметил Пендергаст, прерывая поток слов доктора. — Вы упомянули о тестировании. Какое тестирование было бы необходимо провести?
     Паден прочистил горло. Ему не раз говорили, что он склонен заговариваться.
     — Мне нужно будет исследовать ваш камень — оттенок и матрицу — используя различные средства. Я начну с протон-индуцированного рентгеновского излучения, в котором камень в вакууме будет подвергнут облучению разогнанными протонами, после чего изучу эмиссию характеристического излучения. К счастью, здесь, в музее, у нас превосходная лаборатория минералогии. Хотите на нее взглянуть? — его глаза сияли, глядя на Пендергаста.
     — Нет, благодарю вас, — ответил агент. — Но я искренне рад услышать, что вы готовы за это взяться.
     — Ну, конечно! Это же моя работа. По большей части, для археологов, конечно, а не для ФБР, но я к вашим услугам, мистер Пендергаст.
     — Я почти забыл упомянуть вам о своей маленькой проблеме.
     — В чем она заключается?
     — В том, что работа должна быть выполнена завтра к полудню.
     — Что? Это невозможно! На это уйдут недели. По крайней мере, месяц!
     Последовала долгая пауза.
     — Но имеется ли физическая возможность завершить анализ к завтрашнему дню?
     Паден почувствовал неприятное покалывание по поверхности всей кожи. Он не был уверен, что, если откажет этому человеку, он проявит такую же любезность, как в начале.
     — Ну... — доктор прочистил горло, — я полагаю, что физически это возможно. Есть способ получить к указанному вами времени предварительные результаты, но это потребует непрерывной работы в течение следующих двадцати часов. И даже тогда у меня может ничего не выйти.
     — Почему?
     — Все будет зависеть от того, анализировал ли кто-то раньше подобный образец бирюзы и записан ли в базе ее химический маркер. Понимаете, я проделал множество анализов этого минерала для археологов. Это помогает им составлять карту торговых маршрутов и тому подобное. Но если ваш образчик рожден в более новой шахте, мы никогда не сможем его идентифицировать. Чем старше шахта, тем выше наши шансы на успех.
     Последовало небольшое затишье.
     — Могу ли я сердечно попросить вас, доктор Паден, выполнить эту задачу?
     Паден снова пригладил редеющие волосы.
     — Вы просите меня не спать в течение следующих двадцати часов, работая над вашим заданием?
     — Да.
     — У меня жена и дети, мистер Пендергаст! Сегодня воскресенье — обычно я даже не выхожу в этот день на работу. И я уже не молод...
     Агент, казалось, уже смирился с отказом, но затем — неспешным движением — он опустил руку в карман пиджака и снова извлек оттуда что-то, сжав предмет в кулаке. Он раскрыл ладонь, и на ней оказался небольшой сверкающий рыжевато-коричневый камень весом примерно в один карат. Паден инстинктивно потянулся, чтобы взять его, снова поднес лупу к своему глазу и принялся изучать камень, поворачивая его то в одну, то в другую сторону.
     — О, боже! О, господи! Сильно плеохроичный[35]... — он схватил со стола небольшой ультрафиолетовый фонарь и включил его. Камень мгновенно изменил цвет, заблестев неоново-зеленым светом.
     Паден поднял широко распахнутые глаза.
     — Пейнит[36].
     Агент ФБР склонил голову.
     — Меня и впрямь не обманули, сказав, что вы отличные минералог.
     — Как вам, по имя Небес, удалось заполучить это сокровище?
     — Мой двоюродный прадед слыл коллекционером различных диковин, которые я унаследовал с его домом. Я решил взять этот образец из его коллекции в качестве стимула. Он ваш, если вы выполните задачу.
     — Но этот камень, должно быть, стоит... о, боже, мне даже страшно назвать его цену! Пейнит — один из самых редких драгоценных камней на земле!
     — Мой дорогой доктор Паден, информация о том, откуда прибыл принесенный мною образчик бирюзы, для меня стоит намного дороже, чем этот камень. Итак, спрошу еще раз: вы сможете сделать анализ? И, — добавил он сухо, — действительно ли вы уверены, что ваша жена и дети не станут возражать?
     Но Паден уже помещал бирюзу в специальный полиэтиленовый пакет, и со всех ног был готов мчаться в лабораторию. Его мысли были полностью заняты минералогическими испытаниями, которые ему предстояло выполнить.
     — Возражать? — бросил он через плечо, направляясь в святая святых своей лаборатории. — Да какая, к черту, разница?

9


     После трех неверных поворотов и двух остановок с целью спросить дорогу лейтенант д’Агоста, наконец, сумел найти, как выбраться из лабиринта остеологического отдела и спуститься на первый этаж. Он пересек Большую Ротонду по направлению к выходу, шагая неспешно и пребывая в глубоких раздумьях. Его встреча с куратором Моррисом Фрисби оказалась пустой тратой времени. Впрочем, и другие допросы весьма скудно проливали свет на это убийство. После всех этих интервью д’Агоста все еще не имел ни малейшего понятия, как преступнику удалость уйти незамеченным.
     Лейтенант бродил по музею с раннего утра, из результатов добившись только ломоты в ногах и боли в спине. Этот случай все больше напоминал типичный кусок дерьма — спонтанное и бессмысленное убийство, какие совершаются в Нью-Йорке чуть ли не каждый день. И каждый такой случай — настоящая заноза в заднице. Ни одна из найденных сегодня зацепок не помогла приблизиться к разгадке этого конкретного дела. Основная мысль заключалась в том, что Виктор Марсала был неприятным человеком, но хорошим работником. Ни у кого в музее не было причин убивать его. Единственным возможным подозреваемым оказался Брикстон, — ученый с летучими мышами — у которого с Марсалой состоялась большая перепалка два месяца назад. Но оказалось, что во время убийства его даже не было в стране. К тому же, он никак не подходил под типаж убийцы.
     Члены команды д’Агосты уже опрашивали соседей Марсалы в Саннисайде, Квинс. Все описывали Виктора как тихого одиночку, который держался особняком. Девушки у него не было. Вечеринок он не устраивал. С наркотиками явно связывался. Что ж, если так, возможно, у него и друзей-то не было, кроме лаборанта Сандовала из остеологического отдела. Родители жили в Миссури и годами не виделись с сыном. Тело было обнаружено в темном, редко посещаемом помещении музея без бумажника, часов и наличных денег. У д’Агосты не было сомнений: основным мотивом было ограбление. Марсала сопротивлялся, тупица-преступник запаниковал, и в панике же совершил убийство, а после затащил тело в альков Брюхоногих моллюсков.
     Хуже всего было полное отсутствие точных улик... при их наличии. Д’Агоста и его команда, фактически, уже утонули в них: на месте преступления в изобилии присутствовали волосы, частички кожи, отпечатки... потому что тысячи людей прошли по этому коридору с момента последней уборки, оставляя свои следы повсюду. Детективы д’Агосты просматривали видеозаписи с камер видеонаблюдения музея, но пока что не обнаружили ничего подозрительного. Две сотни сотрудников работали поздно вечером — чтобы заработать себе отгулы на будущее. Рассматривая картину в целом, д’Агоста начал ясно осознавать: ему придется ломать голову над этим делом еще неделю, а то и две, тем самым впустую тратя свое время на тщетное тупиковое расследование. Результаты его трудов подошьют к пузатой папке этого дела, и со временем его просто... заморозят. Это будет еще одно жалкое нераскрытое убийство — с мегабайтами допросов, оцифрованными фотографиями, анализами от SOC, — которое завалит базы данных полицейского управления Нью-Йорка тоннами лишней информации, подобно грязной воде у пирса, и эти все усилия не приведут ни к чему, кроме падения репутации лейтенанта.
     Направившись к выходу и ускорив шаг, д’Агоста вдруг заметил знакомую тень — высокая фигура, облаченная в черный костюм, вышагивающая по мраморному полу, несомненно, принадлежала агенту Пендергасту.
     Д’Агоста поразился, увидев его — особенно здесь, в музее. Он не встречался с Пендергастом с того званого ужина, на который агент ФБР пригласил его за месяц до его предстоящей свадьбы. Блюда и вина, которыми он их угощал, были словно из иного мира. Пендергаст приготовил все сам, заручившись помощью своей японской экономки. Еда была просто несравненной... по крайней мере, пока Лора не изучила детально меню и не поняла, что именно они съели: среди всего прочего им подали рыбьи губы и суп из потрохов морского окуня (Sup Birbir Ikan), или, к примеру, вареный говяжий желудок с беконом, коньяком и белым вином (Tripes à La Mode Caen). Можно сказать, что лучшей частью того званого ужина явился сам Пендергаст. Он оправился от трагедии, постигшей его восемнадцать месяцев назад, и вернулся из последующего за этим визита на горнолыжный курорт в Колорадо уже без признаков прежней бледности и мертвецкой изможденности. Теперь он выглядел здоровым — как физически, так и эмоционально — и поддерживал свой несравненный сдержанный вид.
     — Эй, Пендергаст! — д’Агоста поспешил через Ротонду и схватил агента за руку.
     — Винсент, — светлые глаза Пендергаста на мгновение задержались на д’Агосте. — Как приятно видеть вас.
     — Я хотел снова поблагодарить вас за тот ужин. Вы действительно превзошли самого себя, и это много значило для нас. Для нас обоих.
     Пендергаст рассеянно кивнул, его взгляд скользнул по Ротонде. Казалось, он был поглощен какими-то далекими раздумьями.
     — Что вы здесь делаете? — спросил д’Агоста.
     — Я приходил... проконсультироваться с куратором.
     — Забавно. Просто я занимался тем же самым, — д’Агоста рассмеялся. — Как в старые добрые времена, а?
     Пендергаста, похоже, это вовсе не забавляло.
     — Послушайте, если возможно, окажите мне услугу, — смутный, уклончивый взгляд агента встретил эту просьбу, и Д’Агоста поспешил изложить суть дела. — Не успел я вернуться из медового месяца, как Синглтон сбросил на меня дело об убийстве. Вчера вечером было найдено тело лаборанта из отдела остеологии с пробитой головой. Труп спрятали в отдаленном выставочном зале. Похоже на ограбление, переросшее в убийство. У вас отличный нюх на подобные вещи, и я подумал, что могу поделиться с вами некоторыми деталями и получить вашу...
     В ходе этой тирады Пендергаст становился все более и более беспокойным. Теперь он смотрел на д’Агосту с таким выражением лица, что это невольно заставило лейтенанта прервать свою речь.
     — Извините меня, мой дорогой Винсент, но я боюсь, что в настоящий момент у меня нет ни времени, ни интереса обсуждать с вами это дело. Хорошего дня.
     И с коротким кивком он развернулся на каблуках и быстро направился в сторону выхода из музея.

10


     В глубине величественного создания немецкого Ренессанса, в Дакоте, в конце череды взаимосвязанных и очень дорогих частных апартаментов, за скользящей перегородкой из дерева и рисовой бумаги, лежал anuchi-roji — внутренний садик японской чайной. Между карликовыми вечнозелеными деревьями извивалась тропа из плоского камня. Воздух был наполнен ароматом эвкалипта и звучанием песен невидимых птиц. Неподалеку находилась сама чайная — небольшая и безукоризненная, едва заметная в сумерках раннего вечера.
     Это чудо — уединенный сад в изысканной миниатюре, расположенный в каменной громаде огромного жилого комплекса на Манхэттене, был создан агентом Пендергастом, как место для медитации и очищения души. Сейчас он сидел на скамье из дерева кейяки рядом с каменной дорожкой, откуда открывался вид на крошечный прудик с золотой рыбкой. Агент оставался неподвижным, глядя в темноту воды, где оранжево-белая рыбка двигалась среди теней в своем беспорядочном ритме.
     Обычно это место приносило ему успокоение, отвлекало от мирских забот или, по крайней мере, давало временное забвение. Однако сегодня он не мог найти покой.
     В кармане его пиджака завибрировал мобильный телефон, на который могло звонить менее полудюжины человек. Он взглянул на дисплей и увидел, что номер звонившего не определен.
     — Да?
     — Агент Пендергаст, — прозвучал сухо голос безымянного оперативника ЦРУ, с которым он встречался в тире два дня назад. Во время предыдущих встреч в голосе этого человека звучала некоторая усмешка, которая, словно бы, помогала ему избавиться от обычной дневной рутины. Сегодня эта усмешка отсутствовала.
     — Да? — повторил Пендергаст.
     — Я звоню, потому что знаю, что вы предпочитаете узнавать плохие новости раньше, а не позже.
     Пендергаст заметно крепче сжал телефон.
     — Продолжайте.
     — Плохая новость заключается в том, что у меня вообще нет для вас новостей.
     — Ясно.
     — Я задействовал довольно серьезные активы, потратил немало денег и обратился за помощью как здесь, так и за границей. Нескольким агентам под прикрытием пришлось рисковать быть разоблаченными, выясняя, не скрывают ли члены иностранных правительств информацию об операции «Лесной Пожар». Но я пришел к вам с пустыми руками. Я не нашел никаких следов того, что Альбан когда-либо появлялся в Бразилии или где бы то ни было еще за границей. Нет никаких данных о его въезде в США — я использовал систему распознавания лиц на таможне и в службе внутренней безопасностей, и все безуспешно. У нас не нашлось никаких зацепок ни на местном, ни на федеральном уровне, которые могли бы вам хоть как-то помочь.
     Пендергаст слушал, не перебивая.
     — Есть, конечно, вероятность, что что-нибудь неожиданно всплывет — может, появится некий самородок из базы данных, который мы по какой-то причине упустили. Но сейчас я исчерпал запас своих стандартных трюков и даже больше.
     Пендергаст все еще хранил молчание.
     — Мне жаль, — послышалось на том конце провода. — Это... это сильно меня задевает. На моей работе при всех доступных мне средствах люди обычно добиваются успеха и привыкают к этому. Боюсь, я был слишком самоуверен во время нашей последней встречи, дал вам надежду.
     — Нет нужды извиняться, — ответил, наконец, Пендергаст. — Я не склонен питать пустые надежды. Дело Альбана поистине сложное.
     Некоторое время в трубке царило молчание, а затем агент ЦРУ заговорил снова:
     — Есть еще кое-что, что вы, возможно, захотите узнать. Лейтенант Англер, следователь нью-йоркского полицейского управления, ведущий дело об убийстве вашего сына... Я просмотрел его внутренние отчеты. У него есть к вам определенный интерес.
     — В самом деле?
     — Ваше нежелание сотрудничать и ваше поведение подогрели его любопытство. Впрочем, как и ваше появление на вскрытии. А также ваш интерес к этому куску бирюзы, который вы убедили его одолжить вам на время, которое, как я понимаю, уже истекло. Будьте готовы, Англер может доставить вам неприятности.
     — Благодарю за совет.
     — Не стоит. Опять же, мне жаль, что я ничем больше не могу с вами поделиться. Но я все еще гляжу в оба. Если в дальнейшем я смогу оказать вам хоть какую-то посильную помощь, наберите основной номер Лэнгли и скажите, что вам нужен сектор «Ю». Если положение дел изменится, я дам вам знать.
     Связь оборвалась.
     Мгновение Пендергаст сидел неподвижно, глядя на свой сотовый телефон. Затем он положил его обратно в карман, встал и побрел по каменной дорожке прочь из чайного сада.

***

     В просторной кухне частных апартаментов в Дакоте экономка Пендергаста Киоко Ишимура резала зеленый лук. Когда вошел агент, она взглянула на него и жестом показала, что на автоответчике его ожидает сообщение. Пендергаст кивнул в знак благодарности и направился дальше по коридору в свой кабинет. Он вошел внутрь, поднял трубку и, не присаживаясь за стол, включил автоответчик.
     — Эм... хм... мистер Пендергаст, — послышался торопливый, запыхавшийся голос доктора Падена, минералога из музея. — Я проанализировал образец, который вы оставили у меня вчера, с помощью дифракции рентгеновских лучей[37], светопольной микроскопии[38], флуоресцентной микроскопии[39], поляризационной микроскопии[40], диаскопического[41] и эпископического[42] освещения, а также с помощью других тестов. Это, определенно, натуральная бирюза: твердость 6, показатель преломления 1,614 и удельный вес около 2,87. Как я уже говорил, нет никаких признаков стабилизации или восстановления. Однако я заметил некоторое... гм... любопытное явление. Размер зерен очень необычен. Я никогда раньше не видел подобных полупрозрачных вкраплений в большой матричный каркас. И цвет... он не встречается ни в одной из известных шахт, которые внесены в нашу базу данных, — у нас не нашлось совпадений с ее химическим маркером. В общем, я... ах... боюсь, что это редкий образец из небольшой шахты, что лишь усложняет и без того сложную задачу идентификации, и потребуется гораздо больше времени, чем я ожидал. Я надеюсь, что вы будете терпимы и не станете просить о возвращении образца, пока я...
     Пендергаст не стал слушать остальную часть сообщения. Одним нажатием он удалил его и положил трубку. Лишь тогда он сел за стол, облокотился на полированную столешницу, сцепил пальцы в замок и опустил на них подбородок, устремив взгляд в пространство и ничего перед собой не видя.

***

     Констанс Грин сидела в музыкальной комнате особняка на Риверсайд-Драйв, мягко играя на клавесине. Это был великолепный инструмент, изготовленный в Антверпене в начале 1650-х годов знаменитым Андреасом Рюккерсом[43] II. Прекрасная зернистая древесина корпуса инструмента была отделана позолотой, а нижняя сторона верхней крышки была украшена пасторальной сценой — нимфами и сатирами, спящими на лиственной поляне.
     Сам Пендергаст мало увлекался музыкой. Но — так как собственный вкус Констанс был, по большей части, ограничен барокко и периодами раннего классицизма — она была превосходным клавесинистом, а Пендергаст с удовольствием приобрел для нее самый подходящий инструмент. За исключением немного вычурного клавесина, комната была меблирована просто и со вкусом. Здесь наличествовало два старых кожаных кресла, у подножия которых простирался персидский ковер, а с двух сторон от них располагались две дампы от Тиффани. В одну из стен был встроен книжный шкаф, заполненный оригинальными изданиями нотных сборников композиторов XVII и XVIII веков. Противоположную стену занимали более полудюжины выцветших рукописных партитур, написанных от руки Талеманом[44], Скарлатти[45], Генделем[46] и другими.
     Нередко Пендергаст проскальзывал в комнату, как беззвучный призрак, и садился в одно из кресел, пока Констанс играла. На этот раз Констанс подняла взгляд и заметила, что он стоит в дверях. Она выгнула бровь, словно спрашивая, следует ли ей прекратить играть, но он покачал головой. Она продолжила прелюдию №2 До-диез Минор из сборника Баха «Хорошо Темперированный Клавир»[47]. Пока она двигалась по указаниям партитуры через небольшой отрывок произведения — беззаботно быстрый и плотный, с проходами из остинато[48] — Пендергаст не спешил расположиться на своем привычном месте, а вместо этого беспокойно бродил по комнате. В конце концов, он наугад вытащил книгу с нотами из книжного шкафа и принялся бесцельно листать ее. Лишь когда музыка смолкла, он проследовал к одному из кожаных кресел и сел.
     — Ты прекрасно играешь эту партию, Констанс, — похвалил он.
     — Девяностолетняя практика склонна улучшать технику, — ответила она с тенью улыбки на губах. — Есть вести о Прокторе?
     — Он идет на поправку. Его перевели из реанимации, но ему придется провести в больнице несколько недель, а затем наступит период реабилитации, который может занять месяц или два.
     В комнате повисло недолгое молчание. Затем Констанс поднялась из-за клавесина и устроилась в кресле напротив него.
     — Ты выглядишь встревоженным, — заметила она.
     Пендергаст не спешил с ответом.
     — Естественно, это из-за Альбана. Ты так ничего и не сказал об этом с... с того самого вечера. Как ты?
     Пендергаст все еще хранил молчание, продолжая бесцельно листать взятую с полки партитуру. Констанс тоже молчала. Она лучше других знала, насколько Пендергаст не любит обсуждать свои чувства. Но она также инстинктивно поняла, что он пришел сюда, чтобы спросить ее совета. И поэтому она ждала.
     Наконец, Пендергаст закрыл партитуру.
     — Чувства, которые я испытываю, не пожелал бы ни один отец. Я не скорблю. Сожалею — возможно. Но, тем не менее, я чувствую и облегчение: облегчение от того, что мир теперь защищен от Альбана и его болезненной жестокости.
     — Это вполне понятно. Но... он был твоим сыном.
     Внезапно Пендергаст отбросил партитуру прочь, поднялся и принялся прохаживаться по ковру из стороны в сторону.
     — И все же самое сильное из моих чувств — замешательство. Как они это сделали? Как смогли поймать его и убить? Альбан по-настоящему умел выживать. Учитывая его неординарные способности... потребовались огромные усилия, расходы и планы, чтобы схватить его. Я никогда не видел столь хорошо исполненного преступления. Остались лишь те улики, которые должны были остаться, не более того. И, знаешь, что по-настоящему приводит в замешательство? Вопрос: какое сообщение они хотели передать мне?
     — Признаю, что я столь же озадачена, сколь и ты, — Констанс помедлила. — Уже есть какие-либо результаты по твоим запросам?
     — Единственная реальная улика — кусок бирюзы, который обнаружили в желудке Альбана — не поддается идентификации. Я получил сообщение от доктора Падена, минералога из Музея Естественной Истории. Он не уверен в успехе этого мероприятия.
     Констанс наблюдала за агентом ФБР, пока тот продолжал мерить шагами комнату.
     — Не тяготи себя этими мыслями, — тихо произнесла она.
     Он повернулся и пренебрежительно махнул рукой.
     — Тебе следует заняться новым делом. Уверена, множество нераскрытых убийств ожидают твоего вмешательства.
     — Увы, нет недостатка в убийствах, нисколько не достойных особенных умственных усилий. С чего бы мне беспокоить себя ими?
     Констанс продолжила наблюдать за ним.
     — Считай это отвлечением. Иногда я наслаждаюсь тем, что играю легкие пьесы, ничуть не меньше, чем более сложными партиями. Это очищает разум.
     Пендергаст повернулся к ней.
     — К чему тратить свое время на какую-то мелочь, когда великая тайна смерти Альбана буквально маячит прямо передо мной? Некто с редкой способностью стремится привлечь меня к какой-то хитросплетенной игре его собственной постановки. Я не знаю своего оппонента, не знаю названия его игры и даже правил...
     — Именно поэтому тебе следует погрузиться в нечто совершенно иное, — сказала Констанс. — Ожидая нового витка развития событий, возьмись за небольшие загадки, за простые дела. Иначе... ты можешь потерять равновесие.
     Эти последние пять слов были произнесены медленно и с нажимом.
     Пендергаст опустил взгляд на пол.
     — Ты, разумеется, права.
     — Я предлагаю это, потому что беспокоюсь о тебе и знаю, насколько одержимым и несчастным тебя может сделать это странное убийство. Ты уже достаточно выстрадал.
     На мгновение Пендергаст замер. Затем скользнул вперед, наклонился к ней, коснулся ее подбородка и, к ее огромному удивлению, нежно поцеловал ее.
     — Ты — мой оракул, — пробормотал он.

11


     Винсент д'Агоста сидел за столом в небольшой комнате, которая стала его передовым постом в нью-йоркском Музее Естественной Истории. Пришлось приложить много сил, чтобы выбить это помещение у местной администрации. Правление неохотно выделило лейтенанту свободное уютное местечко в отделе остеологии, к счастью, находящееся далеко от комнаты мацерации с ее резервуарами, и сейчас д’Агоста выслушивал отчет одного из своих людей — детектива Хименеса — о просмотре записей с камер безопасности музея в день убийства. В двух словах: пустой звук. Но д’Агоста делал вид, что внимательно слушает — он не хотел, чтобы Хименес подумал, будто его работу не оценили.
     — Спасибо, Педро, — кивнул д’Агоста, принимая от детектива письменный отчет.
     — Что дальше? — осведомился Хименес.
     Д'Агоста взглянул на часы: было четверть пятого.
     — Вы с Конклином можете закругляться на сегодня. Можете пойти, освежиться где-нибудь за меня. Завтра в десять утра проведем совещание в зале для брифингов.
     Хименес улыбнулся.
     — Спасибо, сэр.
     Д’Агоста тоскливо смотрел на его удаляющуюся спину. Он бы отдал что угодно, чтобы сейчас присоединиться к ребятам и немного выпить. Но нет: у него оставались дела, которые необходимо было завершить. Вздохнув, он бегло пролистал страницы отчета Хименеса. Затем, отложив его в сторону, вытащил из портфеля свой планшет и начал готовить собственный доклад для капитана Синглтона.
     Невзирая на все старания его команды и два дня активной работы, в течение которых было потрачено более ста человеко-часов и проведено множество оперативно-розыскных мероприятий, ни одной приличной зацепки в деле об убийстве Виктора Марсалы не обнаружилось. Как и полезных свидетелей. Записи с камер наблюдения музея также не выявили ничего необычного. Основной вопрос заключался в том, как, черт возьми, преступнику удалось скрыться. Команда д’Агосты билась над этой загадкой с самого начала следствия.
     Ни одна из великого множества обнаруженных на месте преступления улик, не оказалась существенно важной. Ни у кого из коллег Марсалы не было достаточного мотива для убийства, а даже у тех, кто испытывал к нему хоть малейшую неприязнь, было железное алиби. В своей частной жизни Виктор Марсала оказался скучным и законопослушным, как чертов епископ. Д’Агоста невольно ощутил укол обиды за то, что после стольких лет службы Синглтон подбросил ему такое дело.
     Он начал составлять свой промежуточный отчет для капитана, где последовательно перечислил все предпринятые шаги расследования: все допросы, анкетные данные Марсалы, его судебно-медицинские и социальные данные, анализ записей с камер видеонаблюдения музея и заявления дежуривших охранников. Лейтенант отметил, что следующим его шагом — если капитан даст соответствующее распоряжение — будет дополнительный опрос сотрудников музея, работающих вне отдела остеологии. Это будет означать начало всеобщего опроса, после чего будет вестись перекрестное сопоставление данных. Также планировался более подробный допрос всех сотрудников музея, которые работали допоздна в ночь убийства. Впрочем, д’Агоста отметил, что, скорее всего, придется допросить всех сотрудников музея вне зависимости от того, работали они в тот день или нет. Лейтенант догадывался, что Синглтон на это не пойдет. Затраты времени, рабочей силы, и средств были слишком высоки, учитывая минимальный шанс найти зацепку. Нет, вероятно, капитан прикажет уменьшить усилия, прилагаемые к раскрытию этого дела, и позволит убийству Виктора Марсалы отойти на второй план. В то же самое время, силы будут перенаправлены на другие расследования. Таким был обычный путь "глухаря"[49].
     Лейтенант закончил свой отчет, быстро перечитал его и переслал Синглтону, после чего отключил планшет. Подняв глаза, он был потрясен, увидев, что на единственном стуле напротив его письменного стола сидит агент Пендергаст. Д’Агоста не видел и не слышал, как и когда он вошел.
     — Господи! — воскликнул д’Агоста, сделав глубокий вдох и пытаясь прийти в себя после испуга. — Признавайтесь, вам просто нравится вот так подкрадываться к людям?
     — Я признаю, что нахожу это забавным. Большинство людей следит за своим окружением не более бдительно, чем это делают, скажем, голотурии[50].
     — Спасибо. Ценная информация. Так... что вас сюда привело?
     — Вы, мой дорогой Винсент.
     Д’Агоста внимательно посмотрел на агента. Он слышал, что накануне был убит его сын. В ретроспективе д’Агоста понимал, отчего Пендергаст был так краток и довольно резок с ним в Ротонде музея.
     — Слушайте, — немного смущенно начал он, — я очень сожалею о случившемся. Знаете, когда я подошел к вам, тогда, в Ротонде, я еще не слышал о вашем сыне, я только вернулся с медового месяца и еще не успел войти в курс текущих дел...
     Пендергаст приподнял руку, и д’Агоста замолчал.
     — Если кому и следует приносить извинения, так это мне.
     — Забудьте.
     — И все же краткое объяснение было бы уместно. Я предпочел бы дать его сейчас, дабы не возвращаться к этой теме снова.
     — Что ж, как знаете.
     Пендергаст подался вперед на стуле.
     — Винсент, вам известно, что у меня был сын, Альбан. И что он был опасным социопатом. В последний раз я видел его полтора года назад, когда он исчез в глубине бразильских джунглей после того, как совершил серию убийств в отелях здесь, в Нью-Йорке.
     — Я не слышал об этом...
     — С тех пор он ни разу не объявлялся... пока его труп не подбросили на порог моего дома четыре дня тому назад. Я не имею ни малейшего понятия, кто и как это сделал. Лейтенант Англер ведет расследование, и я боюсь, что он не отвечает требованиям этого дела.
     — Я хорошо его знаю. Вообще-то, он чертовски хороший детектив.
     — У меня нет сомнений в его компетентности. Именно поэтому я вынужден был обратиться к компьютерному специалисту, который удалил все данные о найденных ДНК по делу «Убийцы из отелей» из файлов нью-йоркской полиции. Вспомните собственное заявление, в котором вы утверждали, что Альбан и отельный убийца — это одно и то же лицо. К счастью для меня, это заявление так и не было воспринято всерьез. Как бы то ни было, у Англера ныне нет возможности сравнить ДНК моего сына с ДНК из базы данных и найти совпадение.
     — Господи Боже, я не хочу больше ничего слышать.
     — В любом случае Англер столкнулся с самым необычным убийцей в своей карьере, и ему не удастся отыскать его. Но все вышеперечисленное — моя забота, не ваша. Теперь вернемся к тому, почему я сейчас здесь. В последний раз, когда мы с вами разговаривали, вы обратились ко мне за советом.
     — Верно. Но у вас ведь есть более важные дела...
     — Я был бы рад отвлечься от них.
     Д’Агоста пристально посмотрел на агента ФБР. Он выглядел изможденным, как и всегда, но при этом казался совершенно спокойным. Бледно-голубые глаза смотрели на лейтенанта в ответ с прохладцей. Воистину, Пендергаст был самым странным человеком из всех, кого д’Агоста когда-либо встречал, и только Бог мог знать, что происходило в душе этого человека за его холодной наружностью.
     — Хорошо. Здорово. Но я предупреждаю вас, что это дело — полное фуфло.
     Д’Агоста поделился с другом деталями преступления: рассказал о том, как обнаружили тело, описал место преступления, упомянул о массе улик (ни одна из которых не оказалась полезной), вкратце описал доклады охранников и основные тезисы разговоров с кураторами и лаборантами из отдела остеологии. Пендергаст выслушал все и приступил к более подробному изучению этого дела, погрузившись в полное оцепенение — если не считать случайных движений его серебристых глаз.
     Неожиданно в углу появилась тень, и Пендергаст поднял взгляд. Д’Агоста оглянулся через плечо, проследив за реакцией друга, и увидел высокую, грузную фигуру Морриса Фрисби, главы отдела. Когда д’Агоста опрашивал его впервые, он был удивлен, встретив не сутулого близорукого куратора, как он ожидал, а сильного, спортивного мужчину, которого опасались все его подчиненные. Д’Агоста и сам чувствовал себя рядом с ним несколько сконфуженно. Фрисби был одет в дорогой костюм в полоску и красный галстук, а в его голосе слышался характерный акцент верхнего Нью-Йорка. При своем росте более шести футов он словно бы заполнял собой большую часть небольшой комнатки. Куратор перевел взгляд с д’Агосты на Пендергаста и обратно, буквально излучая раздражение. Он не скрывал, что ему совсем не нравилось пребывание полиции на его территории.
     — Вы все еще здесь, — произнес он. При этом, он, скорее утверждал, нежели вопрошал.
     — Дело ведь еще не раскрыто, — ответил д’Агоста.
     — И вряд ли будет. Это было случайное преступление, совершенное кем-то извне. Марсала просто оказался не в том месте и не в то время. Убийство не имеет ничего общего с отделом остеологии. Насколько я знаю, вы уже неоднократно допрашивали моих сотрудников, у которых, между прочим, много работы — важной исследовательской работы. Так что могу я надеяться, что вы завершите свое расследование в кратчайшие сроки и позволите моим сотрудникам продолжать работу в спокойной обстановке?
     — Кто этот человек, лейтенант? — мягко обратился Пендергаст к д’Агосте.
     — Я доктор Моррис Фрисби, — сухо представился куратор, ответив Пендергасту. У него были темно-синие глаза с очень крупными белками, и теперь они сфокусировались на агенте ФБР, как два прожектора. — Я начальник антропологической секции.
     — Ах, да. Вы получили повышение после таинственного исчезновения Хьюго Мензиса, если я не ошибаюсь.
     — А вы кто такой? Еще один полицейский в штатском?
     Медленным движением Пендергаст опустил руку в карман пиджака, достал свой жетон и удостоверение и помахал ими издали перед Фрисби. Тот прищурился.
     — А разве это дело попадает под юрисдикцию ФБР?
     — Можно сказать, я здесь из праздного любопытства, — беззаботно ответил Пендергаст.
     — Отличный способ провести выходные. Для вас, надо думать, лучше некуда. Может, тогда вы расскажете лейтенанту, как завершить дело и прекратить бессмысленное прерывание работы моих сотрудников. Это простое прожигание денег налогоплательщиков. Не говоря уже о том, что он оккупирует часть моего подведомственного пространства.
     Пендергаст улыбнулся.
     — Мое праздное любопытство может привести к чему-то более официальному, если лейтенант сочтет, что его работе мешает назойливый, недалекий, зазнавшийся бюрократ. Не вы, разумеется. Я просто выразился в общих чертах.
     Фрисби уставился на Пендергаста, а его крупное лицо побагровело от гнева.
     — Препятствие свершению правосудия — это серьезный проступок, доктор Фрисби. По этой причине я был столь счастлив услышать от лейтенанта, насколько вы всесторонне оказывали ему содействие и намереваетесь продолжать это делать.
     Фрисби некоторое время держался напряженно. А затем повернулся, собираясь уйти.
     — О, и доктор Фрисби? — продолжил Пендергаст своим самым мягким, медовым тоном. Фрисби не обернулся, он лишь замер. — Вы можете продолжить наше с вами сотрудничество, предоставив имя и данные ученого, который недавно работал с Виктором Марсалой, и передать их моему уважаемому коллеге.
     Услышав это, Фрисби обернулся. Его лицо было пунцовым от злости. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но Пендергаст опередил его:
     — Прежде чем вы скажете что-нибудь, доктор, позвольте задать вам вопрос. Вы знакомы с теорией игр?
     Куратор не ответил.
     — Если знакомы, то вы должны знать, что существует определенное подмножество игр, известных математикам и экономистам как игры с нулевой суммой. Это игры, которые имеют дело с ограниченным числом ресурсов, без увеличения, или уменьшения их количества — они лишь переходят от одного игрока к другому. Учитывая ваше нынешнее состояние, если вы заговорите сейчас, то я боюсь, что вы скажете что-то опрометчивое. Я чувствую себя обязанным предостеречь вас. В результате этого обмена, вы будете оскорблены и унижены, как и обязывают правила теории игр. Мне же это позволит повысить свое влияние и статус за ваш счет. Поэтому я предлагаю самый благоразумный курс действий для вас: соблюдать тишину и отправиться за информацией, которую я запросил, со всей возможной поспешностью.
     Пока Пендергаст говорил, выражение, не похожее ни на одно, какое д'Агоста когда-либо видел, медленно наползало на лицо Фрисби. Он ничего не говорил, только немного покачивался — сначала назад, потом вперед, как ветвь, ласкаемая ветерком. Затем он слабо, почти незаметно кивнул и скрылся.
     — Буду вам крайне признателен! — выкрикнул Пендергаст напоследок, устраиваясь поудобнее на своем место и принимая позу, в которой он сидел до прихода куратора.
     Д’Агоста наблюдал за всем этим обменом любезностями молча.
     — Вы только что запихнули свой ботинок так глубоко ему в задницу, что ему придется есть свой ужин с носка вашей туфли.
     — Я знал, что всегда могу рассчитывать на подходящую остроту от вас.
     — Боюсь, что вы только что нажили врага.
     — У меня большой опыт в делах этого музея. Здесь есть несколько кураторов, которые ведут себя как господа на своих маленьких вотчинах. Я довольно жестко отношусь к таким людям. Скверная привычка, но от нее очень трудно избавиться, — он поднялся со своего стула. — А сейчас я бы весьма хотел поговорить с этим специалистом из остеологии, которого вы упомянули. Марк Сандовал.
     Д’Агоста тяжело поднялся на ноги.
     — Следуйте за мной.

12


     Они нашли Сандовала в одном из хранилищ, расположенных в дальнем конце коридора. Он перемещался от одного ящика с костями к другому и делал пометки. Нос у него все еще был красным, а глаза оставались припухшими — похоже, летняя простуда оказалась не на шутку цепкой.
     — Это специальный агент Пендергаст из ФБР, — представил друга д’Агоста. — Он бы хотел задать вам несколько вопросов.
     Сандовал нервно огляделся по сторонам, словно боялся, что их может кто-то увидеть. Возможно, Фрисби.
     — Здесь?
     — Да, здесь, — ответил Пендергаст, осмотрев окружающее пространство. — Какое очаровательное место. Сколько человеческих останков находится в этой комнате?
     — Около двух тысяч... плюс-минус.
     — И откуда они?
     — Из Океании, Австралии и Новой Зеландии.
     — Сколько их, если брать в расчет всю коллекцию?
     — Около пятнадцати тысяч, если объединить все коллекции отделов остеологии и антропологии.
     — Мистер Сандовал, я так понимаю, что одним из элементов вашей работы является помощь приезжим ученым.
     — На самом деле, это наша основная обязанность. У нас постоянный поток приезжих специалистов.
     — Но в обязанности Виктора Марсалы это не входило, хотя он и был лаборантом.
     — У Вика... был не тот темперамент. Иногда приезжие ученые обладают... сложными характерами. Или и того хуже.
     — В чем именно заключается ваша помощь приезжим ученым?
     — Обычно ученые посещают музей, желая исследовать конкретный экземпляр или коллекцию. Мы — как библиотекари по костям: приносим им образцы, дожидаемся, пока они их осмотрят, а затем возвращаем их на место.
     — Костяной библиотекарь — и впрямь весьма наглядное описание. Скольким приезжим ученым вы помогаете в месяц? В среднем.
     — По-разному. От шести до десяти, наверное.
     — От чего это зависит?
     — От того, насколько сложны и обширны запросы приезжего ученого. Если к нам приходит человек с очень подробным списком требований, то нам может понадобиться работать исключительно с ним несколько недель. А может прийти ученый, который, скажем, хочет посмотреть только один череп.
     — Какой квалификацией должны обладать эти люди?
     Сандовал пожал плечами.
     — У них должна быть определенная... институциональная принадлежность и убедительный план исследований.
     — Особых полномочий не требуется?
     — Нет, ничего такого. Нужно представительное письмо, официальный запрос на бланке университета, подтверждающий его принадлежность к университету или медицинской школе.
     Пендергаст небрежно поправил манжету своей рубашки.
     — Насколько я понимаю — хотя он делал это нечасто — Марсала все же работал с учеными. Был проект, которым он занимался несколько месяцев назад.
     Сандовал кивнул.
     — Эм... да.
     — Что он говорил об этой работе?
     — Он, вроде, намекнул, что этот ученый может каким-то образом помочь ему.
     — И Марсала работал исключительно с ним?
     — Да.
     — Насколько велика вероятность, что работа этого приезжего специалиста принесла бы пользу мистеру Марсале, который, по общественным оценкам, был квалифицированным специалистом в области костной артикуляции, хотя его основные обязанности заключались в наблюдении за мацерационными резервуарами и аквариумами с жуками-кожеедами?
     — Я не знаю. Возможно, этот человек собирался взять Вика в соавторы статьи, которую он собирался опубликовать.
     — Зачем?
     — В благодарность за его помощь. Быть... костяным библиотекарем может не каждый. Некоторые ученые подают настолько специфические запросы, что приходится использовать собственные знания и навыки, чтобы их выполнить.
     Д’Агоста слушал этот обмен информацией, впадая во все большее недоумение. Он ожидал, что Пендергаст погрузится в судебные аспекты этого дела. Но, как и всегда, агент ФБР, похоже, направился по тангенциальной траектории и толком даже не дал понять, какое отношение все это имеет к делу.
     — Мистер Сандовал, знаете ли вы, какие образцы исследовал этот ученый, прежде чем уехал?
     — Нет?
     — У вас есть возможность узнать это для нас?
     — Конечно.
     — Превосходно, — Пендергаст указал на дверь. — В таком случае: после вас, мистер Сандовал.

***

     Они покинули хранилище и направились через лабиринт проходов к компьютерному терминалу в помещении, выглядевшем, как основная лаборатория: здесь было множество столов и рабочих станций с несколькими наполовину сочлененными скелетами, лежавшими на столах, покрытых зеленым сукном.
     Д’Агоста и Пендергаст склонились над Сандовалом, пока лаборант, сидя за терминалом, обратился к базам данных остеологического и антропологического отделов музея. Лаборатория погрузилась в тишину, нарушаемую лишь нажатием клавиш. Затем раздался шепот принтера, и Сандовал схватил с него лист бумаги.
     — Похоже, Марсала извлекал для этого ученого только один образец, — сказал он. — Вот сводка.
     Д’Агоста наклонился ближе, внимательно изучив запись.
     Дата последнего доступа: 20 апреля
     Готтентот[51], мужчина, приблизительно тридцати пяти лет. Капская Колония[52], прежний Восточный Грикваланд[53].
     Состояние: отличное. Никаких следов увечий.
     Причина смерти: дизентерия во время Седьмой Пограничной войны[54].
     Дата: 1889 г.
     Закуплено: Н. Хатчинсом
     Артикул: С-31234-rn.
     — Это, само собой, устаревшая запись, — сказал Сандовал. — «Готтентот» сейчас считается унизительным словом. Правильный термин — «Кой-Коин».
     — В этой записи сказано, что тело поступило в музей в 1889 году, — отметил Пендергаст, — Если мне не изменяет память, Седьмая Пограничная война закончилась в конце 1840-х.
     Сандовал на мгновение задумался и что-то пробормотал себе под нос.
     — Тело, вероятно, было выкопано из земли перед тем, как отправиться в музей.
     Лаборатория снова погрузилась в молчание.
     — В те дни это было обычной практикой, — добавил Сандовал. — Люди раскапывали могилы, чтобы заполучить желаемый экземпляр. Сейчас такого, само собой, никто не делает.
     Пендергаст указал на номер артикула.
     — Можем мы взглянуть на этот образец, пожалуйста?
     Сандовал нахмурился.
     — Зачем?
     — Уважьте мой интерес.
     И снова — тишина.
     Пендергаст склонил голову.
     — Я только лишь хотел бы ознакомиться с процессами, связанными с поиском и извлечением образца.
     — Ну, хорошо. Следуйте за мной.
     Записав номер артикула на листе бумаги, Сандовал повел их обратно по центральному коридору, прошел его почти до конца, уводя д’Агосту и Пендергаста в бесконечный лабиринт коллекций. Потребовалось некоторое время, в течение которого лаборант изучал содержимое старых деревянных шкафов с латунными светильниками и мутными стеклянными дверьми, чтобы найти образец. Наконец Сандовал остановился перед одним из шкафов. Желаемый артикул — рукописный, на выцветшей медной пластине — был прикреплен к большому лотку на одной из верхних полок шкафа, задвинутого в самый дальний угол. Сандовал снова сверился с номером и вытащил лоток с полки. Он отнес его обратно в смотровую лабораторию и положил на отрез зеленого сукна, передав д’Агосте и Пендергасту по паре латексных перчаток. Надев такие же перчатки, он снял защитное покрытие с лотка.
     На нем оказался настоящий беспорядок: ребра, позвонки, бесчисленное количество костей. Неожиданно повсюду разнесся необычный запах: д’Агосте показалось, что это был запах мускуса, старых древесных корней и нафталина со слабым духом разложения.
     — Эти кости удивительно чистые, учитывая то, что они пролежали в земле сорок лет, — заметил лейтенант.
     — Раньше скелеты, которые пребывали в музей, тщательно очищали, — объяснил Сандовал. — Тогда люди не понимали, что сама грязь является ценной частью образца и должна быть сохранена.
     Пендергаст взглянул на лоток и задержал на нем взгляд примерно на минуту. Затем, потянувшись вперед, он осторожно извлек череп без нижней челюсти. Он вытянул его перед собой — д’Агосте показалось, что он демонстрирует его всему миру, как Гамлет, стоящий у могилы Йорика.
     — Интересно, — пробормотал агент. — В действительности, крайне интересно. Спасибо вам, мистер Сандовал.
     Затем он вернул череп на место, кивнул лаборанту в знак того, что допрос завершен, и, сняв перчатки, повел д’Агосту обратно по коридору в царство живых.

13


     Административная Столовая — или АС, как ее здесь называли — располагалась на предпоследнем этаже на Уан-Полис-Плаза. Именно здесь комиссар полиции, заместитель комиссара и другие ведомственные власти проводили время за обедом. Д’Агоста бывал здесь лишь однажды — во время праздничного обеда в тот день, когда его и два десятка других офицеров повысили до лейтенантов. И хотя сама комната с ее интерьером выглядела, как временная капсула из ранних 1960-х годов, виды Нижнего Манхэттена, раскинувшегося под окнами, которые простирались от пола до полотка, были ошеломляющими.
     Однако пока д’Агоста ждал в прихожей за пределами АС, он совсем не думал об этом виде. Он провожал взглядом проплывающую мимо толпу лиц, в поисках Глена Синглтона. Это была третья среда месяца — день, когда его начальник обедал со всеми главными капитанами. Лейтенант был уверен, что встретит Синглтона именно здесь.
     Наконец-то, в отдалении показалась крупная, хорошо одетая, ухоженная фигура капитана. Д’Агоста тут же рванул сквозь толпу, пока не достиг своего начальника.
     — Винни, — Синглтон удивился, увидев его здесь.
     — Я слышал, вы хотели меня видеть, — кивнул д’Агоста.
     — Хотел. Однако не стоило караулить меня. Это вполне могло подождать.
     Д’Агоста говорил с секретарем Синглтона и выяснил, что капитан будет занят весь день.
     — Мне было нетрудно, сэр. Так в чем дело?
     Они направлялись в сторону лифта, но Синглтон вдруг остановился.
     — Я прочитал твой отчет об убийстве Марсалы.
     — Ох...
     — Прекрасная работа в сложившихся обстоятельствах. Но теперь я решил назначить на это дело Формозу. Вместо этого случая я даю тебе убийство на 73-й улице. Грабитель перерезал горло жертве, когда она начала от него отбиваться. Это похоже на более основательное дело — с несколькими свидетелями и хорошей судебной экспертизой. Можешь вытащить своих людей из музея и дать им развеяться.
     Именно это д’Агоста и ожидал услышать. Именно поэтому он решил выследить Синглтона в Административной Столовой — он хотел поймать капитана, прежде чем все зайдет слишком далеко. Формоза... он был одним из новых лейтенантов в штате, и у него еще молоко на губах не обсохло.
     — Если вы не возражаете, сэр, — начал он, — я бы хотел остаться в музее.
     Синглтон нахмурился.
     — Но твой отчет. Серьезно, это же не самое хорошее дело. Отсутствие серьезных улик, никаких свидетелей...
     За плечом Синглтона д’Агоста увидел, как его жена, Лора Хейворд, вышла из Административной Столовой. Ее прекрасная фигура буквально вырисовывалась на фоне высоких окон Вулворт-билдинг[55]. Она заметила его, инстинктивно улыбнувшись, решила подойти, но заметила, что муж разговаривает с Синглтоном, и, подмигнув ему, ретировалась к лифту.
     Д’Агоста снова перевел взгляд на Синглтона.
     — Я знаю, что это верный «висяк», сэр. Но я бы хотел, чтобы вы дали мне на него еще неделю.
     Синглтон с любопытством уставился на него.
     — Это переназначение — не пощечина, если ты подумал именно об этом. Я даю тебе достойное и решаемое дело с широкой оглаской, которое поможет твоей репутации.
     — Я и не думал, что это некая пощечина, капитан. Я читал об убийстве той женщины, бегуньи, и я знаю, что это будет адское задание.
     — Тогда почему ты хочешь продолжать заниматься убийством Марсалы?
     Накануне д’Агоста готовился к этому разговору, поэтому ждал его с нетерпением.
     — Я не совсем уверен, почему именно, сэр, — медленно ответил он, — в некоторой степени, это невозможно точно сформулировать. Просто я ненавижу бросать дела. И... иногда бывает некое предчувствие, догадка, что нечто вот-вот наклюнется. Вы, наверняка знакомы с этим чувством, капитан.
     Эта догадка, как понимал сам д’Агоста, носила имя агент Пендергаст.
     Синглтон еще несколько секунд оценивающе смотрел на него. Это были долгие, неопределенные несколько секунд. Затем на его лице появилась тень улыбки, и он кивнул.
     — Знаю, — ответил он, — и очень верю в такие предчувствия. Ладно, Винни, можешь оставаться в музее. Я передам убийцу бегуньи Клейтону.
     Д’Агоста сглотнул тяжелый ком, подступивший к горлу.
     — Спасибо, сэр.
     — Удачи. Держи меня в курсе.
     И, снова кивнув, Синглтон удалился.

14


     Как только Пендергаст вошел в захламленный музейный кабинет, доктор Финистер Паден тут же вскочил и указал ему на кресло, предназначенное для посетителей.
     — Ах, агент Пендергаст! Пожалуйста, присаживайтесь, — чересчур взволнованный, дрожащий тон, которым он оставил сообщение на автоответчике пару дней назад, теперь испарился. Сегодня доктор широко улыбался и, казалось, был чрезвычайно доволен собой.
     Пендергаст склонил голову.
     — Доктор Паден. Я так понимаю, у вас есть для меня новая полезная информация?
     — Так и есть. Воистину, так и есть! — минералог потер свои пухлые руки. — Должен признаться, мистер Пендергаст — и смею надеяться, что детали этого разговора останутся строго между нами — я испытал небольшое... незначительное огорчение, — он открыл ящик, извлек оттуда кусок мягкой ткани, развернул его, и на его ладони оказался камень. Доктор легко, почти ласково прикоснулся к нему.
     — Он прекрасен. Неописуемо прекрасен, — минералог, казалось, с трудом овладел собой и лишь после этого передал камень Пендергасту. — Так или иначе, поскольку я не сумел сразу распознать природу этого камня и найти его в своих обычных источниках, я прибегнул к изучению его химической маркировки, показателя преломления и провел множество других подробных анализов. Но по факту я... заострял свое внимание не на том... за деревьями, как говорится, леса не увидел.
     — Я не совсем уверен, что улавливаю ход ваших мыслей, доктор Паден.
     — Я должен был сосредоточиться на изучении самого камня, а не на его химических свойствах. С самого начала я сказал вам, что у вашего камня очень необычный окрас, а его матричная структура является необычайно ценной. Но, если вы помните, я также сказал вам, что бирюза с оттенком глубокого индиго встречается только в трех штатах. И это правда, если не считать одного исключения.
     Он подошел к своему цветному лазерному принтеру, вытащил оттуда лист бумаги и передал его Пендергасту.
     Агент бегло изучил его и понял, что перед ним описание одного из экземпляров ювелирного каталога или лота аукциона. Наряду с фотографией драгоценного камня на бумаге Падена содержалось и несколько абзацев текста с его описанием. И хотя этот камень был значительно меньше, чем тот, который извлекли из желудка Альбана, во всех остальных отношениях эти два экземпляра были почти идентичны.
     — Единственная в своем роде американская бирюза лазурного цвета, которую нашли вне известных мне трех штатов, — почти благоговейным полушепотом произнес Паден. — И это единственный лазурный камень с золотыми матричными вкраплениями, с которым я когда-либо сталкивался.
     — Откуда он взялся? — очень тихо осведомился Пендергаст.
     — Из малоизвестной шахты в Калифорнии, известной как «Золотой Паук». Это очень старое месторождение, оно было закрыто более ста лет назад, и его описание на сегодняшний день отсутствует в книгах и справочниках. И все же я огорчен, потому что этот камень оказался настолько необычным, что просто обязан был натолкнуть меня на мысль о том месторождении. Я могу оправдаться лишь тем, что та шахта была очень маленькой, добыча оттуда велась в весьма небольших масштабах — из нее было получено не более пятидесяти или шестидесяти футов бирюзы высшего класса. Малоизвестность этого месторождения сбила меня с толку... как и то, что находится оно в Калифорнии.
     — А где именно в Калифорнии? — голос Пендергаста прозвучал еще тише прежнего.
     — На берегу озера Солтон-Си, к северо-востоку от пустыни Анза-Боррего, южнее национального парка Джошуа-Три. Крайне необычное расположение, особенно с минералогической точки зрения, потому что только...
     До этого момента Пендергаст сидел в кресле неподвижно, но сейчас он совершенно неожиданно подскочил и буквально выпорхнул из кабинета, взмахнув полами пиджака и держа распечатку в руке. До пораженного куратора донеслись только его тихие слова благодарности.

15


     Помещение для хранения улик двадцать шестого участка полицейского управления Нью-Йорка не было комнатой в общепринятом смысле этого слова — оно, скорее, представляло собой беспорядочный набор полок, уголков, закутков и ниш, отрезанных от остального подвала толстой проволочной сеткой. В подвале старого здания сильно пахло плесенью и селитрой. Лейтенанту Питеру Англеру иногда казалось, что, если устроить здесь тщательный обыск, то можно было запросто найти вмурованный в стену скелет — как тот, что вдохновил когда-то Эдгара Алана По написать «Бочонок Амонтильядо».
     Сейчас лейтенант ожидал, стоя у большого окошка в сетке с надписью «Хранилище Улик», и прислушивался к долетавшим до него издалека стукам и шарканью. Через минуту из темноты вынырнул силуэт сержанта Малвехилла. В руках он держал небольшой контейнер для улик.
     — Вот он, сэр, — возвестил сержант.
     Англер кивнул, сделал несколько шагов по коридору и оказался в отделе составления отчетов. Закрыв за собой дверь, он подождал, пока Малвехилл поставит контейнер в сквозное окно, соединявшее две секции подвала. Он расписался в журнале и протянул его обратно, затем поставил контейнер с уликами на ближайший стол, сел за него, открыл крышку и заглянул внутрь.
     Внутри не было ничего.
     Хотя на деле «ничего» было драматичным преувеличением. Внутри лежало несколько образцов одежды Альбана Пендергаста и немного грязи с его ботинок в полиэтиленовом пакете. Также внутри находились изрядно помятые патроны, извлеченные из корпуса автомобиля, но они были пока бесполезны, так как результаты анализа баллистической экспертизы еще не пришли.
     Пока что единственной полезной уликой был кусок бирюзы, найденный в желудке убитого, и именно он — отсутствовал. Наличествовал лишь маленький пустой пластиковый контейнер, в котором должен был лежать камень, если бы Пендергаст не взял его на проверку.
     Англер нутром чуял, что камня не окажется на месте, но в каком-то уголке своей души он все же надеялся, что Пендергаст вернет его. Уставившись на бесполезный контейнер с уликами, лейтенант почувствовал, как внутри него закипает злость. Пендергаст обещал вернуть камень в течение суток, которые истекли два дня назад. Англеру никак не удавалось найти Пендергаста — все его многочисленные звонки агенту остались без ответа.
     Однако насколько бы сильно ни разочаровал его Пендергаст, гораздо сильнее лейтенант был недоволен самим собой. Агент ФБР едва ли не умолял отдать ему бирюзу во время вскрытия его сына. В ту минуту, поддавшись слабости и отринув рассудительность, Англер смилостивился. Что в результате? Пендергаст не оправдал его доверие.
     Какого черта он делал с этим камнем?
     Краем глаза Англер заметил слабое черное пятно и, повернувшись, увидел Пендергаста — словно тот материализовался здесь по велению мысли лейтенанта. Агент ФБР тенью стоял в дверях отдела для составления отчетов. Англер молча наблюдал, как Пендергаст подходит к нему и протягивает ему камень.
     Лейтенант внимательно посмотрел на кусок бирюзы. Это однозначно был тот же самый камень — или, по крайней мере, очень похожий. Англер открыл пластиковый контейнер, вложил в него лазурную бирюзу, снова закрыл его и поместил обратно в ящик для улик. Лишь после этого он снова поднял глаза на Пендергаста.
     — И что мне следует о нем знать? — спросил он.
     Пендергаст воззрился на него со всей возможной доброжелательностью.
     — Я надеялся, что для начала вы поблагодарите меня.
     — Поблагодарю вас? Вы удерживали у себя улику на сорок восемь часов дольше, чем я вам позволил. Вы не отвечали на мои звонки. Агент Пендергаст, правила обращения с уликами придуманы не просто так, и вы повели себя крайне непрофессионально!
     — Я хорошо осведомлен о правилах, — кивнул Пендергаст. — Как и вы. И вы позволили мне взять этот камень вопреки этим самым правилам. Вы первый нарушили их.
     Англер глубоко вздохнул. Он гордился тем, что сумел не потерять самообладание, и будь он проклят, если это мраморное изваяние, облаченное в черные одежды, этот Сфинкс, будь он неладен, сумеет вывести его из себя.
     — Объясните, почему вы держали его у себя намного дольше, чем было дозволено.
     — Я пытался определить его происхождение.
     — И как? Определили?
     — Пока я не могу поделиться с вами окончательным результатом.
     «Не может поделиться со мной окончательным результатом». Можно ли было дать более неопределенный ответ? Англер пару секунд хранил молчание, затем решил испробовать другую тактику.
     — У нас появилось новое направление в охоте на убийцу вашего сына, — сказал он.
     — Вот как?
     — Мы стараемся всеми возможными способами отследить последние перемещения Альбана в те дни и недели, что предшествовали его убийству.
     Пендергаст выслушал это молча. Затем слегка пожал плечами, развернулся и направился к выходу.
     — Хотите сказать, это все? Вся реакция, на которую вы способны? Пожать плечами?
     — Я тороплюсь, лейтенант. Повторюсь: я весьма благодарен вам за разрешение взять камень. А теперь, если не возражаете, я должен идти.
     Однако Англер еще не закончил. Он последовал за агентом к двери.
     — Я хочу знать, что, черт возьми, происходит у вас в голове! Как вы можете быть таким дьявольски... равнодушным? Вы разве не хотите узнать, кто убил вашего сына?
     Но Пендергаст уже скрылся за углом отдела составления отчетов. Англер, прищурившись, уставился на пустой дверной проем. Он слышал быстрые легкие шаги Пендергаста, отражавшиеся эхом от стен каменного коридора, ведущего к лестнице на первый этаж. Наконец, когда шаги стихли, лейтенант развернулся, подошел к столу, закрыл контейнер с уликами, постучал по стене, смежной с хранилищем, сообщая таким образом Малвехиллу, что он завершил свою работу, и поставил контейнер в сквозное окно.
     После этого его взгляд снова невольно вернулся к пустому дверному проему.

16


     Привлекательная женщина лет тридцати с блестящими каштановыми волосами до плеч отделилась от толпы, сгруппировавшейся в Большой Ротонде музея, прошла по широкой центральной лестнице на второй этаж, а затем направилась по гулкому мраморному коридору к двери, окруженной красиво подсвеченными живописными изображениями наскальных рисунков Анасази[56].
     Женщина на мгновение задержалась у двери, глубоко вздохнула и, в конце концов, вошла в помещение. Метрдотель, притаившийся за небольшой деревянной стойкой, выжидающе посмотрел на нее.
     — У меня забронирован столик на двоих, — сообщила женщина, — на фамилию Грин. Марго Грин.
     Мужчина сверился со списком.
     — Ах, да, доктор Грин. Рады снова видеть вас. Вас уже ожидают.
     Марго проследовала за мужчиной, пробираясь по проходу между расставленными по залу столами, попутно оглядываясь. Этот зал, насколько она знала, обладал весьма любопытной историей. Изначально это был Зал Анасази, переполненный десятками индейских мумий, застывших во всевозможных изогнутых позах, а также бесчисленными одеялами, горшками и наконечниками стрел, найденных в захоронениях в Аризоне и на других кладбищах в конце XIX века. Но со временем вокруг экспозиции начали разгораться споры, и в начале 1970-х годов большая группа индейцев Навахо[57] отправилась в Нью-Йорк, к музею, и устроила пикет протеста против того, что, как они считали, было осквернением могил их предков. Выставку без шума прикрыли, а мумии вынесли из зала. После этого помещение пустовало в течение нескольких десятилетий, пока два года назад один расчетливый сотрудник не сообразил, что это место идеально подходит для высококлассного ресторана, обслуживающего меценатов, сотрудников музея, кураторов и их важных гостей. Ресторан назвали «Чако», сохранив в нем очаровательные старинные фрески с рисунками, напоминавшими о древних жилищах Анасази, но, разумеется, теперь здесь не было и намека на мумифицированные останки. Одну кирпичную перегородку, имитировавшую глухую стену, снесли, открыв взгляду огромные окна с видом на аллеи музея, освещенные сейчас яркими лучами солнца.
     Марго с удовольствием посмотрела в окна.
     Прямо перед ней из-за стола поднялся лейтенант Винсент д’Агоста. Он выглядел почти так же, как в день их последней встречи — немного похудел, улучшил физическую форму, но волосы его заметно поредели. Его облик пробудил в ее душе странную смесь признательности и меланхолии.
     — Марго! — воскликнул он, когда их рукопожатие переросло в немного неловкое объятие. — Я так рад вас видеть.
     — Взаимно.
     — Выглядите потрясающе. Я очень рад, что вы смогли так быстро найти время встретиться со мной.
     Они устроились за столиком. Д’Агоста позвонил ей накануне с неожиданным предложением увидеться где-нибудь в музее. Встретиться в «Чако» было ее идеей.
     Д’Агоста огляделся вокруг.
     — Здесь все так изменилось с момента нашей первой встречи. Сколько лет прошло?
     — С тех убийств в музее? — Марго задумчиво нахмурилась. — Одиннадцать лет. Нет. Двенадцать.
     — Даже не верится.
     Официант принес меню, на обложке которого был изображен силуэт Кокопелли[58]. Д’Агоста заказал холодный чай, и Марго поддержала его выбор.
     — Итак. Чем вы занимались все это время?
     — Я теперь работаю в некоммерческой медицинской организации в Ист-Сайде. В институте Пирсона.
     — Вот как. И… что вы там делаете?
     — Работаю этнофармакологом. Исследую растения коренных народов Америки на предмет их потенциальных лекарственных свойств.
     — Звучит интригующе.
     — Так и есть.
     — Все еще преподаете?
     — Боюсь, что к преподаванию я перегорела. У меня есть возможность помочь тысячам людей там, где я работаю сейчас. Тысячам, а не одному классу.
     Д’Агоста снова поднял меню и изучил его.
     — И как успехи? Нашли какое-нибудь чудо-лекарство?
     — Самым многообещающим проектом, над которым я работала, было изучение состава коры сейбы[59], которая может помочь при эпилепсии и болезни Паркинсона. Майя с помощью этой коры лечили у стариков деменцию. Проблема заключается в том, что разработка новых препаратов занимает целую вечность.
     Вернулся официант, и они сделали новый заказ.
     Д’Агоста внимательно посмотрел на Марго.
     — По телефону вы упомянули, что регулярно посещаете музей.
     — По крайней мере, раза два-три в месяц.
     — Зачем, если не секрет?
     — Как это ни печально, естественная среда обитания тех растений, что я изучаю, превращается в болота, выгорает или уничтожается с ужасающей скоростью. Одному Богу известно, сколько потенциальных лекарств от рака уже исчезло с лица земли. В музее собрана самая большая и уникальная этноботаническая коллекция в мире. Конечно же, ее собирали не для меня — местные сотрудники просто коллекционировали лекарства и чудодейственные противоядия разных племен из самых разнообразных уголков мира. Так сложилось, что местные ботанические богатства идеально подходят для моих исследований. В коллекциях музея есть растения, которые уже не встречаются в природе, — она замолчала, напоминая себе, что далеко не каждый собеседник разделяет ее страсть к работе.
     Д’Агоста сцепил пальцы.
     — Что ж, раз так, могу сказать, что ваши регулярные посещения музея несут огромную пользу для меня.
     — Поясните?
     Он слегка наклонился к ней.
     — Вы ведь слышали о недавнем убийстве, ведь так?
     — Вы говорите о Вике Марсале? Я работала с ним, когда была аспирантом в отделе антропологии. Можно сказать, я была одной из немногих, с кем ему удалось поладить, — Марго покачала головой. — Не могу поверить, что кому-то понадобилось убивать его.
     — Что ж, расследованием этого трагического случая занимаюсь именно я. И мне нужна ваша помощь.
     Марго не ответила.
     — Похоже, что незадолго до своей смерти Марсала работал с одним из приезжих ученых. Он помогал этому специалисту найти и изучить некий образец из антропологической коллекции — скелет мужчины, готтентота. Агент Пендергаст помогает мне с этим делом, и он, кажется, всерьез заинтересовался этим скелетом.
     — Продолжайте, — кивнула Марго.
     Д’Агоста помедлил.
     — Просто… ну… Пендергаст пропал. Уехал из города позавчера ночью, не сообщив, как и где его найти. Ну, вы же знаете, это вполне в его стиле. Кроме того, мы только вчера узнали, что удостоверение того ученого, с которым работал Марсала, оказалось подделкой.
     — Подделкой?
     — Да. Он представился доктором Джонатаном Уолдроном, антропологом Филадельфийского университета, но настоящий доктор Уолдрон ничего об исследовании мнимого Уолдрона не знает. Я сам с ним разговаривал. Он никогда не бывал в музее.
     — Как вы можете быть уверены, что он не убийца? Он может просто утверждать, что ничего не знает об этом…
     — Я показал его фото персоналу отдела антропологии. Это совершенно другой человек. Он примерно на фут ниже и лет на двадцать старше.
     — Странно…
     — Именно. Зачем притворяться кем-то другим для того, чтобы просто посмотреть на скелет?
     — И вы полагаете, что этот фальшивый ученый — и есть убийца Марсалы?
     — Я пока не могу ничего утверждать. Но это чертовски хорошая зацепка. Первая, что у нас появилась. Так что, — он запнулся, — я хотел бы узнать, не хотите ли вы взглянуть на этот скелет?
     — Я? — удивленно переспросила Марго. — Почему я?
     — Потому что вы антрополог.
     — Да, но моя специальность — этнофармакология. Я с окончания университета не проводила антропологических исследований.
     — Готов поспорить, что вы утрете нос большинству здешних антропологов. Кроме того, я могу вам доверять. У вас уже есть доступ к материалам, и вы хорошо знаете музей, но вы при этом не штатный сотрудник.
     — Из-за моих собственных исследований у меня довольно плотный график…
     — Просто взгляните на скелет. Мне нужен взгляд со стороны. Я был бы очень признателен за ваше мнение.
     — Я в замешательстве: никак не могу понять, каким образом старый скелет готтентота может быть связан с убийством.
     — Я тоже этого не понимаю. Но пока что это моя единственная зацепка. Послушайте, Марго, сделайте это для меня. Вы знали Марсалу. Прошу вас, помогите мне раскрыть его убийство.
     Марго вздохнула.
     — Ну, раз вы так ставите вопрос, то как я могу вам отказать?
     — Спасибо, — улыбнулся д’Агоста. — О, и, кстати, обед за мой счет.

17


     Одетый в потертые джинсы, грубую хлопковую рубашку с заклепками, и старые ковбойские сапоги, агент А. К. Л. Пендергаст осматривал озеро Солтон-Си с высоты покрытой густой жестковатой травой окраины Национального заповедника дикой природы «Сонни Боно». В небе, кружа и плача, над солеными водами парили коричневые пеликаны. На часах была половина одиннадцатого утра, температура поднялась до комфортных 27 градусов и замерла на этой отметке.
     Солтон-Си, вопреки своему названию, вовсе не было морем[60] — фактически оно являлось внутренним соленым озером, образовавшимся по воле случая на рубеже XX столетия, когда в результате сильных дождей плохо продуманная сеть оросительных каналов рухнула, направив воды реки Колорадо в низменность Солтон, затопив одноименный городок. В итоге на месте затопления сформировалось озеро площадью почти четыре тысячи квадратных миль. С течением лет регион разбогател, и вдоль берегов Солтон-Си стремительно вырос ряд курортных городков, однако вскоре вода озера начала постепенно отступать, становясь при этом все более соленой, отдыхающие перестали приезжать сюда, и бывшие курортные города обанкротились, оказавшись брошенными на произвол судьбы. Сейчас эта земля с ее бесплодными пустынными холмами и берегами, инкрустированными кристаллами соли, окаймленная полуразрушенными трейлерными парками и заброшенными курортами 1950-х годов, чем-то походила на мир, переживший ядерный Армагеддон. Лишь тысячи и тысячи птиц нашли спасение и пристанище на этой обезлюдевшей, мертвой, выжженной добела земле с ее жестоким пейзажем.
     Пендергаст находил последний факт наиболее привлекательным.
     Агент опустил мощный бинокль и направился к своему автомобилю — перламутровому «Кадиллаку Де-Вилль» 1998-го года выпуска. Сев за руль, он снова выехал на 86-е шоссе, продолжив путь к Имперской Долине, следуя вдоль западного края Солтон-Си. По пути он останавливался в придорожных забегаловках и в наводящих своим видом тоску антикварных магазинах. В последних он осматривал товар, осторожно расспрашивая местных жителей об экспонатах антикварных коллекций и об оставленных в залог индийских ювелирных изделиях, раздавая свои визитки и изредка что-то покупая.
     Около полудня Пендергаст направился в долину Кади по безымянной проселочной дороге. Проехав еще пару миль, он припарковался у подножия холмов Скэррит, представлявших собой ряд голых хребтов и вершин, ободранных эрозией и лишенных жизни. Взяв бинокль с пассажирского сиденья, агент вышел из автомобиля и начал подниматься по склону ближайшей возвышенности, замедлившись лишь на подступе к вершине. Спрятавшись за большим камнем, он поднес бинокль к глазам и медленно выглянул из-за гребня.
     На востоке предгорья плавно перетекали в пустыню, а примерно через милю — в мрачные берега Солтон-Си. Закручивающийся в миниатюрные воронки ветер проносился через солончаки, поднимая вихри пыли.
     Внизу, на полпути между холмами и берегом расположилось странное строение, напоминавшее розу пустынных этажей — обветренное и полуразрушенное. Это была огромная, раскинувшаяся абстракция из бетона и дерева, когда-то окрашенная в яркие цвета, но теперь выгоревшая почти добела, усеянная разномастными крышами, минаретами и пагодами[61], напоминая фантастическую помесь китайского храма и салона аттракционов Эсбери-парка. Это был бывший «Солтон-Фонтенбло». Шестьдесят лет назад, он представлял собой самый роскошный курорт на побережье Солтон-Си, известный как «южный Лас-Вегас», посещаемый звездами кино и мафиози. Фильм «Элвис» был снят на его пляжах и вместительных верандах. «Рэт Пек»[62] пели в его залах, а такие люди, как Фрэнк Костелло[63] и Мо Далитц[64] проворачивали сделки в его подсобных помещениях. Но вскоре озеро отступило от элегантного курортного пирса, большая концентрация соли в воде убила рыбу, которую отнесло на побережье волнами, сбив ее в зловонные гниющие кучи, и курорт был брошен на растерзание солнцу, ветрам и перелетным птицам.
     Из своего укрытия Пендергаст осмотрел старый отель с особенно пристальным вниманием. Погода соскоблила краску с досок, а большинство окон казались просто черными отверстиями. В нескольких местах обширная крыша обвалилась, в ней образовались пугающие зияющие дыры. Многие вычурные балконы, расположенные на одной стене, за годы запустения разрушились от времени и обвалились. Это место казалось мертвым, не подавало никаких признаков недавней активности. Воистину, «Фонтенбло» вот уже много лет оставался нетронутым, невозмутимым, изолированным, не удостоенным внимания даже подростковых банд или граффити-художников.
     Теперь Пендергаст направил свой бинокль на полмили севернее, за пределы курорта. В той стороне древняя ухабистая грунтовая дорога вилась до темного проема в склоне холма, рваную утробу которого преграждала старая деревянная дверь. Это был вход в шахту «Золотой паук» — рудник, где был добыт кусок бирюзы, найденный в желудке Альбана. Пендергаст осмотрел вход и подход к нему с предельным вниманием. В отличие от «Фонтенбло», старая бирюзовая шахта явно имела признаки недавней активности: он видел свежие следы шин на старой дороге, а перед рудником наст был нарушен и разломан, обнажая более светлый оттенок соли. Были приложены заметные усилия, чтобы стереть, как следы ног, так и отпечатки шин, но оставшиеся от них еле уловимые отметины были отчетливо видны с обзорной точки на холме.
     Это нельзя было назвать ни случайностью, ни совпадением. Альбан был убит, и бирюзу поместили в его тело по одной явной причине: чтобы заманить Пендергаста в это богом забытое место. Сама причина, по которой это было сделано, оставалась глубокой загадкой.
     Что ж, Пендергаст позволил заманить себя сюда. Но он не позволит застать себя врасплох.
     Он долго изучал вход в шахту. Затем, наконец, направил бинокль еще дальше на север, сканируя окружающий ландшафт. Приблизительно в двух милях от «Фонтенбло», на небольшой возвышенности раскинулась сеть улиц. Сломанные уличные фонари и заброшенные дома негласно указывали, что когда-то здесь стоял город. Пендергаст тщательно осмотрел его со своего опорного пункта. Он провел весь следующий час, изучая территорию к северу и югу от шахты, пытаясь отыскать хоть что-то, что могло бы стать свидетельством недавней активности.
     Ничего.
     Он спустился вниз по склону к своей машине, сел за руль и направился в сторону заброшенной постройки. На подъезде к ней стоял едва читаемый, избитый непогодой обветшалый знак, приветствовавший агента в городе Солтон-Палмз. На полустертом плакате ниже были изображены улыбающиеся женщины в бикини, катавшиеся на водных лыжах.
     Достигнув окраины обветшалого пригорода, Пендергаст припарковался и неспешно побрел по Солтон-Палмз, его ковбойские сапоги мерно глухо постукивали по разбитому асфальту, поднимая шлейфы снежно-белой пыли. Солтон-Палмз некогда представлял собой поселение из скромных второсортных домиков. Теперь эти дома лежали в руинах, продуваемые ветрами, без дверей. Некоторые из них сгорели, другие рухнули. Выброшенный на берег разрушенный и гниющий причал, наклоненный под сумасшедшим углом, валялся в сотнях метров от нынешней береговой линии. Одинокое перекати-поле, покрытое соляной корочкой и украшенное кристаллами соли, блестело на солнце, словно гигантская снежинка.
     Пендергаст медленно брёл по городу, в замешательстве разглядывая ржавые качели в голых дворах, древние жаровни-барбекю и трещины в детских бассейнах. Старый педальный игрушечный автомобиль, словно призрак 50-х годов, лежал на боку прямо посреди улицы. В тени подворотни виднелся скелет собаки, инкрустированный солью, на шее все еще висел поводок...
     Вокруг стояла почти мертвая тишина, нарушаемая лишь слабым стоном ветра.
     На южной окраине Солтон-Палмз, вдали от других построек стояла импровизированная лачуга с рубероидной крышей — темная, заиндевевшая от соли, слепленная из обломков разрушенных домов. Старый, но действующий пикап, состоящий больше из ржавчины, чем из металла, был припаркован рядом с ней. Пендергаст долго изучал лачугу, оценивая варианты развития событий, а затем легким пружинящим шагом начал приближаться к ней.
     Кроме пикапа здесь не наличествовало никаких явных признаков жизни. Хижина, вне всякого сомнения, не была обеспечена электричеством и водопроводом. Пендергаст огляделся еще раз, затем постучал по куску гофрированного металла, служившему грубой дверью. Не получив никакого ответа, он постучал снова.
     Послышался едва уловимый звук передвижения.
     — Пошел вон! — раздался хриплый голос.
     — Прошу прощения, — обратился Пендергаст к человеку за дверью, играючи заменив свой южный акцент на мягкий техасский, — но могу я попросить вас уделить мне всего минуту вашего времени?
     Обращение не возымело должного эффекта, поэтому Пендергаст достал из одного из нагрудных карманов рубашки визитку и зачитал:
     — «Уильям У. Фэзерс. Продавец предметов коллекционирования и невыкупленных залогов.Западные артефакты и Бренд «Ковбойский высокий стиль». Торговля через eBay — моя специальность».
     Он подсунул карточку под кусок гофрированного металла. Всего мгновение она оставалась на месте, а уже в следующий миг исчезла. Затем хриплый голос заговорил снова:
     — Чего ты хочешь?
     — Я надеялся, что у вас есть несколько вещей на продажу.
     — Прямо сейчас вы ничего не получите.
     — Люди всегда так говорят. Они сами не знают, что у них есть, пока я не открою им на это глаза. Я заплачу. Вы смотрели «Антикварные гастроли»[65]?
     Ответа не последовало.
     — Вы наверняка нашли нечто интересное здесь, прочесывая этот старый город в поисках антиквариата. Возможно, я смогу приобрести у вас что-то из ваших находок. Конечно же, если вы не заинтересованы, я просто сам осмотрю некоторые из этих старых домов. Обойду здесь все.
     Примерно минуту ничего не происходило. А затем дверь со скрипом открылась, и из-за нее выглянуло седое бородатое лицо, глаза на котором щурились от подозрения. Голова старика парила, словно призрачный шар в темноте помещения.
     Не теряя ни минуты, Пендергаст не преминул поставить ногу и подпереть дверь, начав увлеченно и радостно трясти руку незнакомца. Секундой позже он буквально ворвался в его дом, принявшись осыпать хозяина непрерывным потоком самых изысканных комплиментов и благодарностей, не позволяя тому вставить хоть слово.
     Внутри лачуги было мерзко и душно. Пендергаст бегло огляделся. В одном углу лежали мятые поддоны. Под единственным окном расположилась газовая плита, на поверхности которой стояла чугунная сковородка. Два распиленных куска дерева служили стульями. Везде царил полный хаос: одежда, одеяла, безделушки, пустые консервные банки, старые дорожные карты, коряги, сломанные инструменты, и другие бесчисленные вещи валялись вдоль стен крошечной обители старика.
     Вдруг что-то слабо блеснуло на фоне хлама. Разорвав рукопожатие, Пендергаст наклонился, чтобы схватить это с криком восторга.
     — Вот! Теперь вы понимаете, что я имел в виду? Вы только взгляните на него! Что, черт возьми, оно делает на полу? Оно же должно находиться на витрине!
     Объектом восхищения оказался кусок винтажного цветочного ожерелья, измятого и поцарапанного, из дешевого посудного серебра, с отсутствующим драгоценным камнем. Но Пендергаст прижал его к себе так трепетно, как будто это была каменная скрижаль от самого Бога.
     — Я, не напрягаясь, могу продать это на eBay за шестьдесят баксов! — восторженно воскликнул он. — Я занимаюсь сделкой от начала и до конца: фотографирую, составляю описание, общаюсь с покупателем и продаю — все и сразу. Единственное что я прошу — это всего лишь небольшая комиссия. Я оставлю вам предоплату, чтобы с чего-то можно было начать, а затем, если я получу на eBay больше, то удержу себе десять процентов. Я сказал шестьдесят? Пусть будет семьдесят.
     И без лишних слов, агент вытащил из кармана пачку денег.
     Слезящиеся глаза обитателя хижины переместились от лица Пендергаста к наличным в его руках. Его взгляд не отрывался от денег, пока Пендергаст отсчитывал семь десятидолларовых банкнот и протягивал их ему. Ни капли не колеблясь, старик дрожащей рукой вырвал деньги, как будто они могли исчезнуть в любой момент, и сунул их в карман брюк.
     Широкая техасская улыбка Пендергаста, похоже, понемногу располагала к себе седовласого мужчину. Агент, казалось, уже и сам чувствовал себя здесь, как дома, поэтому по-свойски опустился на деревянный пенек, заменявший стул. Хозяин лачуги с выражением явного замешательства на морщинистом лице сделал то же самое. Этот мужчина был невысоким и тощим, с длинными, спутанными седыми волосами и бакенбардами, короткими руками, и невероятно грязными ногтями. Его лицо и руки были загорелыми до черноты от бесчисленного числа дней, проведенных на солнце. Подозрение, по-прежнему горевшее в его глазах, немного рассеялось при виде денег.
     — Как ваше имя, дружище? — спросил Пендергаст. В руке он продолжал держать небрежно зажатый ролик купюр.
     — Кьюит.
     — Ну, мистер Кьюит, позвольте мне представиться. Билл Фэзерс, к вашим услугам. Должен заметить, у вас тут можно найти несколько весьма симпатичных мелочей. Уверен, мы с вами легко придем к соглашению! — Пендергаст, увлеченный своей воодушевляющей речью, попутно поднял старый металлический дорожный знак «Шоссе-111», который был установлен на двух шлакоблоках и служил старику столом. Краска облупилась, и под ней стали еще заметнее старые следы от картечи. — Например, это. Знаете ли вы, что такие же висят на стенах стейк-хаусов? И пользуются большим спросом, между прочим. Бьюсь об заклад, я смогу продать его… ох, я даже не знаю… за пятьдесят баксов. Что вы скажете?
     Блеск в глазах старика разгорелся еще ярче. Секунду спустя Кьюит воодушевленно закивал, сделавшись похожим на голодного хорька. Пендергаст привычным жестом отсчитал еще пять купюр и отдал их ему, просияв.
     — Мистер Кьюит, я вижу, что вы человек дела. Я подсчитал, что это будет весьма продуктивный обмен для нас обоих.

18


     В течение следующих пятнадцати минут Пендергаст купил пять абсолютно бесполезных вещей на общую сумму в 380 долларов. Это существенно смягчило излишнюю подозрительность Кьюита. Пол-литровая бутылка ликера «Саузен Комфорт», извлеченная из заднего кармана джинсов Пендергаста и предложенная им в качестве жеста доброй воли, лишь усилила предыдущий эффект, окончательно развязав язык старому скряге. Похоже, он был нелегалом, которому довелось провести в этих краях некоторое время своей юности, а потом он был вынужден покинуть Солтон-Палмз. Обратно вернуться Кьюиту удалось лишь много позже. Остался он здесь и после того, когда город был заброшен. Это «бунгало» старик использовал в качестве своего опорного пункта при поиске всяких безделушек на продажу.
     С терпением и тактом Пендергаст погружался в историю города-призрака и близлежащего «Солтон Фонтенбло». Старик вознаграждал его за внимательность периодическими шутками и анекдотами о триумфе казино и о его длинном печальном упадке. Оказывается, Кьюит когда-то работал помощником официанта в шикарном ресторане «Фонтенбло» в зените его былой славы.
     — О, Боже! — воскликнул Пендергаст. — Что это должно было быть за зрелище!
     — Более величественное, чем вы можете себе представить, — ответил хриплым голосом Кьюит, осушая бутылку и ставя ее на бок, как будто она являла собой предмет ценной коллекции. — Все знаменитости приезжали сюда. Все эти голливудские толстосумы. Однажды сама Мэрилин Монро оставила автограф на манжете моей рубашки, пока я убирал с ее стола!
     — Не может быть!
     — Нечаянно постирал, — с досадой сообщил Кьюит. — Подумать только, сколько бы он сегодня стоил!
     — Чертовски обидно, — вздохнул Пендергаст. — А как давно отель был заброшен?
     — 50-55 лет назад.
     — По-моему, это настоящая трагедия. Такое красивое здание, и вдруг — крах.
     — У них здесь было все. Казино. Бассейн. Набережная. Пристань для лодок. Спа. Зоосад.
     — Зоосад?
     — Да, — мужчина поднял бутылку «Саузен Комфорт», но взгляд его исполнился тоски, когда он заметил, что она уже опустела. — Он был построен в естественном природном гроте под отелем. Его использовали как своеобразный коктейльный зал. Там все было, как в джунглях. В нем держали настоящих живых львов, черных пантер и сибирских тигров. По вечерам большие шишки собирались на балконах со своими напитками и смотрели на животных.
     — Как интересно, — Пендергаст задумчиво потер подбородок. — А не осталось ли чего ценного внутри? То есть, я имею в виду, вы исследовали те помещения?
     — Их разграбили. Полностью.
     Нечто привлекло внимание Пендергаста. Оно выглядывало из-под изодранного каталога товаров «Сирз и Ройбак», по крайней мере, полувековой давности со сломанным переплетом. Агент поднял заинтересовавший его предмет и поднес его к импровизированному окну, чтобы лучше рассмотреть. Это оказался необработанный осколок бирюзы с прожилками черного цвета.
     — Какой красивый камень. Прекрасная разметка. Возможно, мы сможем прийти к соглашению и насчет него, — он взглянул на Кьюита. — Я так понимаю, что рядом есть старая шахта. «Золотой паук», если мне не изменяет память. У вас это оттуда?
     Старик покачал седой головой.
     — Никогда не ходите туда.
     — Почему нет? Думаю, это идеальное место для поиска бирюзы.
     — Дело в историях.
     — Каких историях?
     Лицо Кьюита приобрело какое-то странное выражение.
     — Люди рассказывали что-то о привидениях.
     — Да ну! Не может быть!
     — Это небольшой рудник, но с несколькими глубокими штольнями. И о нем ходит много слухов.
     — Например, каких?
     — Однажды я слышал, что владелец рудника спрятал кучу денег где-то внутри этой бирюзовой шахты. Он умер, унеся в могилу тайну местонахождения клада. Временами кто-то рыскал внутри в поисках его, но они так ничего и не нашли. Затем около двадцати лет назад охотник за сокровищами отправился изучать шахту. Некоторые половицы прогнили, и он провалился под пол. Сломал обе ноги. Никто не слышал его криков о помощи. Там, в темноте он и умер от жары и жажды.
     — Как ужасно.
     — Люди говорят, что если вы войдете туда сегодня, вы все еще можете услышать его.
     — Услышать его? Вы имеете в виду шаги?
     Кьюит покачал головой.
     — Нет. Услышать, как он волочит ноги и молит о помощи.
     — Волочит ноги. Разумеется, сломанные... М-да, какая ужасная история.
     Кьюит ничего не ответил, лишь снова с тоской посмотрел на пустую бутылку.
     — Я думаю, что легенда отпугнула не всех, — заговорщицки произнес Пендергаст.
     Взгляд Кьюита снова метнулся к нему.
     — Вы о чем?
     — О, я бродил вокруг входа в шахту утром. И видел отпечатки ног и следы шин. Свежие.
     Старик поспешил отвести взгляд.
     — Ничего не знаю об этом.
     Агент ждал продолжения, но его не последовало. Наконец, он поерзал на импровизированном стуле и решил надавить:
     — Серьезно? Это кажется мне удивительным. У вас ведь такой хороший обзор на шахту здесь, из вашего дома, — Пендергаст небрежно извлек толстую пачку банкнот из кармана, пока говорил. Кьюит не ответил. — Нет, правда, я очень удивлен. Это место расположено не более, чем в миле или чуть дальше отсюда, — он медленно пролистал десятидолларовые купюры, дойдя до двадцати- и пятидесятидолларовых.
     — Почему вы так интересуетесь шахтой? — спросил Кьюит, вновь исполнившись подозрительности.
     — Ну, бирюза — моя специальность. Так же, как и (не хочу вас пугать) поиск сокровищ. Я — совсем как тот парень в этой вашей истории, — Пендергаст заговорщицки наклонился, приложив палец к носу. — И если в «Золотом пауке» все еще вспыхивает какая бы то ни было активность, мне хотелось бы об этом знать.
     Старый мусорщик колебался. Он моргнул покрасневшими глазами: раз, два…
     — Они заплатили мне, чтобы я ничего не говорил.
     — Я тоже могу заплатить, — Пендергаст развернул свернутую пачку банкнот, достав пятидесятидолларовую купюру, потом еще одну. — Вы можете заработать в два раза больше — и никто не узнает.
     Кьюит жадно посмотрел на деньги, но ничего не сказал. Пендергаст извлек еще две пятидесятидолларовые купюры и предложил ему. Старик сначала колебался, а затем быстро — прежде, чем смог лучше обдумать свое решение — выхватил деньги из протянутой руки и засунул их в карман, к остальным наличным.
     — Это было несколько недель назад, — начал рассказывать он. — Они приехали на паре грузовиков, очень шумели и суетились. Припарковались около входа в шахту и начали размещать оборудование. Я подумал, что они приехали заново ее разрабатывать, так что пошел к ним и поздоровался. Еще предложил продать им старую карту шахты.
     — И?
     — Со мной говорил не самый дружелюбный из людей, скажу я вам. Сказал, что они осматривали шахту для... для изучения структурной целостности, это звучало как-то так. Но казалось, что они здесь не за этим.
     — Почему нет?
     — Как по мне, так этот человек не был похож на инспектора. И оборудование, которое они проносили внутрь, вселяло сомнения. За свою жизнь я никогда не видел ничего подобного. Крюки, веревки, и что-то вроде... вроде... — Кьюит махнул рукой, — как одна из тех вещей, в которых погружаются дайверы. Как ее?
     — Клетка от акул?
     — Да. Только больше. Они не захотели купить мою карту, сказали, что у них уже есть своя. Потом они сказали мне, что всё это не мое дело, и дали мне пятьдесят баксов, чтобы я молчал. Старик схватил Пендергаста за рукав. — Вы не расскажете никому о том, что я видел, не так ли?
     — Конечно, нет.
     — Обещаете?
     — Это будет наш с вами секрет, — Пендергаст потер подбородок. — Что случилось потом?
     — Они уехали через пару часов. Вернулись только вчера. Уже было поздно. На этот раз приехал один грузовик с двумя парнями внутри. Они припарковались несколько дальше и вышли.
     — И что потом? — подтолкнул Пендергаст.
     — Была полная луна, и я все мог видеть все ясно. Пока один загребал граблями следы шин, другой посыпал пылью все вокруг. Они шли задом, заметая все-все следы по пути к грузовику. Потом они сели в него и снова уехали.
     — Не могли бы вы описать этих мужчин? Как они выглядели?
     — Они оказались очень грубыми. Недоброжелательными. Ничего хорошего от них ждать не стоит. Слушайте, я уже и так сказал больше, чем нужно. Помните свое обещание.
     — Не бойтесь, мистер Кьюит, — на мгновение выражение лица Пендергаста дало понять, что мыслями он уже очень далеко отсюда. — Что вы там говорили про карту шахты?
     Продажный блеск вернулся в мутные старые глаза, отражающие волнение и вечные подозрения.
     — А что вас интересует?
     — Я мог бы быть заинтересован в ее приобретении.
     Кьюит замер на мгновение. Затем, не вставая со своего импровизированного стула, он порылся в куче мусора у своих ног и, наконец, извлек выцветший проектировочный рулон бумаги — рваный и сильно грязный. Не говоря ни слова, он развернул карту и показал Пендергасту, но так и не дал ее ему в руки.
     Пендергаст наклонился к ней, чтобы лучше изучить. Затем — так же молча — он отсчитал еще четыре пятидесятидолларовых банкноты и показал их Кьюиту.
     Сделка быстро завершилась. Свернув карту и поднявшись со своего места, Пендергаст пожал старику руку.
     — Спасибо и хорошего дня, мистер Кьюит, — сказал он, распределив свои покупки по карманам и прихватив карту с дорожным знаком одной рукой. — Приятно было иметь с вами дело. Не вставайте, я сам найду выход.

19


     Д'Агоста сидел на столе в центральной лаборатории отдела остеологии. Рядом с ним стояла Марго Грин со сложенными на груди руками и беспокойно постукивала пальцами по локтю. Д'Агоста, подавляя раздражение, наблюдал за тем, как Марк Сандовал работал за компьютером, то печатая что-то на клавиатуре, то смотря на экран монитора. В этом несчастном музее все происходило так чертовски медленно, что лейтенант удивлялся, как местные работники вообще могли добиваться хоть какого-то прогресса.
     — Я уже выбросил листок с артикулом, — буркнул Сандовал. — Я не думал, что он понадобится вам снова.
     Он, казалось, поник от необходимости проходить через весь этот процесс еще раз. Или, возможно, дело было в Моррисе Фрисби, который ходил и наблюдал за сотрудниками полиции большую часть своего времени.
     — Я хотел, чтобы доктор Грин также взглянула на образец, — ответил лейтенант, сделав ударение на слово «доктор».
     — Вот, — после нескольких нажатий клавиш лист бумаги с тихим гудением выполз из ближайшего принтера. Сандовал вручил его д'Агосте, который передал его Марго, и та бегло просмотрела выписку.
     — Это итоговая сводка, — сказала она. — Могу я просмотреть более подробную распечатку?
     Сандовал прищурился, взглянув на нее. Затем вернулся к клавиатуре, и не торопясь, возобновил постукивание по клавишам. Как только из принтера выползло еще несколько листов, он протянул их Марго, и она просмотрела их содержимое.
     В комнате было холодно — впрочем, как и во всем музее — но д’Агоста заметил, что на лбу доктора Грин появилась легкая испарина, а лицо стало на пару тонов бледнее.
     — С вами все в порядке, Марго?
     Она небрежно отмахнулась от него, мимолетно улыбнувшись.
     — И это единственный образец, который Вик показал фальшивому ученому?
     Сандовал кивнул, а Марго продолжала проглядывать сопроводительные записи.
     — Готтентот, мужчина, примерно тридцати пяти лет. Полный. Препаратор: доктор Е. Н. Паджетт.
     На этих словах Сандовал усмехнулся.
     — О! Тот самый Паджетт!
     Марго взглянула на него мельком и снова сосредоточилась на листах.
     — Увидели что-нибудь интересное? — спросил д’Агоста.
     — Не уверена. Я вижу, что он был приобретен обычным способом — самым обычным способом из всех существующих, — она снова пошелестела перелистываемыми страницами. — Похоже, что музей заключил контракт с исследователем из Южной Америки на поставку скелетов для своих остеологических коллекций. В поле «примечания» здесь и указан этот исследователь: некто по имени Хатчинс, — повисла тишина, длившаяся до тех пор, пока Марго не начала читать дальше. — Я думаю, что Хатчинс на поверку был не лучше любого грабителя. Он, вероятно, узнал о церемонии похорон готтентота, потому что присутствовал на ней, а потом в глухую ночь раскопал могилу, подготовил и отправил скелет прямо в музей. Указанная здесь предполагаемая причина смерти — дизентерия, случившаяся вовремя Седьмой Пограничной войны — была, скорее всего, уловкой, чтобы выполнить удовлетворить условиям музея.
     — Вы не можете знать этого наверняка, — запротестовал Сандовал.
     — Вы правы. Я и не знаю. Но я изучила достаточно антропологических сопроводительных записей, чтобы уметь читать между строк.
     Она опустила бумаги, в то время как д’Агоста обратился к Сандовалу.
     — Вы не могли бы сейчас принести скелет?
     Сандовал вздохнул.
     — Хорошо.
     Он встал из-за стола и, взяв лист с записью артикула, направился в сторону коридора. На полпути к открытой двери, он оглянулся через плечо.
     — Вы не хотите пойти со мной?
     Д'Агоста шагнул было за ним, но Марго остановила его, ухватив за предплечье.
     — Мы будем ждать вас в кабинете осмотра.
     Сандовал пожал плечами.
     — Как знаете, — буркнул он и скрылся за углом.
     Д'Агоста последовал за Марго по коридору в комнату, где ученые изучали образцы. Он уже начинал жалеть, что не взялся за более выигрышное дело, которое предлагал ему Синглтон. А еще ему было чертовски досадно, что Пендергаст исчез. К этому, конечно, можно было уже привыкнуть — он всегда так поступал, но д’Агосту искренне раздражало, что в этот раз он пропал так не вовремя и при этом не оставил ни одной зацепки касательно того, почему счел этот скелет таким важным.
     Пока не стало слишком поздно, д’Агоста даже не отдавал себе отчет, как сильно он рассчитывал на помощь агента ФБР. Обрадовавшись его участию, он сам себя загнал в ловушку и теперь буквально начинал тонуть в кучах протоколов допросов, научных отчетов и записей. В музее страшно любили кипы никому не нужных документов, но, учитывая его размеры, это было единственным способом не потерять информацию. В пустом кабинете рядом с офисом д’Агосты в полицейском участке уже накопились кучи сопутствующей документации.
     Он отвлекся от своих раздумий и посмотрел, как Марго спешно надела латексные перчатки, нервно взглянула на часы и принялась расхаживать по комнате из стороны в сторону. Она казалась очень возбужденной.
     — Марго, — обратился он, — если сейчас вам неудобно из-за графика проводить осмотр, мы всегда можем вернуться сюда позже. Я ведь говорил вам: это только моя догадка, не более того.
     — Нет, — качнула головой она. — То есть… вы правы, я действительно должна скоро вернуться в институт, но проблема не в этом.
     Она еще некоторое время мерила шагами помещение, а затем — словно придя к какому-то решению внутри себя — остановилась и посмотрела на лейтенанта. Ее зеленые глаза — такие ясные и проникновенные — пристально изучили его, и на миг д’Агоста почувствовал себя так, словно перенесся назад, в прошлое, сквозь все эти долгие годы и оказался в том времени, когда впервые допрашивал ее в связи с музейными убийствами.
     Она надолго задержала на нем взгляд, а затем присела на один из стульев, окружавших стол. Д'Агоста сделал то же самое.
     Марго прочистила горло и сглотнула.
     — Я буду благодарна вам, если вы не расскажете никому об этом разговоре.
     Д'Агоста кивнул.
     — Вы знаете, что случилось со мной тогда...
     — Да. Убийства в музее, убийства в метро. Вам пришлось пережить нечто поистине ужасное.
     Марго опустила взгляд.
     — Я не об этом. Я о том, что… о том, что произошло со мной после. Уже после всего этого.
     Какое-то мгновение д’Агоста не понимал, о чем она говорит, а потом воспоминания обрушились на него, словно тонна кирпичей.
     «О, Боже», — подумал он. Он совершенно забыл о том, что случилось с Марго, когда она вернулась в музей, чтобы стать редактором журнала «Музееведение». Тогда она должна была испытать истинный ужас, крадясь, как зверь, по полутемным залам, в которых ее преследовал — а после тяжело ранил — серийный убийца. Ей многие месяцы пришлось провести в клинике, восстанавливая здоровье. Д’Агоста не задумывался о том, как сильно это, должно быть, повлияло на нее.
     Марго на мгновение умолкла. Потом она снова заговорила, немного запинаясь:
     — С тех пор, мне... трудно возвращаться в музей. Иронично, не так ли, ведь мои исследования могут происходить только здесь? — она покачала головой. — Я всегда была такой храброй. Настоящим сорванцом. Вспомните, как я настаивала на том, чтобы сопровождать вас и Пендергаста в тоннелях метро. Но теперь все по-другому. Сейчас в музее есть всего несколько мест, куда я могу зайти… без панических атак. Я не могу слишком далеко заходить в хранилища коллекций. Кто-то должен подносить мне материалы оттуда. Я подробно запомнила все ближайшие выходы на случай, если мне придется спешно убегать. А еще мне просто необходимо во время моей работы чье-то присутствие рядом с собой, не могу оставаться одна. В последнее время я поняла, что не хочу работать в музее после закрытия — то есть, после наступления темноты. Даже здесь, на верхнем этаже, мне находиться… трудно.
     Слушая это, д’Агоста чувствовал себя все хуже. Как он мог забыть об этом? Попросив ее помочь, он выставил себя бессердечным идиотом.
     — То, что вы сейчас переживаете — нормально, учитывая то, что с вами случилось, — смущенно проговорил он.
     — Есть еще кое-что похуже. Я не могу выносить темные места. И темноту в целом. Я оставляю гореть свет в моей квартире на всю ночь. Вы бы испугались, увидев мои счета за электричество, — она выдавила кислую улыбку. — На самом деле, я просто разваливаюсь. Похоже, что у меня новый синдром: «музеефобия».
     — Слушайте, — прервал ее д’Агоста, взяв ее за руку, — давайте забудем об этом чертовом скелете. Я найду другого, кто сможет…
     — Ни в коем случае. Я может быть и псих, но не трус. Я сделаю это. Только не просите меня идти туда, — она указала в сторону дальнего конца коридора, где располагались залы коллекций, куда отправился Сандовал. — И никогда, прошу вас, никогда не просите меня, — она старалась говорить спокойно, но голос ее предательски дрогнул, — идти в подвал…
     — Благодарю вас, что поделились, — искренне сказал д’Агоста.
     В этот момент в коридоре зазвучали шаги. Вернулся Сандовал, держа обеими руками уже знакомый лейтенанту лоток. Он осторожно опустил его на стол между посетителями.
     — Я буду на своем рабочем месте, — сказал он. — Дайте мне знать, когда закончите.
     Он ушел, закрыв за собой дверь. Д'Агоста смотрел, как Марго подтянула перчатки на руках, затем взяла сложенную хлопковую простынь из соседнего ящика, разгладила ее на поверхности стола и принялась брать кости с подноса и раскладывать их на ткани. Выстроилась цепочка скелета: ребра, позвоночник, кости рук и ног, череп, челюсть и множество мелких костей, которые лейтенант не смог идентифицировать. Он вспомнил о том, что когда Марго восстановилась от своей эмоциональной травмы после музейных убийств двенадцатилетней давности, она получила лицензию на огнестрельное оружие и научилась им пользоваться. Тогда она была настроена так решительно, казалась такой собранной. А он переживал, как бы ношение оружия не усугубило ее ситуацию, потому что видел, что происходит с полицейскими от постоянной близости оружия…
     Вновь взглянув на Марго, д’Агоста потерял ход своих мыслей. Она сидела рядом с ним — замершая, словно изваяние — и удерживала тазовую кость обеими руками в перчатках. Выражение ее лица изменилось: отстраненность полностью улетучилась, сменившись озадаченностью.
     — В чем дело? — встрепенулся лейтенант.
     Вместо ответа, она повернула тазовую кость в руках, разглядывая ее вблизи. Затем осторожно положила его на хлопок, взяла нижнюю челюсть, и изучила внимательнее, рассматривая ее то с одной стороны, то с другой. Наконец, она опустила кость и взглянула на д’Агосту.
     — Готтентот — мужчина, возраст — тридцать пять?
     — Да.
     Марго облизнула губы.
     — Интересно. Мне нужно будет вернуться, когда у меня будет больше времени, но я уже сейчас могу сказать вам одну вещь: этот скелет может быть готтентотом примерно с примерно такой же вероятностью, с какой им могу быть я.

20


     Солнце уже сияло на полуденном небе, когда Пендергаст выехал в своем жемчужном «Кадиллаке» из Солтон-Палмз. Снова он верннется туда только за полночь.
     Агент остановился в трех милях от города-призрака. Выключив фары, он съехал с дороги и спрятал машину в зарослях чахлых деревьев Джошуа. Заглушив двигатель, он откинулся на водительском сидении и замер, обдумывая ситуацию.
     Большинство аспектов этого дела оставались загадками, однако теперь Пендергаст был уверен в двух вещах: во-первых, смерть Альбана представляла собой сложный, детально проработанный план, направленный на то, чтобы заманить его в шахту «Золотой паук», во-вторых, саму шахту тщательно подготовили к его появлению. Пендергаст не сомневался, что вход в нее даже сейчас находился под пристальным наблюдением. Его там ждали.
     Агент взял с переднего сидения свернутые в рулон два листа бумаги и раскатал их у себя на коленях. На одном из них была изображена старая карта шахты «Золотой паук», которую он купил у Кьюита, а на другом — старые строительные чертежи «Солтон Фонтенбло».
     Достав из бардачка машины фонарик, он перво-наперво сосредоточил свое внимание на карте рудника. Это действительно была относительно небольшая шахта с центральным туннелем, который уходил вниз под небольшим наклоном и направлялся на юго-запад относительно озера. От центрального тоннеля ответвлялось около полудюжины боковых, которые уходили также под углом в разные стороны — некоторые из них были прямыми, другие шли извилисто, ведя к залежам бирюзы. Часть завершалась крутыми обрывами. Пользуясь своей уникальной эйдетической памятью, Пендергаст запомнил все опасные участки. Следом он перевел луч в верхний угол карты. Там был изображен участок с винтовым проходом, расположившимся на заметном расстоянии от линии основной разработки. По мере удаления этот проход сужался и, наконец, завершался в полумиле отсюда крутым, почти отвесным подъемом — возможно, это был воздуховод или черный ход, который давно стоял заброшенным. Его линии на карте были выцветшими и потертыми, точно картограф забыл об этом участке под самый конец своей работы.
     Изучив карту шахты, Пендергаст попытался совместить ее с чертежами старого отеля, стараясь связать в уме относительное расположение тоннелей «Золотого паука» и «Солтон Фонтенбло». На чертежах были изображены отдельные этажи, и Пендергаст отчетливо видел люксы, вместительный холл, столовую, кухни, казино, спа-салоны, танцевальные залы… и любопытную круглую конструкцию между коктейльным баром и задней набережной с надписью «ЗООСАД».
     «Зоосад», — сказал Кьюит, — «был построен в естественном природном гроте под отелем. В нем держали настоящих живых львов, черных пантер и сибирских тигров».
     В очередной раз Пендергаст с особой тщательностью сравнил чертежи с картой. Зоосад курорта был расположен точно над входом в рудник «Золотой паук».
     Пендергаст выключил фонарик и откинулся на спинку сидения. Это имело смысл: какое место может лучше подходить для постройки подземного зоосада, чем забытый и выведенный из эксплуатации участок давно заброшенной шахты?
     Итак, его таинственные кукловоды дали себе труд подготовить к его приезду рудник и старательно замели свои следы. Шахта, без сомнения, была ловушкой, но ловушкой с задней дверью.
     Пока система охлаждения двигателя тихо тикала, Пендергаст раздумывал, как поступить. Под покровом темноты, он мог бы провести разведку и, заехав на территорию отеля, найти вход в шахту — так сказать, обойти ловушку с тыла. Он хотел изучить природу западни и при необходимости использовать ее в своих целях или и вовсе обезвредить. В таком случае, затем — на следующий день — он подъедет к главному входу в рудник без каких-либо попыток замаскироваться, сделав вид, что не подозревает о ловушке, поджидающей его внутри, и таким образом возьмет своего принимающего противника (или противников) на месте. И как только они окажутся в его власти — в чем он не сомневался — он заставит их раскрыть свой замысел. Заставит разъяснить, в чем смысл этой сложной, но бестолковой схемы… и зачем, чтобы заставить его действовать, понадобилось убивать его сына.
     Разумеется, скрепя сердце, агенту приходилось признавать вероятность того, что он мог упустить из виду какие-то детали, делать поправку на возможное неизвестное осложнение, способное заставить его пересмотреть свои планы. И все же в своих наблюдениях и в своей подготовке он был очень осторожен и предусмотрителен, что заставляло его приходить к выходу, что подобная стратегия была единственно верной.
     Он провел еще около четверти часа, изучая план отеля, запоминая все до последнего коридора, гардероба и лестницы. Зоосад размещался в подвале, а зверей раньше держали на безопасном расстоянии от расположенных сверху зрительских мест. Попасть в зоосад можно было через небольшую анфиладу комнат, предназначенных для ухода за животными и проведения различных ветеринарных процедур. Миновав эти помещения, Пендергаст сможет достигнуть искомого заднего входа в шахту.
     Вынув из бардачка «Лес Баер» .45 калибра, Пендергаст проверил его и удобно расположил за поясом. Прихватив чертежи, он вышел из машины и тихо закрыл дверь, после чего на миг замер в темноте, ожидая, пока все его чувства обострятся и перейдут в состояние боевой готовности. Серп луны был частично скрыт перистыми облаками, обеспечивая Пендергасту достаточно света, при котором он мог идеально ориентироваться в пространстве с его сверхъестественно обостренным ночным зрением. Джинсы, хлопковую рубашку и ковбойские сапоги агент теперь сменил на черные брюки, черные ботинки на прорезиненной подошве и черную водолазку под черным практичным жилетом. Он был готов ко всему.
     Вокруг, в темноте всё оставалось совершенно неподвижным. Пендергаст подождал еще минуту, пристально вглядываясь в окружающий пейзаж, затем спрятал чертежи в жилет и начал беззвучно продвигаться на север, скрываясь в тени холмов Скэррит.
     Через пятнадцать минут, он свернул на восток и поднялся по заднему склону холма. Там, на вершине, скрывшись за большими камнями, он вновь осмотрел очертания «Солтон Фонтенбло» с его шпилями и минаретами, выглядящими еще более призрачно в слабом лунном свете. Чуть дальше в ночной тиши покоилась черная, неподвижная поверхность озера Солтон-Си.
     Вытащив бинокль из кармана жилета, Пендергаст с особой осторожностью обследовал местность в направлении с юга на север. Вокруг стояла тишь и абсолютное спокойствие, не нарушаемое ничем. Окружающий пейзаж казался таким же мертвым, как и воды соленого озера Солтон-Си. К северу Пендергаст сумел различить в темноте маленькую черную расщелину, которая вела к главному входу в рудник. Вход в шахту тоже выглядел невозмутимым, но это ощущение могло быть мнимым: даже сейчас невидимые глаза, спрятанные где-то в руинах Солтон-Палмз, вероятно, следили за шахтой, ожидая прибытия агента.
     Пендергаст провел еще десять минут, скрываясь за валунами и обследуя с биноклем окружение. Когда тучи сгустились и скрыли луну, он перебрался через гребень холма и осторожно спустился вниз по противоположному склону, чтобы оставаться в тени за развалинами «Фонтенбло», где его не могли увидеть те, кто следил за входом в рудник. Пока он продвигался вперед — черная тень на фоне темного ночного песка — огромный заброшенный курорт маячил перед ним на горизонте, а вскоре и вовсе заслонил собою все небо.
     Вдоль задней части отеля тянулась широкая веранда. Пендергаст скользнул к ней, затем остановился и осторожно поднялся по лестнице под протесты пересохшего дерева. С каждым его шагом под ногами поднимались облачка мелкой пыли, превращаясь в подобие миниатюрных ядерных грибов. Продвижение Пендергаста напоминало перемещение по лунной поверхности. Найдя наверху точку обзора, агент посмотрел налево, затем направо и изучил веранду по всей длине, после чего обернулся в сторону небольшой лестницы, по которой он только что поднялся. Позади не было видно ничего, кроме его собственных следов. «Фонтенбло» продолжал неподвижно лежать в мертвой тишине.
     Агент направился к двойным дверям, ведущим в заброшенный отель, ступая легко, как кошка, и проверяя половицы при каждом шаге. Когда-то давно эти двери заперли накрепко, но со временем нашлись вандалы, сорвавшие одну дверь с петель, и нынче вход был открыт.
     За разворошенными дверьми лежало большое помещение — вероятно, некий зал приемов, гостиная или комната для чаепитий. Внутри было очень темно. Пендергаст застыл в дверном проеме неподвижной тенью, позволяя своим глазам приспособиться к непроглядному мраку. В воздухе здесь стоял сильный запах сухой гнили, соли и крысиной мочи. Агент посмотрел в сторону: одну из стен занимал огромный каменный очаг. По всей комнате были расставлены стулья с подлокотниками и голые каркасы диванов с торчащими из прогнившей обивки пружинами. Кожаные пуфики стояли под небольшими столиками вдоль дальней стены помещения — их некогда мягкие сидения теперь потрескались, разошлись по швам и выпускали наружу свои хлопковые внутренности. Несколько разорванных и выцветших фотографий Солтон-Си в период его расцвета в 1950-х годах висело в рамках на стенах среди других бледных прямоугольников. Эти фотографии запечатлели моторные лодки, водных лыжников и рыбаков в резиновых сапогах. Похоже, только эти снимки не привлекли мародеров — все остальные изображения были явно давно украдены, и лишь белые прямоугольники на стенах теперь напоминали об их былом наличии. Агент вздохнул и поморщился: каждый квадратный сантиметр этого зала был покрыт тонким слоем пыли.
     Дав глазам привыкнуть к темноте, Пендергаст пересек помещение, прошел под аркой и оказался в центральном проходе. Здесь его встретила огромная лестница, ведущая на второй этаж, где были расположены стандартные номера и люксы. Впереди неясными очертаниями маячил главный холл с толстыми деревянными колоннами и едва различимыми фресками с морскими сюжетами. Пендергаст провел пару мгновений в тишине, пытаясь сориентироваться. Чертежи курорта были спрятаны в его жилете, но сейчас они ему не требовались — его эйдетическая память отлично справилась со своей задачей и зафиксировала все необходимые детали. Просторный коридор слева уходил вниз — предположительно в спа-центр и к банкетным залам. Справа от Пендергаста располагалась низкая арка, за которой находился коктейльный бар.
     Стекло витрины гарнитура, стоявшего у ближайшей стены, потрескалось, но за ним сохранился лист мятой и блеклой трафаретной бумаги. Пендергаст подошел к нему и в слабом лунном свете вгляделся в выцветшие буквы:

     Добро пожаловать в сказочный «Солтон Фонтенбло»!
     «В Рай на Внутреннем Море»
     Суббота, 5 Октября 1962 года.
     Сегодняшние мероприятия:
     6 часов — Здоровое плавание с Ральфом Амандеро, двукратным олимпийским чемпионом.
     10 часов — Соревнования по водным лыжам.
     14 часов — Магистральные гонки на моторных лодках.
     16 часов — Конкурс красоты «Мисс Солтон-Си».
     20 часов 30 минут — Танцы в бальном зале, оркестр Верна Уильямса, участвует Жан Жестер.
     23 часа — «Джунгли оживают» — наблюдение за животными, бесплатные коктейли.

     Пендергаст повернулся к арке, ведущей в гостиную, окна которой были забиты досками, и, несмотря на то, что некоторые из них оторвались (или были оторваны вандалами), там было слишком темно, чтобы рассмотреть помещение подробно. Пендергаст извлек из одного из карманов жилета очки ночного видения с оптикой третьего поколения, надел их и включил. Мгновенно все вокруг стало ясным: стулья, стены, люстры — все засияло призрачным зеленоватым светом. Пендергаст повернул шкалу на очках, регулируя яркость изображения, после чего пересек гостиную.

     Комната оказалась довольно большой, в углу ее поместилась сцена, а у дальней стены красовался когда-то роскошный дугообразный бар. Остальная часть комнаты была заставлена небольшими круглыми столиками. На полу повсюду валялись разбитые бокалы, содержимое которых давно испарилось и обратилось в смолистые отложения. При этом бар — хотя спиртного в нем давно не осталось — все еще хранил ряды аккуратно уложенных салфеток и баночек, полных коктейльными палочками. Все, как и в холле, было покрыто тонким слоем пыли. Мраморное зеркало позади бара кто-то явно давно разбил, и тускло сверкающие осколки теперь усеивали барную стойку и пол. Весь окружавший это место флёр напоминал о былом величии «Солтон Фонтенбло» и — возможно — служил той самой аурой тревоги, какая окружает любой дом с привидениями, не позволявшей вандалам или падальщикам вроде Кьюита полностью разрушить и сравнять с землей это место. По большому счету, вместо старого отеля «Фонтенбло» превратился в капсулу времени из поколения «Рэт Пек», брошенную на растерзание капризам стихии.
     Одну стену этого зала занимало большое обзорное окно, которому каким-то чудом удалось пережить капризы стихии и времени, отделавшись лишь несколькими трещинами. Оно было так густо покрыто инеем соли, что казалось почти матовым. Пендергаст подошел к обзорному окну, вытер налет влажной салфеткой, и посмотрел сквозь него. Снаружи располагался круглый участок, по периметру которого были расставлены шезлонги. Однако в центре, где, по обыкновению, должен был быть бассейн, зияла черная дыра, облицованная кирпичом и окруженная защитными железными перилами. Эта огражденная впадина была около пятнадцати футов в поперечнике, она походила на пасть неглубокого, но широкого колодца. Пристально вглядываясь в темноту в очках ночного видения, Пендергаст решил, что смог различить в черноте отверстия деформированные пластиковые верхние листья искусственных пальм.
     Зоосад. Было нетрудно представить себе высокопоставленных шишек и голливудских звезд, общавшихся здесь в звездную ночь полвека назад и державших в руках виски с содовой. Вообразить, что слышишь, как смех и звон хрусталя смешивается с ревом диких зверей, когда элита отпивала из своих бокалов и наблюдала за животными, бродящими внизу.
     Пендергаст мысленно воспроизвел план отеля и карту шахты «Золотой паук». Зоосад был расположен прямо над задним входом в шахту, а туннель, ведущий к ней, использовался как вольер для животных, где те могли бродить под взглядами гостей.
     Отвернувшись от окна, Пендергаст поднял откидную панель и шагнул за стойку бармена. Он двигался мимо пустых полок, на которых некогда стояло бесчисленное количество бутылок хорошего коньяка и марочного шампанского, стараясь не наступать на битое стекло и не производить лишнего шума, пока не достиг затянутой паутиной двери с единственным круглым окошком. Агент надавил на дверь, и та с мягким скрипом поддалась, паутина перед Пендергастом мягко расступилась. Он услышал слабый топот убегающих грызунов. Запах духоты, прогорклого жира и помета достиг его ноздрей. В темноте перед ним лежала череда кухонь, кладовых помещений и зон для приготовления еды. Пендергаст бесшумно шел через них, изучая свою дорогу в очках ночного видения, пока не наткнулся на дверь, за которой располагалась уходящая вниз бетонная лестница. Насколько он знал, служебные помещения подвала курорта использовались в качестве запасных (и функциональных) хранилищ — подобно тому, как делается на нижних палубах пассажирских судов. Пендергаст проложил свой путь, сверяясь с ментальной картой, мимо коктейльной и нескольких складских помещений, одно из которых было доверху завалено гниющими шезлонгами и зонтиками, а в другое заставлено стойками с униформами горничных. Все вещи были заметно изъедены молью. Пендергаст двигался дальше, пока не дошел до металлической двери.
     Он снова сделал остановку, чтобы мысленно воссоздать макет гостиницы. Эта дверь вела в ветеринарную зону: здесь животных мыли, здесь за ними ухаживали, кормили их и здесь же проводили все необходимые медицинские процедуры. Прямо следом должен был располагаться зоосад — и желанный вход в рудник.
     Пендергаст попытался открыть дверь, но металл проржавел за долгие годы бездействия и не желал сдвигаться с места. Он попытался снова, приложив больше сил. Наконец, издав тревожный железный скрежет, дверь приоткрылась — но всего на дюйм. Порывшись в инструментах, которые припас в жилете, Пендергаст извлек из кармана небольшую монтировку и спрей корабельного масла, справлявшегося с самой рыхлой морской ржавчиной. Монтировкой агент надавил на полдюжины точек по краям двери, сбив налет ржавчины. На этот раз, когда он попробовал потянуть за ручку, дверь поддалась достаточно, чтобы он сумел протиснуться через нее.
     Впереди раскинулся коридор, отделанный белой фаянсовой плиткой. По обе стороны от него располагались открытые двери, напоминавшие сплошные омуты тьмы — даже при наличии очков ночного видения. Пендергаст продвигался вперед с максимальной осторожностью. Даже сейчас, спустя все эти годы, мускусный дух диких животных и вонь помета крупной дичи перегружали воздух. Слева располагалась комната с четырьмя большими клетками с железными решетками и дверьми для подачи еды. Чуть дальше находилась другая комната — выложенный кафелем ветеринарный уголок для обследований и, возможно, для незначительных хирургических процедур. Впереди коридор оканчивался следующей металлической дверью.
     Пендергаст остановился, рассматривая дверь через очки. Он знал, что здесь находилась комната, где животных подвергали анестезии, если возникала на то необходимость — к примеру, если нужно было помыть дикое животное, срочно перевезти куда-либо из сада или вылечить. Насколько Пендергаст смог понять из чертежей, в комнате действовал своего рода воздушный шлюз — промежуточная область между подземным садом и контролируемой атмосферой ветеринарной зоны. Чертежи не отображали, каким именно образом размещался зоосад над входом в рудник, поэтому агент не знал, была шахта запечатана или же открыта. Так или иначе, он был готов ко всему. Если вход давно опечатали, у него были при себе средства, способные помочь ему проникнуть внутрь — стамески, молоток, отмычки, фомка и смазка.
     Стоявшая впереди металлическая дверь также проржавела, но не столь сильно, как предыдущая, Пендергаст сумел открыть ее без особого труда. Он остановился в дверном проеме и осмотрел открывшуюся за дверью комнату. Она была маленькой и очень темной, также облицованной фаянсовой плиткой. Стены были усилены поперечными анкерами и креплениями, в потолке маячили закрытые вентиляционные отверстия. Этот отсек был так хорошо защищен от внешнего воздействия, что оказался в гораздо лучшей форме, чем остальные руины — действительно, он выглядел почти новым. Стены казались чистыми и почти блестели в слабом свете очков...
     Внезапно страшный удар по шее заставил Пендергаста распластаться на полу. Оглушенный, он упал, и пока в его голове прояснялось, он пытался рассмотреть нападавшего, стоявшего между ним и дверью. Это был высокий мужчина, с заметным рельефом мускулатуры, одетый в камуфляжную форму. На глазах у него также был прибор ночного видения. Незнакомец целился в Пендергаста из пистолета .45 калибра.
     Пендергаст медленно убрал руку от жилета, оставив «Лес Баер» в кобуре. Он уже начал неспешно подниматься, когда заметил, что позади мужчины дверь начала закрываться — словно по собственной воле. Затем она закрылась окончательно, и послышался вполне однозначный отчетливый щелчок. Каждым своим движением изображая полную покорность и демонстрируя готовность к содействию, будучи застигнутым врасплох, Пендергаст продолжил подниматься, коря себя. Крайнее запустение этого места, пыль и возраст — все это погрузило его в обманчивое, ложное чувство изоляции.
     Наконец его сверхъестественная острота чувств восстановилась.
     Человек ничего не говорил. И не шевелился. Но Пендергаст мог видеть, как его тело чуть-чуть расслабилось, его чувство крайней готовности смягчилось, в то время как Пендергаст продолжал передать всем языком своего тела, что он был под контролем этого человека.
     — Что происходит? — спросил он с покорными, ноющими интонациями в голосе, изображая техасский акцент. — Зачем вы ударили меня?
     Человек промолчал.
     — Я всего лишь коллекционер артефактов, и хотел проверить это место, — почти заискивая, Пендергаст пригнул голову и сделал шаг ближе к незнакомцу, как будто желая преклонить колени перед ним. — Пожалуйста, только не убивайте меня, — он снова поклонился и упал на колени с нарочито натужно сдерживаемыми рыданиями. — Пожалуйста!
     Монтировка из его жилетки оказала небольшое содействие и с грохотом упала на кафельный пол. И в эту миллисекунду отвлекающего маневра, Пендергаст подскочил в одном взрывном движении и поразил правое запястье мужчины, ломая его и отправляя пистолет в полет.
     Но вместо того, чтобы рвануть за упавшим оружием, мужчина, присел на одной ноге, а другой нанес удар по груди Пендергаста в стиле каратэ настолько быстро, что тот не успел вытащить свое оружие. Он снова упал на пол, только в этот раз агент осознал, что нападавшего уже не застать врасплох. Он развернулся снова — как раз вовремя, чтобы парировать очередной жестокий удар, и вскочил на ноги, едва успев уклониться в сторону от удара с разворота. Он врезался пяткой в точку под правым коленом мужчины и сделал шаг назад, услышав, как лопнуло сухожилие. Нападавший пошатнулся, попытался парировать атаку с запозданием. Пендергаст отскочил в сторону, затем потянул противника на себя, обратив силу инерции против него, и мужчина сумел лишь нанести удар по воздуху. Пендергаст дернулся назад, и ответил ударом в лицо пальцами кунг-фу в позиции «лапа тигра». Мужчина отклонился назад, затронутый этой атакой меньше чем на дюйм, и одновременно с хорошего размаха утопил кулак в животе Пендергаста, почти выбив из него весь воздух.
     Это сражение, проходившее в полной темноте, было весьма странным — молчаливым и особенно жестоким. Незнакомец не проронил ни звука, лишь периодически фыркал от боли. Он двигался с такой быстротой, что не давал Пендергасту времени извлечь «Лес Баер». Неизвестный боец обладал удивительными навыками, и в схватке, которая длилась уже больше минуты, они с агентом ФБР шли на равных. Но Пендергаст обладал весьма обширным набором движений из разнообразных боевых искусств, включая довольно редкие методы самообороны, которым он обучился в тибетском монастыре. Наконец, с помощью одного из таких движений, называемого «клювом ворона» — молниеносным, как меч, ударом двумя соединенными, словно в молитве руками — он сбил с противника очки ночного видения. Это дало ему мгновенное преимущество, и он не преминул им воспользоваться, обрушив на противника шквал ударов, поставивших его — запыхавшегося и уставшего — на колени. В следующий миг Пендергаст извлек свой «Лес Баер» .45 калибра и направил его точно в живот мужчине. Бегло обыскав своего поверженного врага, он нашел нож, который тут же отбросил в сторону.
     — ФБР, — сказал он. — Вы арестованы.
     Мужчина не ответил. Фактически, он не произнес ни слова на протяжении всей встречи.
     — Откройте дверь.
     Тишина.
     Пендергаст развернул мужчину и сковал его руки за спиной наручниками, поискал взглядом изгиб трубы и, найдя один, пристегнул своего арестанта к нему.
     — Что ж, я сам открою.
     Мужчина все еще не произнес ни слова и даже не подал признаков того, что он вообще хоть что-то услышал. Он просто сидел на полу, пристегнутый к трубе, с ничего не выражающим лицом.
     Пендергаст подошел к двери, собираясь выстрелить несколько раз в замок, но его остановило нечто неожиданное: комната вдруг наполнилась странным ароматом, похожим на нежный и сладковатый запах лилий. Пендергаст огляделся в поисках источника флёра. Похоже, он доносился из вентиляции в потолке прямо над тем местом, где агент приковал нападавшего. И впрямь, вентиляционное отверстие, которое раньше было закрыто, сейчас открылось, и из него с тихим шелестом спускался странно пахнущий туман. Молчаливый нападавший, ослепленный потерей очков ночного видения, беспокойно озирался по сторонам, пока облако сладковатого тумана окутывало его лицо. Вскоре он сильно закашлялся и начал трясти головой, словно это могло помочь сбить дурман.
     Пендергаст быстро снял предохранитель и нажал на курок. Звук буквально взорвался в замкнутом пространстве, отразившись от металла и буквально оглушив. Но, уже приготовившись стрелять снова, Пендергаст вдруг почувствовал, что его конечности отяжелели, а движения стали вялыми и ленивыми. Странные ощущения затопили его с головой — осознание сытости и чувство благополучия, спокойствия и усталости. Черные пятна начали танцевать перед зеленым полем его зрения. Он покачнулся, устоял, снова покачнулся и, наконец, выронил пистолет. Мгновенно его поглотила темнота, и он рухнул на пол, услышав, как потолочные решетки начали снова закрываться. И вместе с этим звуком прозвучал шепот:
     —Ты должен благодарить за это Альбана...

***

     Позже — он не мог сказать, насколько позже — Пендергаст медленно всплыл на поверхность из темных снов и вынырнул в сознание. Он открыл глаза в зеленой дымке. Пару мгновений он чувствовал себя дезориентированным, не понимая, что с его глазами. Затем он все же осознал, что с него так и не сняли очки ночного видения, а прямо перед ним показалась зеленоватая вентиляционная труба…
     Теперь осознание случившегося вернулось к нему.
     Он поднялся на колени, а затем — болезненно — на ноги. Тело ломило от последствий недавней борьбы, хотя в остальном, надо признать, Пендергаст чувствовал себя хорошо: его окутывало ощущение свежести, он заметил за собой странный прилив сил. Запаха лилий больше не было. Его противник все еще лежал на полу без сознания.
     Пендергаст оценил обстановку. Он осмотрел комнату через очки — на этот раз более внимательно. Мозаичная керамическая плитка с розами поднималась на четыре фута вверх по стенам, выше которой шла нержавеющая сталь. Вентиляционная решетка в потолке была открыта, высоко в стене показался ряд разбрызгивателей, но слив в полу был запечатан цементом. Это помещение напомнило Пендергасту другую, совсем другую комнату, которую некогда использовали для непередаваемо варварских целей. Тишина, темнота и странное назначение комнаты пробрали его до дрожи. Он полез в карман, извлек свой сотовый телефон и стал набирать номер. В это время до него донесся другой звук: замок свободно щелкнул, и металлическая дверь, качнувшись, приоткрылась, демонстрируя за собой небольшой коридор, в котором не было никого, и единственными следами присутствия были следы, отпечатавшиеся в пыли.

21


     Лейтенант д’Агоста пришел ровно к часу дня. Как только он тихо закрыл за собой дверь, Марго махнула ему рукой и указала на стул.
     — Что у вас? — нетерпеливо поинтересовался он, присаживаясь и с любопытством разглядывая стол, усеянный костями, прямо перед собой.
     Марго присела рядом с ним и посмотрела на экран открытого ноутбука.
     — Помните, что было сказано в сопроводительной записке? Готтентот, мужчина, в возрасте примерно тридцати пяти лет.
     — Как я могу такое забыть? Он мне уже снится, этот чертов скелет.
     — Фактически мы имеем здесь дело со скелетом белой женщины, скорее всего, американки, и, вероятно, не старше шестидесяти лет.
     — Господи. Откуда вы это знаете?
     — Взгляните на это, — Марго потянулась, осторожно подняв тазовую кость. — Наилучший способ определить пол скелета, это изучить его таз. Видите, какой широкий пояс малого таза? Потому что он предназначен для родов. В мужском тазу строение полости было бы совсем другим. Также обратите внимание на плотность костей и на то, как крестец отклонен назад, — она положила тазовую кость на стол и взяла в руки череп. — Взгляните на форму лба и относительно небольшие надбровные дуги — это дополнительные показатели пола. Еще оба шва, стреловидный и венечный, полностью слились: здесь, и здесь, видите? Доказано, что это характерно для людей старше сорока лет. Я осмотрела зубы под стереомикроскопом, и износ указывает на больший возраст — по крайней мере, шестьдесят… может, шестьдесят пять лет.
     — Белая женщина?..
     — Это не настолько очевидно и понятно, но сделать обоснованные выводы о расовой принадлежности скелета можно по черепу и челюсти, — она перевернула череп в руках. — Обратите внимание на форму носовой впадины. Треугольная. Наклон глазниц небольшой. Это согласуется с европейской родословной, — Марго указала на пазух в нижней части черепа. — Видите вот это? Арка верхней челюсти параболическая. Если б это был так называемый готтентот, она имела бы гиперболическую форму. Конечно, следовало бы сделать расшифровку последовательности ДНК, чтобы быть абсолютно уверенными, но я бы поставила на кон семейную Библию, что это была белая женщина шестидесяти лет.
     Через окно в закрытой двери комнаты осмотров Марго заметила, как кто-то прошел по коридору мимо двери, затем остановился и вернулся. Доктор Фрисби. Он взглянул сквозь окно сначала на Марго, затем на д’Агосту, и лицо его резко исказилось неприязненной гримасой. Фрисби посмотрел на доктора Грин снова, после чего отвернулся и демонстративно двинулся дальше по коридору. Марго поежилась. Она никогда не нравилась этому куратору, но недоумевала, что такого мог сделать д’Агоста, чтобы так сильно разозлить его.
     — А как вы определили, что она американка? — спросил лейтенант.
     Марго снова обратила взгляд на него.
     — Это, скорее, предположение. Зубы равномерно изношенные и ухоженные. Здоровые кости без видимых заболеваний. Химические тесты могут рассказать вам гораздо больше. Знаете, в зубах есть изотопы, которые могут показать, когда человек жил и даже сказать, чем он питался.
     Д'Агоста присвистнул.
     — Познавательная у меня работа: узнаю что-нибудь новое каждый день.
     — Есть еще одна вещь. В сопроводительной записке говорится, что скелет полный. Но сейчас у него не хватает длинной трубчатой кости.
     — Считаете, это канцелярская ошибка?
     — Ни в коем случае. Запись «полный» была сама по себе необычна. Но даже если отбрасывать в сторону странность этой записи, длинная трубчатая кость является одной из самых больших в организме, и так ошибиться было просто невозможно.
     Комната осмотров погрузилась в тишину. Марго принялась возвращать кости в лоток, пока д’Агоста осматривался, сидя в кресле, ссутулившись, с задумчивым выражением на лице.
     — Как, черт побери, этот скелет оказался здесь? У музея, что, собраны коллекции маленьких старушек?
     — Нет.
     — Есть хоть малейшее предположение, сколько лет этот скелет находится здесь?
     — Основываясь на внешнем виде зубов, я бы сказала, что он здесь с конца XIX века. Но мы должны провести радиоуглеродный анализ, чтобы быть уверенными. Это может занять недели.
     Д'Агоста пытался осмыслить услышанное.
     — Для начала давайте исключим возможность ошибки: может, недостающая кость оказалась в соседних лотках. Я попрошу нашего друга Сандовала, чтобы он вытащил все скелеты из окружающих ящиков. А еще те, у которых похожие номера. Вы не откажетесь вернуться и взглянуть, не найдется ли среди этих скелетов того, кто будет… гм… больше похож на тридцатипятилетнего готтентота?
     — С удовольствием. Есть и другие тесты, которые я и так хотела провести с этим скелетом.
     Д'Агоста рассмеялся.
     — Если б Пендергаст был рядом, могу поспорить, что он сказал бы нечто вроде: «Эта кость имеет решающее значение для раскрытия этого дела», — лейтенант поднялся. — Я позвоню вам, чтобы договориться о следующей встрече. Держите это все в секрете, ладно? Особенно от Фрисби.

***

     Пока Марго возвращалась назад по центральному коридору отдела остеологии, Фрисби, казалось, материализовался рядом с ней из тусклого пыльного бокового коридора, чтобы последовать за ней.
     — Доктор Грин? — поравнявшись с ней, он не стал переводить на нее взгляд, а продолжал смотреть прямо перед собой.
     — Да, здравствуйте, доктор Фрисби.
     — Вы разговаривали с полицейским.
     — Да, — она старалась говорить спокойно.
     Фрисби продолжал смотреть вперед.
     — Чего он хотел?
     — Он попросил меня изучить скелет.
     — Какой скелет?
     — Один из тех, что Вик Марсала извлекал для того… хм… приезжего ученого.
     — Он попросил вас изучить его? Почему именно вас?
     — Мы знакомы с лейтенантом уже давно.
     — И что вы нашли?
     Эта беседа начала напоминать инквизиторский допрос, но Марго старалась сохранять спокойствие.
     — По данным сопроводительной записки, мужчина готтентот, добавлен в коллекцию в 1889 году.
     — И какое вероятное отношение стодвадцатипятилетний скелет может иметь к убийству Марсалы?
     — Я не могу сказать, сэр, это конфиденциальная информация. Я просто помогаю лейтенанту по его личной просьбе.
     Фрисби фыркнул.
     — Это невыносимо. Полиция идет по ложному следу. Как будто они хотят втянуть мой отдел еще глубже в это бессмысленное дело об убийстве, в этот скандал. Все эти ковыряния — меня уже тошнит от них, — Фрисби остановился. — Он просил вас о какой-то еще помощи?
     Марго замешкалась.
     — Он упомянул об осмотре еще нескольких скелетов из коллекции.
     — Понятно, — теперь, наконец, Фрисби посмотрел на нее. — Помнится мне, у вас здесь высокий научный уровень привилегий.
     — Да, и я очень благодарна за это.
     — Что, если эти привилегии будут отменены?
     Марго пристально посмотрела на него. Это было возмутительно. Но она не собиралась терять хладнокровие.
     — Это захоронит мои исследования. Я могу потерять работу.
     — Какой же это будет позор, — он больше ничего не сказал, лишь развернулся и зашагал дальше по коридору, оставив Марго стоять и смотреть на его высокую, юркую удаляющуюся фигуру.

22


     В номере-люкс гостиницы «Хилтон» в городе Палм-Спрингс на третьем этаже, тускло освещенном настенными бра, полулежал в кресле в дальнем углу комнаты агент Пендергаст. Занавешенные шторами панорамные окна номера выходили на коктейльную хижину у бассейна, воды которого мерцали в лучах позднего утреннего солнца. На столике перед Пендергастом покоилась чашка чая. Под вытянутыми, скрещенными в лодыжках ногами стояла кожаная оттоманка.
     Пендергаст изредка потягивал чай во время своего телефонного разговора:
     — Его содержат в тюрьме Индио без возможности выхода под залог, — сообщил он своему собеседнику. — Лицо не проходит ни по одной базе данных, идентифицировать его личность не представляется возможным. По отпечаткам пальцев тоже никакой информации.
     — Он сказал, почему напал на тебя? — раздался в трубке голос Констанс.
     — Он был безмолвен, как монах.
     — Вас обоих усыпили с помощью какого-то наркотического дурмана?
     — По крайней мере, так я склонен полагать.
     — С какой целью?
     — Для меня это до сих пор остается загадкой. Я не преминул сходить на осмотр к врачу, но лишь удостоверился, что я в полном здравии — за исключением травм, полученных во время борьбы. Механических. Никаких следов яда или последствий отравления в организме не обнаружено. Также на мне нет никаких следов уколов или чего-то подобного, что указывало бы на вмешательство в мой организм, пока я пребывал в бессознательном состоянии.
     — Тот, кто напал на тебя, должно быть, был в сговоре с теми, кто распылил наркотик. Тем удивительнее, что они погрузили в наркотический сон и своего сообщника, бросив его на произвол судьбы.
     — В этой истории удивительной можно назвать всю последовательность событий. У меня складывается впечатление, что этого человека обманули так же, как и меня. Но пока он не заговорит, его мотивы останутся для меня тайной. Есть, однако, вещь, которая представляется мне вполне понятной. И именно она — глубоко меня дискредитирует.
     Он замолчал.
     — О чем ты?
     — Все случившееся — бирюза, рудник «Золотой паук», «Солтон Фонтенбло», неудачно стертые следы шин, сама карта шахты, и, возможно, даже старик, который со мной говорил — западня. Все было тщательно срежиссировано, чтобы заманить меня именно в ту конкретную комнату для ветеринарных процедур, где этот газ мог быть выпущен. Эта камера была построена годы назад именно с целью введения наркотических газов опасным животным.
     — Так что же именно так сильно тебя дискредитирует?
     — Я думал, что нахожусь на шаг впереди своих противников, а в действительности все обстояло с точностью до наоборот: это они опережали меня не на один, а на несколько шагов.
     — Ты говоришь «они». Ты действительно веришь, что Альбан был вовлечен во все это, так или иначе?
     Пендергаст ответил не сразу. Некоторое время он молчал, а затем тихим, упавшим голосом повторил то, что слышал перед тем, как впасть в беспамятство:
     — «Ты должен благодарить за это Альбана». Довольно недвусмысленное заявление, тебе так не кажется?
     — Так и есть.
     — Весь сложный механизм, который продемонстрировали мне в «Солтон Фонтенбло», был спроектирован так, чтобы исключить и предвидеть любые возможные неудачи. Хитросплетение интриг указывает на то, что это — постановка Альбана. Постановка, которой он наслаждался. И при этом — именно его убийство запустило ловушку.
     — Полагаешь, он выбрал столь вычурный способ покончить с собой? — спросила Констанс.
     — Сомневаюсь. Самоубийство не вписывается в стиль Альбана.
     На том конце провода некоторое время звучала лишь тишина. Затем Констанс заговорила снова:
     — Ты рассказал лейтенанту д’Агосте?
     — Я никого об этом не информировал. Особенно лейтенанта д’Агосту. Он уже и так знает об Альбане больше, чем стоило бы. Что касается полиции вообще, то я не верю, что они способны оказать мне какую-либо посильную помощь в этом вопросе. Во всяком случае, если они и могли что-то найти, то лишь с самого начала. Сейчас они уже затоптали все неочевидные улики и нанесли только больший ущерб. Мой план состоит в том, чтобы вернуться в тюрьму Индио сегодня днем и посмотреть, смогу ли я вытащить что-либо из этого… человека, — Пендергаст прервался. — Констанс, я ужасно огорчен, что с самого начала позволил заманить себя в эту ловушку.
     — Он был твоим сыном. Ты не мог ясно мыслить.
     — Это не может служить ни утешением, ни оправданием, — и с этими словами Пендергаст завершил разговор, вернул сотовый телефон в карман пиджака и остался неподвижной, смутной, задумчивой фигурой в темной комнате.

23


     Терри Бономо был экспертом САПИ — Системы Автоматизированного Проектирования Идентификации — нью-йоркской полиции. Он слыл умником в лучшей итальянско-джерсийской традиции, и это делало его в глазах лейтенанта д’Агосты одним из лучших сотрудников. Просто сидя в отделе криминалистики среди компьютеров, дисплеев, графиков и лабораторного оборудования, д’Агоста ощущал, как его настроение повышается. Он чувствовал себя просто прекрасно, выбравшись из затхлых и тусклых пределов музея. Его состояние улучшалось еще сильнее от осознания настоящей деятельности. Сейчас перед ним стояла задача идентификации фальшивого «профессора», пока его команда судмедэкспертов исследовала кости и лоток на наличие отпечатков, ДНК, волос и волокон. Создание фоторобота ложного Уолдрона было следующей зацепкой. Как только у них будет портрет преступника, это станет большим шагом вперед. И никто не мог показать себя в деле составления фотороботов лучше, чем Терри Бономо.
     Д’Агоста заглянул через плечо Бономо, наблюдая за его работой. Через стол от него сидел Сандовал, техник из отдела остеологии. Всю эту работу можно было провести и в музее, но д’Агоста предпочитал приглашать свидетелей в участок для задач такого рода. Сам факт присутствия в полицейском участке создавал стрессовую ситуацию для свидетеля и заставлял его сосредотачиваться и напрягаться. По крайней мере, на Сандовала эта атмосфера действовала именно так.
     — Эй, Вини, — обратился Бономо со свойственным ему акцентом жителя Нью-Джерси, — помнишь, как я составлял портрет подозреваемого в убийстве по свидетельствам самого убийцы?
     — О, да! Легендарная история, — усмехнулся д’Агоста.
     — Хесус Х. Кристофер. Парень решил выставить себя свидетелем собственного убийства и сыграть милашку. Задумал составить бредовый фоторобот, чтобы сбить нас с толку, но я сразу заподозрил неладное, как только мы с ним начали, — во время рассказа Бономо не отрывался от работы, продолжая стучать по клавишам и двигать мышью. — У многих свидетелей плохая память. Но этот клоун давал нам подробнейшее описание человека, который внешне был полной противоположностью его самого. У него был большой нос — так он сказал, что у плохого парня был маленький. Его губы? Тонкие. Так что губы у преступника были полными. Его челюсть? Узкая. Преступник якобы был с массивной челюстью. Он сам лысый — значит, у преступника были длинные волосы.
     — Да, я никогда не забуду, как ты раскусил его и начал составлять портрет из противоположностей тому, что он говорил. Когда вы закончили, на нас с экрана смотрел наш свидетель. Пытаясь обвести нас вокруг пальца, он скормил нам собственную уродливую рожу.
     Бономо взревел от смеха. Д'Агоста смотрел, как Терри грубо создал овал лица, на основе ответов Сандовала, как новое окно выскочило здесь, а дополнительный слой появился там.
     — Серьезная программа, — тоном знатока констатировал лейтенант, — и она явно улучшилась с момента моего последнего визита.
     — Ее постоянно модернизируют. Она похожа на Photoshop, только у нее единственная цель. Мне понадобилось три месяца, чтобы освоить ее, а потом они ее переделали, и пришлось доучиваться. Но теперь я подкованный сукин сын. Винни, помнишь те старые времена: все эти маленькие карточки и шаблоны пустых лиц?
     Д'Агоста вздрогнул. Бономо с размахом нажал последнюю клавишу, и повернул ноутбук так, чтобы Сандовал мог видеть экран. Большое центральное окно отображало цифровой эскиз мужского лица, с мелкими окнами, окружавшими его.
     — Насколько это близко к истине? — спросил он Сандовала.
     Лаборант долго вглядывался в него.
     — Он… на него похож.
     — Мы только начали. Давайте перейдем к особенностям. Начнем с бровей.
     Бономо нажал на окно с каталогом черт лица и выбрал строку «брови». Появилась горизонтальная прокрутка маленьких ячеек, содержащих изображения бровей. Сандовал выбрал наиболее подходящий вариант, программа выдала ему множество других, чтобы улучшить качество соответствия, и лаборант сосредоточенно выбрал нужные брови. Д'Агоста наблюдал, как дотошно Бономо проходит весь процесс уточнения внешнего вида бровей по форме, толщине, конусности, расстоянию и всему остальному. Наконец, когда и он, и свидетель остались довольны результатам, они перешли непосредственно к глазам.
     — Так что этот преступник натворил? — обратился Бономо к д’Агосте.
     — Он подозревается в убийстве лаборанта в Музее Естественной Истории.
     — Да? Интересно. И как он это сделал?
     Д’Агоста улыбнулся: Бономо был чрезвычайно любопытен, и обожал узнавать истории тех, чьи портреты создавал.
     — Он использовал фальшивое удостоверение личности, получил доступ к коллекциям музея, а затем — возможно — убил специалиста. Его фальшивая личность, на самом деле, принадлежала профессору колледжа в Брин-Маур, Пенсильвания. Болтливому старому пердуну с трифокальными очками. Он чуть не испачкал трусы, когда узнал, что кто-то украл его личину и теперь разыскивается по подозрению в убийстве.
     Бономо захохотал еще громче.
     — Могу себе это представить.
     Д'Агоста впал в задумчивость, наблюдая за тем, как Бономо проходил через бесконечный процесс вытачивания носа, губ, челюсти, подбородка, скул, ушей, волос, цвета кожи и пигмента и еще с десяток других черт лица. Но у него был хороший свидетель в лице Сандовала, который видел поддельного ученого больше одного раза. Наконец, Бономо нажал кнопку, и программа моделирования портретов подняла целый ряд сгенерированных компьютером вариаций для создания итогового лица среди ранее выбранных Сандовалом образов. Немного затенения и выравнивания, несколько дополнительных настроек, а затем Бономо откинулся назад с удовлетворением, как художник, закончивший портрет.
     Компьютер, казалось, завис.
     — Что он сейчас делает? — поинтересовался д’Агоста.
     — Визуализирует композицию.
     Несколько минут спустя компьютер жалобно защебетал, и на экране появилось небольшое окно, которое гласило: «Процесс визуализации завершен». Бономо нажал кнопку, и принтер, вызванный к жизни, выплюнул лист, содержащий черно-белое изображение. Бономо сорвал его с лотка, взглянул на него, а затем показал Сандовалу.
     — Это он? — спросил он.
     Сандовал уставился на рисунок с изумлением.
     — Боже мой! Это тот самый парень! Невероятно. Как вы это сделали?
     — Нет, это сделали вы, — качнул головой Бономо и похлопал лаборанта по плечу.
     Д'Агоста взглянул на изображение, созданное Бономо. Портрет на ним был четким, как фотография.
     — Терри, ты мужик, — пробормотал он.
     Бономо засиял от столь лестного комплимента, затем напечатал еще полдюжины копий и передал их лейтенанту.
     Д'Агоста выровнял листы, постучав ими по столешнице, и положил их в папку с делом.
     — Пришли мне изображение по почте, ладно?
     — Сделаю, Винни.
     Когда д’Агоста вышел из участка с Сандовалом на буксире, он подумал, что теперь раскрытие этого дела стало лишь вопросом времени. Осталось найти человека, соответствующего полученному фотороботу, среди двенадцати тысяч тех, кто был в музее в день убийства, и можно праздновать победу. Работы было чертовски много, но теперь у нее хотя бы было направление. Что ж, это будет весело.

24


     Камера для допросов «Б» изолятора временного содержания в тюрьме города Индио, штат Калифорния была просторной, с бежевыми стенами из шлакоблоков, одним столом и четырьмя стульями: тремя с одной стороны стола и одним — с другой. С потолка, не скрываясь, свисал микрофон, а в двух углах помещения стояли видеокамеры. Дальнюю стену занимал темный прямоугольник одностороннего зеркала.
     Специальный агент Пендергаст сидел на среднем из трех стульев. Его руки лежали на столе, пальцы были сцеплены. В комнате для допросов стояла совершенная тишина. Бледно-голубые глаза агента были устремлены в некую далекую, невидимую точку пространства, сам Пендергаст не шевелился и походил на мраморную статую.
     Вскоре по коридору разнеслись звуки шагов. А еще до чуткого слуха Пендергаста донесся звук качения. Что-то везли по коридору на колесиках. Через несколько мгновений засов отодвинулся, и дверь комнаты открылась внутрь. Пендергаст взглянул на Джона Спандау, старшего офицера, вошедшего в помещение. Обменявшись с ним взглядами, агент поднялся — немного неловко из-за ноющих ушибов, оставленных недавней дракой — и протянул руку:
     — Мистер Спандау, — поздоровался он.
     Спандау слегка улыбнувшись, кивнул.
     — Он готов.
     — Он ничего не говорил?
     — Ни слова.
     — Я понял. В любом случае, заводите его.
     Спандау вышел обратно в коридор, перемолвился с кем-то парой слов шепотом, после чего в комнате появился недавний нападавший из «Солтон Фонтенбло». Сейчас на нем был оранжевый тюремный комбинезон. Он казался спокойным и не опасным, однако его все равно сопровождали два охранника. У мужчины на запястье плотно сидел гипс, а на колене — бандаж. Шел он медленно, заметно прихрамывая, при этом тюремщики не стали облегчать ему задачу и не сняли с него ни наручников, ни ножных оков. Охранники направили его на одинокий стул в дальнем конце стола, и усадили.
     — Вы хотите, чтобы мы присутствовали? — спросил Спандау.
     — Нет, спасибо.
     — Охранники будут снаружи, если вам что-нибудь понадобится.
     Спандау кивнул, после чего все трое тюремщиков покинули комнату для допросов. Засов скользнул в паз, а затем в замке повернулся ключ.
     Взгляд Пендергаста на мгновение уперся в закрытую дверь. Затем он сел и повернулся, чтобы внимательно рассмотреть задержанного. Мужчина вернул ему взгляд, но выражение его лица оставалось абсолютно бесстрастным. Он был высоким и мускулистым, с широким лицом, высоким лбом и тяжелыми бровями.
     Долгое время двое мужчин просто молча смотрели друг на друга. Наконец, Пендергаст нарушил тишину:
     — Я в состоянии помочь вам, — сказал он. — Если только вы позволите мне.
     Мужчина не ответил.
     — Вы стали такой же жертвой, как и я. Вы были не меньше моего удивлены, когда в ту комнату закачали седативный препарат, — его тон стал мягким, понимающим, чуть ли не заискивающим. — Вас сделали, попросту говоря, козлом отпущения. Шестеркой. Могу догадаться, что это не очень приятно. Сейчас я не знаю, почему вы взялись за эту работу, почему вы согласились напасть на меня и какое вознаграждение должны были за это получить. Я знаю лишь то, что это было для вас работой, а не способом отомстить за некие личные обиды, ведь я никогда не видел вас прежде, и перейти вам дорогу тем или иным образом просто не мог. Сейчас для меня ясно и то, что вас подставили, обманули, использовали, а потом бросили на съедение волкам, — он немного помолчал, дав этой мысли повисеть в воздухе. — Я сказал, что могу помочь вам. И я помогу, если вы скажете мне, кто вы и на кого работаете. Это все, что я хочу услышать от вас. Два имени. И я сделаю для вас все остальное.
     Мужчина лишь смотрел на агента все с тем же пустым выражением на лице.
     — Если вы продолжаете молчать из какого-то иллюзорного чувства преданности, позвольте уточнить: вас уже принесли в жертву. Вы понимаете? Кем бы ни был ваш кукловод — тот, кто направлял ваши действия — он явно с самого начала хотел вывести вас из строя, так же, как и меня. Так зачем же молчать дальше?
     По-прежнему тишина.
     — Позвольте мне рассказать вам историю. Один из моих коллег посадил мафиози в тюрьму семь лет назад за вымогательство и шантаж. У бандита было много возможностей предоставить имена своих боссов в обмен на смягчение наказания, но он остался верным солдатом. Он отмотал весь свой срок, все семь лет наказания. Этот человек вышел на свободу две недели назад. Первое, что он сделал, это отправился домой к семье, которая приветствовала его со слезами радости. Меньше чем через час после этого, он был убит теми самыми бандитами, ради защиты которых он отправился в тюрьму. Они повели себя так, чтобы убедиться, что его рот останется закрытым... несмотря на семь лет его молчания.
     Слушая эту историю, заключенный заморгал чуть чаще, однако никаких других движений не произвел — остался неподвижным, как изваяние.
     — Вы молчите в надежде, что вас вознаградят? Уверяю вас, этого никогда не произойдет.
     Ничего. Пендергаст помолчал некоторое время, оценивающе глядя на мужчину, сидящего через стол от него. Наконец, он снова заговорил.
     — Возможно, вы защищаете свою семью. Может быть, вы боитесь, что если вы заговорите, они будут убиты.
     Мужчина также не отреагировал и на это. Пендергаст поднялся.
     — Если это так, то единственная надежда для вашей семьи и для вас лично — это заговорить. Мы сможем защитить их. В противном случае вас всех убьют, это я могу вам предречь. Поверьте мне: я видел, как это происходило много раз.
     Что-то мелькнуло в глазах этого человека, или агенту просто показалось?
     — Доброго дня.
     С этими словами, Пендергаст позвал охранников. Дверь отперли, засов выдвинули, и охранники вошли вместе со Спандау. Пендергаст оставался стоять, пока конвой выводил заключенного. На какое-то время агент замешкался.
     — Я возвращаюсь в Нью-Йорк, — сказал он. — Можете организовать для меня пересылку его фотографий, отпечатков пальцев, ДНК и медицинского заключения врача?
     — Конечно.
     — Вы мне очень помогли, — он кивнул и продолжил говорить после недолгой паузы. — Скажите мне, мистер Спандау, вы ведь ценитель вина, не так ли?
     Мужчина посмотрел на агента со скрытым удивлением.
     — Что заставило вас так подумать?
     — Брошюра с подробным описанием фьючерсов Бордо на вашем рабочем столе, которую я заметил вчера.
     Спандау замялся.
     — Признаюсь, что я могу назвать себя его поклонником.
     — Значит, вы знакомы с «Шато Пишон Лонгвиль Комтесс де Лаланд»?
     — Конечно.
     — Вам оно нравится?
     — Я никогда не дегустировал его, — Спандау покачал головой. — И не смогу на офицерскую зарплату.
     — Жаль. Просто так получилось, что сегодня утром мне удалось раздобыть экземпляр урожая 2000 года. Отличный год, вполне уже можно пить. Я договорился, чтобы бутылку доставили к вам домой.
     Спандау нахмурился.
     — Я не понимаю.
     — Вы оказали бы мне огромную личную услугу, если бы сообщили тотчас же, когда этот человек начнет говорить. Поверьте, все это во имя благой цели — раскрытия этого дела, не более.
     Спандау выслушивал эту просьбу в тишине.
     — И если бы вы смогли сделать запись того, что именно он скажет — официально, разумеется — это было бы просто вишенкой на торте. Возможно, это сможет нам помочь. Вот моя визитка.
     Спандау помолчал еще одно мгновение. А затем его обычно бесстрастное лицо расплылось в довольной улыбке.
     — Агент Пендергаст, — сказал он, — для меня будет честью помочь вам раскрыть это дело.

25


     Покидая тюрьму, Пендергаст направился на юг. Солнце уже начинало клониться к закату, когда он свернул с главной дороги и припарковался под суровым хребтом холмов Скэррит.
     Он взобрался на гребень и посмотрел на восток. Между ним и мертвым берегом Солтон-Си лежал «Фонтенбло», его безвкусные и рваные линии затмевались холодной гладью воды. Все было по-прежнему. От горизонта до горизонта в этом краю не появилось ни малейшего признака жизни. Компанию агенту в этом безмолвии составлял лишь заунывный и тихий стон ветра.
     Теперь Пендергаст посмотрел севернее, следуя взглядом по пробитой грунтовой дороге, ведущей к шахте «Золотой паук». Плохо замаскированные следы шин, которые он отметил накануне, исчезли, оставив на своем месте лишь новую, явно не нарушенную корку соли.
     Пендергаст прошел по противоположной стороне предгорья и приблизился к курорту — так же как он сделал прошлой ночью. От каждого его шага под туфлями поднималось облачко соленой пыли. Он отметил, что не видит ни одного следа своей прошлой активности — ступени, по которым он поднимался на веранду, как и сама веранда, казалось, все это время (с самого упадка отеля) лежали нетронутыми.
     Он повернул прочь от «Солтон Фонтенбло» и прошел полмили на север, к главному входу в шахту «Золотой паук». Ее древняя дверь была наполовину зарыта в намытую соль. Миниатюрные соляные дюны, образованные пылевыми смерчами, были разбросаны вдоль грунтовой подъездной дороги, и соленая корка казалась нетронутой, как и с его опорного пункта на хребте холма.
     Пендергаст тщательно обследовал вход с разных углов, пройдя сначала вперед, потом назад. Изредка он останавливался, чтобы окинуть окрестности оценивающим взглядом. Наконец, он опустился на колени и очень внимательно осмотрел корку под ногами, а затем вынул крошечный венчик из кармана своего пиджака и очистил поверхность — нежно, мягко — постепенно обнажая светлую соль внизу. Теперь он, наконец, увидел слабые следы активности, так умело стертые, что не было никакой возможности расшифровать или собрать с них какую-либо информацию. Он долго разглядывал их, поражаясь такой очевидной попытке сокрытия отпечатков, прежде чем снова встать.
     Ветер плакал и стонал, шевеля его волосы и теребя лацканы пиджака. На краткий миг агенту показалось, что по воздуху разнесся слабый, приятный запах лилий…
     Отвернувшись от шахты, Пендергаст продолжил свой путь на север, пройдя две мили до окраины города-призрака Солтон-Палмз. Он выглядел так же, как накануне: разбитые фонари, разрушенные дома, зияющие провалы окон, ржавые поилки для птиц, пустые бассейны. Но слепленной лачуги с рубероидной крышей, что стояла на южной окраине города, уже не было.
     Пендергаст подошел к тому месту, где она находилась прежде. Он прекрасно помнил, как стучал накануне в примитивную дверь, чтобы поговорить с Кьюитом. Теперь здесь не было ничего, кроме грязи и наростов иссохшей травы.
     Как будто все здесь — и отель, и шахта — стояли непосещаемыми и нетронутыми в течение многих лет. Как если бы старик и его никчемный хлам никогда не существовали.
     Казалось, что это все было сном.
     На мгновение Пендергаст покачнулся — всему виной была пустяковая неустойчивость из-за беспокойных и резких порывов ветра, бьющих по ногам. Затем он повернулся на юг и начал спускаться вниз через соль, пыль и песок к своей арендованной машине.

26


     — Да, — сказал младший куратор. — Конечно, я помню его. Он работал с Марсалой, примерно, два месяца назад. Они с Марсалой вели себя, как приятели, что было довольно необычно.
     — Тот парень на экране похож на него? — переспросил Бономо.
     — Почти в точности. Кроме... — куратор присмотрелся к ноутбуку, — мне кажется, что его лоб был немного шире. Шире в висках, пожалуй.
     Бономо сотворил волшебство с помощью своей программы проектирования лиц.
     — Вот так?
     — Еще немного шире, — качнул головой куратор с возросшей убежденностью в голосе, — и выше.
     Еще немного магии.
     — Так?
     — Да. Это идеально.
     — Идеально? В самом деле?
     — Абсолютно.
     — Мы стараемся угодить клиенту! — сказал Бономо и разразился своим фирменным смехом.

     Д'Агоста с улыбкой наблюдал за этим странным процессом обмена любезностями. Они проводили опрос персонала отдела остеологии, вызывая каждого, кто вспомнил, что видел этого «ученого», которому помогал Марсала. Дополнительные свидетельства позволили Бономо подправить портрет, созданный накануне, чтобы добиться еще большего совпадения. Д’Агоста был настроен оптимистично и собирался вскоре снова начать обзор записей с камер наблюдения с портретом преступника на руках. Его интересовали две даты — в частности, день, когда был убит Марсала. А еще тот, когда он расписался за образец для посетителя.
     Д'Агоста вычеркнул имя младшего куратора на своем листе. Теперь следовало двигаться дальше по списку. Следующей сотрудницей отдела остеологии, видевшей фальшивого ученого, была женщина по фамилии Споттинг. Д’Агоста не преминул познакомить ее с Бономо и с удовольствием понаблюдал, как она делится с ним своим мнением. Бономо прорубил довольно широкую просеку в пыльном и тихом музее, громко разговаривая, шутя, делая всезнайкам замечания и хохоча во весь доступный объем своих легких. Это приносило д’Агосте тайную радость, особенно когда Фрисби несколько раз высовывал голову из своего кабинета и хмурился. Он ничего не говорил — что он мог сказать? Это было дело полиции.
     Уголком глаза д’Агоста заметил Марго Грин. Она шла по коридору неподалеку от главного входа в отдел остеологии. Их глаза встретились, и она махнула рукой в сторону соседнего хранилища.
     — Ну как? — обратился д’Агоста, последовав за ней внутрь и закрыв за собой дверь. — Готовы рассмотреть те дополнительные образцы?
     — Уже сделано. Готтентот так и не был найден. Отсутствующая трубчатая кость также не нашлась ни в одном из близлежащих лотков. Но я провела дальнейший анализ женского скелета, как и обещала. Я хотела бы дать вам новую информацию.
     — Я весь внимание.
     Д’Агосте показалось, что Марго выглядит слегка запыхавшейся.
     — Я могу подтвердить большинство своих первоначальных выводов о костях. Дальнейшее изучение, в частности, соотношение изотопов кислорода и углерода, присутствующих в скелете, указывает на то, что рацион и географическое местоположение соответствуют женщине, жившей в конце девятнадцатого века, возрастом примерно шестьдесят лет, находившейся в городской американской среде, возможно, Нью-Йорке или окрестностях.
     По коридору вновь пронесся взрывной звук смеха Бономо. Казалось, даже стены сотряслись от его хохота.
     — Еще немного громче, — сказала Марго, — и ваш друг мог бы обскакать Джимми Дюранте[66].
     — Он немного несносный, но он лучший в своем деле. Кроме того забавно наблюдать за Фрисби, который нервничает по пустякам.
     При упоминании имени Фрисби, лицо Марго помрачнело.
     — Как вы справляетесь? — спросил д’Агоста. — Я имею в виду, находится здесь вот так. Я знаю, что это для вас нелегко.
     — Я поступаю правильно.
     — Фрисби усложняет вам жизнь?
     — Я справляюсь.
     — Вы хотите, чтобы я поговорил с ним?
     — Спасибо, но это не поможет. Я ничего не приобрету и могу все потерять из-за этой конфронтации. Музей может быть настоящим змеиным логовом. Если я буду вести себя тихо, все будет хорошо, — она помолчала. — Знаете, есть еще кое-что, о чем бы я хотела с вами поговорить.
     — И о чем же?
     Несмотря на то, что они были одни, Марго понизила голос.
     — Вы помните, когда просили Сандовала проверить сопроводительную запись на этот скелет?
     Д'Агоста кивнул, но не смог понять, к чему она клонит.
     — И когда мы добрались до имени препаратора — доктора Паджетта — Сандовал сказал: «О! Тот самый Паджетт».
     — Продолжайте.
     — В тот момент это показалось мне странным. Поэтому сегодня я спросила Сандовала об этом. Как и многие работники музея, он любит собирать старые слухи и сплетни. Во всяком случае, он рассказал мне, что у этого Паджетта — который, кстати, являлся куратором отдела остеологии здесь много лет назад — была жена. И она исчезла. Между ними произошел какой-то запоминающийся скандал… Ее тело так и не нашли.
     — Исчезла? — переспросил д’Агоста. — Как? И что за скандал?
     — Он не знает, — ответила Марго.
     — Вы думаете, о том же, о чем и я?
     — Вероятно, — и это пугает меня до чертиков.

27


     Лейтенант Питер Англер сидел за потертым столом, заваленным бумагами, в одном из офисов Администрации Транспортной Безопасности. За пределами единственного окна ревел непрерывный поток самолетов на взлетно-посадочной полосе 4Л-22П аэропорта имени Джона Кеннеди. Внутри было почти так же шумно: офисы АТБ купались в звоне телефонов, щелканье клавиш, хлопанье дверей, и — нередко — в гневных или возмущенных голосах на повышенных тонах. Прямо напротив холла, грузный человек из Картахены подвергался — это можно было видеть через приоткрытую дверь — личному досмотру.
     Как там гласила та строка из трагедии Софокла «Царь Эдип»? «Как может быть ужасно познание правды».
     Англер взглянул на бумаги, разбросанные по его столу.
     За неимением зацепок для раскрытия этого дела, несколько его людей взялись за проверку более сложных путей, которыми Альбан мог бы въехать в страну. У них был всего один непреложный факт: прежде чем попасть в США, Альбан находился в Бразилии. На основании этого Англер отправил своих людей во все местные аэропорты, на Пенсильванский вокзал и в главное управление автовокзалами с надеждой на то, что они сумеют найти хоть какую-то информацию о его передвижениях.
     Англер достал стопку бумаг. Перед ним лежали списки людей, въехавших в страну из Бразилии за последние несколько месяцев через аэропорт имени Джона Кеннеди. Это был лишь один из многочисленных списков, и он был толщиной в один дюйм. Задачей было найти хоть какие-то данные? Да его люди просто погрязли в этих самых «данных»! Да вот только среди них был один лишь отвлекающий мусор. Его люди уже просмотрели эти самые списки вдоль и поперек по нескольку раз, разыскивая известных преступников, с которыми Альбан, возможно, был связан.
     Сам же Англер лишь наблюдал за процессом, час за часом пролистывая полученные списки, ожидая чего угодно, что могло бы привлечь его внимание. Он знал, что не мыслит, как среднестатистический коп. Его мозг был «правополушарным»: всегда выискивал то, что вызовет интуитивный скачок, ту странную связь, которую более традиционный, логически сконструированный ум не заметит. Это свойство не раз выручало его. И так он продолжал переворачивать страницы и читать имена, даже не зная, что именно он ищет. Одно они выяснили точно: Альбан не въезжал в страну под своим собственным именем.

     Говард Миллер
     Диего Кавальканти
     Беатрис Кавальканти
     Роджер Тейлор
     Фриц Циммерманн
     Габриэла Азеведо
     Педро Алмейда

     Просматривая списки, он уже в который раз ощутил нечто странное — ему казалось, что весь этот путь до него уже кто-то проделал. Дело было во всяких мелочах: небольшом беспорядке среди бумаг, для которого не было очевидных причин, перерытые ящики с никому не нужными файлами… и ведь несколько человек действительно смутно вспомнили, что сюда приходил кто-то еще и задавал точно такие же вопросы, как и он, только это было полгода или год назад.
     Но кто это мог быть? Пендергаст?
     При мысли о Пендергасте Англер почувствовал знакомое раздражение. Он никогда не встречал столь… экзотического персонажа. Если бы этот человек хоть немного сотрудничал, может быть, во всем этом перебирании бумаг и не было бы необходимости. Но Англер отогнал эти мысли подальше, заставив себя вновь сосредоточиться на списках. Его уже начала донимать легкая изжога, и он не собирался позволять мыслям о Пендергасте распалить ее сильнее.

     Денер Гуларт
     Маттиас Кан
     Элизабет Кемпер
     Роберт Кемпер
     Наталья Роча
     Тапаньес Ландберг
     Марта Берлиц
     Юрий Паис

     Вдруг он остановился. Одно из имен — Тапаньес Ландберг — привлекло его внимание. Почему? Ему и раньше попадались на глаза странные имена, но они ничем его не цепляли. Что в этом конкретном случае могло всколыхнуть его правое полушарие мозга?
     Он присмотрелся и задумался. Что Пендергаст говорил о своем сыне? Он сказал так мало, что все произнесенные им слова отпечатались в памяти Англера. «Он был вполне способен справиться даже с самой худшей из неприятностей». Там было что-то еще. Что-то, весьма интригующее, вроде: «он наслаждался ведением опасных игр, и был настоящим профессионалом в вопросах издевательства и унижения».
     Игры. Издевательства и унижения. Интересно. Какой смысл скрывался за завесой этих слов? Может, Альбан был фокусником? И, если так, то насколько он любил свои маленькие шуточки?
     Взяв карандаш, Англер медленно, поджав губы, начал писать имя Тапаньес Ландберг в верхнем поле списка.

     Тапаньес Ландберг
     Тапаньес Бергланд
     Сада Планьтенберг
     Абрадьес Плангент

     Абрадьес Плангент. По наитию Англер удалил буквы, которые составляли имя «Альбан». Слева оказалось:

     рдесПагент

     Перейдя на нижнюю строчку, он сложил эти буквы.

     дергаПенст
     Пендергаст
     Англер взглянул на детали списка. Рейс компании «Эйр-Бразилия», из Рио-де-Жанейро в Нью-Йорк. Человек из Бразилии, который приземлился в аэропорту Кеннеди, носил имя, служившее анаграммой имени «Альбан Пендергаст».
     Впервые за несколько дней Питер Англер улыбнулся.

28


     Читальный зал материалов на микроносителях на первом этаже главного здания нью-йоркской Публичной Библиотеки был ярко освещен и оборудован аппаратами для чтения микрофильмов и микрофиш. Комфортными, однако, местные условия назвать было нельзя — температура здесь была неестественно высокой. Заняв место рядом с Марго, д’Агоста ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу своей рубашки. Он наблюдал, как она загружала катушку с микрофильмом в машинку и продевала пленку через механизм, после чего протягивала ее на натяжное веретено.
     — Господи, — вздохнул д’Агоста. — Я думал, такого уже не встретишь, и все данные давно оцифрованы. Так что же именно мы ищем?
     — Газету «Нью-Йорк Ивнинг Индепендент». Она была довольно полной для своего времени и отображала более сенсационные истории, чем «Таймз», — Марго взглянула на поле микрофильмов. — Эта катушка охватывает период с 1888 по 1892. С чего, как думаете, стоит начать?
     — Скелет появился в коллекции в 1889-м. Давайте начнем с него, — д’Агоста потянул свой галстук еще немного ниже. Черт, как же здесь жарко. — Если этот парень убил жену, то не стал бы ждать, чтобы избавиться от тела.
     — Вы правы. Марго крутанула вперед большой циферблат на передней панели машины для чтения микрофильмов. Старые газетные страницы стали прокручиваться на экране: сначала медленно, затем быстрее. Машина ностальгически жужжала. Д'Агоста взглянул на Марго. Она казалась другим человеком, когда находилась за пределами музея — более расслабленной.
     Тем временем его не покидало ощущение некоторой бесполезности: то, что они делали сейчас, было, безусловно, интересным, но он не представлял, как это поможет ему продвинуться в расследовании. Ведь даже если Паджетт убил жену и поместил ее кости в коллекцию, не он ведь убил Виктора Марсалу. С удивлением д’Агоста понял, что нынешняя выходка Пендергаста с этим внезапным исчезновением катастрофически вывела его из себя. Он заскочил в музей, задал несколько вопросов, одарил лейтенанта ложной надеждой на раскрытие дела, а потом просто пропал без следа. Все это произошло пять дней назад. За это время д’Агоста оставил на автоответчике агента несколько сообщений, которые с каждым разом становились все более раздраженными. Все они остались без ответа.
     Марго снизила скорость пролистывания, добравшись 1889-го года. Машина переворачивала страницу за страницей, и перед глазами д’Агосты мелькали статьи о внутренней городской политике Нью-Йорка, красочные или мрачные зарубежные события, сплетни и криминальные истории и вся сопутствующая шумиха внутри и вне города. А затем — в конце лета 1889-го — произошло нечто, привлекшее внимание лейтенанта:

     «ОБЩИЙ ОБЗОР МЕСТНЫХ НОВОСТЕЙ
     ~~~~~
     Выпустили более дорогостоящие железнодорожные акции — Мужчина задержан по подозрению в исчезновении жены — Новые премьеры в театре «Гаррик» — Распад «Sugar Ring» — Стинсон в тюрьме после иска о клевете.
     ~~~~~
     Специально для Нью-Йорк Ивнинг Индепендент.
     НЬЮ-ЙОРК, 15 АВГУСТА. «Сталь Консалидейтид» внесла тендерное предложение по новым акциям для продажи стали, направленное на постройку надземной железной дороги, которая планируется на Третьей авеню. — Полиция Нью-Йорка арестовала доктора Эванса Паджетта из нью-йоркского Музея в связи с недавним исчезновением его жены. — В театре «Гаррик» в эту пятницу будет дебютировать новая версия Отелло, с Джулианом Халкомбом в роли мавра. — Пресловутое «Sugar Ring», по слухам, в последнее время находится на грани...»

     — Боже мой, — пробормотала Марго. — Так он действительно убил свою жену.
     — Это был всего лишь арест, — возразил д’Агоста. — Давайте продолжим просмотр.
     Марго пропустила несколько следующих листов. Примерно через неделю появилось другое соответствующее упоминание. Теперь журналисты раскрыли эту историю более подробно:

     МУЗЕЙНОГО УЧЕНОГО ОБВИНИЛИ В ЖЕНОУБИЙСТВЕ. РАЗЫСКИВАЕТСЯ ТЕЛО ЖЕНЫ. РАЗГОРАЕТСЯ СКАНДАЛ.
     ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ РАССКАЗАЛ ОБ УБИЙСТВЕ ЖЕНЫ ЗА ДЕНЬ ДО ЕЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ — ПОДСЛЕДСТВЕННЫЙ ХРАНИТ МОЛЧАНИЕ — ГЛАВА МУЗЕЯ ОТРИЦАЕТ ПРИЧАСТНОСТЬ ОРГАНИЗАЦИИ.
     НЬЮ-ЙОРК, 23 АВГУСТА. Доктор Эванс Паджетт был официально задержан сегодня в связи с исчезновением и предполагаемым убийством своей жены, Офелии Паджетт. Миссис Паджетт, как было известно друзьям и соседям, страдала от упадка сил и мучительных болей наряду с растущими признаками психического расстройства. Доктор Паджетт первым попал под подозрение, когда его коллеги из нью-йоркского Музея Естественной Истории, где он занимал должность куратора, сообщили полиции, что он упоминал несколько раз о своем желании оборвать жизнь жены. Со слов коллег, дававших показания, доктор Паджетт утверждал, будто в нынешнем состоянии его жены был повинен перечень неких лекарств и снадобий, которые она принимала. Во время этих же заявлений он завуалированно намекал о намерении прекратить ее страдания. С момента ареста Паджетт не сделал никакого заявления в полицию или в органы прокуратуры, храня решительное молчание. В настоящее время он находится под стражей в камере в ожидании суда. Редакция обратилась к главе музея с просьбой прокомментировать это дело, однако о тревожных событиях за пределами музея он предпочел не распространяться, отметив лишь, что государственное учреждение такого уровня не могло сыграть никакой роли в исчезновении миссис Паджетт.

     Д'Агоста усмехнулся.
     — Даже тогда музейные власти были больше заинтересованы в защите своей репутации, чем в оказании помощи следствию, — усмешка его быстро потускнела. Он продолжил лишь после небольшой паузы, — интересно, что это были за лекарства. Вероятно, она сидела на кокаине или опиуме?
     — В целом, ее состояние напоминало состояние современного наркомана. Упадок сил… так в XIX веке говорили о приближающейся смерти. А вот это интересно, — Марго вдруг замолчала, оборвавшись на полуслове.
     — Что интересно?
     — Один из тестов, которые я провела на скелете, показал некоторую аномальную минерализацию. Возможно, Офелия Паджетт страдала от костного заболевания или другого дегенеративного расстройства.
     Д'Агоста смотрел, как Марго продвигалась вперед, просматривая более поздние выпуски газеты. Там было одно или два кратких упоминания о предстоящем судебном процессе, и одно — с указанием даты предстоящего суда. А затем, 14 ноября 1889 года:

     Доктор Эванс Паджетт с Грамерси Лейн, обвиненный в убийстве своей жены Офелии, был сегодня оправдан по всем обвинениям, выдвинутым против него судьей Королевского суда на Парк-Роу, 2. Хотя некоторые очевидцы выступали на стороне обвинения, рассказывая о намерениях Паджетта «прекратить страдания своей жены», прокурор штата Нью-Йорк предоставил тому лишь косвенные доказательства, и доктор Паджетт был оправдан за неимением состава преступления, несмотря на усердный поиск оного полицейскими властями Манхэттена. Паджетт был освобожден от судебных приставов и получил разрешение покинуть зал суда свободным человеком в полдень этого дня.

     — «За неимением состава преступления», — повторил д’Агоста. — Конечно, тело же не было найдено. Старикашка размочил его в чанах отдела остеологии, а потом засунул кости в коллекцию, обозначив их «готтентот»!
     — В 1889-м году судебную антропологию нельзя было назвать развитой областью науки. После того, как Офелию Паджетт… превратили в скелет, ее уже нельзя было опознать. На тот момент это было идеальное преступление.

     Д'Агоста устало откинулся на спинку стула. Сейчас он чувствовал себя куда более уставшим, чем когда только вошел в библиотеку.
     — Но какого черта все это значит? И зачем этот липовый ученый украл одну из ее костей?
     Марго пожала плечами.
     — Это тайна.
     — Прекрасно. Вместо того чтобы раскрыть убийство недельной давности, мы раскрыли преступление вековой давности.

29


     «Откуда мы появились? Как возникла наша жизнь? Как мы оказались на этой пылинке под названием Земля, окруженной другими бесчисленными пылинками, из которых состоит Вселенная? Для того чтобы ответить на эти вопросы, нам придется вернуться на миллиарды лет назад, в те времена, когда наша Вселенная еще не существовала. В те времена, когда не было ничего — ничего, кроме тьмы...»
     Д'Агоста отвернулся от слегка искривленного одностороннего стекла и потер усталые глаза. Он слышал эту презентацию уже пять раз и мог бы, вероятно, наизусть декламировать эту чертову запись.
     Подавив зевок, он осмотрел затемненные границы комнаты видеонаблюдения охраны музея. Хотя на деле это помещение называлось иначе — это была Служба Поддержки Планетария. Здесь размещались компьютеры, программное обеспечение, блоки накопителей NAS[67] и сервера изображений, которые воспроизводили куполообразное видео в сердце планетария музея. Эта комната скрывалась в одном из закутков шестого этажа, прямо над вершиной купола планетария — вот, почему стекло на дальней стене было изогнутым. Насколько д’Агоста мог понять, в то время, когда музей активно устанавливал камеры видеонаблюдения, никто и не задумывался о том, что кому-то действительно может понадобиться просмотреть записи прошедших лет или месяцев. Именно поэтому лучшие мониторы для просмотра архивных записей службы безопасности находилось именно в комнате Службы Поддержки Планетария, где они пригождались чаще, чем в рубках охранников. Без сомнения, такая «гениальная» идея принадлежала какому-нибудь бухгалтеру, который предложил начальству отличный способ сэкономить.
     Основная проблема состояла в том, что в часы работы музея освещение в этой комнате должно было быть очень приглушенным, почти отсутствующим. Иначе свет мог проникнуть через одностороннее стекло в куполе планетария и испортить иллюзию, которую посетители наблюдали с нижних мест. Все мониторы для просмотра записей с камер были отвернуты от этого единственного окна. А еще здесь было тесновато: д’Агосте и его детективам — Хименесу и Конклину — приходилось сидеть практически друг у друга на коленях, деля между собой три доступные рабочие станции для воспроизведения записей службы безопасности. Д’Агоста сидел здесь, в темноте уже несколько часов, вглядываясь в маленький зернистый экран, и в глубине его глаз уже начала нарастать противная ноющая боль. Однако что-то заставляло его продолжать работу. Возможно, дело было в страхе, что если эти видеозаписи не попадут в цель, дело снова превратится в «висяк».
     Внезапно темная комната заполнилась взрывом блестящего света: в планетарии, за пределами окна и ниже только что произошел Большой Взрыв. Д’Агоста должен был помнить об этом — он ведь, в конце концов, уже не раз слышал эту демонстрацию, но Большой Взрыв каждый раз заставал его врасплох и заставлял подпрыгивать на месте. В этот раз — тоже заставил. Лейтенант закрыл глаза, но было слишком поздно: от вспышки света перед ними уже принялись плясать разноцветные звездочки.
     — Черт побери! — услышал он голос Конклина.
     Теперь оглушительная музыка ворвалась в тесное пространство. Он сидел неподвижно с закрытыми глазами, пока звезды не исчезли, а музыка немного не стихла. Затем он открыл глаза, поморгал и попытался сосредоточиться на экране перед собой.
     — Ничего? — спросил он.
     — Нет, — ответил Конклин.
     — Ничего, — сказал Хименес.
     Он знал, что задал глупый вопрос. В конце концов, если б его люди что-то заметили, они бы незамедлительно дали об этом знать. Но он все равно спросил, теша себя безумной надеждой, что, просто произнося это, он и впрямь может заставить нечто произойти и сдвинуть дело с мертвой точки.
     Запись, которую он просматривал — обзор главного входа в Зал Морских Обитателей с пяти до шести часов вечера в субботу 12 июня (в день, когда был убит Марсала) — подошла к концу, так и не выявив ничего интересного. Д’Агоста закрыл окно щелчком курсора, снова потер уставшие глаза и провел линию через соответствующую запись в блокноте, лежавшем между ним и Хименесом. Следом он вызвал главное меню программы безопасности, чтобы выбрать другое, еще не просмотренное видео. С явным отсутствием энтузиазма, он выбрал следующее видео из серии: Зал Морских Обитателей, камера главного входа, 6 7 PM, 12 июня. Он перемотал видеозапись, сначала на двойной скорости, потом — на четырехкратной, а затем, когда зал стал совершенно пустым — на восьмикратной скорости.
     Ничего.
     Вычеркнув и эту запись, он решил для разнообразия выбрать камеру, обзор которой охватывал южную половину Большой Ротонды. Время — с 4 до 5 часов вечера. Опытной рукой он включил цифровую запись с самого ее начала, переключил дисплей в полноэкранный режим, а затем начал воспроизведение на нормальной скорости. С высоты птичьего полета Ротонда оживилась, и потоки людей двинулись по экрану справа налево. Приближалось время закрытия, и они массово направлялись к выходу. Д’Агоста протер глаза и присмотрелся внимательнее, решив сконцентрироваться, несмотря на паршивые условия работы. Он смог различить охранников на их постах, ассистентов с покачивающимися флажками на палочке, прокладывающими свой путь через толпу, а также волонтеров на стойке информации, которые начали убирать на ночь карты, листовки и просьбы о пожертвованиях.
     Оглушительный рев планетария раздался из-за дальней стены. Послышались крики и аплодисменты зала: происходило формирование Земли — все в струях горящего газа, ореолах света и огненных шарах. Стул д’Агосты завибрировал от глубоких басовых нот органа так сильно, что он почти сваливался с него.
     Дерьмо.
     Он оттолкнул себя от экрана грубым толчком. С него было достаточно. Завтра утром он вернется к Синглтону, проглотит свою гордость, поцелует его в задницу, начнет пресмыкаться, сделает все, что будет необходимо, чтобы его переназначили на то ужасное убийство в Верхнем Ист-Сайде.
     Вдруг он замер. А затем поспешно вернулся к видеоэкрану, пристально вглядываясь в него. Он безотрывно смотрел на изображение примерно тридцать секунд. Затем, пальцами, почти дрожащими от нетерпения, нажал на кнопку перемотки и повторно запустил видео, находясь всего в дюймах от экрана. Затем он запустил его снова. И снова.
     — Матерь Божья, — прошептал он.
     Он был там — фальшивый ученый.
     Д'Агоста взглянул на распечатку фоторобота Бономо, приклеенного к боковой поверхности монитора Хименеса, а затем перевел взгляд обратно на экран. Это явно был он. Он был одет в легкий плащ, темные брюки и кеды без шнуровки на резиновой подошве, создав себе облик, не привлекающий никакого внимания. А еще это был не совсем стандартный наряд для ученого. Д'Агоста наблюдал, как он прошел через входные двери, огляделся — видимо, чтобы отметить расположение камер — заплатил за визит и проследовал через пропускной пункт безопасности, пересекая Ротонду. Он двигался против выходящего потока, прежде чем исчезнуть из поля зрения. Д'Агоста перемотал запись снова, поражаясь крутости мужчины и почти наглой медлительности его походки.
     Господи. Вот он.
     В волнении он повернулся, чтобы объявить о своем открытии, когда заметил темную фигуру, стоявшую над ним.
     — Пендергаст! — удивленно воскликнул он.
     — Винсент. Я получил сообщение от миссис Траск, что вы, хм, разыскивали меня. В срочном порядке.
     Пендергаст осмотрелся, его светлые глаза изучили комнату.
     — Места в ложе с видом на космос — как стимулирующе. Что происходит, скажите на милость?
     В нынешнем возбужденном состоянии, д’Агоста забыл свое предыдущее раздражение, адресованное агенту.
     — Мы нашли его!
     — Господа Бога?
     — Нет, нет! Фальшивого доктора Уолдрона! Прямо здесь!
     Выражение, которое можно было прочесть, как нетерпение, промелькнуло по лицу Пендергаста.
     — Фальшивый кто? Я не в курсе.
     Хименес и Конклин столпились вокруг монитора, пока д’Агоста объяснял.
     — Помните, в последний раз, когда вы были здесь, вы интересовались приезжим ученым, с которым работал Виктор Марсала? Ну, того, чьи учетные данные оказались ложными. А теперь посмотрите: я обнаружил его, его приход в музей в 4:20 вечера в тот самый день — в день, когда был убит Марсала!
     — Как интересно, — произнес Пендергаст скучающим голосом, уже направляясь к двери. Он, казалось, уже потерял всякий интерес к делу.
     — Мы сделали фоторобот, — продолжил д’Агоста, — и вот он. Сравните этого парня на экране с фотороботом, — д’Агоста сорвал лист с боковой поверхности монитора Хименеса и протянул его агенту. — Это совпадение. Взгляните!
     — Рад слышать, что дело продвигается хорошо, — сказал Пендергаст, приближаясь к двери. — Я боюсь, что мое внимание сейчас полностью поглощено кое-чем другим, но я уверен, что расследование в надежных руках…
     Он умолк, как только его взгляд упал на портрет, который д’Агоста протягивал ему. Его речь прервалась, и он замер, вновь превратившись в мраморное изваяние. Лицо его при этом — если это было вообще возможно — стало бледнее обычного. Он протянул руку, взял лист и пристально вгляделся в лицо на нем, слегка шурша бумагой. Затем он опустился на свободный стул у стены, все еще держа в руках бумагу и смотря на нее с повышенным вниманием.
     — Бономо проделал чертовски хорошую работу, — заметил д’Агоста. — Теперь все что нам остается сделать, это выследить этого сукиного сына.
     Мгновение Пендергаст не отвечал. Когда он, наконец, заговорил, его голос был таким мрачным, что, казалось, он звучит из могилы.
     — Воистину удивительно, — наполовину прошептал он. — Но нет никакой необходимости выслеживать его.
     Эти слова заставили д’Агосту встрепенуться.
     — Что вы имеете в виду?
     — Я недавно познакомился с этим джентльменом. На самом деле, совсем недавно, — и рука, держащая фоторобот, очень медленно опустилась, в то время как лист бумаги соскользнул на пыльный пол.

30


     Лейтенант д’Агоста никогда прежде не бывал в оружейной комнате Пендергаста в особняке на Риверсайд-Драйв. В этом доме вообще было очень много комнат, которые ему так и не довелось увидеть — лабиринты и хитросплетения его помещений казались бесконечными. Однако эта комната стала для лейтенанта приятным сюрпризом. Его отец был заядлым коллекционером стрелкового оружия, и д’Агоста перенял его интерес — пусть и в несколько меньшей степени. Осмотревшись здесь, лейтенант с любопытством отметил в коллекции Пендергаста несколько поистине редких экземпляров. Комната казалась небольшой, но обставлена была роскошно — богатства ей добавляли палисандровые стены и кессонный потолок. Два огромных гобелена — очевидно, очень старых — висели друг напротив друга. Остальные стены были уставлены встроенными шкафами с запертыми стеклянными дверцами, за которыми покоилось удивительное разнообразие классического оружия. Казалось, некоторые экземпляры были старше Второй Мировой Войны. Здесь обретались винтовка «Ли-Энфилд 303» и «Маузер» модель 1893-го года — оба в идеальном состоянии. Здесь же нашли свое пристанище очень редкий «Люггер» .45 калибра, ружье на слона «577 Нитро Экспресс» Уэстли Ричардса со стволом, инкрустированным слоновой костью, револьвер Самуэля Кольта .45 калибра одинарного действия (прямо со старого Запада — с семью зарубками на рукоятке) и множество других винтовок, дробовиков и пистолетов, которые д’Агоста был не в силах идентифицировать. Он прохаживался из стороны в сторону, разглядывая каждый экспонат и одобрительно насвистывая себе под нос.
     В центре комнаты стоял стол, вокруг которого располагалось с полдюжины стульев. Пендергаст сидел во главе стола, соединив пальцы домиком. Кончики указательных перстов сего бледного изваяния выжидающе постукивали друг по другу, а кошачьи загадочные глаза глядели в никуда.
     Д’Агоста, наконец, отвлекся от созерцания оружия и обратил внимание на своего друга. Он был раздражен загадочным отказом Пендергаста объяснить, кем именно был фальшивый ученый, но предпочел подавить злость, напомнив себе, что агент ФБР всегда и всё делает, согласовавшись лишь с собственным странным, эксцентричным методом, так что лейтенанту стоило проглотить свое нетерпение и в сопровождении Пендергаста поехать на Риверсайд-Драйв.
     — У вас здесь собрана внушительная коллекция, — заметил д’Агоста.
     Пендергаст скользнул по нему быстрым взглядом, но поначалу промолчал. Ему потребовалось несколько мучительно долгих секунд, чтобы собраться с ответом:
     — Эту коллекцию собрал мой отец, — сказал он. — Как видно по моему «Лес Баеру», мой собственный вкус несколько отличается от его пристрастий.
     В комнату вошла Марго, а спустя мгновение появилась и Констанс Грин. Они двое представляли собой разительный контраст при условии идентичных фамилий. Констанс была одета в старомодное платье с полосками белого кружева на горле и запястьях, которые, как подумал д’Агоста, придавали ей схожести с кинематографическими персонажами. Он восхищался ее волосами цвета дорогого красного дерева, она казалась ему очень красивой, обладающей особенной — запретной, даже пугающей красотой.
     Увидев лейтенанта, Констанс кивнула ему. Д’Агоста улыбнулся в ответ. Он понятия не имел, зачем Пендергаст собрал их всех здесь, но не сомневался, что эта тайна вот-вот раскроется.
     Пендергаст жестом пригласил всех занять места. Словно аккомпанируя его движению, слабый рокот грома проник с улицы сквозь толстые стены особняка. На улице разразилась сильная гроза, которую синоптики предсказывали в течение нескольких дней.
     Агент ФБР перевел взгляд с д’Агосты на Марго и обратно. В тусклом свете комнаты его глаза поблескивали, как серебряные монеты.
     — Доктор Грин, — почтительно обратился он к Марго, — рад снова видеть вас по прошествии стольких дней. Хотел бы я, чтобы наша встреча произошла при более приятных обстоятельствах, но, увы…
     Марго натянуто улыбнулась ему в знак согласия.
     — Я собрал вас всех здесь, — продолжил Пендергаст, — потому что теперь я получил прямое подтверждение тому, что оба убийства, которые мы расследовали как отдельные дела, связаны между собой. Винсент, я утаил от вас некоторую информацию, потому что не хотел вовлекать вас в опасную операцию больше, чем необходимо. Этой операцией является расследование убийства моего сына. Я не хотел, чтобы вашей жизни и карьере снова что-то угрожало, ведь однажды я уже и так поставил вас в затруднительное положение в глазах полицейского управления Нью-Йорка. Однако, видимо, этого не избежать, и настало время поделиться тем, что мне известно.
     Д'Агоста склонил голову. Он знал, что Пендергаст не из собственного желания обременил его этой страшной тайной. Это была, как говаривала его бабушка, acqua passata. По крайней мере, он на это надеялся…
     Тем временем агент повернулся к Марго.
     — Доктор Грин, я знаю, что могу рассчитывать на ваше благоразумие, и все же вынужден попросить вас и остальных присутствующих сохранить абсолютную конфиденциальность относительно всего, что будет вами услышано в этих стенах.
     Все согласно кивнули.
     Д’Агоста заметил, что Пендергаст выглядел необычайно обеспокоенным, выстукивая пальцами по столу нервную дробь. Это разительно контрастировало с его обыкновенной кошачьей неподвижностью.
     — Давайте взглянем на факты, — начал Пендергаст. — Ровно одиннадцать дней назад таким же вечером, как теперешний, мой сын Альбан был найден мертвым на пороге этого дома. При вскрытии в его желудке обнаружили кусок бирюзы. Я проследил камень до безызвестной шахты на берегу Солтон-Си в Калифорнии. Несколько дней назад я посетил эту шахту. Там меня ждала засада: на меня напали.
     — Кто, черт возьми, мог напасть на вас? — воскликнул д’Агоста.
     — Я бы и сам хотел найти ответ на этот вопрос. Мне удалось нейтрализовать нападавшего, но в последний момент мы оба были подвергнуты воздействию парализующего вещества неизвестного типа. Я потерял сознание. А когда очнулся, то арестовал моего противника и отправил его в тюрьму. Этот человек до сих пор хранит молчание, личность его до сих пор не установлена.
     Он взглянул на д’Агосту.
     — Обратимся теперь к вашему делу: смерть Виктора Марсалы. Главным подозреваемым вы считаете джентльмена, который выдавал себя за ученого и явился в музей, чтобы изучить странный скелет. Заручившись помощью Марго, вы смогли выделить три основных пункта, представляющих интерес. Первый: пропала одна из костей.
     — Правое бедро, — уточнила Марго.
     — Очевидно, наш фальшивый ученый по неизвестным причинам ушел именно с этой костью. Позже он убил Марсалу.
     — Возможно, — уточнил д’Агоста.
     — Второй: скелет в коллекции не совпадает с сопроводительной записью. Вместо молодого мужчины-готтентота под артикулом содержатся останки пожилой женщины-американки — скорее всего, эти кости принадлежат жене куратора музея, которому предъявили обвинения в ее убийстве в 1889-м году, но оправдали его за неимением тела покойной. Сейчас вы нашли это тело, — Пендергаст по очереди обвел взглядом присутствующих. — Вам есть, что дополнить до этого момента? Я упустил что-нибудь важное?
     Д'Агоста пошевелился.
     — Да. Так как эти два убийства связаны между собой?
     — Это подводит нас к моему третьему пункту: человек, который напал на меня в Солтон-Си, и человек, которого вы ищете в связи со смертью Виктора Марсалы — этот так называемый «внештатный сотрудник» — это одно и то же лицо.
     Д'Агоста почувствовал внезапный приступ озноба.
     — Что?
     — Я сразу же узнал его по вашему весьма точному фотороботу.
     — Но какая связь…
     — Действительно какая? Когда мы это выясним, мой дорогой Винсент, мы будем на пути к раскрытию обоих этих дел.
     — Я решительно настроен отправиться в Индио и допросить этого человека.
     — И я решительно не против. Возможно, вам повезет больше, чем мне, — Пендергаст беспокойно переместился на стуле и повернулся к Марго. — А теперь, доктор Грин, возможно, вы посвятите нас в детали вашего расследования?
     — Вы уже частично описали их, — кивнула Марго. — Я предположила, что куратор — человек по имени Паджетт — тайно принес в музей останки свой жены, провел процедуру мацерации в чанах отдела остеологии, а затем поместил ее в коллекцию с ложной сопроводительной записью.
     Констанс Грин вдруг резко втянула воздух. Взгляды всех присутствующих обратились к ней.
     — Констанс? — окликнул Пендергаст.
     Но Констанс смотрела на Марго.
     — Вы сказали, доктор Паджетт?
     Это были первые слова, произнесенные ею с начала совещания.
     — Да. Эванс Паджетт. А в чем дело?
     Какое-то время Констанс не отвечала. Затем она поднесла руку к кружеву на шее и нервно коснулась его.
     — Я занимаюсь генеалогическим исследованием древа семейства Пендергаст, — произнесла она своим глубоким голосом, в котором сквозило нечто… старомодное, — и это имя мне знакомо. Он был одним из первых людей, кто публично обвинил Иезекииля Пендергаста в торговле ядовитым запатентованным лекарством.
     Пендергаст пораженно округлил глаза.
     Д’Агосте показалось, что он окончательно потерял нить разговора.
     — Подождите, — качнул головой он. — Кто, черт возьми, такой Иезекииль Пендергаст? Я совсем запутался.
     В комнате повисла тишина. Констанс продолжала смотреть на Пендергаста. И, казалось, целую вечность агент ФБР никак не реагировал. Затем он почти незаметно кивнул.
     — Пожалуйста, продолжай, Констанс.
     — Иезекииль Пендергаст, — заговорила она, — был прапрапрадедом Алоизия и первоклассным жуликом. Он начинал свою карьеру как торговец-шарлатан в странствующей аптеке передвижного театра[69] и со временем разработал собственное так называемое ‘лекарство’: «Растительный эликсир и восстановитель здоровья Иезекииля». Он оказался проницательным маркетологом, и в конце 1880-х годов продажи его снадобья быстро взлетели. Эликсир полагалось вдыхать — что в те времена не было большой редкостью — с использованием специального спрея, который назывался «гидроксоний». Старомодный небулайзер, если говорить современным языком, но Иезекииль запатентовал устройство и продавал его вместе с эликсиром. Он и его изобретение помогали восстановить богатство семьи Пендергаст, которое в то время находилось в упадке. Насколько я помню, надпись на флаконе эликсира гласила: «Приятное лечение от всех скверных жалоб». Он, якобы, мог «сделать слабого сильным, успокоить неврастеника и ароматизировать воздух для дыхания». Однако в то время как продажи эликсира Иезекииля росли, начали расползаться слухи о его побочных эффектах: безумии, убийственной жестокости, и мучительной, изнурительной смерти. Одинокие голоса — такие, как голос доктора Паджетта — звучали в знак протеста, но остались проигнорированными. Некоторые врачи также осуждали ядовитый эффект эликсира. Но очень долго не возникало никакого общественного резонанса. До тех самых пор, пока в свет не вышел номер журнала «Кольерс», описавшего комплекс, как вызывающую зависимость — наркотическую и смертельную — смесь хлороформа, кокаина, ядовитых растений и других токсичных ингредиентов. Производство его прекратилось в 1905-м году. По иронии судьбы, одной из последних жертв стала жена Иезекииля по имени Констанция Ленг Пендергаст, более известная всей своей семье под именем Станза.
     Мертвая тишина опустилась на комнату. Пендергаст с непроницаемым выражением лица вновь, не мигая, уставился в пустое пространство, слегка барабаня пальцами по столу.
     Марго первой нарушила молчание.
     — Одна из газетных статей, которую мы обнаружили, упоминала, что Паджетт обвинил в болезни своей жены некое снадобье. Когда я провела изотопный анализ ее костей, то обнаружила некоторые аномальные химические соединения.
     Д'Агоста взглянул на Констанс.
     — Так вы говорите, что жена Паджетта стала жертвой этого патентованного лекарства-эликсира, который разработал и продавал предок Пендергаста? И что муж убил ее действительно для того, чтобы прекратить боль и страдания?
     — Это мое предположение.
     Пендергаст поднялся с кресла. Все взгляды присутствующих обратились к нему, в ожидании, но он просто расправил манишку и снова сел, и лишь легкая дрожь его пальцев говорила о том, насколько сильно он нервничал.
     Д'Агоста хотел что-то сказать, но не осмелился. В его уме начала формироваться связь между всеми этими фактами, но она была такой странной, такой ужасающей, что он не мог заставить себя отнестись к ней серьезно.
     В этот момент дверь тихо приоткрылась, и вошла миссис Траск.
     — Вам звонят, сэр, — обратилась она к Пендергасту.
     — Пожалуйста, примите сообщение.
     — Извините меня, но это из Индио, штат Калифорния. Мужчина сказал, что это не может ждать.
     — Ах, — Пендергаст снова поднялся и направился к двери. На полпути к выходу, он остановился.
     — Доктор Грин, — начал он, обращаясь к Марго, — то, что мы обсуждали здесь, носит весьма деликатный характер. Я надеюсь, вы не посчитаете мою просьбу неподобающей, если я попрошу вас дать обещание не разглашать услышанное кому-либо еще.
     — Как я уже сказала, вы можете рассчитывать на меня. Ранее этим вечером вы уже просили нас практически дать клятву о сохранении тайны этого разговора.
     Пендергаст кивнул.
     — Да, — сказал он. — Да, конечно.
     И, кратко взглянув на каждого, он вслед за миссис Траск вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

31


     Приближаясь к городу Индио по восточному участку шоссе номер 10, д’Агоста с любопытством выглядывал из окна машины Государственного Департамента Исправительных Учреждений. Ранее ему приходилось бывать в Калифорнии лишь единожды, и тогда он был девятилетним ребенком, которого родители решили свозить в Диснейленд. Он помнил только мимолетные образы пальм, скульптурные бассейны, чистые широкие бульвары, украшенные цветочными горшками, гору Маттерхорн и Микки Мауса. Тогда это стало для него настоящим открытием, потому что этот край страны он посещал впервые. А еще он помнил, что вокруг все было высохшим и коричневым, и здесь, в Калифорнии, было жарко, как в аду. Странные кусты, чахлые древообразные кактусы и голые холмы… он не понимал, как кто-то может жить в подобной Богом забытой пустоши.
     Позади него в задней части автомобиля зашевелился Пендергаст.
     — Вы уже пытались заставить этого парня заговорить. Есть какие-нибудь свежие идеи на его счет? — поинтересовался д’Агоста.
     — Я узнал нечто… гм… свежее во время телефонного разговора прошлой ночью. Он состоялся со старшим офицером тюрьмы в Индио. Похоже, что наш друг в заключении уже заговорил.
     — Да вы шутите, — д’Агоста выглянул в окно. Поначалу он даже разозлился: типичный Пендергаст решил придержать самую важную часть информации до последней минуты? Или все было гораздо сложнее? Во время ночного перелета агент выглядел очень раздраженным, но оставался молчаливым и напряженным. Отчасти д’Агоста списывал это на отсутствие сна, но в этом ли было дело?

***

     Изолятор временного содержания города Индио штата Калифорния оказался длинным, низким и невзрачным на первый взгляд зданием, которое — если бы не сторожевые башни и три кольца стен с колючей проволокой — выглядело бы как ряд супермаркетов «Costcos», сгруппированных вместе. У проволочной ограды росло несколько жалких скоплений пальм, поникших от обжигающего солнца.
     Агент и лейтенант въехали через главные ворота, проскочили сквозь серию контрольно-пропускных пунктов, и, наконец, добрались до официального главного входа. Только там они вышли из машины. Д'Агоста неприязненно заморгал в лучах палящего солнца. Он чувствовал себя уставшим: вот уже семь часов он провел на ногах, а по местному времени при этом было только девять часов утра. Разница в часовых поясах сильно дезориентировала д’Агосту.
     Темноволосый мужчина ждал их внутри узкого здания. Когда Пендергаст подошел, мужчина протянул ему руку.
     — Агент Пендергаст. Рад снова вас видеть.
     — Мистер Спандау. Благодарю вас, что связались со мной так быстро, — Пендергаст повернулся, чтобы представить своего напарника. — Джон Спандау, старший офицер. Это детектив-лейтенант д’Агоста из полиции Нью-Йорка.
     — Лейтенант, — Спандау в свою очередь пожал протянутую руку д’Агосты, и они двинулись вдоль по коридору.
     — Как я уже сказал вчера вечером по телефону, — Пендергаст обратился к Спандау, — заключенный проходит подозреваемым по делу о недавнем убийстве в Нью-Йорке, расследованием которого сейчас занимается лейтенант, — они остановились, чтобы миновать еще один контрольно-пропускной пункт. — Вначале лейтенант хотел бы его допросить.
     — Хорошо. Я сказал вам, что он заговорил, но фактически он так и не сказал ничего осмысленного, — пояснил Спандау.
     — Случилось что-нибудь еще?
     — Он стал беспокойным. Расхаживает по своей камере ночи напролет. Не ест.
     Д'Агоста вошел в типичную комнату для допросов. Пендергаст и Спандау повернули налево, чтобы занять позицию в соседнем помещении, из которого через одностороннее стекло просматривалась вся комната для допросов.
     Д'Агоста ожидал, стоя. Несколько минут спустя отодвинулся засов, и открылась дверь. Вошли двое охранников, сопровождая заключенного в тюремном комбинезоне. На одном запястье у него был гипс. Д'Агоста подождал, пока охранники посадят его на одинокий стул с противоположной стороны стола, а затем займут позиции возле двери.
     Лейтенант внимательно присмотрелся к заключенному. Тот был хорошо сложен, а его лицо казалось весьма знакомым. Этот мужчина не выглядел как типичный преступник, но это и не удивило д’Агосту: мужчине хватило смелости представиться ученым, и он сделал это настолько убедительно, что сумел обмануть Марсалу. Это, несомненно, потребовало интеллекта и уверенности в себе. Но его… взгляд совершенно непонятным образом казался чужим на этом лице. Харизматические особенности — столь ярко отраженные на реконструкции Бономо — сейчас, казалось, были рассеяны каким-то таинственным внутренним диалогом. Раскрасневшиеся глаза заключенного растерянно разглядывали комнату — вяло, словно под воздействием дурмана. Он ни на чем не фокусировался, в том числе и на офицере, стоявшем напротив него. Его закованные в наручники руки были скрещены на груди в защитном жесте. Д'Агоста заметил, что преступник едва заметно раскачивается назад и вперед на своем стуле.
     — Лейтенант Винсент д’Агоста, полиция Нью-Йорка, убойный отдел, — представился д’Агоста, вытаскивая свою записную книжку и кладя ее перед собой. Мужчина уже знал свои права, поэтому ему не нужно было зачитывать ему их еще раз. — Предупреждаю, что наш разговор будет записываться. Назовите свое полное имя для записи.
     Человек ничего не ответил, а лишь продолжил покачиваться на месте. Единственное, что в нем переменилось, это взгляд: теперь он более осмысленно осмотрелся вокруг, брови его нахмурились, словно он вспомнил что-то забытое или, возможно, потерянное.
     — Эй, вы меня слышите? — д’Агоста попытался привлечь его внимание.
     Глаза заключенного, наконец-то, остановились на нем.
     — Я хотел бы задать вам несколько вопросов об убийстве, которое произошло две недели назад в нью-йоркском Музее Естественной Истории.
     Мужчина посмотрел на него спокойно, но затем его взгляд устремился в пол.
     — Когда вы в последний раз были в Нью-Йорке?
     — Лилии, — ответил мужчина. Его голос оказался на удивление высоким и музыкальным для такого крупного человека.
     — Какие лилии?
     — Лилии, — человек повторил это слово тоскливым, болезненно-мечтательным тоном.
     — Так что насчет лилий?
     — Лилии, — третий раз повторил мужчина, его взгляд с удивительным жаром устремился на д’Агосту, ошеломив его. Лейтенант увидел в этих глазах безумие.
     — Имя Джонатан Уолдрон припоминаете?
     — Запах, — произнес мужчина. Теперь голос его звучал, скорее, задумчиво, протяжно. — Этот прекрасный запах, запах лилий. Он ушел. Сейчас... ужасно воняет. Омерзительно.
     Д'Агоста присмотрелся к мужчине. Неужели он притворяется?
     — Мне известно, что вы присвоили личность профессора Джонатана Уолдрона, чтобы получить доступ к скелету в Музее Естественной Истории. Вы работали со специалистом по имени Виктор Марсала в отделе остеологии музея.
     Мужчина шумно втянул воздух, но сохранил молчание.
     Д'Агоста подался вперед, сцепив руки.
     — Я сразу перейду к сути. Я думаю, что это вы убили Виктора Марсалу.
     Покачивание прекратилось. Глаза мужчины устремились прочь от д’Агосты.
     — На самом деле, я знаю, что это именно вы убили его. И теперь, когда мы получили вашу ДНК, мы собираемся поискать совпадения с ДНК с места преступления. И мы непременно его найдем.
     Молчание.
     — Что вы сделали с бедренной костью, которую украли?
     Тишина.
     — Знаете, что я думаю? Я думаю, вам лучше незамедлительно найти себе адвоката.
     Мужчина оставался неподвижным, как статуя. Д'Агоста сделал глубокий вдох.
     — Слушайте, — произнес лейтенант, в голосе его отчетливо зазвенела угроза, — вы здесь, потому что напали на федерального агента. Этого уже достаточно, чтобы обеспечить себе крупные неприятности. Но я здесь, потому что нью-йоркская полиция собирается экстрагировать вас по надлежащему порядку штата Нью-Йорк за убийство. У нас есть свидетели. Вы есть у нас на записи. Если вы не начнете сотрудничать, то окажетесь по самые уши в таком дерьме, что даже Льюис и Кларк[70] не смогут до вас добраться. Последний шанс.
     Мужчина теперь осматривал комнату так, словно он вообще забыл о присутствии рядом с собой д’Агосты.


     Лейтенант ощутил свинцовую тяжесть усталости. Он ненавидел допросы, подобные этому, когда приходилось повторять одни и те же вопросы упрямому подозреваемому. А этот парень в придачу оказался еще и психом. Д’Агоста был уверен, что они нашли нужного человека, он знал, что видит перед собой убийцу Виктора Марсалы, но теперь понимал, что линию обвинения придется выстраивать без признания вины.
     Дверь в комнату для допросов открылась, и д’Агоста увидел в дверном проеме темную фигуру Пендергаста. Агент сделал рукой неопределенный жест, словно бы спрашивая: «Не возражаете, если я попробую»?
     Д’Агоста забрал свою записную книжку и встал, пожимая плечами, как бы, говоря этим жестом: «Конечно. Флаг вам в руки».
     Он вышел и направился в соседнюю комнату, расположенную за односторонним зеркалом, где занял позицию наблюдателя рядом со Спандау. Теперь лейтенант глядел на то, как Пендергаст устраивается поудобнее на одном из стульев напротив подозреваемого. Агент потратил бесконечное количество времени, поправляя галстук, застегивая пиджак, рассматривая свои запонки и расправляя воротник. Наконец, он сел прямо, положив локти на стол, и кончиками пальцев слегка оперся на потертую древесину столешницы. Сначала его пальцы начали отбивать какой-то прерывистый ритм, но затем Пендергаст, словно спохватившись, сжал руки в кулаки. Он посмотрел прямо перед собой, едва глядя на подозреваемого. И затем — как раз в тот момент, когда д’Агоста готов был лопнуть от нетерпения — агент заговорил со своим привычным, любезным южным акцентом.
     — Там, откуда я родом, не обращаться к кому-либо по его настоящему имени считается невыносимой грубостью, — начал он. — Когда мы встречались в последний раз, вы, вроде бы, не пожелали сообщить мне свое имя — имя, которое, я знаю точно, не Уолдрон. Вы не передумали?
     Человек взглянул на него, но не ответил.
     — Как пожелаете. Поскольку я не выношу хамства, то я дам вам имя на свой выбор. Я буду звать вас Немо. Это, как вы знаете, переводится с латыни как «никто».
     Это тоже не произвело никакого эффекта.
     — Я не желаю тратить столько же времени на этот визит, сколько я потратил на предыдущий, мистер Немо. Так что давайте будем краткими. Вы готовы рассказать мне, кто вас нанял?
     Тишина.
     — Готовы ли вы сообщить мне, для чего вы были наняты, или назначение той странной ловушки?
     Тишина.
     — Если Вы не желаете сообщать имена, готовы ли вы, по крайней мере, рассказать мне, какова была цель всего этого?
     Тишина.
     Пендергаст посмотрел на свои золотые часы скучающим взглядом.
     — Сейчас я являюсь ключом к тому, предадут ли вас федеральному суду или суду штата. Разговаривая или не разговаривая со мной, вы тем самым выбираете между островом Райкерс[71] и Тюрьмой режима максимальной строгости во Флоренсе, Колорадо. Райкерс — это ад на земле. Тюрьма Флоренса — это ад, который даже Данте не смог бы вообразить, — он посмотрел на мужчину особенно пристальным взглядом. — Мебель в каждой камере сделана из цельно-наливного бетона. Душ находится на таймере. Он включается три раза в неделю в пять часов утра ровно на три минуты. Из окна вы увидите только цемент и небо. У вас будет один час «упражнений» в день в бетонном колодце. В тюрьме Флоренса 1400 дистанционно управляемых стальных дверей, каждая из которых окружена датчиками движения и двенадцатифутовым[72] забором из нескольких колец колючей проволоки. Там само ваше существование исчезнет со скрижалей истории. Если вы не заговорите прямо сейчас, то действительно станете «никем».
     Пендергаст замолчал. Мужчина поерзал на стуле. Д'Агоста, наблюдавший через одностороннее стекло, теперь окончательно убедился, что парень был сумасшедшим. Ни один здравомыслящий человек не мог бы устоять против подобной линии допроса.
     — В тюрьме Флоренса нет лилий, — тихо сказал Пендергаст.
     Д'Агоста обменялся озадаченными взглядами со Спандау.
     — Лилии, — медленно произнес мужчина, словно пробуя слово на вкус.
     — Да. Лилии. Такой прекрасный цветок, вам так не кажется? С таким тонким, изысканным ароматом.
     Мужчина наклонился вперед. Пендергаст, наконец-то, завладел его вниманием.
     — Но затем, аромат исчезает, не так ли?
     Мужчина, казалось, напрягся. Он медленно покачал головой из стороны в сторону.
     — Нет. Я ошибаюсь. Лилии все еще там, как вы и сказали. Но с ними что-то не так. Они увядают.
     — Они воняют, — пробормотал мужчина.
     — Да, — согласился Пендергаст, его голос представлял собой странную смесь сочувствия и насмешки. — Ничто не пахнет хуже, чем гниющий цветок. Что за зловоние они издают!
     На этих словах Пендергаст внезапно повысил голос.
     — Достаньте их из моего носа! — закричал заключенный.
     — Я не могу этого сделать, — ответил Пендергаст, и его голос резко упал до шепота. — У вас не будет лилий в камере тюрьмы Флоренса. Но вонь останется. И она будет возрастать, по мере того как гниение усилится. Пока вы…
     С внезапным животным криком мужчина вскочил со стула и бросился через стол на Пендергаста, выставив вперед скованные руки, как когти. Его глаза были широко раскрыты и светились убийственной яростью, хлопья пены и брызги слюны летели из его рта, пока он визжал. C молниеносным уклоном, как тореадор, Пендергаст поднялся со своего стула и избежал нападения. Двое охранников вышли вперед с шокерами и ударили мужчину током. Потребовалось три выстрела, чтобы усмирить его. В конце концов, он раскинулся поперек стола, подергиваясь, крошечные струйки дыма поднимались к микрофону и потолочным светильникам. Пендергаст, стоя в стороне, окинул мужчину оценивающим взглядом, потом развернулся и вышел из помещения.
     Спустя мгновение Пендергаст вошел в комнату наблюдения с выражением раздражения на лице, стряхивая пух с плеча своего костюма.
     — Ну что же, Винсент, — начал он, — я не вижу особого резона оставаться здесь и дальше. Какой в этом смысл? Я боюсь, что наш друг, как это говорится, хм, сорвался с подшипников?
     — Съехал с катушек.
     — Спасибо за подсказку, — он повернулся к Спандау. — В очередной раз, мистер Спандау, я благодарю вас за неоценимую помощь. Пожалуйста, дайте мне знать, если его бредни прояснятся.
     Спандау пожал протянутую руку.
     — Непременно, так и сделаю.

***

     Покинув тюрьму в компании д’Агосты, Пендергаст достал свой сотовый телефон начал набирать номер.
     — Я беспокоился, что нам снова придется взять ночной рейс, чтобы вернуться в Нью-Йорк, — сказал он. — Но наш друг оказался настолько необщительным, что мы можем успеть на более ранний самолет. Я сейчас это проверю, если вы не возражаете. Сейчас от этого человека мы больше ничего не добьемся. И, смею полагать, что никогда не добьемся.
     Д'Агоста сделал глубокий вдох.
     — Объясните мне, какого черта там сейчас произошло?
     — Что вы имеете в виду?
     — Все эти сумасшедшие вопросы. Про цветы, лилии. Как вы узнали, что он отреагирует на них?
     Пендергаст опустил телефон, отменив вызов.
     — Это было обоснованное предположение.
     — Да, но откуда?
     Пендергаст ответил лишь после небольшой паузы. Когда он заговорил, его голос прозвучал совсем тихо:
     — Потому что, мой дорогой Винсент, наш пленник — не единственный, кто в последнее время начал чувствовать запах цветов.

32


     Пендергаст проскользнул в музыкальную комнату особняка на Риверсайд-Драйв так неожиданно, что Констанс, вздрогнув, оборвала игру на клавесине. Остановившись, она пронаблюдала за тем, как он прошел к буфету, возложил на него большую пачку бумаг, достал выпуклый бокал, налил себе приличную порцию абсента, на специальную ложку-шумовку положил кубик сахара, растворил его ледяной водой из графина, а после забрал бумаги и направился к одному из кожаных кресел.
     — Не стоило переставать играть из-за меня, — сказал он.
     Констанс, опешив от его отрывистого тона, продолжила играть сонату Скарлатти. Пусть сейчас она видела Пендергаста лишь краем глаза, она все равно ощутила, что с ним творится что-то неладное. Он сделал поспешный глоток абсента и с грохотом поставил стакан на стол, после чего поднял его снова и еще раз нервно отхлебнул. Одна его нога неравномерно постукивала по поверхности персидского ковра, не попадая в ритм музыки. Пендергаст пролистал бумаги — судя по всему, это был набор старинных научных трактатов, медицинских журналов и газетных вырезок — прежде чем отложить их в сторону. Когда последовал третий глоток напитка, Констанс снова перестала играть. Это было дьявольски сложное произведение, требовавшее абсолютной концентрации, и она не могла продолжать игру в таких условиях. Констанс требовательно повернулась к Пендергасту лицом.
     — Я полагаю, что поездка в Индио обернулась разочарованием, — заметила она.
     Пендергаст, просматривая одну из оформленных голографий, кивнул, даже не взглянув на Констанс.
     — Тот мужчина так ничего и не сказал?
     — О, нет, напротив, он был очень многословен.
     Констанс нервно разгладила свою юбку спереди.
     — И?
     — Это все бред.
     — Что он сказал?
     — Как я уже сказал, бред.
     Констанс сложила руки.
     — Я хотела бы знать точно, что именно он сказал.
     Пендергаст повернулся к ней, его светлые глаза сузились.
     — Ты сегодня слишком настойчива.
     Констанс продолжала ждать.
     — Мужчина говорил о цветах.
     — Не о лилиях ли, случайно?
     Он ответил с сомнением в голосе:
     — Да. Как я уже неоднократно говорил, это был бессмысленный бред.
     Констанс промолчала. И она, и Пендергаст хранили тишину еще несколько минут. Агент в задумчивости осушил свой стакан, встал и вернулся к буфету, собираясь налить себе следующую порцию.
     — Алоизий, — настойчиво обратилась к нему Констанс, — тот человек мог сказать глупость, но это явно был не бессмысленный бред.
     Игнорируя ее, Пендергаст начал подготовку второй порции напитка.
     — Мне надо поговорить с тобой, — кивнула Констанс, — по одному очень деликатному делу.
     — Хорошо, прошу, говори. Я слушаю, — отозвался Пендергаст, наливая абсент в нижнюю часть бокала и размещая сверху его шумовку. — Где этот чертов сахар? — буркнул он себе под нос.
     — Я изучаю историю твоей семьи. Вчера во время нашей встречи в оружейной комнате было произнесено имя доктора Эванса Паджетта. Ты знаком с этим именем?
     Пендергаст положил кубик сахара на ложку и начал растворять его ледяной водой.
     — Я не люблю драматического нагнетания обстановки, Констанс. Выкладывай начистоту.
     — Жена доктора Паджетта была отравлена эликсиром вашего прапрапрадеда. Человек в тюрьме в Индио страдает от тех же симптомов, что и жена Паджетта. От этих же симптомов страдали все, кто принимал эликсир Иезекииля.
     Пендергаст схватил стакан абсента и сделал большой глоток.
     — Мужчина, который, очевидно, убил лаборанта остеологии в музее и напал на тебя, украл длинную трубчатую кость жены Паджетта. Почему? Возможно, потому, что он работал на кого-то, кто пытается воссоздать эликсир. Очевидно, что в кости должно было сохраниться остаточное количество этого вещества.
     — Какая чушь, — Пендергаст буквально выплюнул это слово. Констанс проигнорировала его резкий тон.
     — А я вот в этом не сомневаюсь. Мои исследования эликсира были тщательными. Все жертвы поначалу говорили о запахе лилий — это было частью презентации эликсира. Когда они впервые принимали его, запах был мимолетным, сопровождаемым чувством благополучия и живости ума. Со временем аромат начинал сопровождать их постоянно. Насыщеннее. С дополнительными дозами эликсира запах лилий изменялся, как будто они загнивали. Жертва становилась раздражительной, беспокойной, не могла заснуть. Чувство благополучия сменялось тревогой и маниакальным поведением, перемежаясь с периодами внезапной вялости. На данном этапе дополнительные дозы эликсира становились бесполезны. Фактически они только способствовали усилению страданий жертвы. Дикий гнев возрастал, становясь всепоглощающим, сменяясь периодами крайней апатии. И тогда появлялась боль: сильнейшие мигрени и боли в суставах, пока не становилось почти невозможно передвигаться без мучительных страданий, — Констанс заколебалась. — В конце концов, смерть становилась для них избавлением.
     Пока она говорила, Пендергаст успел отставить стакан и подняться. Он принялся нервно расхаживать по комнате.
     — Я хорошо осведомлен о противоправных действиях моего предка.
     — Есть еще одна вещь: эликсир вводился в организм в виде пара. Ты не смог бы найти его в таблетках или каплях. Его необходимо было вдохнуть.
     Шаги участились.
     — Ты, разумеется, понимаешь, к чему я веду, — тихо заметила Констанс.
     Пендергаст отмахнулся от ее слов пренебрежительным жестом.
     — Алоизий, ради Бога, ты же был отравлен эликсиром! И не просто отравлен, а отравлен очень концентрированной дозой!
     — Ты пронзительно кричишь, Констанс…
     — Ты уже начал чувствовать запах лилий?
     — Это достаточно распространенный цветок.
     — Вчера после нашего совещания я попросила доктора Грин провести расследование. Она обнаружила, что кто-то — без сомнения, использовавший фальшивое имя — занимался исследованиями эликсира Иезекииля в Публичной Библиотеке Нью-Йорка и нью-йоркском Историческом Обществе.
     Пендергаст остановился. Он снова сел в кресло и взял свой стакан. Откинувшись на спинку, он сделал быстрый глоток, прежде чем поставить стакан на стол.
     — Прости мою прямоту, Алоизий, но кто-то мстит тебе за грехи твоих предков, — Пендергаст, казалось, не услышал ее. Он опрокинул в себя последнюю порцию абсента и собрался налить новую. — Тебе нужна немедленная медицинская помощь, иначе ты закончишь, как тот мужчина в Калифорнии…
     — Не нужна мне никакая помощь! — воскликнул Пендергаст с неожиданной яростью. — Я сам могу себе помочь! Я буду тебе благодарен, если ты не станешь более мешать моему расследованию.
     Констанс поднялась со скамьи и сделала шаг к нему.
     — Дорогой Алоизий, не так давно в этой самой комнате ты назвал меня своим оракулом. Позволь мне сыграть эту роль снова. Ты болен. Я вижу это. Мы можем помочь тебе — все мы. Самообман станет для тебя фатальным.
     — Самообман? — Пендергаст рассмеялся звонко и резко. — О каком самообмане ты говоришь? Я осознаю свое состояние. Неужели ты думаешь, что я не старался в меру своих сил найти способ исправить ситуацию? — он схватил стопку бумаг и швырнул ее в угол комнаты. — Если мой предок Иезекииль, чья собственная жена умирала от воздействия эликсира, не смог найти лекарство... как я смогу? И тем труднее мне воспринимать твое вмешательство в это дело. Это правда, я называл тебя своим оракулом. Но теперь ты становишься моим альбатросом[73]. Ты — женщина, склонная к idée fixe[74], ты нагляднейшим образом это продемонстрировала во время погони за своим покойным любовником к вулкану Стромболи!
     Констанс резко переменилась. Тело ее напряглось, а пальцы крепко сжались — всего один раз. В ее фиалковых глазах вспыхнули искры, а воздух вокруг нее словно потемнел. Эта перемена была столь разительной, и в ней таилось столько скрытой злобы, что Пендергаст, поднимая стакан для следующего глотка, вздрогнул и непроизвольно выставил руку вперед для защиты, чуть выплеснув абсент себе на ладонь.
     — Если бы это сказал мне любой другой человек, — сказала она угрожающе тихим голосом, — он бы не пережил эту ночь.
     Затем Констанс Грин развернулась на каблуках и молча покинула комнату.

33


     — Кое-кто хочет вас видеть, лейтенант.
     Сидя за своим столом, Питер Англер оторвался от стопки распечаток и вопросительно приподнял бровь, глядя на своего помощника сержанта Слейда, стоявшего в дверях.
     — Кто там?
     — Блудный сын, — ответил Слейд с усмешкой и отступил в сторону. Мгновение спустя худая, аскетичная фигура специального агента Пендергаста появилась в дверном проеме.
     Англер сделал над собой усилие, скрывая удивление. Он кивком указал Пендергасту на стул. Англер заметил, что взгляд его посетителя переменился с момента их последней встречи. Он не был уверен, в чем именно состояла эта перемена, но у него возникла мысль сделать снимок глаз специального агента Пендергаста, потому что в этот раз они казались ему намного ярче, чем прежде — особенно на фоне бледности его лица.
     Англер откинулся на спинку стула, отодвинувшись от распечаток, и уставился на Пендергаста. Он считал, что сделал достаточно, пытаясь добиться внимания этого человека. Пусть теперь агент делает то же самое. Англер решил, что во что бы то ни стало не заговорит первым.
     — Я хотел бы поздравить вас, лейтенант, с вашим вдохновляющим открытием, — начал Пендергаст. — Мне бы никогда не пришло в голову искать анаграмму имени моего сына среди списков пассажиров, пребывших из Бразилии. А ведь это так похоже на Альбана — устроить из своей поездки такую игру.
     «Конечно, тебе не пришло бы это в голову», — про себя согласился с ним Англер. Он знал: все дело в том, что разум Пендергаста устроен не так, как у него. Сложа руки, он размышлял над тем, что Альбан Пендергаст, возможно, обладал более выдающимися умственными данными, чем его отец.
     — Мне интересно, — продолжил Пендергаст. — Когда именно Альбан прилетел в Нью-Йорк?
     — Четвертого июня, — ответил Англер. — На рейсе компании «Эйр-Бразилия» из Рио.
     — Четвертого июня, — тихо повторил агент, — за неделю до того, как его убили, — он снова взглянул на Англера. — Естественно, после того, как вы нашли анаграмму, вы вернулись и проверили более ранние списки?
     — Естественно.
     — И вы что-нибудь нашли?
     На мгновение Англер захотел уклониться от ответа и дать Пендергасту попробовать на вкус его собственную пилюлю. Но он был не таким копом.
     — Еще нет. Расследование продолжается. Существует огромное количество списков, которые необходимо проверить, и не все из них — особенно у зарубежных авиакомпаний — упорядочены, как нам бы хотелось.
     — Понимаю, — Пендергаст, казалось, что-то обдумывает. — Лейтенант, я хотел бы извиниться за то… гм… что не оказал вам должного содействия во время прошлых наших встреч. В то время я чувствовал, что добьюсь большего прогресса в деле об убийстве моего сына, если проведу расследование сам.
     «Другими словами, ты принял меня за неуклюжего идиота и посчитал, что справишься намного лучше меня», — догадался Англер.
     — В этом я ошибся. Поэтому в попытке загладить свою вину я хотел бы предоставить вам любую полезную информацию, которой обладаю.
     Англер едва заметно пошевелил рукой, повернув ее ладонью вверх, словно прося агента продолжать. В дальнем углу офиса по-прежнему стоял сержант Слейд — совершенно бесшумно, по своему обыкновению — слушая весь разговор.
     Пендергаст коротко и емко рассказал Англеру историю бирюзовой шахты, ловушки и ее связи с убийством лаборанта в Музее Естественной Истории. Англер слушал с возрастающим удивлением, раздражением и даже гневом: его не покидала мысль, что все это время Пендергаст утаивал эти подробности. И все же полученная информация могла оказаться очень полезной. Она была способна указать свежие направления для расследования… если, конечно, этой информации можно было доверять. Англер безучастно слушал, стараясь не выказать никакой реакции.
     Пендергаст закончил свой рассказ и замолчал, глядя на лейтенанта, словно бы в ожидании отклика. Англер ничего ему не сказал. Выдержав достаточно долгую паузу, Пендергаст поднялся.
     — Так или иначе, лейтенант, это состояние дела — или дел — на сегодняшний день. Я предлагаю вам эту информацию в знак сотрудничества. Если я смогу помочь вам любым другим способом, я надеюсь, вы дадите мне знать.
     Теперь, наконец, Англер поерзал в кресле.
     — Спасибо, агент Пендергаст. Мы будем иметь это в виду.
     Пендергаст вежливо кивнул и вышел из кабинета.
     Еще некоторое время лейтенант продолжал неподвижно сидеть в своем кресле, отстранившись от стола. Затем он повернулся к Слейду и жестом велел ему подойти. Сержант предусмотрительно прикрыл дверь и занял кресло, которое недавно освободил Пендергаст.
     С секунду Англер молча глядел на помощника. Это был низкорослый темноволосый и мрачный человек, который на поверку оказывался исключительным знатоком человеческой природы. Он также слыл самым циничным человеком, которого Англер когда-либо знал. Все это в совокупности делало из него феноменального советчика.
     — И что ты обо всем этом думаешь? — спросил он.
     — Я не могу поверить, что этот сукин сын так нас провел.
     — Я не о том. Что это сейчас было? Зачем после того, как он изо всех сил старался не выдать мне лишней крохи информации, приходить сюда по своей воле и раскрывать все свои секреты?
     — Два варианта, — кивнул Слейд. — Вариант «а»: он чего-то хочет.
     — И «б»?
     — Он не сделал этого.
     — Не сделал чего?
     — Не раскрыл все свои секреты.
     Англер хмыкнул.
     — Сержант, мне нравится ход твоих мыслей, — он помолчал. — Это все выглядит слишком своевременно. Столь резкая смена взглядов, открытое и почти дружественное предложение о сотрудничестве… вся эта история о бирюзовой шахте, ловушке и таинственном противнике…
     — Не пойми меня неправильно, — прервал Слейд, отправляя кусок лакричной ириски в рот. У него всегда были полные карманы этих конфет. Он бросил скомканную обертку в мусорное ведро точным попаданием, — но я считаю, что вся эта история звучит как-то… смехотворно. За ней кроется нечто большее, чем он рассказал.
     Англер опустил глаза в пол и впал в задумчивость. Затем он поднял взгляд.
     — Так чего же он хочет?
     — Он рыбачит. Хочет узнать, что мы выяснили о передвижениях его сына.
     — Значит, он всё же не всё знает о передвижениях своего сына.
     — Или, может быть, знает. И, делая вид, что проявляет интерес, он хочет увести нас по ложному следу.
     Слейд криво улыбнулся, продолжая жевать.
     Англер подался вперед, придвинул лист бумаги к себе и сделал несколько стенографических записей. Он любил стенографию не только потому, что она была быстрой, но и потому что она вышла из практики. Это помогало обезопасить его записи не хуже любой шифровки. Затем он снова отодвинул от себя лист.
     — Я отправлю команду в Калифорнию, чтобы проверить этот рудник и допросить мужчину в тюрьме Индио. А еще позвоню д’Агосте и запрошу все материалы его расследования в музее. В то же время я хочу, чтобы ты тихо-тихо раскопал все, что сможешь найти на Пендергаста. Прошлое, его послужной список арестов и обвинительных приговоров, похвалы, порицания — в общем, все. У тебя же есть приятели в ФБР. Пригласи их выпить. Не игнорируй слухи. Я хочу узнать этого человека вдоль и поперек.
     По лицу Слейда медленно расползлась улыбка. Подобную работу он любил. Без лишних слов он поднялся и выскользнул за дверь.
     Откинувшись на спинку стула и снова заложив руки за голову, Англер продолжил сидеть, глядя в потолок. Он воскресил в памяти всю историю знакомства с Пендергастом. Первая встреча в этом самом кабинете, где Пендергаст без зазрения совести демонстрировал полное нежелание сотрудничать. Затем вскрытие. После — столкновение в хранилище улик, где Пендергаст повел себя неожиданно дружественно, но, казалось, продемонстрировал полное равнодушие к делу о поимке убийцы его сына. И вот теперь — это, снова в этом кабинете. Только теперь Пендергаст вдруг резко начал строить из себя душу компании и мистера-прямолинейность.
     Столь внезапная перемена ударила Англера, как пощечина, сделав для его разума невольную отсылку к множеству греческих мифов, объединенных одной и той же темой: предательство. Атрей и Фиест. Агамемнон и Клитемнестра…
     Сейчас, глядя в потолок, лейтенант осознал, что за все время его знакомства с агентом — то бишь, за последние несколько недель — он проникся к нему вполне определенной эмоцией, если не считать возрастающего раздражения и смятения.
     Это было мрачное… темное подозрение.

34


     В тускло освещенной комнате на верхнем этаже консульства США в Рио-де-Жанейро специальный агент Пендергаст без устали мерил шагами комнату. Меблировка в этом маленьком помещении была поистине спартанской: всего один письменный стол, несколько стульев и фотографии президента, вице-президента и госсекретаря, висевшие в ряд на одной из стен. За окном хрипел и содрогался вентилятор кондиционера. Срочный перелет из Нью-Йорка потребовал затрат большого количества сил, и утомленный агент ФБР то и дело останавливался, чтобы опереться на спинку стула, сделать несколько глубоких вдохов и перевести дух. Придя в себя, он возобновлял свое лихорадочное хождение по комнате, изредка выглядывая из единственного окна, из которого открывался вид на склоны холма, где теснились бесчисленные ветхие здания с идентичными бежевыми крышами. Стены этих хибар при этом опаляли глаза буйством несочетаемых цветов, сияющих в свете утреннего солнца. Вдали раскинулись сверкающие воды залива Гуанабара, а за ним гордо смотрела вверх вершина горы Шугалоф.
     Вскоре дверь открылась, и в комнату вошли два человека. Первый был одет в неброский деловой костюм — агент ЦРУ из сектора «Y». Второй — невысокий грузный мужчина, одетый в военную униформу, пестрящую разнообразными нашивками, знаками отличия и медалями.
     Агент ЦРУ держался так, словно бы до этого никогда не встречался с Пендергастом. Он подошел к нему и протянул руку, глядя на него, как на незнакомца.
     — Доброго дня. Чарльз Смит, помощник генерального консула. А это — полковник Азведо из ABIN, Бразильского Агентства Разведки[75].
     Пендергаст пожал руки обоим, после чего все трое заняли места на свободных стульях. Удостоверение агента ФБР никто не запросил — по-видимому, в этом не было никакой необходимости. Пендергаст заметил, что Смит и в окружающей обстановке держится так, будто попал сюда впервые. Впрочем, быть может, так оно и было. Пендергаст задался вопросом, как давно агент ЦРУ получил это задание под прикрытием.
     — Немного ознакомившись с вашей ситуацией, — начал Смит, — я попросил полковника Азеведо присутствовать на этой встрече, и он любезно согласился.
     Пендергаст кивнул в знак благодарности.
     — Я прибыл сюда, — начал он, — в рамках операции «Лесной пожар».
     — Разумеется, — кивнул Смит. — Возможно, вы предпочли бы сами ввести полковника Азведо в курс дела.
     Пендергаст повернулся к полковнику.
     — Целью операции «Лесной Пожар» было отслеживание любых признаков активности человека, представлявшего особый интерес для Лэнгли, с использованием как американских, так и зарубежных активов. Этот человек исчез в бразильских джунглях восемнадцать месяцев назад. Я инициировал операцию «Лесной Пожар», потому что данная персона представляет интерес и для меня лично.
     Азведо кивнул.
     — Две недели назад труп этого человека подбросили на порог моего дома в Нью-Йорке. Таким образом преступники хотели оставить мне некое сообщение. Я прибыл сюда, чтобы выяснить, кто оставил это сообщение, зачем и в чем оно заключалось.
     Азеведо выглядел удивленным. Смит — нет.
     — Этот человек прилетел из Рио в Нью-Йорк четвертого июня, использовав поддельный паспорт, выданный в Бразилии, — продолжил Пендергаст. — Он взял имя Тапаньес Ландберг. Вам знакомо это имя, полковник?
     Мужчина отрицательно покачал головой.
     — Мне необходимо отследить его передвижения на территории Бразилии за последние полтора года, — Пендергаст провел по лбу тыльной стороной ладони. — На поиски этого человека уже было потрачено огромное множество человеко-часов, но даже при учете этого операция «Лесной Пожар» не возымела успеха. Я до сих пор задаюсь вопросом, как такое возможно. Как мог этот человек скрываться от преследования здесь, в Бразилии на протяжении восемнадцати месяцев? Если, конечно, предполагать, что все это время он находился непосредственно здесь…
     Полковник Азеведо, наконец, заговорил.
     — Если задуматься, возможность скрыться у него была, — голос этого человека оказался неожиданно мягким, что резко контрастировало с его грузным обликом. Говорил он на прекрасном английском, акцент почти не слышался. — Если предположить, что этот человек все это время находился в Бразилии, то было только два места, где он мог скрываться: джунгли… или фавелы[76].
     — Фавелы, — повторил Пендергаст.
     — Да, сеньор Пендергаст. Вы слышали о них? Они считаются одной из самых больших социальных проблем нашей страны. Можно даже сказать, социальных бедствий. Это укрепленные трущобы под управлением наркоторговцев, отрезанные стенами от остальной части города. Вода и электричество в фавелы поступают незаконно из общих сетей. На территории этих трущоб имеет силу только закон, прописанный непосредственно там. Они чтут свою собственную железную дисциплину, защищают свои границы, убивают членов конкурирующих банд, притесняют своих обитателей. Можно сравнить фавелы с продажными мелкими удельными княжествами, своеобразными государствами внутри государства. В фавелах нет ни полиции, ни камер видеонаблюдения. Если человеку нужно затеряться, залечь на дно, проще всего ему это сделать именно там, и многие именно так и поступают. Еще несколько лет назад, существовало огромное количество фавел, разбросанных вокруг Рио. Но скоро грядут Олимпийские игры, и правительство решило разобраться с этой проблемой перед столь важным мероприятием. BOPE[77] и UPP[78] начали проводить последовательные зачистки фавел и восстанавливать в них мир. Операция будет продолжаться, пока останутся фавелы, требующие вмешательства, — Азеведо вдруг замешкался. — Зачистке подвергнутся все, кроме одной. Единственной, которую ни военные, ни UPP не тронут. Она называется «Cidade-dos-Anjos». Город Ангелов.
     — И почему к этой зоне у правительства особое отношение?
     Полковник мрачно улыбнулся.
     — Город Ангелов — это самая крупная, самая жестокая, и самая мощная из фавел. Наркобароны, которые управляют ею, не только самые безжалостные, но и самые бесстрашные люди на свете. Более того: в прошлом году, они захватили военную базу и скрылись с тысячами единиц оружия и боеприпасов. Унесли пятидесятикалиберный пулемет, гранаты, РПГ, минометы, гранатометы и даже ракеты класса «земля-воздух».
     Пендергаст нахмурился.
     — Причина особого отношения к этой зоне для меня звучит, как еще более веское основание для зачистки…
     — Вы смотрите на ситуацию со стороны. Фавелы ведут войну только друг с другом, но не с населением в целом. Стоит нам вторгнуться в Город Ангелов, и начнется настоящая кровавая бойня, которая повлечет огромные потери среди военных и полицейских. Ни одна другая фавела не рискнет бросить вызов Городу Ангелов. Со временем остальные фавелы просто перестанут существовать, и многие это понимают. Так к чему нарушать естественный ход вещей? Лучше иметь врага, которого знаешь, чем врага, которого не знаешь.
     Пендергаст вздохнул.
     — Интересующий нас человек полтора года назад исчез в джунглях, — сказал он. — Но я сильно сомневаюсь, что он долго оставался там.
     — В таком случае, мистер Пендергаст, — вмешался агент ЦРУ, — похоже, у нас есть один из возможных ответов на вопрос, как именно ваш мистер Тапаньес Ландберг сумел остаться невидимкой.
     На лице Смита мелькнула тень слабой улыбки.
     Пендергаст кивнул и поднялся.
     — Благодарю вас, джентльмены.
     Полковник Азведо окинул его оценивающим взглядом.
     — Сеньор Пендергаст, я боюсь предположить, каков будет ваш следующий шаг.
     — Мои дипломатические инструкции запрещают мне сопровождать вас, — заметил агент ЦРУ. В ответ Пендергаст просто кивнул и направился к двери.
     — Если б вы направлялись в любую другую зону, мы могли бы обеспечить вам военный конвой, — с досадой сказал полковник. — Но не в случае с этой фавелой. Единственное, что я могу для вас сделать, это дать простой совет: уладьте все свои делапрежде, чем войдете туда.

35


     Пендергаст — все еще в уличной одежде — лежал на огромной кровати в своем номере в отеле «Копакабана Палас». Комнату, несмотря на полуденный час, окутывал тяжелый полумрак. За закрытым на ставни окном слышался едва различимый шум прибоя с пляжа Копакабана.
     Лежа неподвижно, Пендергаст чувствовал, как его то и дело охватывают волны сильной, почти парализующей дрожи. Они накатывали раз за разом со все большим рвением. Он сильно зажмурился и сжал руки в кулаки, пытаясь с помощью силы воли заставить это внезапное наваждение исчезнуть. Через несколько минут сильнейшая дрожь начала уменьшаться, однако не прошла полностью.
     — Я справлюсь с этим, — прерывисто прошептал Пендергаст, стараясь увериться в своих силах.
     Когда он только начал замечать симптомы отравления, в нем еще теплилась надежда, что эффект эликсира его предка можно обратить вспять. Не найдя решения в прошлом, он принялся искать в настоящем, все еще веря в возможность раскрыть замыслы своего мучителя. Но чем глубже он постигал коварные сложности построенного заговора, созданного с целью отравить его… чем чаще размышлял об истории своего предка Иезекииля и его обреченной жены, тем больше понимал, что его надежды на исцеление были жестоким самообманом. Теперь у него не осталось никаких иллюзий. Он знал, что времени у него мало. Единственное, что заставляло его держаться на плаву — это жгучая потребность довести до конца это расследование, которое, скорее всего, станет его последним делом.
     Он заставил свой разум снова вернуться к вопросам утреннего совещания. «Если предположить, что этот человек все это время находился в Бразилии, то было только два места, где он мог скрываться: джунгли… или фавелы», — сказал полковник об Альбане.
     Пендергаст невольно вспомнил напутственные слова своего сына, которые тот произнес полтора года назад, отправляясь — нагло и неспешно — в гущу бразильских джунглей: «У меня впереди долгая и увлекательная жизнь. Как говорится, весь мир у меня в руках. И я обещаю, что со мной он станет намного более интересным». Пендергаст не мог забыть образ сына в день расставания, вспоминал каждую деталь той встречи, воскрешая ее во всех подробностях, насколько позволяли его интеллектуальные возможности.
     Он понимал, что какое-то время из тех восемнадцати месяцев его сын провел в джунглях Бразилии — Пендергаст своими глазами видел, как Альбан растворился в непрерывной череде деревьев. Но, как он уже говорил полковнику, при этом он был совершенно уверен, что Альбан не остался в джунглях надолго. И дело было не в трудностях выживания — ему попросту было нечем там заняться, нечем себя развлечь, и, что самое главное, негде было бы спланировать всю эту сложную схему. Нет, он, разумеется, не вернулся в свой родной Нова-Годой (который ныне находился под властью правительства Бразилии под видом объекта с военным режимом) — для Альбана там уже ничто не представляло ценности. Комплекс был разрушен, ученые, солдаты и молодые лидеры погибли, получили тюремный срок или были депортированы. Нет, чем больше Пендергаст размышлял об этом, тем тверже убеждался, что Альбан довольно быстро покинул джунгли и тайком проскользнул в фавелу. Это место стало бы его идеальным полигоном. Там не нужно было беспокоиться о полиции, камеры слежения отсутствовали, как и разведчики, которые могли бы последовать за Альбаном. А он, в свою очередь, с его острым умом криминального гения и мировоззрением социопата, мог бы предложить нечто ценное наркобаронам, стоящим у власти в фавеле. Все это дало бы Альбану время и пространство, столь необходимое ему, чтобы разработать свои планы на будущее.
     «Весь мир у меня в руках — и я обещаю, что со мной он станет намного более интересным».
     Пендергаст не сомневался в том, какую именно фавелу выбрал его сын. Разумеется, самую большую и опасную. В деле появлялись новые детали, но при этом вопросов не становилось меньше. Что случилось с Альбаном в Городе Ангелов? Что за путь он проделал от бразильской фавелы до порога особняка на Риверсайд-Драйв? И какова связь между ним и нападением на Пендергаста на берегу Солтон-Си?
     «Я боюсь предположить, каков будет ваш следующий шаг», — сказал ему полковник. Что ж, его следующий шаг, конечно, был весьма очевиден.
     Пендергаст сделал несколько глубоких, судорожных вдохов. Затем он приподнялся с кровати и опустил ноги на пол. Комната закачалась перед глазами, и дрожь превратилась в болезненный, раздирающий нервы мышечный спазм, который медленно и неохотно утихал. Пендергаст начал принимать курс самостоятельно назначенных лекарственных препаратов, в том числе сульфат атропина[79], энтеросорбенты[80] и глюкагон[81] наряду с болеутоляющими, которые поддерживали его в течение всех приступов, которые начали изводить его почти беспрерывно. Но это было подобно слепой стрельбе в темноте — он не знал, как излечиться от последствий эликсира своего предка. Все его попытки до сих пор не принесли ощутимой пользы.
     Он почувствовал, что тело готовится к очередному приступу боли… хотя вряд ли к подобному можно было хоть как-то подготовиться. Опустив голову и стиснув челюсти, он переждал, пока минует новая волна, затем подошел к столу у дальней стены. На столешнице лежали его туалетные принадлежности и служебная кобура с «Лес Баером» .45 калибра, рядом с которым покоилось несколько дополнительных обойм. Агент сел за стол и извлек оружие из кобуры. Провезти его в Бразилию не составило особого труда — в аэропорту Кеннеди его досмотрело АТБ[82], следуя стандартному протоколу, и у него были при себе все сопроводительные разрешения для въезда в несколько иностранных государств. Ему не пришлось проходить через сканер или проходить рентгеновский досмотр. Впрочем, даже если бы пришлось, это бы мало что изменило.
     Уняв дрожь в пальцах, Пендергаст поднял пистолет, разобрал ствол и достал ногтями небольшую резиновую заглушку. Перевернув пистолет, он позволил миниатюрному шприцу и нескольким иглам для подкожных инъекций аккуратно выскользнуть из ствола на стол. Он поднял одну из игл для шприца и вставил ее с одной стороны цилиндра.
     Далее он переключил внимание на одну из запасных обойм. Пендергаст снял верхнюю часть, и, достав миниатюрный набор плоскогубцев из кармана своего пиджака, осторожно извлек патрон из гильзы. Расстелив на столе лист бумаги из бюро, он аккуратно перевернул гильзу над ней и позволил содержимому высыпаться на бумагу. Вместо пороха оттуда хлынул белый порошок.
     Пендергаст отодвинул пустую гильзу и ставший бесполезным патрон тыльной стороной ладони. Дотянувшись до своего набора туалетных принадлежностей, он, пережидая очередную мучительную волну боли, извлек оттуда две баночки с лекарствами. Одна из них содержала смесь двух полусинтетических опиатов[83], используемых для облегчения боли, а другая — миорелаксант[84]. Вынув по две таблетки из каждой баночки, он положил их на лист бумаги и, используя ложку из рядом стоящего подноса для обслуживания номеров, растолок каждую из них в мелкий порошок.
     Теперь на листе бумаги возвышалось три маленьких холмика. Пендергаст тщательно смешал их и ссыпал порошок в ложку. Взяв зажигалку из своего туалетного набора, он поместил ее под ложку и зажег пламя. При нагревании смесь начала темнеть, пузыриться и разжижаться.
     По окончании процесса Пендергаст позволил зажигалке просто упасть на стол. Он держал заветную ложку обеими руками, пока новый болезненный спазм терзал его тело. Подождав минуту и позволив токсичной, опасной смеси остыть, агент погрузил иглу в жидкость и наполнил шприц. Теперь и ложка со звоном упала на стол — самая сложная часть процесса завершилась.
     Пендергаст в последний раз потянулся к своему туалетному набору и достал оттуда упругий жгут. Закатав рукав, он обвязал жгут вокруг своего плеча, туго затянул его и сжал кулак.
     На внутренней стороне локтя набухла голубая вена.
     Осторожно держа жгут зубами, Пендергаст поднял шприц свободной рукой. Рассчитав свои движения между судорогами рук, он ввел иглу в вену. Подождав секунду, он слегка расслабил челюсти, ослабляя жгут. Медленно и осмотрительно он нажал на плунжер и ввел жидкость в вену до конца.
     Пендергаст позволил своим глазам закрыться и просидел так несколько минут, выронив пустой шприц на пол. Затем сделал неглубокий вдох — осторожно, почти боязливо, как купальщик проверяющий температуру воды.
     Боль ушла. Спазмы прекратились. Он был слаб и дезориентирован, но вполне функционировать.
     Полусонно, как старик, пробудившийся от дремоты, он поднялся со стула и повесил кобуру на плечи. Распрямившись, он аккуратно извлек свой жетон ФБР и удостоверение личности и запер их в сейфе, оставив при себе только паспорт и бумажник. В последний раз оглянувшись, он медленно вышел из гостиничного номера.

36


     Вход в Город Ангелов лежал в конце узкой извилистой улицы в северном районе Рио. На первый взгляд, сама фавела ничем не отличалась от соседней области Тижука. Она состояла из серых бетонных коробок высотой в три-четыре этажа, плотно жавшихся друг к другу в лабиринте почти средневековых улиц — кривых и запутанных. Первые здания фавелы были серыми, но издали маячили зеленые и даже терракотовые строения по мере того, как обширные трущобы поднимались по крутым склонам, простираясь на север и волоча за собой размытые, колеблющиеся на солнце столбы дыма от костров для готовки еды. Лишь заметив двух молодых людей, по-хозяйски восседавших на пустых бензиновых бочках в шортах и гавайских сандалиях с автоматами наперевес, Пендергаст понял, что находится у ворот в совершенно другой — теневой — мир Рио-де-Жанейро, охраняемый его верными дозорными.
     Агент остановился в переулке, чуть покачнувшись. Принятые наркотические лекарства, обойтись без которых он теперь не мог, уже притупили его разум и замедлили реакции. В его нынешнем состоянии было бы слишком рискованно пытаться проскользнуть в фавелу незамеченным.
     По-португальски Пендергаст мог связать всего несколько слов… к тому же, он был уверен, что в фавелах доминировали особые местные наречия, освоить которые он был не в состоянии. Если б он попытался выдать себя за кого-то другого, местные наркобароны и их охранники мигом приняли бы его за полицейского под прикрытием и расстреляли на месте без суда и следствия. Итак, единственно верным вариантом было не маскироваться вовсе, чтобы обратить на себя внимание.
     Он подошел к юношам, которые смотрели на него прищуренным взглядом, застывшим без движения. Над их головами тянулся поток электрических проводов и телевизионных кабелей, смыкающихся над улицей так плотно, что почти погружал ее в вечный мрак. Линии передач провисали под собственным весом, напоминая зловещую, опасную паутину. Сама смрадная улица походила на горячую духовку: воздух здесь провонял мусором, гарью, собачьими экскрементами и едким дымом.
     Когда Пендергаст приблизился, дозорные — пока не поднимаясь со своих насестов — позволили своим автоматам соскользнуть с плеч в руки. Пендергаст не предпринял никаких попыток обойти их. Вместо того он подошел к старшему из двух сторожей. Мальчик — ему было не больше шестнадцати — осмотрел агента сверху вниз со смесью любопытства, враждебности и презрения. В знойную жару одетый в черный костюм, белую рубашку и шелковый галстук, Пендергаст выглядел, как пришелец с другой планеты.
     — Onde vock vai, gringo? — спросил дозорный угрожающим тоном по-португальски. Пока он произносил эти слова, другой юнец — повыше, с бритой головой — соскользнул со своей бочки, вскинул автомат и небрежно прицелился в Пендергаста.
     — Meu filho, — сказал Пендергаст. — Мой сын.
     Мальчишка загоготал в голос, обменявшись взглядами со своим напарником. Без сомнения, для них обоих эта ситуация была не нова: отец, ищущий в трущобах Рио своего блудного сына. Бритоголовый приготовился выстрелить в Пендергаста без лишних расспросов, однако низкорослый мальчишка, который, казалось, был настроен поговорить, остановил напарника. Стволом своего автомата он жестом приказал Пендергасту поднять руки. Агент выполнил это указание, и бритоголовый юнец обыскал его. И паспорт, и бумажник были сурово изъяты. Небольшое количество денег из кошелька мальчишки отобрали и тут же поделили между собой, однако над «Лес Баером» .45 калибра у них возник горячий сор. Коротышка выхватил пистолет у бритоголового и потряс им перед лицом Пендергаста, принявшись сыпать на него потоком каких-то гневных вопросов по-португальски.
     Пендергаст пожал плечами.
     — Meu filho, — повторил он.
     Спор продолжился, и вскоре вокруг собралась небольшая толпа любопытствующих зевак. Казалось, что бритоголовый, в конце концов, добьется своего. Опустив руку в секретный внутренний карман пиджака, Пендергаст извлек оттуда пачку денег — тысячу реалов — и предложил низкорослому дозорному. — Meu filho, — повторил он еще несколько раз, тихим, не угрожающим голосом.
     Подростки посмотрели на деньги, но не взяли их.
     Пендергаст снова полез в карман, вынул еще тысячу реалов и добавил их к пачке, которую уже протягивал. Две тысячи реалов — тысяча долларов — в этих кругах явно считались большой суммой.
     — Por favor[88], — произнес Пендергаст, аккуратно размахивая деньгами перед дозорными. — Deixeme entrar[89].
     Лицо низкорослого юнца исказилось нелепой гримасой, и он жадно выхватил деньги.
     — Porra!, — пробормотал он.
     Это вызвало еще один взрыв негодования его бритоголового напарника, который был явно настроен просто убить Пендергаста и забрать деньги. Но коротышка заткнул его потоком проклятий. Он передал паспорт и бумажник обратно Пендергасту, удержав пистолет.
     — Sai da aqui, — сказал он, пренебрежительно махнув агенту, — Fila da puta.
     — Obrigado.
     Пока Пендергаст проходил мимо импровизированного поста охраны, он заметил краем глаза, как бритоголовый отделился от собравшейся толпы и исчез в переулке.
     Теперь Пендергаст двигался по центральной улице фавелы. Впереди она расщеплялась и превращалась в запутанный лабиринт более узких улочек, которые множество раз пересекались, поворачивались под странными углами и иногда оканчивались тупиками. Местные жители молча провожали его глазами, когда он проходил мимо них — они с любопытством, другие с подозрением. Время от времени Пендергаст останавливался, чтобы снова обратиться к кому-нибудь с простой фразой: «Meu filho», однако получал быстрый молчаливый отказ, сопровождаемый покачиванием головой и торопливым уходом. Похоже, большинство местных принимали его за бормочущего себе под нос сумасшедшего.
     Медикаменты усиливали и без того накатывавшую вялость, и Пендергасту с огромным трудом удавалось заставлять себя двигаться и не терять концентрацию. Он всячески пытался заставить свои чувства работать на пределе своих мощностей, ему было необходимо полное, четкое восприятие окружающей обстановки.
     В переулках было безлюдно, на глаза попадались лишь редкие бродячие курицы или исхудалые бездомные псы. Оружие за все это время Пендергаст видел только у дозорных на посту охраны. В самой же фавеле, казалось, ни у кого не было оружия, здесь не велась открытая торговля наркотиками или другая уголовщина. Де-факто, фавела, казалось, демонстрировала куда больше порядка, чем весь остальной город за ее пределами. Здания были украшены диким изобилием ярких разноцветных плакатов и листовок — по большей части отслоившихся и болтающихся. Из открытых окон лилась почти оглушающая музыка бразильского фанка, слышались разговоры или громкие споры. Изредка до Пендергаста долетали отдельные восклицания, вроде «Caralho!» или других экземпляров местной брани.
     В воздухе нестерпимо пахло жареным мясом. Казалось, этот запах проникал в ноздри со всех сторон.
     На улице почти не было транспорта, изредка попадались на глаза лишь мопеды и ржавые велосипеды. На каждом перекрестке был хотя бы один «barzinho» — угловой бар с грязными пластиковыми столами, и десятками мужчин, собравшихся вокруг древнего телевизора с бутылками пива «Skol» в руках. Они были поглощены просмотром футбольных матчей, и, когда команда-фаворит забивала гол, улица разражалась оглушающими ликующими криками болельщиков.
     Пендергаст остановился, чтобы перевести дух, на силу сориентировался в пространстве и выбрал направление, начав взбираться по одному из склонов, разбросанных по всей территории Города Ангелов. Пока он поднимался по извилистым улочкам, внешний вид зданий изменился. Трехэтажные бетонные сооружения уступили место лачугам и баракам поразительной ветхости: рейки и деревянные доски, скреплялись проволокой или просто были связаны вместе веревками и покрыты — если они вообще были покрыты — крышами из гофрированного железа. Теперь почти повсюду встречался разбросанный мусор, в воздух проникли миазмы вони протухшего мяса и гниющего картофеля. Здания, стоявшие близко, заметно косились и опирались друг на друга, словно для поддержки. На невозможном, устрашающем клубке переплетенные бельевых веревок висела постиранная одежда, безвольно болтавшаяся на нестерпимой жаре.
     Миновав небольшое, самодельное футбольное поле на пустыре, огороженное остатками забора из звеньев цепи, Пендергаст смог рассмотреть намного ниже величественные очертания многоэтажных жилых зданий северного района Рио-де-Жанейро. Они находились всего в миле или двух отсюда, но с его точки обзора казалось, словно они отстояли на тысячи и тысячи миль.
     По мере того, как склон становился все круче, окружающий пейзаж менялся до запутанного сумбура террас или ветхих общественных лестниц, состоящих из плохо залитых бетоном деревянных реек и узких дорог, напоминающих американские горки. Через колючую проволоку или дыры в фанерных листах выглядывали чумазые, грязные подростки, подозрительно косившиеся на агента ФБР. Музыка здесь утихла, крики смолкли… сама жизнь — смолкла. Тишина нищеты и отчаяния инфицировала собой душный воздух. Связанные друг с другом постройки поднимались вокруг Пендергаста со всех сторон. Теперь нельзя было понять какую-либо логику в архитектуре — каждое здание возвышалось на разную высоту, склонялось под неопределенным углом и распространяло вокруг некую странную пренебрежительность по отношению ко всему окружающему миру. Теперь фавела стала трехмерным лабиринтом глухих переулков и проходов, мест общего пользования и крошечных площадей. Встречая любого местного жителя, Пендергаст бормотал все те же жалкие фразы, с которыми он сюда прошел: «Meu filho. Por favor. Meu filho».
     Когда агент миновал небольшой обветшалый магазин, помятый и битый четырехдверный пикап «Тойота Хайлюкс» вдруг остановился напротив него. По ширине автомобиль был едва ли меньше, чем сам проулок, поэтому, замерев, он фактически заблокировал проход. Водитель оставался за рулем, а из машины вышли трое молодых парней в штанах цвета хаки и ярких трикотажных футболках. Они буквально выпрыгнули из остальных трех дверей, держа в руках винтовки АР-15. Каждый из них, не колеблясь, направил ствол на Пендергаста.
     Один из незнакомцев молниеносно подскочил к агенту, пока двое других держались позади.
     — Pare! — потребовал он, — стоп!
     Агент на миг послушно замер. В воздухе зазвенело напряжение. Пендергаст сделал шаг вперед, но один из незнакомцев остановил его прикладом ружья, толкнув в спину. Двое других приблизились, прицелившись своим оружием ему в голову.
     — Coloque suas maos no carro! — закричал по-португальски первый вооруженный, развернув Пендергаста и толкнув его на пикап. Пока двое других прикрывали его, тот обыскал агента на предмет оружия. Затем он открыл ближайшую заднюю дверцу пикапа.
     — Entre, — сказал он грубо.
     Пендергаст не спешил исполнить указание, он лишь рассеянно моргнул, сощурившись от яркого солнечного света. Досмотрщик схватил его за плечи и буквально втолкнул на заднее сидение пикапа. Двое других последовали за ним и сели по обе стороны от агента, по-прежнему держа его на прицеле. Первый незнакомец скользнул на переднее пассажирское сидение, водитель переключил передачу, и пикап пополз вниз по грязной улице, поднимая за собой облака пыли, размывавшие их отбытие в туманной дымке.

37


     Один из дежурных полицейских просунул голову в офис д’Агосты.
     — Прошу прощения. Вы ожидаете звонка от кого-то по фамилии Спандау?
     — Просто передайте мне его сообщение, я сейчас слишком занят.
     — Да, но он сказал, что это важно.
     Д'Агоста посмотрел на сержанта Слейда, сидящего в кресле посетителя. Что бы там ни было, д'Агоста был благодарен случаю за возможность сделать перерыв. Слейд — мальчик на побегушках из команды Англера — пришел по велению своего начальника, чтобы «поддержать связь» между двумя расследованиями: убийством в музее и убийством Альбана Пендергаста, труп которого был найден на пороге дома его отца. Д’Агоста не знал наверняка, сколько общего было у этих дел и сколько из этого общего уже известно Англеру. Уверен он был в одном — Англер из тех, кто держит свои карты закрытыми до последнего. И одной их таких карт как раз являлся сержант Слейд. Он затребовал копии всех материалов дела в музее — абсолютно всех — и хотел, чтобы ему предоставили их немедленно. Д'Агосте не нравился Слейд... и дело было не только в противных лакричных ирисках, которыми от него пасло за милю. Дело было, скорее, в том, что он напоминал д’Агосте подхалима-школьника, который, если бы увидел, как его одноклассник делает что-то вразрез с указаниями учителя, тут же донес бы на него, желая таким образом получить одобрение. Такие школьники обычно не отличаются пытливостью ума, однако Слейд здесь существенно отличался от представителей этого типа, что лишь усугубляло ситуацию.
     Д'Агоста поднял телефонную трубку.
     — Прошу прощения, мне придется ответить на звонок. Это может занять некоторое время, поэтому я встречусь с вами чуть позже.
     Слейд взглянул на него, потом на дежурного полицейского, и поднялся.
     — Конечно, — он вышел из кабинета, унося с собой шлейф аромата лакрицы.
     Д'Агоста проводил его глазами и поднес телефон к уху.
     — В чем дело? Наш мальчик выздоровел и вернул свои шарики и ролики на место?
     — Не совсем, — послышался сухой тон Спандау на том конце провода.
     — Что же тогда?
     — Он мертв.
     — Мертв? Как? Я имею в виду, парень выглядел больным, но не настолько же больным!
     — Один из охранников обнаружил его в камере не более получаса назад. Самоубийство.
     Самоубийство. Тот еще фрукт — это чертово дело…
     — Господи, я не могу в это поверить! — разочарование проскользнуло в его голосе, хотя он и не хотел показывать его. — Вы разве не организовали надзор за ним?
     — Конечно, организовали. Полный объем работ: психиатры, кожаные ремни, пятнадцатиминутные осмотры. Просто во время последней проверки он выпутался из ремней, в процессе сломав ключицу, откусил себе большой палец левой ноги, а потом... просто подавился.
     На секунду д’Агоста замер. Он был шокирован настолько, что не смог произнести ни слова.
     — Я звонил агенту Пендергасту, — продолжал Спандау, — но дозвониться ему не смог, поэтому решил связаться с вами.
     Это была правда: Пендергаст снова растворился в воздухе, не сказав ни слова. Это буквально приводило д’Агосту в бешенство, но сейчас он не собирался поддаваться своим чувствам.
     — Понятно. А с момента нашего ухода у него хоть прояснялось сознание?
     — Как раз наоборот. Когда вы ушли, та малая часть осознанности, что еще сохранялась в нем, исчезла. Он продолжил бредить, говоря одни и те же слова снова и снова.
     — Какие слова?
     — Вы слышали некоторые из них. Он продолжал упоминать запах гниющих цветов. Перестал спать, шумел день и ночь. Он жаловался на боль… не на локальную боль, но такую, что, казалось, пронзала все его тело. После того как вы ушли, ему стало еще хуже. Тюремный врач сделал несколько анализов, назначил лекарства, но ничто не помогло. Они даже не смогли диагностировать болезнь. В последние двадцать четыре часа его состояние действительно стало резко ухудшаться. Он безостановочно бредил, стонал и плакал. Я вел переговоры, чтобы его перевели в больничное учреждение, когда до меня дошла новость о его смерти.
     Д'Агоста глубоко вздохнул и испустил долгий, медленный выдох.
     — Вскрытие запланировано на сегодня. Я пришлю вам доклад, когда получу его. Я могу помочь вам еще чем-нибудь?
     — Пока мне ничего не приходит в голову, но если что, я дам вам знать, — растерянно ответил он и добавил вдогонку, — спасибо.
     — Мне жаль, что у меня не оказалось хороших новостей для вас, — сказав это, Спандау отключился в один клик.
     Д'Агоста откинулся на спинку кресла. Его взгляд медленно, нехотя, скользнул по списку файлов, которые покрывали весь его письменный стол. Все эти файлы должны были быть скопированы для Слейда.
     Здорово. Просто чертовски здорово.

38


     Сигнальный клаксон «Хайлюкса» терроризировал узкие улочки фавелы, пока машина, как слон сквозь заросли сахарного тростника, пробивала себе путь к цели. У торговцев на тротуаре не было другого выбора, кроме как отступить внутрь фасадов зданий. Пешеходы и велосипедисты были вынуждены прижиматься к стенам, нырять в аллеи или жаться в подворотнях. Не один раз боковые зеркала пикапа скреблись по стенам зданий, стоявших с обеих сторон дороги.
     Похитители Пендергаста за время дороги не проронили ни слова. Винтовок они тоже не опустили. Пендергаст отметил, что автомобиль постоянно вез его вверх по склону, решительно продвигаясь по узким улочкам мимо строений, охватывавших фланги холма подобно разноцветным грибам.
     Наконец «Хайлюкс» остановился у небольшого комплекса в самой высокой точке фавелы. Рядом показался еще один вооруженный дозорный. Он открыл импровизированные ворота из ограждающих цепей, пропуская пикап на небольшую стоянку. Все четверо мужчин вышли из машины, один из них жестом винтовки приказал Пендергасту сделать то же самое.
     Агент вышел, щурясь от яркого дневного света. Бесконечное скопление покосившихся сараев и самодельных домов раскинулось внизу, на склоне, протягиваясь вдаль и, в конце концов, уступая место более упорядоченным улицам самого Рио и сверкающей голубой бухте Гуанабара. Стоящий же впереди комплекс включал в себя три одинаковых — с функциональной точки зрения — здания, отличавшихся от остальной фавелы лишь недавним ремонтом. Несколько больших рваных дыр в центральном здании были залатаны и перекрашены. Во дворе работал небольшой генератор. По крайней мере, дюжина кабелей различных цветов, наброшенных петлями, крепилась к различным точкам крыши.
     Двое из мужчин жестом указали Пендергасту на вход в центральное здание. Он направился, куда ему приказали.
     Внутри строение оказалось темным и прохладным, обстановку можно было охарактеризовать как спартанскую.
     Стволами своих винтовок охранники протолкнули агента вперед по кафельному полу, провели через два лестничных пролета и довели до большого зала, переделанного в офис. Как и все остальное здание, это помещение было обставлено с почти монашеской аскетичностью. Какой-либо декор полностью отсутствовал. Наличествовал стол из какого-то неприметного дерева, вокруг которого стояли вооруженные охранники, и несколько жестких деревянных стульев. Единственной примечательной деталью было простое распятие, висевшее на одной из шлакоблочных стен. На противоположной висел плоский телевизор, транслировавший с приглушенным звуком футбольный матч.
     За столом сидел мужчина примерно тридцати лет — смуглый, с непокорными вьющимися волосами. Нижнюю часть лица равномерно покрывала трехдневная щетина. Одет он был в шорты, майку и пару популярных в Бразилии сланцев «Хаваянас». На шее висела толстая платиновая цепочка, а на запястье красовались золотые часы «Ролекс». Несмотря на относительную молодость и неформальную одежду, он излучал уверенность и авторитет. Когда вошел Пендергаст, мужчина осмотрел его блестящими черными глазами и сделал большой глоток чешского пива из бутылки, стоявшей на столе. В следующий миг он обратил внимание на людей, похитивших агента, и заговорил с ними по-португальски. Услышав команду, один из них обыскал Пендергаста, забрал у него паспорт и бумажник и положил их на стол. Молодой мужчина лишь взглянул на них небрежным взглядом, явно не собираясь изучать документы своего заложника.
     — Pasporte, — нахмурился он. — Sу isso? Это всё?
     — Sim.
     Пендергаста снова обыскали — на этот раз более тщательно. Нашли оставшуюся пачку реалов и положили ее на стол. Но когда они закончили, Пендергаст подбородком указал на подол своего пиджака — на что-то еще, что они пропустили.
     Похитители поискали там и наткнулись на зашитый внутрь хрустящий сложенный лист бумаги. Выругавшись, один их них раскрыл выкидной нож и разрезал подол, откуда извлек фотографию. Это был один из снимков Альбана, сделанный уже после его смерти. Пендергаст слегка подретушировал его, чтобы сын на фото казался живым. Похитители развернули фотографию и положили ее рядом с бумажником и паспортом.
     Стоило молодому мужчине рассмотреть снимок, по его лицу разом пробежались выражения от раздраженной скуки до удивления и шока. Он схватил фотографию и уставился на нее.
     — Meu filho, — в который раз за этот день сказал Пендергаст.
     Мужчина несколько секунд недоверчиво переводил взгляд с фотографии на агента, словно пытался найти соответствие. Теперь паспорт и бумажник, лежавшие перед ним на столе, наконец, привлекли его внимание. Он поднял вещи своего заложника и тщательно изучил их. В конце концов, он нарушил повисшую в помещении тишину, обратившись к одному из своих людей.
     — Guarda a porta, — сказал он. — Niguen pode entrar [102].
     Тот подошел к двери кабинета, закрыл и запер ее, а затем встал перед ней с оружием наперевес.
     Человек за столом поднял взгляд на Пендергаста.
     — Итак, — заговорил он с едва слышным акцентом на превосходном английском языке. — Ты и есть тот странный вооруженный человек, вошедший в Город Ангелов, одетый, как гробовщик, который бродил по округе и всем рассказывал, что ищет своего сына.
     Пендергаст не ответил, продолжая молча стоять перед столом, слегка покачиваясь от принятых лекарств и усталости.
     — Я удивлен, что ты выжил. Впрочем, возможно, тебя спасло твое безрассудство: дозорные решили, что никто в здравом уме не станет вот так соваться в Город Ангелов, поэтому решили, что вреда от тебя не будет. Но теперь, — он постучал пальцем по фотографии, — я понимаю, что ты вовсе не безвредный.
     Мужчина взял паспорт и фотографию, после чего встал со своего места. Из-за пояса его шорт показался крупнокалиберный пистолет. Он обошел стол и с вызовом замер прямо перед Пендергастом.
     — Ты плохо выглядишь, cada [103] — отметил он, по-видимому, принимая во внимание бледность Пендергаста и бисеринки пота, выступившие на его висках. Он еще раз посмотрел на паспорт и фотографию Альбана. — Тем не менее, удивительное сходство, — сказал он, обращаясь, скорее к себе, чем кому-либо еще. В молчании прошла минута. — Когда ты в последний раз видел своего сына? — спросил он.
     — Две недели назад, — ответил Пендергаст.
     — Где?
     — Мертвым. На пороге моего дома.
     Взгляд потрясения или боли — а возможно, смеси и того, и другого —проскользнул в глазах молодого человека, после чего выражение его лица на мгновение исказилось. Прошла еще минута, прежде чем он снова заговорил:
     — И зачем ты здесь?
     Короткая пауза.
     — Чтобы выяснить, кто убил его.
     Мужчина кивнул. По-видимому, эту причину он мог понять.
     — И поэтому ты решил прийти сюда, в нашу фавелу и расспрашивать о нем всех и каждого?
     Пендергаст прикрыл глаза ладонью. Его рука чуть подрагивала. Действие лекарств стало ослабевать, и боль начала возвращаться.
     — Да. Мне нужно... знать, что он здесь делал.
     Комната погрузилась в молчание. Наконец, мужчина вздохнул.
     — Caralho, — пробормотал он.
     Пендергаст ничего не ответил.
     — И ты хочешь отомстить его убийце?
     — Я ищу только информацию. Что произойдет после этого... я не знаю.
     Казалось, мужчина на мгновение задумался над его словами. Затем он махнул рукой в сторону одного из стульев.
     — Пожалуйста. Садись.
     Пендергаст опустился на ближайший стул.
     — Меня зовут Фабио, — продолжил мужчина. — Когда мои разведчики сообщили, что странный мужчина пришел в мой город, бормоча что-то о своем сыне, я даже не подумал об этом. Но когда они описали человека высокого, как каланча, с руками, похожими на нервных белых пауков, с кожей бледной, как мрамор и глазами, как серебряные ракушки — я был удивлен. Надеюсь, ты понимаешь, что я не мог убедиться в том, кто ты, никаким другим способом? Теперь я прошу прощения, что так грубо доставил тебя сюда, — он пожал плечами и пристально взглянул на Пендергаста. — То, что ты говоришь — правда? Трудно поверить, что кто-то мог убить такого, как он.
     Пендергаст кивнул.
     — Значит, он не напрасно опасался, — с тоской сказал человек по имени Фабио.
     Пендергаст взглянул на него через стол. Он знал наверняка, как одевались наркобароны в Рио, как они жили, как они были вооружены. Он силился вспомнить слова полковника Азеведо: «Город Ангелов — это самая крупная, самая жестокая, и самая мощная из фавел. Наркобароны, которые управляют ею, не только самые безжалостные, но и самые бесстрашные люди на свете».
     — Мне нужна информация, — сказал Пендергаст.
     — И ты ее получишь. На самом деле, я просто обязан тебе ее дать. Я расскажу тебе историю. Историю твоего сына Альбана.

39


     Вновь заняв место за своим столом, Фабио допил бутылку «Богемии» и отставил ее в сторону. Охранники немедленно заменили ее на новую. Фабио взял фотографию Альбана со стола, и слегка — почти ласково — коснулся ее кончиками пальцев. Затем он тяжело вздохнул, положил снимок обратно и серьезно посмотрел на Пендергаста. Тот кивнул, заявляя, что готов слушать.
     — Когда ты в последний раз видел своего сына живым?
     — Восемнадцать месяцев назад, в поселении Нова-Годой. Он скрылся в джунглях.
     — Тогда я начну рассказ с этой самой точки. Во-первых, твой сын Альбан некоторое время жил с маленьким племенем индейцев в глубине тропических лесов Амазонки. Это был трудный для него период, и он провел его в процессе восстановления, и — как говорится это слово? — перегруппировке. У него были разработаны планы для себя, планы для всего мира. И планы для тебя, rapiz, — на этих словах Фабио заметно кивнул. — Альбану не потребовалось много времени, чтобы понять, что он не сможет реализовать все свои планы посреди джунглей. Поэтому он приехал в Рио и быстро растворился в нашей фавеле. Этого он достиг без труда. Ты не хуже меня знаешь, o senhor, что он был мастером маскировки и обмана. И он прекрасно говорил по-португальски, как и на множестве его диалектов. В Рио существуют несколько сотен фавел, но он сделал правильный выбор. И нашел идеальное место, чтобы укрыться, не боясь обнаружения.
     — В Городе Ангелов, — кивнул Пендергаст.
     Фабио улыбнулся.
     — Правильно, rapiz. Это место отличается от остального города. Прибыв, он убил здесь кого-то — какого-то бродягу, одиночку — украл его дом и его личность. Так он превратился в бразильского гражданина по имени Адлер двадцати одного года и с легкостью вписался в жизнь фавелы.
     — Это так похоже на Альбана, — Пендергаст нахмурился.
     На мгновение глаза Фабио сверкнули.
     — Не суди его, cada, пока не услышал всю его историю. Пока не пожил в таком месте, как это, — и он вытянул руку так, как будто хотел обвести ею всю фавелу. — Он начал здесь свое дело, занимался импортом и экспортом, что давало ему возможность путешествовать по всему миру, — Фабио открыл бутылку пива, и сделал глоток. — В то время Городом Ангелов управлял бандит известный как О'Пунхо — Кулак — и его отряд. О'Пунхо получил свое прозвище за очень жестокие методы, которыми пользовался, чтобы истреблять своих врагов. Альбана — Адлера — не впечатлили О'Пунхо и его банда. Их дезорганизованные способы ведения бизнеса противоречили самому смыслу того, что было воспитано в нем. Тому, чему он обучался, чуть ли не с рождения. Правильно, senhor?
     Он заговорщицки улыбнулся Пендергасту.
     — Адлер развлекал себя, просчитывая, насколько было бы лучше, если б он участвовал в организации и работе фавелы, если бы он управлял ею. Но он не спешил реализовывать свои мысли, потому что на уме у него были более насущные планы. А потом все изменилось.
     Фабио умолк. Пендергаст почувствовал, что мужчина выжидает, желая получить от своего слушателя какую-то реакцию.
     — Вы, кажется, много знаете о моем сыне, — сказал он.
     — Он был... моим другом.
     Пендергаст не выказал на это никакой реакции.
     — Альбан встретил девушку, дочь норвежского дипломата. Ее имя было Даника Игленд, но она была известна всем, как «Anja das Favelas».
     — «Ангел Фавел», — перевел Пендергаст.
     — Она получила это имя за то, что бесстрашно вошла в фавелы, чтобы обеспечивать их лекарствами, раздавать продукты и деньги и проповедовать образование и независимость угнетенных. Лидеры фавел, конечно, не доверяли ей. Но они должны были мириться с нею из-за ее огромной популярности среди своих граждан и ее могущественного отца. Даника произвела сильное впечатление на Адлера. Она обладала статью, смелостью и красотой, которая была очень... она была очень... — и Фабио сделал серию жестов, указывая на лицо Пендергаста.
     — Нордической, — подсказал агент.
     — Да, именно это слово. Но в то время, про которое я говорю, Адлер был занят другими делами. Он тратил много времени, проводя исследования.
     — Исследования чего именно?
     — Я не знаю. Но бумаги, которые он читал, были старыми. Научные и химические формулы. А потом он уехал в Америку.
     — Когда это было? — спросил Пендергаст.
     — Год назад.
     — Почему он ушел?
     В первый раз уверенный взгляд Фабио дрогнул.
     — Вы явно не хотите рассказывать мне об этом, — осторожно прощупал почву Пендергаст. — Вы сказали, что у Альбана были планы. И эти планы были связаны со мной, не так ли? Месть?
     Фабио ничего не ответил.
     — Нет никаких причин сейчас это отрицать. Он собирался убить меня.
     — Я не знаю подробностей, o senhor. Но, да, я считаю, что это как-то связано с... возможностью не просто убить вас. А что-то похуже. Он очень тщательно скрывал свои планы.
     В последовавшей тишине послышалась череда металлических щелчков: один из охранников возился с винтовкой. Фабио продолжил рассказ:
     — Когда Адлер вернулся, он изменился. Гора, казалось, упала с его плеч. Он направил свое внимание на две вещи: руководство фавелой и Даника Игленд. Она была старше него, ей исполнилось двадцать пять лет. Но он восхищался ею, его тянуло к ней. А ее к нему, — Фабио пожал плечами. — Кто знает, как эти вещи происходят, cada? Однажды они поняли, что влюблены.
     Услышав последнее слово, Пендергаст резко выдохнул через нос, что прозвучало, как усмешка.
     — Отец девушки узнал о ее работе в фавелах и решительно не одобрил ее, потому что опасался за ее жизнь. Она держала свой роман в секрете от всей своей семьи. Сначала Даника не спешила переезжать к Адлеру, но она провела много ночей в его доме, далеко от особняка своего отца, в закрытой общине в центре города. И тогда Адлер узнал, что Даника беременна.
     — Беременна, — повторил Пендергаст вполголоса.
     — Они втайне поженились. Между тем, Адлер стал одержим идеей захвата власти в фавеле. Он считал, что под его руководством она могла бы стать чем-то совершенно иным, перестать быть неорганизованными трущобами. Он верил, что может превратить ее в нечто экономичное, эффективное… и организованное.
     — Я не удивлен, — отозвался Пендергаст. — Фавела была прекрасным местом, чтобы организовать и запустить в ней свой план по обретению господства. Это была неплохая замена тому, что было разрушено в городе Нова-Годой. Государство в государстве, лидером которого, разумеется, должен был быть он.
     Глаза Фабио снова сверкнули.
     — Я не знаю, что тогда происходило в его голове, senhor. Все что я могу сказать тебе, так это то, что за очень малое время он создал хитроумный план переворота в Городе Ангелов. Но кто-то передал его план О'Пунхо и его банде. Кулак знал, что Ангел Фавел была любовницей и женой Адлера, и он решил действовать. Однажды ночью он и его люди окружили дом Адлера и подожгли его. Сожгли его дотла. Сам Адлер в тот момент был далеко... но его жена и нерожденный ребенок погибли в огне.
     Пендергаст ждал в тишине, чтобы услышать остальную часть истории, от которой его отвлекала и собственная боль. Последние слова о том, что жена Альбана и его нерожденный ребенок сгорели заживо, не выходили из его головы.
     — Я никогда не видел такой всепоглощающей кровожадности, как у Адлера, — продолжил Фабио. — Притом, кровожадность эта была лишь внутри — внешне с ним, как будто, и вовсе ничего не произошло. Но я знал Адлера и мог прочесть, что все его существо стремится к мести. Он хорошо вооружился и направился к укрепленному комплексу О'Пунхо в одиночку. Я был уверен, что его убьют. Но там… там все было иначе. Он устроил там настоящую кровавую баню, и она была такой жуткой, что я никогда даже вообразить себе не мог ничего такого. Альбан убил Кулака и всех его прихвостней. В одну ночь он в одиночку уничтожил все руководство фавелы. От того комплекса кровь бежала вниз по уличному водостоку более чем на полмили. Это была ночь, которую фавела никогда не забудет.
     — Естественно, — сказал Пендергаст. — Он пожелал превратить фавелу во что-то бесконечно большее — и бесконечно худшее — нежели то, чем она уже была.
     На лице Фабио отразилось удивление.
     — Нет. Нет, ты совсем не понял то, что я пытался тебе объяснить. Что-то в нем сломалось, когда его жена и ребенок были убиты. Я не говорю, что я смог понять его, но что-то внутри него изменилось.
     Очевидно, Пендергаст продолжал буквально излучать недоверие, потому что Фабио продолжил с возросшей горячностью:
     — Я считаю, причина крылась в добросердечности его жены и в том, какой жестокой была ее смерть. Все это изменило его. Он вдруг понял, что правильно и что неправильно в этом мире.
     — Не сомневаюсь, — ответил Пендергаст с сарказмом.
     Фабио встал из-за стола.
     — Это правда, rapiz! И доказательство этого лежит сейчас вокруг тебя. Да, Адлер взял под контроль Город Ангелов. Но он переделал его. И переделал к лучшему! Больше нет той жестокости, наркотиков, голода, произвола банд. Конечно, для тебя фавела все выглядит неблагополучно. И, без сомнения, у нас все еще есть оружие — все виды оружия. Нам все еще нужно защищаться от грубого и бесчувственного мира: от конкурирующих банд, армий, коррумпированных политиков, которые тратят миллиарды на постройку футбольных и Олимпийских стадионов, в то время как люди голодают. В Городе Ангелов внутри все еще присутствует насилие. Но мы продолжаем идти по пути трансформации. Мы... — Фабио подыскивал слова, — мы заботимся о наших гражданах. Мы расширяем их возможности. Да, именно этот термин он использовал. Люди могут здесь жить свободными от коррупции, преступности, налогов и полицейского произвола, которые мешают остальному Рио. У нас все еще есть проблемы, но благодаря Адлеру ситуация улучшилась.
     Внезапно Пендергаст почувствовал, что его начинают покидать силы. Перед глазами вдруг все поплыло, и боль пронзила все кости. Он сделал глубокий вдох.
     — Откуда вы все это знаете? — спросил он, наконец.
     — Ведь я был лейтенантом твоего сына в Новом Городе Ангелов. Я — человек, который стоял по его правую руку. Только Данника знала его лучше, чем я.
     — И почему вы мне все это рассказываете?
     Фабио опустился обратно на свое место и чуть помедлил, прежде чем ответить.
     — Я сказал тебе, у меня есть долг. Три недели назад Адлер покинул фавелу во второй раз. Он сказал мне, что едет в Швейцарию, а затем в Нью-Йорк.
     — Швейцарию? — вдруг встревожившись, переспросил Пендергаст.
     — После смерти Даники Адлер — Альбан — заставил меня пообещать, что, если с ним когда-нибудь что-нибудь случится, я должен буду разыскать его отца и рассказать ему историю его спасения.
     — Искупление! — догадался Пендергаст.
     Фабио продолжил.
     — Но он никогда не называл мне свое полное настоящее имя и не объяснял, как я могу связаться с тобой. Он пропал три недели назад... я больше ничего о нем не слышал. И теперь приехал ты, чтобы сказать мне, что он мертв, — Фабио сделал большой глоток пива из бутылки. — Я рассказал тебе эту историю, потому что он хотел, чтобы я это сделал. Теперь я выполнил свой долг.
     Наступила долгая пауза.
     — Ты не веришь мне, — наконец, сказал Фабио.
     — Этот дом Альбана, — задумчиво пргоизнес Пендергаст, — тот, который сгорел. Какой у него был адрес?
     — Тридцать один, Рио-Параноа.
     — Могут ли ваши люди отвезти меня туда?
     Фабио нахмурился.
     — Там ничего не осталось, кроме руин.
     — Тем не менее, я настаиваю.
     Через мгновение Фабио кивнул.
     — И этот О'Пунхо, о которой вы говорили. Где жил он?
     — Где? Здесь, конечно, — Фабио пожал плечами, как будто это было очевидно. — Что-нибудь еще, senhor?
     — Я хочу, чтобы мне вернули мой пистолет.
     Фабио обратился к одному из своих охранников.
     — Me da a arma.
     Через минуту «Лес Баер» Пендергаста был возвращен. Агент сунул его в свой пиджак. Медленно — очень медленно — он забрал со стола свой бумажник, паспорт, фотографию и пачку денег. И тогда, поблагодарив Фабио прощальным кивком, он развернулся и вышел из кабинета вслед за вооруженными людьми, а затем спустился по лестнице и оказался на раскаленной солнцем улице.

40


     Д'Агоста вошел в комнату видеонаблюдения охраны музея ровно в четверть второго пополудни. Хименес просил его о встрече, и д’Агоста надеялся, что она не займет больше пятнадцати минут. Он знал, что прибыл в промежутке между демонстрациями в планетарии, и хотел поскорее отсюда убраться: он не был уверен, что сможет еще раз выдержать экскурсию в космос с громкостью в восемьдесят децибел.
     Хименес и Конклин сидели за маленьким столиком, печатая на ноутбуках. В полумраке обойдя стойки с аппаратурой, д’Агоста подошел к ним.
     — Что случилось? — спросил он.
     Хименес выпрямился.
     — Мы закончили.
     — Да неужели?
     — Мы просмотрели все записи с камер наблюдения, которые охватывают вход в музей, начиная с 12 июня — дня убийства Марсалы — и вплоть до 6 апреля.
     — 6 апреля? Это же на неделю раньше, чем очевидцы начали упоминать о том, что видели убийцу в музее.
     — Мы решили посмотреть этот промежуток тоже, чтобы быть уверенными в результате, — Хименес показал на свой ноутбук. — Мы идентифицировали его на видео еще в тот раз, когда вы впервые его заметили: он проникал в музей поздним вечером после закрытия 12 июня. У нас также есть запись его входа и выхода из музея 20 апреля, и еще один его приход и уход 14 апреля.
     Д'Агоста кивнул. 20 апреля — этот день совпадает с датой, когда был составлен запрос на скелет Паджетта. И, без сомнения, 14 апреля был днем, когда убийца под видом приезжего ученого впервые встретился с Марсалой, чтобы организовать экспертизу скелета. 12 июня Марсала был убит.
     Лейтенант опустился в кресло, стоящее рядом с креслами коллег.
     — Хорошая работа, — заметил он.
     И он имел в виду именно то, что сказал. Это было невероятно утомительное занятие — просматривать зернистое видео, ощущать, как глаза медленно становятся сухими и мутными… и все это под звуки Большого Взрыва. Хименес и Конклин нашли две более ранние даты, когда убийца посещал музей, вкупе с его приходом в день убийства. Но они до сих пор не нашли, как он выбрался после убийства.
     Какая-то часть разума д’Агосты задавалась вопросом, почему он, лейтенант, имея в подчинении команду профессионалов, до сих пор не потрудился свернуть эту работу. Подозреваемый в убийстве был мертв — самоубийство. Теперь разработанная ранее стратегия не сработает: нет никакого смысла готовить и собирать доказательства к судебному заседанию. Д’Агоста понимал, что попросту хочет докопаться до сути. В нем говорил старомодный коп, а он требовал расставить все точки над «i» и уточнить все детали.
     Самоубийство. Образ убийцы в том изоляторе в Индио запечатлелся в памяти лейтенанта. Его бормотание по поводу вони гниющих цветов, его волнение и рассеянность. Не говоря уже о том, как он стремительно напал на Пендергаста. Это все не так легко забыть. И, Господи Боже, убивать себя, откусив свой собственный палец, и подавившись им? Человек действительно должен хотеть свести счеты с жизнью, чтобы сделать нечто подобное. Это, казалось, никак не согласуется с липовым профессором Уолдроном, мужчиной, который явно был спокоен, умен и достаточно рационален, чтобы убедить Виктора Марсалу и других сотрудников музея в том, что он был настоящим ученым.
     Д'Агоста вздохнул. Что бы ни случилось с тем мужчиной после убийства Марсалы, один факт оставался фактом: 12 июня, в день убийства, он наверняка находился в здравом уме. Он был достаточно умен, чтобы заманить Марсалу в отдаленное место, убить его быстро и эффективно и замаскировать убийство под паршивое ограбление, которое, якобы, пошло не по плану. И скорее всего, ему потом каким-то образом удалось выбраться из музея, не будучи замеченным какой-либо камерой.
     Может быть, это не имело значения, но как, черт побери, он это сделал?
     Мысленно д’Агоста вернулся в тот день, когда проводил осмотр места убийства с охранником Уиттакером. Это было в алькове Брюхоногих Моллюсков, в дальнем конце Зала Морских Обитателей, рядом с выходом в подвал и не далеко от Зала южноамериканского золота...
     Вдруг д’Агоста подскочил в кресле.
     «Ну, конечно».
     Он не мог поверить, насколько оказался глуп. Он встал, прошелся взад и вперед, а затем повернулся к Хименесу.
     — Марсала был убит в субботу вечером. В какое время музей открывается по воскресеньям?
     Хименес покопался в куче бумаг на столе и нашел сложенный путеводитель по музею.
     — В одиннадцать часов.
     Д'Агоста подошел к одному из терминалов записей камер видеонаблюдения и сел за него. В три часа в планетарии запустили шоу, но он не обратил на это никакого внимания. Лейтенант прокрутил ряд меню на экране терминала, и обратился к длинному списку файлов, а затем выбрал один, который его заинтересовал: видеозапись Большой Ротонды, южный ракурс, одиннадцать часов утра, воскресенье, 13 июня.
     На экране появилась знакомая панорама с высоты птичьего полета. Пока Хименес и Конклин подходили к нему сзади, д’Агоста начал проигрывать видео на нормальной скорости, а затем — как только его глаза адаптировались к размытым образам — с двойной скоростью, и, наконец, увеличил ее в четыре раза. Час записи прошел перед ними ускоренным темпом: поток людей, входящих в музей и проходящих через посты безопасности хаотично двигался на маленьком экране слева направо.
     Есть! Одинокая фигура, устремилась справа налево, в направлении, противоположном основному потоку, как пловец, борющийся с приливом. Д'Агоста остановил запись с камеры и запомнил метку: одиннадцать тридцать четыре утра. За полчаса до того, как д’Агоста вошел в музей, чтобы открыть дело. Он увеличил фигуру, затем запустил видео еще раз на нормальной скорости. Ошибки быть не могло: лицо, одежда, наглая и медленная походка — это убийца.
     — Черт, — пробормотал Конклин над плечом д’Агосты.
     — Там есть выход, ведущий в подвал, сразу за альковом Брюхоногих Моллюсков, — объяснил д’Агоста. — Тот подвал представляет собой лабиринт из тоннелей и складских помещений. Видеоохват в том месте, в лучшем случае, будет обрывочным. Он спрятался там на ночь, чтобы дождаться открытия музея на следующее утро, а затем просто смешался с толпой на выходе.
     Д‘Агоста откинулся на спинку стула, сидя за терминалом. По крайней мере, они наконец-то нащупали эту особенную потерянную ниточку. Вход и выход убийцы из музея теперь были задокументированы.
     Сотовый телефон д’Агосты настойчиво зазвонил. Он вынул его из кармана и взглянул на экран. Там отображался незнакомый номер с кодом региона Южной Калифорнии. Он нажал «ответить».
     — Лейтенант д’Агоста слушает.
     — Лейтенант? — раздался голос с другого конца страны. — Меня зовут доктор Сэмюэлс. Я патологоанатом из Государственного Департамента Исправительных Учреждений в Индио. Мы проводили вскрытие Джона Доу, совершившего самоубийство недавно, и наткнулись на кое-что интересное. Офицер Спандау подумал, что мне следует вам позвонить.
     — Продолжайте, — ответил лейтенант.
     Обычно, д’Агоста гордился своим профессионализмом офицера полиции. Он не терял самообладание, держал оружие в кобуре, не использовал ненормативную лексику с гражданскими лицами. Но когда коронер заговорил, д’Агоста забыл свой последний личный принцип.
     — Чертов сукин сын, — пробормотал он, по-прежнему прижимая телефон к уху.

41


     «Тойота Хайлюкс» повернула за угол и, скрипнув тормозами, остановилась. Охранник, сидевший на заднем сидении, открыл дверь и вышел. Примечательным было то, что теперь его полуавтоматическая винтовка смотрела только в землю и не угрожала пассажиру при каждом удобном случае. Оказавшись на улице и осмотревшись, он подал знак агенту, показывая, что тот может выходить.
     Пендергаст с облегчением выбрался из пикапа. Охранник кивнул на здание прямо перед ними. Оно когда-то мало отличалось от остальных близлежащих строений, но теперь это узкое трехэтажное здание больше напоминало сгоревший замок без крыши, его верхний этаж провалился, тяжелые полосы черной копоти пятнали штукатурку над пустующими подоконниками. Обугленные останки входной двери были усеяны несколькими рваными дырами, как если бы спасатели пытались проложить себе путь тараном.
     — Obrigado, — сказал Пендергаст. Охранник кивнул, вернулся в пикап, и через несколько секунд «Хайлюкс» уехал.
     Некоторое время Пендергаст просто стоял в узком переулке, провожая удаляющийся автомобиль глазами. Затем он оглядел близлежащие здания. Этот район Города Ангелов ничем не отличался от тех, что ему уже доводилось видеть: дома были построены как попало, плотно жались друг другу, окрашенные в яркие краски, с безумными наклонами крыш (в зависимости от рельефа склона). Пендергаст заметил, что несколько человек с любопытством выглядывают из окон и разглядывают его.
     Он снова повернулся к дому своего погибшего сына. Хотя здесь и не было указателя с адресом — что для фавелы считалось делом обычным — на покрашенной разбитой двери можно было различить призрачные очертания числа «31». Пендергасту пришлось применить дюжую силу, чтобы попасть внутрь — дверь сильно исказилась и покосилась, не желая теперь поддаваться, а замок лежал на кафельном полу внутри дома, проржавевший и покрытый копотью. Справившись с этой задачей, агент перевел дух и медленно, как смог, прикрыл за собой дверь.
     Внутри было душно и даже сейчас, столько времени спустя, сильно пахло горелой древесиной и расплавленным пластиком. Пендергаст огляделся по сторонам, давая глазам время приспособиться к темноте и стараясь не замечать боль, которая захлестывала его медленными, настойчивыми волнами. В потайном кармане его пиджака лежал пропущенный обыскавшими его охранниками Фабио пакетик с болеутоляющими. Остановившись на мгновение, Пендергаст даже задумался над тем, чтобы проглотить несколько таблеток, но быстро отмел эту идею: слишком много еще предстояло сделать, он не мог позволить себе еще сильнее потерять концентрацию под действием сильных обезболивающих.
     Похоже, пока что придется терпеть.
     Он обошел весь первый этаж. Планировка узкого дома напоминала небольшие оружейные склады в дельте Миссисипи. Здесь была гостиная со столом, превратившимся после пожара в груду оплавленных палок, здесь же стоял каркас дивана, из которого гротескно торчали черные, обугленные пружины. Сгоревший ковер из полиэстера слился с бетонным полом. Следом за гостиной располагалась небольшая кухня. Пендергаст увидел эмалированную плиту с двумя горелками и поцарапанную чугунную раковину. Все ящики и полки были открыты настежь, пол усеивала разбитая посуда, осколки стекла и дешевые оплавившиеся столовые приборы. Дым и огонь оставили устрашающие посмертные узоры на стенах и потолке.
     Пендергаст остановился в дверях кухни. Он попытался представить, как его сын Альбан входит в дом и направляется в эту комнату, приветствует свою жену, как между ними происходит обычная беседа, затем они вместе смеются, обсуждая их будущего ребенка, и строят совместные планы на семейную счастливую жизнь.
     Образ отказывался формироваться в его голове. Это было невероятно. После минуты или двух он бросил все попытки.
     Слишком многое в этой истории казалось лишенным смысла, выбивалось из общей схемы, но разум Пендергаста был недостаточно ясен, чтобы вычленить искаженные детали в рассказе Фабио. Альбан спрятался в фавеле, убил какого-то одиночку и украл его личность — в это Пендергаст еще вполне мог поверить. Затем, тайно вернувшись в Штаты, Альбан привел в действие какой-то план мести, чтобы наказать своего отца — в это верилось с не меньшей легкостью. Чуть позже Альбан устроил переворот и захватил фавелу во имя собственных корыстных целей. Эта деталь звучала правдоподобнее всего.
     «Ты должен благодарить за это Альбана...»
     Но любящий отец и примерный семьянин? Альбан-Адлер, тайно женившийся на Ангеле Фавел? Этого Пендергаст не мог представить. Не мог он вообразить Альбана и великодушным лидером трущоб, очистившим Город Ангелов от произвола и принесшим сюда эпоху мира и процветания. Конечно же, Альбан обманул Фабио, как он обманул и всех остальных.
     В рассказе Фабио была еще одна странность: прежде чем уехать в Америку во второй раз, Альбан собирался остановиться в Швейцарии.
     Вспомнив об этом, Пендергаст почувствовал, как по его спине пробежал холодок, несмотря на гнетущую жару разрушенного дома. Ему на ум приходила лишь одна причина, по которой Альбан мог отправиться в Швейцарию. Но как он мог узнать, что его брат Тристрам находится там, в школе-интернате под чужим именем? Пендергаст сразу же отругал себя за самонадеянность — определение местонахождения Тристрама стало бы простой задачей для человека, обладающего талантами Альбана.
     ...И все же Тристрам был в безопасности. Пендергаст знал это наверняка, потому что, после смерти Альбана, он предпринял дополнительные меры по обеспечению безопасности своего второго сына.
     Что творилось в голове Альбана? В чем заключался его план? Ответы — если они вообще существовали — могли лежать в этих развалинах.
     Пендергаст вернулся к бетонной лестнице в передней части дома. Она тоже сильно пострадала от пожара: перила ее обвалились, почерневшие ступени зловеще скрипели под ногами.
     Второй этаж пребывал в гораздо худшем состоянии, нежели первый. Здесь едкий смрад чувствовался еще сильнее. Часть третьего этажа, пораженная пламенем, рухнула, создав на втором этаже опасные скопления обугленной мебели и обгоревших расщепленных досок. В нескольких местах крыша над головой зияла провалами, в которых виднелись остовы балок, а в вышине проглядывалось голубое бразильское небо. Медленно прокладывая себе путь через завалы, Пендергаст установил, что на втором этаже когда-то было три комнаты: офис (или какой-то исследовательский кабинет), ванная и небольшая спальня, которая — судя по остаткам обоев с довольно милым рисунком и по бортику обгоревшей колыбели, валявшейся в углу — была задумана как детская. Несмотря на обгоревшие стены, разломы и обвалившийся потолок, эта комната была отделана лучше, чем другие.
     Спальня Даники — Даники и Альбана — должна была находиться на третьем этаже. От нее, похоже, ничего не осталось. Пендергаст замер в полумраке детской, размышляя. Пока что он решил остановиться на этой комнате.
     Здесь, не шевелясь, агент замер и стал ждать. Прошло пять минут, затем десять. Некоторое время спустя Пендергаст — медленно, морщась от боли — лег на пол, прямо на густой слой пепла, сажи и грязи, покрывавший плитку. Он сложил руки на груди и позволил взгляду быстро пробежать по стенам и потолку, прежде чем закрыть глаза и застыть.
     Пендергаст был одним из ничтожной кучки практиков эзотерической умственной дисциплины, известной как Чонгг Ран, и лишь одним из двух мастеров, находящихся за пределами Тибета. Благодаря многолетней профессиональной подготовке, обширным исследованиям, почти фанатичной интеллектуальной сосредоточенности и знакомству с другими умственными упражнениями — некоторые он освоил, прочтя «Искусство памяти» Джордано Бруно и «Девять уровней сознания», описанных в редкой брошюре семнадцатого века Александра Карэйма — Пендергаст развил в себе способность погружаться в состояние чистой концентрации. В этом состоянии — совершенно оторванный от физического мира — он мог сопоставлять в своем сознании тысячи разрозненных фактов, наблюдений, предположений и гипотез. Благодаря такому синтезу он мог заново воссоздавать сцены из прошлого и представить себя среди людей минувшего времени в местах, которые давным-давно исчезли. Такие упражнения часто приводили к поразительным выводам, которые нельзя было получить никаким другим способом.
     Проблемой в настоящее время стала именно интеллектуальная сосредоточенность, необходимость очистить свой разум, прежде чем продолжить. В нынешнем состоянии Пендергаста это было чрезвычайно трудно.
     Перво-наперво он должен был изолировать и ограничить свою боль, одновременно держа свой разум как можно более ясным. Отрешившись от всего, он начал с задачи по математике: интегрирование экспоненты в степени минус «х» в квадрате.
     Боль не уходила...
     Он перешел на тензорное исчисление, а именно одновременное решение в голове двух задач векторного анализа.
     Боль все еще не уходила, продолжая терзать тело, вгрызаясь в каждый сустав.
     Необходимо было найти другой подход. Дыша неглубоко и ровно, не открывая глаз, Пендергаст позволил себе признать боль, пронзающую всё его тело. Осторожно, попутно ограждая свой разум от захлестнувшей его агонии, он позволил крошечной, безупречно прекрасной орхидее сформироваться в его воображении. Минуту она плавала в абсолютном мраке, медленно вращаясь. Затем он позволил орхидее неспешно распасться на составные части: лепестки, спинной чашелистик, боковые чашелистики, завязь и выступающую дольку.
     Пендергаст сосредоточил свое внимание только на одной детали: лабеллуме — нижнем лепестке цветка — напоминавшем по форме нижнюю губу. Пожелав, чтобы остальная часть цветка исчезла в темноте, он позволил лабеллуму расти и расти, пока тот не заполнил все поле его умственного взора. Он и дальше продолжил расти и расширяться в геометрической прогрессии, и вскоре Пендергаст смог проникнуть в структуру его ферментов, молекул ДНК и электронных оболочек ее атомной сетки. А дальше — еще глубже — он смог разглядеть частицы субатомного уровня. Долгое мгновение он отрешенно наблюдал, как самые глубокие и основополагающие элементы структуры орхидеи движутся по своим странным и непостижимым орбитам. И потом — большим усилием воли — он замедлил весь атомный двигатель цветка, заставив все бесчисленные миллиарды частиц неподвижно зависнуть в черном вакууме своего воображения.
     Когда он, наконец, позволил лабеллуму исчезнуть из его сознания, боль ушла.
     Сейчас, очистив свой разум, он мысленно покинул несостоявшуюся детскую, спустился по лестнице, прошел через закрытую входную дверь и очутился на улице. Дело было ночью, примерно шесть… возможно, девять месяцев назад.
     Вдруг дом, из которого он только что вышел, взорвался пламенем. Горючая жидкость быстро разнесла огонь по третьему этажу, пока Пендергаст — бесплотный, бессильный что-либо сделать, способный лишь наблюдать — смотрел на происходящее. В переулке показались две темные фигуры. Они убегали прочь.
     Почти сразу же потрескивание дерева в пламени смешалось с ужасающим звуком женского крика. У дома собралась толпа: беспокойная, кричащая, истерически рыдающая. Несколько мужчин попытались силой открыть запертую дверь при помощи подручных таранов. Им потребовалось не меньше минуты, и к тому времени, как им это удалось, крики прекратились, и третий этаж дома превратился в огненный лабиринт балок и раскаленных потолочных плит. Тем не менее, несколько мужчин — Пендергаст признал в одном из них Фабио — вбежали в дом, быстро сформировав цепочку с ведрами.
     Пендергаст наблюдал развернувшуюся активную деятельность в спектральной смеси интеллекта и памяти. В течение получаса пожар удалось потушить, но непоправимый ущерб, которого добивались злоумышленники, был нанесен. Вскоре Пендергаст увидел фигуру, бегущую вверх по Рио Параноа. В этой фигуре он признал своего сына, Альбана. Но это был Альбан, которого Пендергаст никогда раньше не видел. Обычно надменный, почти скучающий и циничный Альбан теперь был страшно взволнован. Он выглядел так, будто ему пришлось не одну милю преодолеть бегом. Жадно хватая ртом воздух, он протиснулся сквозь толпу, продираясь к двери с номером 31. Его встретил Фабио — тот, кого он назначил своим лейтенантом. Лицо последнего было покрыто едкой смесью сажи и пота. Альбан попытался пройти мимо него, но Фабио загородил дверной проем, яростно тряся головой и умоляя Альбана тихим и настойчивым тоном не пытаться войти.
     Наконец, Альбан попятился назад, пошатнулся и оперся на отштукатуренный фасад, чтобы не потерять равновесие. Пендергасту, наблюдавшему за происходящим исключительно глазами своего разума, казалось, что мир Альбана должен вот-вот рухнуть. Его сын буквально рвал на себе волосы: он ударил кулаком закопченную дымом стену, испустив звук, похожий на смесь стона и вопля отчаяния. Пендергаст, пожалуй, еще никогда не видел столь глубокого выражения горя… и уж тем более не ожидал увидеть этого в исполнении Альбана.
     А потом — совершенно неожиданно — Альбан изменился. Он спокойно выпрямился во весь рост, и на фоне только что изданного стона эта поза казалась почти неестественной. Его безучастный взгляд скользнул по разрушенному дому, дымящиеся перекрытия которого ныне представляли собой тлеющие угли. Альбан повернулся к Фабио, дал ему несколько точных, отрывистых указаний, говоря тихим и настойчивым голосом. Фабио принял команды к сведению и кивнул, после чего повернулся и буквально растаял во тьме в боковом переулке.

***

     На мгновение сцена, развернувшаяся в голове Пендергаста, померкла. Как только его взор снова сумел различить что-то во мраке, он понял, что его местоположение изменилось. Теперь он находился за пределами Рио Параноа — нынешняя точка обзора располагалась на самом верхнем уровне Города Ангелов, у закрытого огороженного комплекса, из которого Пендергаст вышел в реальном мире не более получаса назад. Однако теперь сие место больше походило на военный лагерь, чем на чье-либо место жительства. Двое охранников патрулировали забор, кинологи с собаками с руками в тяжелых кожаных перчатках двигались вдоль периметра двора. Окна верхнего этажа центрального здания были ярко освещены, из них лились разговоры и громкий, резкий смех. Со своей точки обзора — в тени через дорогу от комплекса — Пендергаст увидел силуэт большого грузного человека, мелькнувшего за одним из окон. О’Пунхо — Кулак.
     Пендергаст бросил взгляд через плечо на фавелу, раскинувшуюся на склонах холмов. Слабое свечение мерцало в полумиле отсюда над хаотичными перенаселенными улицами: дом Альбана все еще догорал.
     Вскоре до Пендергаста донесся низкий рокот двигателя. Он обернулся и увидел, как потрепанный джип с выключенными фарами, прижался к обочине дороги примерно в четверти мили от комплекса. С водительского места выбралась одинокая фигура. Альбан.
     Пендергаст прищурился в своем мысленном пространстве, чтобы лучше разглядеть сына. Альбан нес большую сумку, перекинутую через плечо. В каждой руке он сжимал оружие. Скрывшись за фасадом ближайшего дома и убедившись, что остался незамеченным, Альбан быстро двинулся вверх по темной улице к закрытому входу в комплекс.
     А затем произошло нечто поистине удивительное: поравнявшись с Пендергастом, Альбан вдруг замер и посмотрел прямо на него. Разумеется, он не мог видеть своего отца, ведь его телесная форма не существовала в этом времени и пространстве, она находилась в разрушенной детской, а все, что происходило здесь, было лишь плодом разума Пендергаста и медитативной практики. Однако пронизывающий и острый взгляд Альбана выбивал агента из колеи и грозился разрушить и без того хрупкий перекресток памяти.
     Но Альбан быстро отвернулся. Он пригнулся, проверяя свое оружие — два штурмовых пистолета «ТЕС-9с», оснащенных глушителями, с тридцатью двумя патронами — и приготовился.
     За забором один из охранников повернулся к нему спиной и закурил сигариллу. Альбан подполз вперед, но не напал — он ожидал другого охранника, к которому собирался подобраться поближе. Каким-то удивительным образом ему будто удавалось предвидеть движения своих противников. Пока второй охранник, не подозревая ни о чем, завершал свой обход, Альбан снял с пояса нож, подождал, пока его жертва замрет и щелкнет зажигалкой, а затем быстрым и плавным движением возник из темноты и перехватил охраннику горло, пока тот в последний раз затягивался сигариллой, глядя с недоверчивым удивлением на ее горящий кончик. Тишину ночи прорезал влажный выдох, привлекший внимание второго дозорного. Тот, сориентировавшись, потянулся к оружию, но Альбан, в арсенале которого был почти сверхъестественный дар предвидения, ожидал этого действа. Он мгновенно среагировал на него, перехватил ствол и выкрутил запястье дозорного. Тот не успел даже вскрикнуть: в следующий миг Альбан глубоко всадил нож точно ему в сердце.
     Удостоверившись, что оба дозорных мертвы, Альбан вновь отступил к своей первоначальной позиции. Сняв громоздкую сумку и положив ее на землю, он извлек из нее нечто длинное и зловещее. Как только он соединил все воедино, Пендергаст признал в оружии сына гранатомет «РПГ-7».
     Альбан дал себе пару секунд на подготовку. Затем, перекинув «РПГ» через плечо и убрав пистолет за пояс, он приблизился к комплексу. Пендергаст из мрака памяти наблюдал, как Альбан выбирает себе позицию на некотором расстоянии от ворот, балансирует гранатомет на плече, прицеливается и стреляет.
     Прозвучал оглушительный взрыв, сопровождаемый кипящим облаком оранжевого пламени и дыма. На расстоянии Пендергаст расслышал крики раненых, вой собак и стук падающих обломков металла. Забор покосился и частично обвалился. Из разломов начали выбегать перепуганные и злые собаки, тянущие за собой своих сопровождающих кинологов. Альбан вынул пистолет из-за пояса и убил всех выживших очередями пуль еще до того, как они сумели выбраться из дымовой завесы.
     Когда двор опустел, Альбан полез в сумку, достал еще один снаряд для гранатомета и установил его на «РПГ», после чего осторожно двинулся сквозь развалины. С некоторых участков комплекса до сих пор поднимались в воздух столбы дыма, создавая непроницаемую завесу. Альбан держал оружие наизготовку. Пендергаст следовал за ним по пятам.
     Из центрального здания доносились суетливые звуки активности. Похоже, банда Кулака пребывала в смятении. Несколько секунд спустя из верхнего окна на двор обрушилась пулеметная очередь, но Альбан, предвидев и это, расположился в укрытии, находящемся вне зоны обстрела. Прицелившись из «РПГ», он выстрелил по окнам верхнего этажа. Те с грохотом разлетелись, обрушив наружу град стекла, кусков шлакоблоков и дерева. Как только затих грохот и звук взрыва, из комплекса донеслись мучительные стоны раненых. Альбан установил еще один снаряд в гранатомет и выстрелил снова.
     Теперь из зданий слева и справа начали выбегать вооруженные люди. Быстро сбросив «РПГ» с плеча, Альбан принялся обстреливать своих противников прицельными очередями из штурмовых пистолетов, перебираясь из одного укрытия под покровом темноты в другое. Он избегал самой возможности получить ранение.
     Этот смертоносный балет закончился примерно через пару минут. Теперь еще дюжина трупов усеивала двор, их тела валялись у самых дверей или чуть дальше, но близко к Альбану подобраться не удалось никому.
     Тем временем Альбан подходил к центральному зданию с автоматическими пистолетами наготове. Он вошел через парадный вход, и Пендергаст последовал за ним. Альбан быстро огляделся и, едва поколебавшись, начал крадучись подниматься по лестнице.
     Наверху показался вооруженный человек, но Альбан, вновь повинуясь своему удивительному шестому чувству, предвидел это, поэтому успел поднять свое оружие раньше. Он выстрелил еще до того, как противник успел полностью показаться на лестнице. Альбан остановился, извлекая из пистолетов пустые обоймы и меняя магазины, после чего прокрался по лестнице на третий этаж.
     Офис, который Пендергаст и сам посещал примерно час назад, теперь лежал в руинах. Мебель горела или тлела. По двум дырам в стенах было видно, куда угодили снаряды гранатомета. Альбан остановился в центре комнаты и осмотрелся: по крайней мере, четыре окровавленных тела лежало неподвижно перед ним, другие распластались на перевернутых стульях, еще одного фактически пригвоздило к стене массивным деревянным обломком.
     Поперек стола лежал грузный мужчина, кровь ручейками текла из его рта и носа. О’Пунхо. Придя в себя и заметив Альбана, он попытался пошевелиться и тут же получил очередь из дюжины пуль, прошивших его тело. О’Пунхо задергался в страшных смертельных конвульсиях, изо рта вырвались булькающие звуки, а потом… он замер. Кровь побежала по полу и полилась через дыру в стене здания.
     Альбан застыл, прислушиваясь. Вокруг все было тихо. Лейтенанты О’Пунхо и его личная охрана — все были мертвы.
     Несколько минут Альбан продолжал стоять среди крови и учиненных разрушений. А затем — медленно, очень медленно — он опустился на колени, прямо в текущие потоки крови.
     Наблюдая за ним, Пендергаст вспомнил слова Фабио: «Ты совсем не понял. Что-то в нем сломалось, когда его жена и ребенок были убиты».
     Стоя у порога, своим мысленным взором Пендергаст наблюдал, как его сын молча и неподвижно оседает на пол, окруженный смертью, сотворенной его собственными руками, в то время как кровь растекалась по его одежде. Неужели Фабио говорил правду? Неужто то, что Пендергасту довелось сейчас увидеть, было не просто жестокой местью? Возможно ли, что это было раскаяние? Или своего рода правосудие? Неужели Альбан познал, что зло — истинное зло — существует на самом деле? Изменился ли он после этого?
     Вдруг стены разрушенного офиса замерцали, и на мгновение все поглотила тьма. Затем стены снова появились и снова угасли. Пендергаст отчаянно пытался сохранить в своей голове ускользающий сюжет, чтобы понаблюдать за своим сыном и дальше, узнать ответы на свои вопросы, но боль все же вырвалась из плена и захватила его с новой силой. За то, что была подавлена, она предпочла наказать Пендергаста и вгрызлась в каждую клетку его тела только сильнее, и тогда вся сцена — горящий комплекс, окровавленные тела и Альбан — все это исчезло из сознания агента.
     Очнувшись, Пендергаст около минуты просто лежал неподвижно там, где он и находился, в сгоревшей детской. Затем он открыл глаза и с трудом, преодолевая боль, поднялся на ноги. Агент отряхнулся и осмотрелся вокруг рассеянным взглядом. Словно пребывая во сне, он покинул детскую, спустился вниз по лестнице и вышел из сумрака на яркий солнечный свет грязной улицы.

42


     Марго Грин заняла место за большим столом в зале совещаний судебно-медицинской экспертизы на десятом этаже полицейского отделения. В этой комнате странным образом сочетались компьютерная лаборатория и кабинет медицинского освидетельствования: терминалы и рабочие станции стояли бок обок с каталками, световыми коробами и контейнерами для утилизации шприцов.
     Через стол от нее сидел д’Агоста. Он срочно вызвал ее из музея, где она была занята анализом аномального вещества, найденного в костях миссис Паджетт. Марго, всячески избегая общества доктора Фрисби, решила потратить на эту работу свое обеденное время.
     Рядом с д’Агостой сидел высокий худощавый молодой человек азиатской внешности. Здесь же присутствовал Терри Бономо, эксперт по программе идентификации и моделирования личности из Департамента — он, как и всегда, сидел за своим ноутбуком, крутясь на вращающемся кресле и пребывая в обыкновенном для себя отличном настроении.
     — Марго, — обратился д’Агоста, — спасибо, что пришли. Вы уже знакомы с Терри Бономо, — он кивнул компьютерному специалисту и переключил внимание на второго мужчину. — А это доктор Лю из Колумбийской медицинской школы. Его специализация — пластическая хирургия. Доктор Лю, это доктор Грин, этнофармаколог и антрополог, в настоящее время работает в институте Пирсона.
     Марго кивнула Лю. Тот улыбнулся ей в ответ, продемонстрировав удивительно белые зубы.
     — Теперь, когда вы оба здесь, я могу позвонить.
     Д'Агоста дотянулся до телефона в центре стола, нажал кнопку динамика и инициировал междугородний звонок. Ему ответили после третьего гудка.
     — Алло?
     Д'Агоста приблизился к динамику.
     — Доктор Сэмюэлс?
     — Да.
     — Доктор Сэмюэлс, это лейтенант д’Агоста, Нью-Йорк. Я вывел вас на громкую связь с пластическим хирургом из Колумбийской медицинской школы и с антропологом, работающим в нью-йоркском Музее Естественной Истории. Не могли бы вы, пожалуйста, повторить им то, что вчера рассказывали мне?
     — Конечно, — мужчина откашлялся. — Как я уже сказал лейтенанту, я патологоанатом из Государственного Департамента Исправительных Учреждений города Индио, Калифорния. Я проводил вскрытие неизвестного самоубийцы — мужчины, подозреваемого в убийстве сотрудника вашего музея. Во время вскрытия я заметил нечто… — он вдруг замолчал, словно не мог подобрать слова. — В начале, я установил причину смерти, которая, как вы знаете, была довольно необычной. А затем, завершая осмотр тела, я заметил несколько странных заживших шрамов. Они располагались в ротовой полости вдоль верхних и нижних десневых борозд. Сначала я подумал, что они могут быть результатом старой травмы, полученной в драке или в ДТП, но при более детальном осмотре я понял, что надрезы слишком точны, чтобы быть результатом несчастного случая. Похожие шрамы я нашел по всей ротовой полости и сделал вывод, что они — результат хирургической операции. Реконструктивной лицевой хирургии.
     — Вы нашли имплантаты щек и подбородка? — вмешался доктор Лю.
     — Да. Рентген и компьютерная томография выявили их. Кроме того, томография показала пластины — титановые, как потом оказалось — фиксировавшие челюсть.
     Доктор Лю задумчиво кивнул.
     — А какие-либо другие шрамы вы обнаружили? На черепе или на бедре или внутри носа?
     — Когда мы побрили голову, мы не нашли никаких шрамов. Но да, были внутриносовые разрезы и шрам на бедре, чуть выше подвздошного гребня. Я все зафиксировал и направил фотографии лейтенанту д’Агосте.
     — Вскрытие выявило какие-либо аномальные результаты химического или другого характера? — спросил д’Агоста. — Мужчина был явно болен, прежде чем убить себя. Он вел себя, как безумец. Возможно, он был отравлен.
     Повисла напряженная пауза.
     — Хотел бы я утверждать это с полной уверенностью, но нет. Хотя в крови и были найдены некоторые очень необычные соединения, которые мы до сих пор пытаемся проанализировать. Наш неизвестный находился на грани почечной недостаточности. Возможно, эти соединения могли стать ее причиной.
     — Если вы не сумеете идентифицировать эти соединения, быть может, вы могли бы передать образцы мне через лейтенанта д’Агосту? — вмешалась в разговор Марго. — Кроме того, думаю, стоит проанализировать кости этого человека на предмет наличия необычных соединений.
     — Сделаем. О, и еще кое-что. Этот мужчина красил волосы. От природы они были не темными, а русыми.
     — Спасибо, доктор Сэмюэлс. Если найдете что-нибудь еще, мы будем на связи, — д’Агоста нажал кнопку и оборвал связь.
     Несколько секунд в зале совещаний звенела тишина.
     На столе лежал большой конверт, и лейтенант подтолкнул его в сторону Лю.
     — Доктор? Я уверен, что ваше экспертное мнение сможет принести нам пользу.
     Пластический хирург вскрыл конверт, извлек содержимое и быстро разделил его на две стопки. Марго увидела, что одна из них содержит снимки из морга, а другая — цветные рентгеновские сканы и распечатки компьютерной томографии.
     Лю просмотрел фотографии мужчины, в котором Марго признала липового профессора Уолдрона. Доктор задержался на одном крупном плане и показал его всей группе. Это был снимок ротовой полости: верхние десны, мягкое небо и язычок.
     — Доктор Сэмюэлс был прав, — сказал Лю, проведя пальцем по тонкой линии чуть выше десен. — Заметили этот внутриротовой шов? Его техническое название, как и сказал доктор Сэмюэлс, «верхняя десневая борозда».
     — И каково его значение? — спросил д’Агоста.
     Лю отложил фотографию.
     — Он возникает вследствие двух видов пластической хирургии. Первый — работа с кожей. Подтяжка лица, удаление мешков под глазами — процедуры, которые позволят вам выглядеть моложе. Второй вид — костная работа. Это гораздо более трудоемкая процедура, к ней прибегают в случаях травм. Скажем, вы попали в аварию, и ваше лицо было сильно травмировано. Единственный способ это исправить — прибегнуть к костно-лицевой хирургии, — он указал на снимки. — Большинство признаков указывает на то, что именно ко второму виду хирургического вмешательства прибегнул наш покойник.
     — А эту процедуру могут проводить, скажем, чтобы изменить внешность? — поинтересовался д’Агоста.
     — Могут. Фактически, на снимках не видно никаких следов предшествующей травмы, и я бы предположил, что все эти процедуры проделали с мужчиной именно с целью изменения его внешности.
     — Предположительно сколько операций потребуется, чтобы достичь подобного эффекта?
     — Если операция была направлена на изменение расположения костей — например, смещение средней зоны лица — то только одна. Пациент станет выглядеть совершенно иначе, особенно с окрашенными волосами.
     — Но, похоже, что этот мужчина перенес несколько операций.
     Лю кивнул, затем поднял и показал им другую фотографию. Марго едва заметно сморщилась от отвращения, поняв, что перед ней внутренности носа, покрытые волосками.
     — Видите внутриносовой разрез? Он хорошо скрыт, но заметен, если знаешь, где искать. Хирург использовал этот разрез для введения силикона в нос, без сомнения, чтобы заставить его выглядеть выше, — он полистал другие снимки. — Верхние внутриротовые разрезы, где десна встречается с бороздой, используются для изменения щек: вы делаете надрезы по обеим сторонам лица, чтобы сконструировать своеобразные «карманы» в кости и вставить имплантаты. Нижний внутриротовой разрез с другой стороны используется для введения силикона в подбородок, чтобы сделать его более массивным.
     Терри Бономо сидел перед открытым ноутбуком и спешно делал записи, пока хирург говорил.
     Марго заметила, что д’Агоста приподнялся в своем кресле.
     — Так что же? Выходит, что наш друг изменил щеки, подбородок и высоту носа? — он бросил многозначительный взгляд в сторону Бономо. — Что-нибудь еще?
     — Сэмюэлс отметил титановые пластины, — Лю потянулся к рентгеновским снимкам, встал и подошел к ряду световых коробов для просмотра рентгена, которые находились на одной из стен. Он включил их, прикрепил снимки к стеклу и присмотрелся к ним.
     — О, да, — сказал он. — Лицо было перестроено путем смещения челюсти.
     — Не могли бы вы разъяснить это более подробно, пожалуйста? — попросил Бономо.
     — Это называется остеотомия Лефорта. Это метод, по сути, излома и перестройки лица. Через все тот же разрез в верхней десневой борозде вы идете прямо до кости, там делаете полный разрез, так она становится подвижной, а затем выдвигаете всю челюсть. В полости вводятся кусочки костной ткани из других областей тела, чтобы заполнить их. Обычно эти образцы ткани берутся из черепа пациента или бедра. В случае с этим мужчиной имеется шрам над подвздошным гребнем. Отсюда можно сделать вывод, что введенную костную ткань взяли из его бедра. Когда процедура завершается, титановые пластины используют для фиксации челюсти в нужном положении. Вы можете увидеть здесь одну из них. Он указал на рентген.
     — О Господи, — протянул Бономо. — Звучит больно.
     — Скажите навскидку, как давно эти операции могли быть сделаны? — спросила Марго.
     Лю повернулся к рентгеновским снимкам.
     — Трудно сказать. Нижняя челюсть полностью зажила, судя по образовавшейся костной мозоли. Титановые пластины не были удалены, но опять же, такое бывает. Я бы сказал, что, по крайней мере, пять-семь лет назад. Может, больше.
     — Я насчитал четыре процедуры, — хмыкнул д’Агоста. — И вы говорите, что этого бы хватило, чтобы полностью изменить внешность человека?
     — Для этой задачи было бы достаточно и остеотомии Лефорта.
     — А на основе этих фотографий, компьютерной томографии и рентгеновских данных, можете ли вы обратить вспять эти изменения? Показать нам, как выглядел этот парень до всех этих произведенных с ним процедур?
     Лю кивнул.
     — Я могу попробовать. Сердцевина переломов и размеры разрезов в слизистой оболочке выглядят достаточно ясными. Мы можем начать работать оттуда в обратном направлении.
     — Прекрасно. Пожалуйста, поработайте здесь с Терри. Посмотрим, сможем ли мы получить изображение настоящего лица этого парня, — д’Агоста обратился к эксперту по идентификации. — Думаешь, сможешь проделать такое?
     — Черт побери, да, — воодушевился Бономо. — Если доктор расскажет мне детали, это наверняка позволит мне преобразовать лицевую биометрию. У меня уже загружен в программу каркас и 3D-композиты головы преступника. Теперь мне просто нужно взять свой стандартный порядок операций и запустить его, так сказать, вспять.
     Доктор Лю сел рядом Бономо, и вместе, сгорбившись над ноутбуком, они начали перестраивать лицо убийцы, сводя на нет работу какого-то неизвестного пластического хирурга, проведенную много лет назад. Снова и снова Лю возвращался к фотографиям вскрытия или распечаткам рентгена и томографии, пока они кропотливо изменяли различные параметры щек, подбородка, носа и челюсти.
     — Не забудь сделать русые волосы, — напомнил д’Агоста.
     Двадцать минут спустя Бономо с торжественным размахом нажал последнюю клавишу на ноутбуке.
     — Давайте дадим ему время создать изображение.
     Марго услышала, как примерно через тридцать секунд ноутбук издал жалобный щебет. Бономо повернул ноутбук к доктору Лю, который пару мгновений рассматривал образ, а затем удовлетворительно кивнул. Теперь Бономо развернул ноутбук так, чтобы Марго и д’Агоста могли видеть экран.
     — Боже мой, — пробормотал д’Агоста.
     Марго была потрясена. Пластический хирург не ошибся: человек на этом снимке существенно отличался от того, кто выдал себя за Уолдрона.
     — Я хочу, чтобы ты сделал его модель с нескольких ракурсов, — сказал д’Агоста. — А потом загрузи изображения в базу данных Департамента. Мы прогоним их через программу распознавания лиц, посмотрим, есть ли там этот парень.
     Дав Бономо указания, д’Агоста повернулся к Лю.
     — Доктор, большое спасибо, что уделили нам свое время.
     — Был рад помочь.
     — Марго, я скоро вернусь, — не говоря больше ни слова, он встал и вышел из зала совещаний судебно-медицинской экспертизы.
     Менее чем через двадцать минут д’Агоста вернулся. Его лицо слегка порозовело, и он запыхался.
     — Черт возьми, — он обращался преимущественно к Марго. — Мы нашли совпадение. Вот так просто.

43


     Пендергаст припарковался на стоянке для посетителей санатория «Пиц Юлир» и заглушил двигатель. Стоянка пустовала, как он и ожидал: этот восстановительный спа-центр был отдаленным, крошечным и предназначался только для избранных. На самом деле, в данный момент в санатории находился только один пациент.
     Пендергаст вышел из машины — двенадцатицилиндрового «Ламборджини Галлардо Авентадор» — и медленно направился к удаленному краю парковки. За ее пределами, далеко внизу зеленые склоны Альп простирались до швейцарского курортного города Санкт-Мориц, с такого расстояния кажущегося слишком идеальным и красивым, чтобы быть реальным. На юге возвышалась Пиц Бернина, самая высокая гора в восточных Альпах, на склонах которой мирно паслись овцы, выглядевшие отсюда крошечными белыми точками.
     Пендергаст направился к санаторию — красно-белому сооружению с позолоченной лепниной и цветочными горшками под окнами. Физически агент все еще был слаб и нетвердо держался на ногах, но, по крайней мере, симптомы душевного потрясения, которое он испытал в Бразилии, поутихли — хотя бы на время. Пендергаст, поразмыслив, даже отказался от своей идеи нанять водителя и вместо того арендовал автомобиль. Он знал, что «Ламборджини» — машина яркая, бросающаяся в глаза, к тому же она была совершенно не в его стиле, но он рассудил, что высокая скорость и вождение по горной дороге помогут очистить его разум.
     Пендергаст остановился у входной двери и нажал кнопку звонка. Незаметная камера видеонаблюдения, установленная над дверью, повернулась в его сторону. Раздался сигнал, дверь распахнулась, и агент вошел внутрь. Перед ним возник небольшой вестибюль и пост медсестры. Женщина в белой униформе с небольшой шляпкой на голове приветственно кивнула ему.
     — Ja[108]? — спросила она, выжидающе глядя на нежданного посетителя.
     Пендергаст полез в карман и протянул ей свою визитку. Она открыла ящик стола, достала папку, взглянула на фотографию, лежавшую внутри, потом снова перевела взгляд на Пендергаста.
     — Ах да, — произнесла женщина на английском с акцентом, положив папку на место. — Герр Пендергаст. Мы ожидали вас. Подождите одну минуту, пожалуйста.
     Она подняла трубку телефона, стоявшего на столе, и сделала короткий звонок. Через минуту позади нее с гудением открылась дверь в стене, и в вестибюле появились еще две медсестры. Одна из них жестом пригласила Пендергаста подойти.
     Пройдя через внутреннюю дверь, он последовал за двумя женщинами по прохладному коридору с окнами, через которые струился яркий утренний солнечный свет. Из-за штор из тафты и красочных альпийских фотографий это место казалось ярким и жизнерадостным. И все же на окнах были усиленные стальные решетки, а под белоснежной униформой медсестер можно было заметить оружие.
     Дойдя почти до конца коридора, они остановились перед запертой дверью. Медсестры открыли ее и, отступив назад, жестом пригласили Пендергаста войти. Перед ним была большая и просторная комната с открытыми зарешеченными окнами, из которых открывался прекрасный вид на озеро. В комнате была кровать, письменный стол, полка с книгами на английском и немецком языках, высокое кресло и ванная комната.
     За столом сидел молодой человек семнадцати лет, очертания которого почти магически подсвечивались солнечными лучами. Он старательно — даже кропотливо — переписывал что-то из книги в тетрадь. Солнце золотило его светлые волосы. Взгляд его серо-голубых глаз перемещался от книги к тетради и обратно, он был полностью поглощен своим занятием и даже не заметил, что к нему пришел посетитель. Пендергаст отметил, что, несмотря на скрупулезную работу, молодой человек все еще держится с заметным аристократизмом. В весе он не прибавил, оставался все таким же стройным, даже худощавым.
     Пендергаст почувствовал навалившуюся усталость.
     Юноша, наконец, отвлекся от своей работы и посмотрел на посетителя. На секунду на его лице застыло выражение непонимания, но миг спустя он расплылся в улыбке.
     — Отец! — воскликнул он, вскочив со стула. — Какой сюрприз!
     Пендергаст позволил себе обнять сына в ответ. За этим последовало неловкое молчание.
     — Когда я смогу выбраться из этого места? — спросил, наконец, Тристрам. Вопрос звучал почти жалобно. — Я ненавижу его!
     Он говорил на странном, формальном, академическом английском с немецким акцентом, смягченным нотками португальского.
     — Боюсь, что какое-то время тебе придется побыть здесь, Тристрам.
     Юноша нахмурился и дотронулся до кольца на среднем пальце левой руки — золотое кольцо с большим сапфиром.
     — С тобой здесь хорошо обращаются?
     — Достаточно хорошо. Еда отличная. Я гуляю каждый день. Но они все время наблюдают за мной. У меня нет друзей и мне тут скучно. Мне больше нравилось в “École Mère-Église»[109]. Когда я смогу вернуться туда, отец?
     — В ближайшее время, — Пендергаст тяжело вздохнул, — Как только я разберусь кое с чем.
     — С чем именно?
     — Тебе не нужно беспокоиться об этом. Послушай, Тристрам, мне нужно спросить тебя кое о чем. С тобой не случалось ничего необычного с момента нашей последней встречи?
     — Необычного? — непонимающе переспросил Тристрам.
     — Того, чего обычно не случается. Письма? Звонки? Неожиданные визиты?
     Взгляд Тристрама вдруг опустел. На секунду он замешкался, а затем тоскливо покачал головой:
     — Нет.
     Пендергаст внимательно посмотрел на него.
     — Ты лжешь, — почти обличительно заключил он. Тристрам не ответил, уставившись в пол. Пендергаст глубоко вздохнул. — Я не знаю, как сказать тебе это. Твой брат умер.
     Тристрам вздрогнул:
     — Альбан? Малыш?
     Пендергаст кивнул.
     — Как?
     — Его убили.
     В комнате стало очень тихо. Тристрам явно пребывал в шоке. Некоторое время он просто молча стоял, смотря в пол, а затем одна слеза, дрожа, собралась в углу его глаза и скатилась по щеке.
     — Его смерть печалит тебя? — спросил Пендергаст. — После того, как он относился к тебе?
     Тристрам покачал головой:
     — Он был моим братом.
     Эти слова сильно подействовали на Пендергаста. Альбан ведь был и его сыном. Он уже не раз задавался вопросом, как может не печалиться из-за смерти собственного ребенка, почему не испытывает к нему сочувствия или жалости.
     Тристрам взглянул на отца своими серебристыми глазами:
     — Кто это сделал?
     — Я не знаю. Но пытаюсь это выяснить.
     — Потребовалось много сил, чтобы… убить Альбана.
     Пендергаст ничего не сказал. Пристальный взгляд Тристрама заставлял его чувствовать себя неловко. Он нехотя признавался себе, что не знал, как быть отцом этому мальчику.
     — Ты болен, отец?
     — Я всего лишь восстанавливаюсь от приступа малярии, которую подхватил в недавней поездке, не более того, — ответил он поспешно.
     Опять наступила тишина. Тристрам, стоявший рядом с отцом всё время беседы, вернулся к столу. Казалось, в нем идет какая-то внутренняя борьба. Наконец, он нашел в себе силы снова посмотреть на Пендергаста.
     — Да. Я соврал. Я должен кое-что рассказать тебе. Я обещал ему, но раз он умер… думаю, ты должен это узнать, — он посмотрел на отца, ожидая его поддержки и понимания. Пендергаст стоял молча. — Альбан приходил ко мне, отец.
     — Когда?
     — Несколько недель назад. Я был еще в «Mère-Église». Гулял в предгорьях. Альбан стоял там, впереди, на тропе. Сказал, что ждал меня.
     — Продолжай, — кивнул Пендергаст.
     — Он выглядел по-другому.
     — В каком смысле?
     — Он стал… старше. Худее. Казался печальным. И говорил со мной он тоже… по-другому. Не было больше… не было… — он развел руками, не зная, какое слово использовать, — Vetachtung.
     — «Презрения», — подсказал Пендергаст.
     — Точно. В его голосе не было презрения.
     — О чем вы говорили?
     — Альбан сказал, что собирается в США.
     — Он уточнил, зачем именно?
     — Да. Он сказал, что собирается... восстановить справедливость. Отменить какое-то страшное действие, которое сам же и запустил.
     — Он так и сказал?
     — Да. Я не понял точно. Восстановить справедливость? Какую именно? Я спросил его, что он имел в виду, но он отказался объяснить.
     — Что еще он сказал?
     — Он попросил пообещать, что я не буду рассказывать тебе о его визите.
     — И все?
     Тристрам помолчал.
     — Было еще кое-что.
     — Что же?
     — Он сказал, что пришел попросить у меня прощения.
     — Прощения? — переспросил Пендергаст, чрезвычайно удивленный этим.
     — Да.
     — И что ты ответил?
     — Я простил его.
     Пендергаст переступил с ноги на ногу. Он почувствовал, что спутанность сознания и физическая боль начинают возвращаться к нему, и это повергало его в отчаяние.
     — Как именно он просил прощения? — спросил он резче, чем хотел.
     — Он плакал. Он чуть с ума не сошел от сожаления.
     Пендергаст покачал головой. Было ли это раскаяние искренним, или Альбан решил лишь пустить в ход одну из своих жестоких уловок, применив ее на своем доверчивом брате-близнеце?
     — Тристрам, — начал он, — я отправил тебя сюда для твоей же безопасности после того, как твоего брата убили. Я пытаюсь найти убийцу. Ты должен оставаться здесь, пока я не решу это дело и не… разберусь кое с чем. Когда это произойдет, я надеюсь, что ты не захочешь вернуться в «Mère-Église». Я надеюсь, что ты захочешь вернуться в Нью-Йорк и жить с… — он замялся, — с семьей.
     Глаза молодого человека изумленно округлились, и он не сумел ничего сказать в ответ.
     — Со мной по-прежнему можно связаться напрямую или через Констанс, — вздохнул Пендергаст. — Если тебе что-нибудь понадобится, пожалуйста, напиши и дай мне знать.
     Он подошел к Тристраму, поспешно поцеловал его в лоб, а затем развернулся, чтобы уйти.
     — Отец? — окликнул его Тристрам.
     Пендергаст оглянулся.
     — Я знаю достаточно о малярии. Там, в Бразилии, многие Schwächlinge[110] умерли от нее. У тебя не малярия.
     — То, что со мной происходит — это только мое дело, — ответил он резко.
     — Разве то, что я твой сын, не делает это и моим делом?
     Пендергаст помедлил.
     — Извини. Я не хотел с тобой так говорить. Я делаю все, что могу, со своей… болезнью. Прощай, Тристрам. Надеюсь, что мы скоро увидимся.
     С этими словами он поспешно вышел из комнаты. Медсестры, ожидавшие снаружи, снова заперли дверь и проводили его обратно по коридору санатория.

44


     Тьерри Габлер занял свое любимое место на открытой веранде кафе «Ремуар» и со вздохом раскрыл газету «Le Courrier». Потребовалось меньше минуты, чтобы официантка принесла его обычный заказ — бокал «Пфлюмли»[111], тарелочку холодного вяленого мяса и несколько ломтиков черного хлеба.
     — Bonjour, monsieur[112] Габлер, — сказала она.
     — Bonjour, Анна. Merci, — ответил Габлер с, как он надеялся, обаятельной улыбкой. Официантка ушла, и он проводил ее взглядом, наслаждаясь тем, как она игриво покачивает бедрами при ходьбе. Затем он переключил свое внимание на «Пфлюмли», взял бокал и сделал глоток, вздохнув от удовольствия. Год назад он ушел в отставку со своей должности госслужащего, но традиции изменить не мог: для него вечерний аперитив в придорожном кафе стал чем-то вроде ритуала. Особенно ему нравилось кафе «Ремуар». Хотя из его окон и не открывался вид на озеро, оно было одним из немногих кафе в Женеве, оставшихся по-настоящему традиционными, а также, учитывая расположение — в центре города на Place-du-Cirque — оно стало идеальным местом для наслаждения городской суетой.
     Габлер сделал еще один глоток бренди, аккуратно сложил газету на третьей странице и осмотрелся. В это время кафе было заполнено обычным контингентом — туристами, бизнесменами, студентами и маленькими стайками сплетничающих женщин. Сама же улица казалась особенно оживленной: мимо проносились машины, люди семенили тут и там. До Женевского фестиваля оставалось совсем немного и отели города уже были заполнены людьми, ожидающими всемирно известного фейерверка.
     Габлер аккуратно положил кусочек вяленого мяса на хлеб, поднес к губам и приготовился откусить, когда внезапно — с громким скрежетом тормозов — к бордюру в четырех футах от того места на веранде кафе, где он сидел, подлетела машина. И это был не просто автомобиль! Он выглядел так, словно прибыл из будущего: низкая посадка, одновременно обтекаемая и угловатая, как будто выточенная из цельного куска огненно-красного граната, массивные колесные диски, доходившие до верха приборной панели, едва различимой за тонированным черным стеклом… Габлер раньше никогда не видел такого автомобиля. Он бессознательно отложил свой бутерброд и уставился на это зрелище, заметив увидел эмблему «Ламборджини» на агрессивном капоте, где должна была находиться решетка радиатора.
     Водительская дверь поднялась вверх, в стиле «крыла чайки»[113], и из салона вышел мужчина, не думая об опасности со стороны полосы встречного движения. Проезжающая мимо машина чуть не наехала на него, резко вильнув в сторону и возмущенно посигналив, но вышедший мужчина не обратил на это никакого внимания. Он захлопнул дверцу машины и направился к входу в кафе. Габлер присмотрелся к нему. Мужчина выглядел так же необычно, как и его машина: одет в шитый на заказ строгий черный костюм, белую рубашку и дорогой галстук. Он был очень бледным — бледнее, чем кто-либо, кого встречал Габлер за всю свою жизнь. Под впалыми серебристыми глазами пролегали темные круги, он шел неторопливо, слегка пошатываясь, словно был пьян, но пытался этого не показать. Габлер заметил, что незнакомец быстро перемолвился парой слов с персоналом кафе, затем снова вышел и уселся на веранде в нескольких столиках от него. Габлер сделал еще один глоток «Пфлюмли», вспомнил про свой бутерброд с мясом и откусил от него кусок, стараясь не пялиться на незнакомца столь откровенно. Краем глаза он заметил, что мужчине принесли что-то похожее на абсент, который только недавно был легализован в Швейцарии.
     Габлер взял газету и принялся за чтение третьей страницы, время от времени позволяя себе взглянуть на мужчину, сидящего недалеко от него. Тот был неподвижен, как изваяние, и ни на кого не обращал внимания, рассеянно водя взглядом бледных глаз по сторонам и изредка моргая. Снова и снова он подносил стакан абсента к губам. Габлер заметил, что рука у мужчины чуть подрагивает. Отметил он и то, с каким грохотом незнакомец каждый раз ставил стеклянный стакан на стол. Абсент быстро кончился, и странный бледный мужчина заказал еще одну порцию. Габлер ел, пил «Пфлюмли», читал «Le Courrier», и, в конце концов, занимаясь своими привычными делами, он на какое-то время забыл про незнакомца.
     Но вскоре нечто привлекло его внимание. Чуть дальше по Place-du-Cirque Габлер увидел офицера дорожной полиции, который медленно направлялся в их сторону. Он нес штрафные квитанции и осматривал каждый припаркованный автомобиль. Время от времени, когда он подходил к неправильно припаркованному автомобилю, или к тому, чье время на счетчике истекло, он останавливался, самодовольно улыбался, заполнял квитанцию и подсовывал ее под щетку стеклоочистителя.
     Габлер взглянул на «Ламборджини». Правила парковки в Женеве были настолько же запутанными, насколько и строгими, но не нужно было знать их на зубок, чтобы понять, что этот автомобиль явно припаркован неправильно.
     Офицер уже подходил к веранде кафе. Габлер оглянулся, уверенный, что человек в черном уже поднялся и идет переставлять машину, пока проверяющий до нее не добрался. Но нет — человек оставался на месте и столь же рассеянно потягивал свой напиток.
     Офицер — невысокий, пухлый мужчина с красноватым лицом и жирными светлыми волосами, выбивавшимися из-под фуражки — подошел к «Ламборджини». Автомобиль, втиснутый в узкое место под залихватским углом, был припаркован настолько неправильно и демонстрировал такое откровенное безразличие и даже некоторое презрение к правилам и порядку, что улыбка офицера невольно сделалась еще более широкой и самодовольной, чем обычно, когда он облизал палец и начал заполнять новую штрафную квитанцию. Закончив с этим, он подписал ее и сунул под стеклоочиститель, который был спрятан под капотом, поэтому потребовалось некоторое время, чтобы его отыскать.
     Только теперь, когда дорожный полицейский двинулся дальше, человек в черном встал из-за стола. Выйдя с веранды, он подошел к офицеру и встал между ним и следующей машиной. Не говоря ни слова, он жестом указал на «Ламборджини».
     Полицейский взглянул на него, затем на машину и снова на него.
     — Est-ce que cette voiture vous appartient[114]? — спросил он.
     Мужчина медленно кивнул.
     — Monsieur, elle est[115]
     — Говорите по-английски, пожалуйста, — произнес мужчина с американским выговором. Габлер распознал южный акцент.
     Как и большинство жителей Женевы, офицер дорожной полиции хорошо говорил по-английски. Со вздохом — как будто делая огромное одолжение — он перешел на другой язык.
     — Будь по-вашему.
     — Похоже, я неправильно припарковал машину. Как вы можете заметить, я здесь новичок. Пожалуйста, позвольте мне переставить машину и давайте забудем про этот штраф.
     — Мне очень жаль, — ответил офицер, хотя в его тоне совсем не было сожаления, — но штраф уже выписан.
     — Я это заметил. И что за отвратительный поступок, скажите на милость, я совершил?
     — Monsieur, вы припарковались в синей зоне.
     — Все остальные автомобили здесь тоже припаркованы в синей зоне. Отсюда и мое предположение, что парковка в синей зоне разрешена.
     — Ах! — сказал офицер, будто забыл указать важный момент в философской беседе, — но на вашем автомобиле нет парковочного талона.
     — Что?
     — Парковочного талона. Вы не можете припарковаться в синей зоне без талона, на котором указано время, когда вы приехали.
     — И в самом деле. Парковочный талон. Как странно. И откуда я, не местный житель, должен был об этом узнать?
     Офицер посмотрел на него с бюрократическим презрением.
     — Monsieur, как посетитель нашего города, вы должны знать и соблюдать мои правила.
     — «Ваши» правила? Личные?
     Офицер выглядел слегка раздосадованным.
     — Наши правила.
     — Понимаю. Даже если эти правила смешные, ненужные, и, в конце концов, просто вредные?
     Низкорослый офицер дорожной полиции нахмурился. Он казался растерянным и неуверенным.
     — Закон есть закон, monsieur. Вы нарушили его, и…
     — Одну минуту, — американец положил руку на запястье офицера, прервав его. — Какой штраф полагается за это нарушение?
     — Сорок пять швейцарских франков[116].
     — Сорок пять швейцарских франков, — по-прежнему преграждая путь мужчине, американец полез в карман пиджака и с наглой медлительностью достал бумажник и отсчитал деньги.
     — Я не могу взять деньги, monsieur, — сказал полицейский. — Вы должны пойти в…
     Внезапно, американец в ярости разорвал купюры. Сначала пополам, затем еще раз пополам, потом еще и еще, пока не осталось ничего, кроме крошечных квадратиков. Он подбросил их в воздух, как конфетти, так, что они приземлились на фуражку и плечи полицейского. Габлер смотрел на это, разинув рот от столь резкого и неожиданного поворота сюжета. Прохожие и люди на веранде были не меньше поражены этим странным зрелищем.
     — Monsieur, — обратился офицер, с раскрасневшимся лицом, — вы явно в состоянии алкогольного опьянения. Я вынужден просить вас не садиться за руль, или…
     — Или что? — спросил американец презрительно. — Выпишете мне штраф за разбрасывание мусора в нетрезвом состоянии? Обратите внимание, сэр, я перейду улицу прямо здесь. Потом вы сможете также выписать мне штраф за переход дороги в нетрезвом состоянии. Но нет, дайте угадаю — у вас нет полномочий для подобных серьезных штрафов! Для этого ведь нужно быть настоящим полицейским. Как это печально для вас! «Вырви клюв из сердца моего [117]
     Собрав все свое достоинство, толстый офицер достал сотовый телефон и стал набирать чей-то номер. Американец, увидев это, резко изменил свое внезапно возникшее мелодраматическое настроение, снова полез в карман пиджака, но на этот раз вытащил другой бумажник. Габлер увидел в нем значок, напоминающий щит. Бледнокожий мужчина быстро показал его полицейскому, затем сунул бумажник обратно в карман.
     Сразу же после этого манеры офицера изменились. Напыщенность, официоз и бюрократическое поведение исчезли.
     — Сэр, — промямлил он, — вы должны были показать мне это в первую очередь. Если бы я знал, что вы здесь по делам, я бы не стал выписывать вам штраф. Однако это не оправдывает…
     Американец наклонился к низкому полицейскому.
     — Вы не поняли. Я здесь неофициально. Я всего лишь путешественник, который остановился выпить на посошок по дороге в аэропорт.
     Офицер покачал головой и отошел. Он повернулся к «Ламборджини» и штрафной квитанции, которая медленно покачивалась на ветру, проносившемуся по Place-du-Cirque.
     — Позвольте мне, monsieur, забрать квитанцию, но я вынужден просить вас…
     — Не забирайте талон! — рявкнул американец. — Даже не трогайте его!
     Офицер повернулся, теперь окончательно напуганный и растерянный.
     — Monsieur? Я не понимаю.
     — Не понимаете? — голос американца становился холоднее с каждым словом. — Тогда позвольте мне объяснить это словами, которые, я надеюсь, даже ваш тщедушный интеллект сможет понять! Я решил, что хочу оставить этот штраф, Офицер Лизоблюд! Я собираюсь оспорить этот штраф в суде! И, если я не ошибаюсь, это значит, что вы тоже должны будете явиться в суд. Мне доставит огромное удовольствие указать судье, адвокатам и всем остальным собравшимся на то, что вы — всего лишь позорная человеческая тень! Тень? Я преувеличиваю! Тень, по крайней мере, может быть выше, намного выше! Но вы — лилипут, засохший телячий язык, прыщ на заднице человечества! — резким движением американец сбил с полицейского фуражку. — Посмотрите на себя! Вам же уже шестьдесят лет! И вы все еще здесь, до сих пор выписываете штрафы за парковку, точно так же, как десять лет назад и двадцать лет назад… и тридцать лет назад! Вы, наверно, настолько прекрасно работаете, настолько необыкновенно эффективно, что ваше начальство просто не осмеливается повысить вас! Отдаю честь вашей удивительной чистоте характера, вашей пресности! Какое прекрасное творение — человек, воистину! И все же, я чувствую, вы не совсем довольны вашим положением. Тот алкогольных дух, который я явно ощущаю от вас, намекает на то, что вы частенько топите свои печали в выпивке. Будете отрицать это? Полагаю, что нет! И вашей жене это не особо нравится. О, я вижу ваши охотничьи повадки, вашу развязную напыщенность, которые мгновенно растворяются, видя силу, их превосходящую, как у истинного Уолтера Митти[118]! Ну, а если это вас утешит, то я могу в точности предсказать, что будет высечено на вашем надгробии: «С вас сорок пять франков, пожалуйста!» Теперь, будьте так любезны, отойдите от моей машины, и я просто пойду в ближайший полицейский участок, чтобы… чтобы…
     Во время этой тирады, лицо американца потускнело, сделалось потерянным, осунувшимся и серым. На висках выступили капли пота. Он запнулся в своей тираде, провел ладонью по лбу, помахал рукой перед носом, как будто отмахиваясь от какого-то запаха. Габлер заметил, что все в кафе — и даже на улице — умолкли, наблюдая за разыгрывающейся перед ними странной драмой. Этот бледный мужчина в черном был то ли пьян, то ли под действием наркотиков. Теперь он двинулся шатающейся походкой в сторону «Ламборджини», офицер быстро отступил с его пути. Американец потянулся к дверной ручке, попытался схватить ее слепым, неаккуратным движением… и промахнулся. Он шагнул вперед, покачнулся, устоял на ногах, снова покачнулся, а затем рухнул на тротуар. Кто-то позвал на помощь, некоторые повыскакивали из-за своих столов. Габлер тоже вскочил, опрокинув стул. Он даже сразу не понял, что только что пролил свой наполовину полный бокал «Пфлюмли» на штанину своих хорошо отутюженных брюк.

45


     В двадцать шестом полицейском участке лейтенант Питер Англер сидел за столом в своем кабинете. На каждом из четырех углов стола лежало по толстой пачке документов, в центре сего этюда — словно в ритуальных целях — располагалось три предмета: серебряная монета, кусок дерева и пуля.
     В каждом расследовании наступал период, когда Англер чувствовал, что события достигли некого переломного момента. Именно в этих случаях он проводил свой маленький ритуал: извлекал три реликвии из ящика стола и по очереди рассматривал их. Каждая обозначала своеобразную веху его жизни. По правде говоря, определенной жизненной вехой он считал каждое завершенное расследование, но эти три предмета символизировали нечто гораздо большее, и он с удовольствием размышлял над их значимостью.
     Сначала он поднял монету. Это был старый Римский динарий, отчеканенный в 37-м году нашей эры, с Калигулой[119] на лицевой стороне и Агриппиной Старшей[120] на обороте. Англер приобрел эту монету после того, как его диссертация об императоре — медицинский и психологический анализ преобразований внесенных Калигулой под действием его тяжелого заболевания, и роль недуга в его превращении из относительно доброго правителя в безумного тирана — выиграла первый приз премии Брауна в выпускном классе. Монета была очень дорогой, но почему-то он чувствовал, что просто обязан владеть ею.
     Положив монету обратно на стол, он поднял кусок дерева. Изначально тот был кривым и грубым. Англер сам отшлифовал и сгладил его. Сейчас кусок дерева был размером едва ли больше канцелярского карандаша. Англер залакировал его так, чтобы он ярко блестел в офисном освещении. Этот кусок дерева был частью первой великовозрастной секвойи, которую он, будучи активистом экологического общества во времена своей юности, спас от лесозаготовительных компаний. Англер оставался на верхнем ярусе дерева почти три недели — до тех пор, пока лесорубы, наконец, не сдались и не переехали на другое место. Когда он спустился с дерева, то отломал небольшую сухую ветку на память о победе.
     Наконец, он потянулся к пуле. Она была погнута и деформирована от удара о его левую голень. На работе он никогда не обсуждал тот факт, что получил ранение, и никогда не демонстрировал полицейский Боевой Крест[121], который ему вручили за проявленный героизм. Несколько человек, работавших с ним, до сих пор не знали, что он был ранен при исполнении служебных обязанностей, но Англер и не собирался доносить до их сведения эту информацию, ибо она не имела значения. Он повертел пулю в руках, после чего опустил ее обратно на стол. Англер сам знал о случившемся и помнил о своей травме — этого было достаточно. Ему не было нужды выпячивать эту историю перед другими.
     Он аккуратно сложил свои реликвии в ящик и запер его, после чего потянулся к телефонной трубке и набрал номер секретаря.
     — Пригласите их войти, — сказал он.
     Минуту спустя дверь открылась, и вошли трое мужчин: сержант Слейд и два дежурных сержанта, назначенных на расследование убийства Альбана.
     — Докладывайте, пожалуйста, — кивнул Англер.
     Один из них вышел вперед.
     — Сэр, мы закончили изучение документов Администрации Транспортной Безопасности.
     — Продолжайте.
     — Как вы и поручили, мы просмотрели все доступные записи за период в восемнадцать месяцев в поисках любых свидетельств того, что жертва могла предпринимать поездки на территории США помимо четвертого июня этого года. И мы нашли такие упоминания. Жертва, используя то же самое фальшивое имя — Тапаньес Ландберг — въехала в страну из Бразилии примерно год назад, семнадцатого мая, отметившись в аэропорту Джона Кеннеди. Пять дней спустя, двадцать второго мая, он вернулся в Рио.
     — Что-нибудь еще?
     — Да, сэр. Используя данные Агентства Национальной Безопасности, мы обнаружили, что мужчина, используя то же имя и паспорт, летал из Ла-Гуардии в Олбани восемнадцатого мая и обратно двадцать первого мая.
     — Фальшивый бразильский паспорт, — хмыкнул Англер. — Он, должно быть, был отличного качества. Интересно, откуда он его взял?
     — Без сомнения, такие вещи легче достать в такой стране, как Бразилия, чем здесь, — ответил Слейд.
     — Несомненно. Что-нибудь еще?
     — Нет, это все, сэр. В Олбани его след простыл. Мы проверили все возможные пути его следования через местные правоохранительные органы, туристические фирмы, автобусные терминалы, региональные аэропорты и авиакомпании, гостиницы, компании по прокату автомобилей, но не нашли никаких записей о Тапаньесе Ландберге, пока он не сел на обратный самолет в Ла-Гуардию двадцать первого мая, а оттуда на следующий день — в Бразилию.
     — Спасибо. Отличная работа. Вы свободны.
     Англер подождал, пока эти двое покинут кабинет. Затем он кивнул Слейду и указал ему на стул. Порывшись в одной из стопок бумаг, размещенных по краям его стола, он достал большую папку негабаритных карточек, которые содержали сведения о Пендергасте, найденные сержантом Слейдом за последние несколько дней.
     — Зачем наш друг Альбан ездил в Олбани? — спросил Англер.
     — Понятия не имею, — ответил Слейд. — Но я держу пари, что эти две поездки как-то связаны.
     — Это маленький городок. Аэропорт и Центральный автобусный вокзал объединены административным портовым залом ожидания. Альбану было бы трудно замести там свои следы.
     — Откуда ты так много знаешь об Олбани?
     — У меня родственники на северо-западе, в Колони, — Англер снова обратил внимание на карточки. — Ты дотошный парень. В другой жизни, ты мог бы стать превосходным журналистом-разоблачителем.
     Слейд улыбнулся, и эта улыбка не сходила с его лица, пока Англер медленно перетасовывал карточки.
     — Налоговая декларация Пендергаста и учет его имущества. Могу представить, как трудно было это достать.
     — Пендергаст — весьма закрытая личность.
     — Я вижу, что он владеет четырьмя объектами недвижимости: двумя в Нью-Йорке, одним в Новом Орлеане, и еще одним неподалеку. Тот, что в Новом Орлеане — это некая автостоянка. Странно, — он посмотрел на Слейда, но тот лишь пожал плечами. Англер качнул головой. — Я не удивлюсь, если ему принадлежит и какая-нибудь оффшорная недвижимость.
     — И я бы этому не удивился, только вот боюсь, что возникнут затруднения, если я продолжу и дальше рыть в этом направлении.
     — Уверен, это не относится к делу, — Англер отложил эти карточки, и принялся изучать другой комплект. — Его послужной список арестов и обвинительных приговоров, — он просмотрел их. — Впечатляет. Действительно, очень впечатляет.
     — В статистике, которую я нашел, наиболее примечательным было то, что несколько подозреваемых погибло в процессе задержания.
     Англер поискал упомянутую статистику, нашел ее и удивленно приподнял брови. Несколько секунд он размышлял над увиденным, затем вернулся к изучению.
     — Я вижу, что Пендергасту было высказано почти столько же официальных выговоров, сколько и благодарностей.
     — Мои друзья в Бюро говорят, что Пендергаст — персона противоречивая. Одинокий волк. Он достаточно обеспечен, получает жалование один доллар в год только для того, чтобы все было официально. В последние годы высшие эшелоны ФБР придерживаются в отношении него политики невмешательства, учитывая его успешность, так как он не делает ничего слишком вопиющего. Судя по всему, у него есть могущественный, невидимый друг, большая шишка в Бюро. Может быть и не один.
     — Хммм, — Англер просмотрел еще несколько карточек. — Служил в спецназе. Что именно он там делал?
     — Засекречено. Все, что я узнал, так это то, что он получил несколько медалей «За мужество», несколько раз оказавшись под обстрелом. Дальнейшие сведения никто не разглашает, говорят только, что Пендергаст выполнял некие тайные операции наивысшей степени важности.
     Англер сложил карточки в стопку, выровнял их, постучав ребром по рабочему столу, и отложил в сторону.
     — Что скажешь, Лумис? Всё это сбивает с толку, да?
     Слейд вернул взгляд Англера.
     — Да.
     — Меня тоже. Что же это все значит?
     — Вся эта история дурно пахнет... сэр.
     — Не поспоришь. Ты это знаешь, я это знаю. И мы знаем все это уже некоторое время, поэтому и решились все это собрать, — Англер провел рукой по стопке карточек. — Давай-ка все проясним. В последний раз, когда Пендергаст видел своего сына живым, по его собственному признанию, они встречались в Бразилии восемнадцать месяцев назад. Год назад Альбан под вымышленным именем ненадолго вернулся в США, поездил по северной части штата Нью-Йорк, потом вернулся в Бразилию. Около трех недель назад он приехал в Нью-Йорк и на этот раз был убит по неизвестной причине. В его теле был найден кусок бирюзы. Агент Пендергаст утверждает, что этот кусок бирюзы привел его в «Солтон Фонтенбло», где на него, якобы, напал тот же человек, который, выдавая себя за ученого, возможно, убил лаборанта в музее.
     Слейд кивнул.
     — Далее. Неожиданно после своего отказа сотрудничать и уклонения от расследования Пендергаст становится приветливым… это случилось сразу, как он узнал, что мы нашли «Тапаньеса Ландберга». Но затем, вывалив нам кучу сомнительной информации, он снова замолкает и перестает сотрудничать. К примеру, ни он, ни лейтенант д’Агоста не удосужились рассказать нам, что липовый профессор покончил с собой в тюрьме Индио. Мы должны были узнавать это сами. И когда мы послали сержанта Доукинса изучить «Фонтенбло», он вернулся, сообщив, что изнутри это место выглядит так, как будто его не посещали в течение многих лет, и этот город явно не мог стать сценой недавней схватки. Ты совершенно прав, Лумис — это дело скверно попахивает. А если быть точным, то вонь долетает до Небес. Неважно, какие аргументы рассматривать, я прихожу к одним и тем же выводам: Пендергаст отправляет нас то по одному ложному следу, то по другому. И я могу найти этому только одну причину: он сам является соучастником смерти своего сына. Вдобавок ко всему есть еще кое-что, — подавшись вперед, Англер вытащил из одной из стопок статью на португальском языке. — Это репортаж одной бразильской газеты. Туманный и непроверенный, да, но он описывает некую бойню, которая произошла в джунглях Бразилии с участием одного неназванного гринго, который упоминается здесь просто как мужчина «de rosto palido».
     — «De rosto palido»? Что это означает?
     — «Бледный ликом».
     — Вот дерьмо!
     — И все это произошло восемнадцать месяцев назад — именно тогда, когда Пендергаст сам находился в Бразилии.
     Англер положил газету на стол.
     — Эта статья привлекла мое внимание этим утром. Это ключ, Лумис — я чувствую это. Ключ ко всем тайнам, — он откинулся на спинку стула и взглянул на потолок. — Я считаю, что есть только один отсутствующий фрагмент. Только один. И когда я найду этот фрагмент... тогда я и поймаю убийцу.

46


     Констанс Грин шла по отражающему свет коридору на пятом этаже Женевской частной Клиники «La Colline», ее сопровождал доктор в белом медицинском халате.
     — Как бы вы охарактеризовали его состояние? — спросила Констанс на чистейшем французском языке.
     — Нам очень трудно поставить диагноз, мадемуазель, — ответил доктор. — Нам никогда прежде не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Мы — многопрофильная клиника. Полтора десятка специалистов были созваны, чтобы обследовать пациента. Результаты консультаций и тесты... озадачивают. Они противоречивы. Некоторые сотрудники считают, что он страдает от неизвестного генетического расстройства. Другие думают, что он был отравлен или страдает абстинентным[122] синдромом от нескольких веществ или наркотиков — в крови были найдены необычные компоненты, но они не соответствуют каким-либо известным веществам из наших баз данных. Еще несколько специалистов считают, что проблема должна быть — по крайней мере, частично — психологической, но никто из них не может отрицать ее острые физические проявления.
     — Какие препараты вы используете для лечения этого заболевания?
     — Мы не можем лечить его фактическое состояние, пока у нас нет диагноза. Мы контролируем боль трансдермальными пластырями[123] с фентанилом[124]. Сома[125] как мышечный релаксант. И бензодиазепин[126] для успокоительного эффекта.
     — Какой бензо…?
     — Клонозепам[127].
     — Это довольно серьезный коктейль, доктор.
     — Так и есть. Но до тех пор, пока мы не узнаем, что является причиной его состояния, мы можем лечить только симптомы — если бы мы не делали и этого, нам бы пришлось использовать удерживающие ремни…
     Врач открыл дверь и пропустил Констанс вперед. Ее взгляду открылась современная чистая и функциональная палата с односпальной кроватью, которую окружали многочисленные мониторы и медицинские приборы: одни мигали, передавая текущие жизненные показатели на жидкокристаллические экраны, другие пищали мерным, устойчивым ритмом. В дальнем конце комнаты располагался непрерывный ряд окон с синей тонировкой, выходивших на Авеню-Де-Бау-Сежур.
     На кровати лежал специальный агент Алоизий Пендергаст. К его вискам были прикреплены датчики, в сгиб одной руки был вставлен катетер, а на другой руке была зафиксирована манжета, измеряющая кровяное давление, вместе с датчиком кислорода, закрепленном на кончике пальца. Отдельный экран располагался на подвесных кольцах у подножия кровати.
     — Он говорит очень мало, — сказал доктор. — А то, что говорит, несет в себе мало смысла. Если вы можете дать нам какую-либо информацию, которая сможет помочь, мы будем вам благодарны.
     — Поняла вас, доктор, — сказала Констанс, кивнув. — Я сделаю все возможное.
     — Мадемуазель, — засим, слегка поклонившись, врач повернулся и вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь.
     Констанс постояла мгновение, глядя на закрытую дверь. Потом, разгладив свое платье легким взмахом рук, она присела на единственный стул, расположенный рядом с кроватью. Пусть на земле трудно было снискать человека хладнокровнее, чем Констанс Грин, то, что она увидела, глубоко обеспокоило ее. И без того бледное лицо агента Пендергаста сейчас приобрело ужасающий серый оттенок, его белокурые волосы растрепались и потемнели от пота. Точеные черты лица были размыты выросшей за несколько дней бородой. Казалось, он источал лихорадочный жар. Посиневшие веки его были опущены, но Констанс видела, как глазные яблоки двигаются под ними. Под ее взглядом его тело напряглось, словно от боли, сжимаясь в отчаянной судороге, но затем расслабилось.
     Она наклонилась вперед, положив руку поверх его сжатого кулака.
     — Алоизий, — произнесла она тихим голосом. — Это Констанс.
     Секунду не было никакого ответа. Затем кулак расслабился. Голова Пендергаста повернулась на подушке, и он пробормотал что-то непонятное.
     Констанс нежно сжала его руку.
     — Прости?
     Пендергаст открыл рот, чтобы снова заговорить, глубоко, прерывисто вздохнув.
     — «Lasciala, indegno», — пробормотал он. — «Battiti meco. L’assassino m’ha ferito».
     Констанс перестала сжимать его руку.
     Еще один спазм прошел через тело Пендергаста.
     — Нет, — простонал он тихим, сдавленным голосом. — Нет, ты не должна. Портал в ад... отойди... отойди, пожалуйста... не смотри... в раскрытый пылающий глаз!..
     Его тело расслабилось, и он замолчал на несколько минут. Затем он снова шевельнулся.
     — Это неправильно, Тристрам, — произнес он, теперь его голос стал яснее, слова казались более отчетливыми. — Он никогда не изменится. Я боюсь, что ты ошибся.
     На этот раз молчание длилось гораздо дольше. За это время успела прийти медсестра. Она проверила жизненные показатели Пендергаста, заменила трансдермальный пластырь на свежий, и вышла. Констанс оставалась в кресле — неподвижная, как статуя, ее рука так и продолжала лежать на руке Пендергаста.
     Наконец, глаза его с трепетом открылись. Несколько мгновений взгляд оставался мутным, рассеянным, а затем, моргнув, он обследовал больничную палату, в конце концов, остановив взгляд на посетительнице.
     — Констанс, — произнес он шепотом. В ответ она снова сжала его руку. — Мне... снился кошмар. Казалось, что он никогда не закончится.
     Его голос был сухим и тихим, как ветерок над мертвыми листьями, и ей пришлось наклониться ближе, чтобы разобрать слова.
     — Ты цитировал либретто «Дон Жуан», — сказала она.
     — Да. Я... считал себя Командором.
     — Для меня сновидение о Моцарте не звучит как кошмар.
     — Я... — ему понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с силами и продолжить говорить, — я не люблю оперу.
     — Там было что-то еще, — качнула головой Констанс. — Что-то, что звучало похоже на кошмар. Ты упомянул ворота в ад.
     — Да. Да. Мои кошмары переплелись еще и с воспоминаниями.
     — А потом ты упомянул Тристрама. Какую ошибку он совершил?
     На это Пендергаст только покачал головой и замолчал. Констанс ждала, что он снова ускользнет в бессознательное состояние или уснет. Казалось, он погрузился в сон, но десять минут спустя пошевелился, снова открыв глаза.
     — Где я? — спросил он.
     — В больнице Женевы.
     — Женева, — Пендергаст тяжело вздохнул. — Конечно.
     — Из кратких сводок информации я могу заключить, что ты испортил день какому-то мелкому служащему.
     — О, я припоминаю. Он действительно очень настаивал на том, чтобы выписать мне штрафную квитанцию. Я вел себя с ним ужасно. Я боюсь, что... не выношу мелких чиновников, — еще одна пауза. — Скверная привычка, но от нее… очень трудно избавиться.
     Когда он снова замолчал, Констанс — теперь уверенная, что он в сознании — пересказала ему последние события. Она упомянула все, что ей рассказал д’Агоста: самоубийство нападавшего в тюрьме в Индио, его лицо, измененное с помощью пластической хирургии, реконструкцию его изначального облика и установление его истинной личности. Она также передала открытие д’Агосты, сделанное из материалов дела Англера, что Альбан за год до нынешних событий въехал в страну под именем Тапаньес Ландберг и совершил краткую поездку на север штата Нью-Йорк, прежде чем снова вернуться в Бразилию. Пендергаст слушал все это с интересом. Один или два раза, в его глазах вспыхивала былая искра, которую она так хорошо помнила. Но когда она закончила, он закрыл глаза, отвернулся и опять погрузился в бессознательное состояние.
     Когда он снова проснулся, уже наступила ночь. Констанс, не рискнувшая оставить его ни на минуту, подождала, пока он будет готов заговорить.
     — Констанс, — начал он. Голос его звучал тихо, как и прежде, — ты должна понимать, что порой, мне становится трудно... сохранять свою связь с реальностью. Она приходит и уходит, как и боль. В настоящее время, например, для того чтобы просто общаться с тобой в сознательном виде требуется вся моя концентрация. Итак, позволь мне сказать тебе то, что я должен сказать, настолько кратко насколько это возможно.
     Констанс слушала, оставаясь очень тихой.
     — Я сказал тебе что-то непростительное.
     — Я простила тебя.
     — Ты слишком великодушна. Что до меня… то почти сразу, как я ощутил запах лилий в той старой газовой камере для животных в Солтон-Си, я понял, что произошло. Прошлое моей семьи вернулось, чтобы преследовать меня руками кого-то, чьей навязчивой идеей является месть.
     Он сделал несколько неглубоких вдохов.
     — То, что сделал мой предок Иезекииль, было преступлением. Он создал эликсир, который фактически был ядом, вызывающим привыкание. Этот яд убил множество людей и разрушил жизни целых семей. Но это было так... так давно в прошлом... — он вновь перевел дух. — Я знал, что со мной происходит. И ты тоже это распознала. Но в то же время я просто не мог вынести твоей жалости. Как я и надеялся, последствия первоначальной стадии продержались недолго и быстро исчезли. Я предпочел даже не думать об этом. Отсюда и мое отвратительное замечание в твой адрес в музыкальной комнате.
     — Пожалуйста, не тяготи себя этим сейчас.
     Он вновь погрузился в молчание. В темной комнате, освещенной только медицинским оборудованием, Констанс не была уверена, что он не спит.
     — Лилии начали гнить, — произнес он.
     — Ах, Алоизий, — сострадательно поморщилась она.
     — Но есть нечто хуже страданий. Мне не хватает ответов. То краткое послание в Солтон-Си… свидетельствует о том, что все это организовал Альбан. Но кто работал с ним и почему этот кто-то решил убить его? И… как я могу вынести отсутствие ответов на свои вопросы, находясь на пороге безумия?
     Теперь Констанс с жаром стиснула его руку своими.
     — Должно быть лекарство, противоядие. Мы справимся с этим вместе.
     В темноте Пендергаст покачал головой.
     — Нет, Констанс. Нет никакого лекарства. Ты должна уйти. Я полечу домой. Я знаю частных врачей, которые смогут поддерживать меня как можно в более комфортных условиях, пока не придет конец.
     — Нет! — воскликнула Констанс, ее голос прозвучал громче, чем она предполагала. — Я никогда не оставлю тебя!
     — Я не хочу, чтобы ты видела меня... таким.
     Она встала и склонилась над ним.
     — У меня нет выбора.
     Пендергаст слегка пошевелился под одеялом.
     — У тебя всегда есть выбор. Прошу, выполни мою просьбу. Не наблюдай за тем, каким жалким мне придется встретить смерть. Я буду, как тот мужчина в Индио…
     Констанс почувствовала усталость, легшую на плечи грузом многих десятилетий. Измученным движением она склонилась над поверженным страдальцем и поцеловала его в лоб.
     — Мне очень жаль. Но мой выбор — бороться до конца. Потому что…
     — Но…
     — …потому что ты другая половина моего сердца, — пробормотала она, после чего снова присела, взяла его за руку, и больше не заговорила.

47


     Офицер полиции припарковал служебную машину на обочине дороги.
     — Мы на месте, сэр, — сказал он.
     — Вы уверены? — спросил лейтенант д’Агоста, глядя в окно.
     — 4127, Колфакс-Авеню. Или я ошибся адресом?
     — Нет, все правильно, это то место.
     Д'Агоста был удивлен. Он ожидал увидеть трейлерный парк или мрачную квартиру, затерянную в бедных районах. Но этот небольшой домик в городе Гэри, на пляже Миллер, штат Индиана был хорошо ухожен и свежевыкрашен, а газон на лужайке явно недавно подстригли.
     Всего в нескольких кварталах отсюда располагался Маркетт-парк.
     Д'Агоста повернулся к офицеру из Гэри.
     — Не могли бы мы снова пройтись по досье? Просто в моей голове накопилось столько информации…
     — Конечно, — полицейский раскрыл кейс и достал распечатку. — Он почти чист. Пара штрафов, один за превышение скорости — ехал тридцать восемь миль в час при ограничении в тридцать, другой — за езду по обочине.
     — Езду по обочине? — переспросил д’Агоста. — Вы здесь выписываете штрафы за нечто подобное?
     — По указанию последнего начальника приходится. Он был тем еще крепким орешком, — полицейский снова заглянул в досье. — Единственное, что у нас на него есть и имеет хоть какой-то смысл, это то, что он был арестован во время облавы на известный бандитский притон. Но он был чист — ни наркотиков, ни оружия… и, поскольку у него не было никаких других связей или отношений с мафией, о которых мы бы знали, против него не были выдвинуты обвинения. Четыре месяца спустя его жена заявила об исчезновении, — полицейский вернул досье в кейс. — Вот и все. Учитывая возможные связи с мафией, мы решили, что он был убит. Он нигде не всплывал ни живым, ни мертвым: ни тела, ни требования выкупа, ни чего бы то ни было другого. В конечном итоге дело было отложено как «висяк».
     Д'Агоста кивнул.
     — Позвольте мне поговорить с ней, если вы не возражаете.
     — Как скажете.
     Д'Агоста взглянул на часы: полседьмого.
     Он открыл дверь машины и с ворчанием, тяжело выбравшись на улицу, проследовал за патрульным по тротуару. Тот подождал его у двери, прежде чем нажать на звонок. Спустя несколько минут в дверях появилась женщина. За свою многолетнюю практику д’Агоста научился уделять внимание деталям: рост пять футов, шесть дюймов, 140 фунтов веса, брюнетка. Она держала в одной руке тарелку, в другой — тряпку и была одета в брючный костюм — поношенный, но чистый и хорошо отглаженный. Пока она переводила взгляд на патрульного, лейтенант оценивающе осмотрел ее лицо и отметил на нем смешанное чувство тревоги и надежды.
     Д'Агоста вышел вперед, переключая внимание на себя.
     — Мэм, вы Кэролин Рудд?
     Женщина кивнула. Д'Агоста сверкнул значком.
     — Лейтенант Винсент д’Агоста, полиция Нью-Йорка, а это офицер Гектор Ортильо, полиция Гэри. Я прошу вас уделить нам несколько минут вашего времени.
     Колебалась она недолго.
     — Да, — кивнула женщина. — Да, конечно. Входите.
     Она открыла дверь и провела их в небольшую гостиную. Мебель была, опять же, старой, но безупречно чистой и функциональной. В который раз д’Агоста отметил для себя, что можно вести домашнее хозяйство и держать дом в уюте, несмотря на трудное материальное положение.
     Миссис Рудд предложила им присесть.
     — Хотите лимонада? — спросила она. — Или кофе?
     Офицеры отказались, почти синхронно покачав головами.
     Со стороны лестницы, ведущей на второй этаж, донеслись какие-то звуки, и вскоре из-за перил выглянуло два любопытных личика: мальчик, примерно двенадцати лет и девочка на пару лет младше.
     — Хоуи, — окликнула женщина, — Дженнифер. Я просто хочу немного пообщаться с этими господами. Вернитесь-ка наверх, оба, и закончите свое домашнее задание. Я скоро приду.
     Двое детей молча рассматривали копов широко раскрытыми глазами. Через несколько секунд они засеменили наверх и скрылись из виду.
     — Дайте мне минуту, пожалуйста. Я унесу блюдо, — женщина неопределенно повела в воздухе тарелкой и ретировалась на кухню. Вернулась она довольно быстро, хотя и стремилась скрыть волнительную спешку. Вновь появившись в гостиной, миссис Рудд села напротив д’Агосты и офицера Ортильо.
     — Чем я могу быть вам полезной? — спросила она.
     — Мы пришли поговорить с вами о вашем муже, — пояснил д’Агоста. — Ховарде Рудде.
     Теперь проблеск надежды на ее лице стал много ярче.
     — О! — воскликнула она. — У вас... есть какие-то свежие известия? Он жив? Где он?
     Рвение, с которым это было произнесено, поразило д’Агосту ничуть не меньше убранства дома. За последние несколько недель он разработал четкий портрет человека, который напал на агента Пендергаста и, скорее всего, убил Виктора Марсалу: бандитская сволочь без морали, продажный сукин сын, ценности которого — если они вообще наличествовали — были весьма условными. Когда программа распознавания лиц полиции Нью-Йорка идентифицировала сконструированный Терри Бономо портрет этого мужчины как Ховарда Рудда, проживавшего в последнее время в Гэри, штат Индиана, д’Агоста сразу представил себе образ жены этого человека и представил, как именно будет протекать их разговор. Но надежда в ее глазах заставила его пересмотреть свои предположения. Он вдруг почувствовал, что не знает, как подойти к этому вопросу.
     — Нет, я… не могу заверить вас, что мы нашли его, мэм. Не совсем. Миссис Рудд, мы пришли сюда, потому что хотим больше узнать о вашем муже.
     Она перевела взгляд с д’Агосты на офицера Ортильо и обратно.
     — Расследование возобновили? Боже, а я ведь чувствовала, что его прекратили слишком рано! Да, я хочу помочь вам. Просто скажите, что я могу сделать.
     — Хорошо, вы можете начать, рассказав нам, каким он был человеком. Как отец и как муж.
     — Есть, — поправила она.
     — Простите?
     — Что за человек он есть. Я знаю, полиция считает, что он мертв, но я уверена, что он где-то там и он жив. Я чувствую это. Он бы не ушел, если бы у него не было веской причины. Когда-нибудь он вернется и объяснит, что произошло и почему.
     Д’Агоста почувствовал себя еще более неуютно. Убежденность в голосе этой женщины звучала тревожно.
     — Хорошо. Не могли бы вы рассказать нам о нем, миссис Рудд?
     — Что тут рассказывать? — женщина замолчала на мгновение, видимо, собираясь с мыслями. — Он был хорошим мужем, преданным семьянином. Трудолюбивый, верный, замечательный отец. Никогда не увлекался выпивкой или азартными играми, не смотрел на других женщин. Его отец был священником Методистской церкви, и Ховард впитал многие его хорошие черты. Я никогда не знала никого настолько же трудолюбивого, как он. Если он что-то начинал, то всегда доводил дело до конца… всегда. Его рабочая карьера началась в колледже с мойщика посуды. В юности он был боксером «Золотых перчаток». По его словам, для него самым главным было сохранить свою семью. Он работал в поте лица, чтобы поддерживать свой магазин, как только тот открылся, вкалывал днем и ночью, даже когда на двадцатом шоссе открылась «ИКЕА», и для его бизнеса настали трудные времена. Он не по своей воле влез в долги. Не по своей вине. Если бы он знал, что...
     Поток слов внезапно прервался, и глаза женщины слегка расширились.
     — Пожалуйста, продолжайте, — подтолкнул д’Агоста. — Если бы он знал — что?
     Женщина замялась. Она вздохнула, взглянула на лестницу, чтобы убедиться, что дети ее не услышат, и продолжила:
     — Если бы он знал, что это за люди — те, у которых он взял в долг. Видите ли, банк посчитал, что магазин окажется плохим вложением. Они не одобрили ему кредит. С деньгами пришлось туго, — она сжала руки в кулаки и опустила глаза в пол. — Он взял в долг у плохих людей, — внезапно миссис Рудд снова посмотрела на д’Агосту. Во взгляде ее сквозила мольба. — Но вы же не можете винить его за это, ведь так?
     Д'Агоста мог только покачать головой.
     — Он провел ночь, сидя за кухонным столом и глядя в стену, ничего не говоря... ох, этим он разбил мне сердце! — женщина смахнула слезу. — А потом он вдруг исчез. Просто ушел. Это было более трех лет назад. И с тех пор от него не было ни слова. Но для этого есть причина. Я знаю, что она есть, — взгляд миссис Рудд вдруг сделался дерзким, в нем виделся вызов. — Мне известно, что думает полиция. Но я не верю в это. И никогда не поверю.
     Когда д’Агоста снова заговорил, голос его звучал мягко:
     — Вы замечали какие-нибудь признаки того, что он собирался исчезнуть? Хоть что-то?
     Женщина покачала головой.
     — Нет. Ничего. Кроме, может, телефонного звонка...
     — Какого звонка? Когда ему звонили?
     — Ночью, прямо перед его уходом. Телефонный звонок раздался довольно поздно. Он взял трубку на кухне и говорил очень тихо. Думаю, он не хотел, чтобы я его слышала. По-моему, тот звонок его чем-то очень расстроил, но он не захотел рассказывать мне ни о причине своей грусти, ни о том, о чем шла речь во время этого разговора.
     — И вы не представляете, что могло случиться с ним или где он был все это время?
     Женщина снова покачала головой. Д’Агоста кивнул.
     — Как вы сводите концы с концами?
     — Я устроилась в рекламную компанию и делаю для фирмы макеты страниц и проектные работы. Это обеспечивает нам с детьми нормальную жизнь.
     — А те люди, у которых ваш муж одолжил деньги? После того, как он исчез, поступали ли от них какие-то угрозы? Они пытались как-то отомстить вам?
     — Нет.
     — У вас есть фотографии вашего мужа?
     — Конечно. Совсем немного.
     Миссис Рудд повернулась, потянулась к небольшой группе фотографий в рамках на тумбочке, взяла одну и протянула ее д’Агосте. Он взглянул на снимок. Это было семейное фото с родителями в центре и двумя детьми по бокам от них.
     Терри Бономо справился с задачей: мужчина на фотографии был точной копией их компьютерной реконструкции до операции.
     Когда он вернул фотографию, миссис Рудд вдруг схватила его за запястье. Ее хватка оказалась на удивление сильной.
     — Пожалуйста, — взмолилась она. — Помогите мне найти моего мужа. Пожалуйста.
     Д'Агоста не мог больше этого терпеть.
     — Мэм, боюсь, у меня для вас плохие новости. Ранее я говорил вам, что мы не нашли вашего мужа. Но у нас есть тело, и я склонен полагать, что это может быть именно он, — лейтенант говорил сдавленно. Хватка на его запястье лишь усилилась после шокирующего известия, — но нам нужен образец его ДНК, чтобы убедиться. Не могли бы вы дать нам какую-нибудь его личную вещь — расческу или зубную щетку? Мы ее вам вернем, разумеется.
     Женщина ничего не ответила.
     — Миссис Рудд, — продолжил д’Агоста, — иногда незнание может быть намного хуже, чем знание, даже если это знание оказывается очень болезненным.
     В течение долгого времени женщина не двигалась. Затем — медленно и нехотя — она ослабила хватку на запястье д’Агосты. Ее руки опустились на колени. На мгновение взгляд миссис Рудд сделался рассеянным и далеким. Через несколько мгновений, опомнившись, она встала, подошла к лестнице и поднялась по ней без слов.

***

     Двадцать минут спустя, сидя на пассажирском сидении полицейской машины, направляясь в аэропорт О'Хара с расческой Ховарда Рудда в кармане пиджака, тщательно запечатанной в полиэтиленовый пакет, д’Агоста горестно размышлял о том, какими ошибочными могут быть предположения. Последнее, что он ожидал увидеть, это опрятный дом на Колфакс-Авеню или верную и решительную вдову, живущую в нем.
     Рудд мог быть убийцей. Но, похоже, когда-то давно он был хорошим человеком, который просто сделал неправильный выбор, и это загнало его в угол. Д'Агоста видел подобное и раньше. Такое дерьмо может засасывать, как трясина: чем больше сопротивляешься, тем глубже погружаешься.
     Д'Агоста был вынужден пересмотреть свое мнение о Рудде. Теперь он понял, что Рудд очень любил свою семью, и путы, в которых он оказался — какими бы они ни были — заставили его пойти на множество жутких поступков. А также заставили изменить свою внешность и личность. У лейтенанта не было сомнений в том, что рычагом воздействия, который бандиты использовали против него, была именно его семья.
     Это сделали несколько грязных ублюдков.
     Д‘Агоста посмотрел на своего коллегу из Гэри.
     — Спасибо, офицер.
     — Не стоит.
     Д'Агоста снова обратил взгляд на шоссе.
     Все это было странно. Очень странно. У них был «Немо», который, скорее всего, убил Марсалу и напал на Пендергаста… но у этого «Немо» не было истории, не было прошлого — за исключением того, что когда-то он был трудолюбивым порядочным семьянином по имени Ховард Рудд. Между исчезновением Рудда из Гэри и его появлением в музее наличествовал разрыв длиною в три года. И этот временной промежуток заставлял д’Агосту крепко задуматься над тем, что же, черт возьми, произошло, перед тем как Рудд явился в музей в образе фальшивого ученого по имени Уолдрон?

48


     Лейтенант Англер сидел в дальней комнате агентства по прокату машин «Республика» в аэропорту Олбани и уныло перекатывал карандаш между пальцами, ожидая, пока менеджер Марк Молман закончит с клиентом на улице и вернется в офис. Дело до этого момента развивалось так хорошо, что это казалось сном. Теперь же Англер осознал, что, скорее всего, это и был сон.
     По его просьбе команда подготовила списки всех, кто в мае арендовал машину в районе Олбани, когда Альбан был в городе. Англер сам изучил списки и нашел совпадение: некий Абрадьес Плангент — еще одна анаграмма для Альбана Пендергаста — арендовал одну из машин «Республики» 19 мая, на следующий день после того, как он прилетел в Олбани. Англер позвонил в офис арендной компании и вышел на связь с Марком Молманом. Да, у них имелась запись проката. Да, машина все еще активно использовалась и была доступна, хотя в настоящее время и находилась в другом агентстве в сорока милях отсюда. Да, Молман мог организовать, чтобы этот автомобиль пригнали обратно в Олбани. Выяснив все это, Англер и сержант Слейд, взяв служебную машину, провели три часа в дороге от Нью-Йорка до столицы штата[129].
     Молман оказался именно тем человеком, который был необходим для этого дела. Бывший морской пехотинец и член клуба «Национальная стрелковая ассоциация США»[130], он помогал им со всем энтузиазмом, на который только был способен, мотивируя это тем, что когда-то сам хотел стать копом. Задачи, требовавшие утомительного труда по подъему нужной документации или даже судебных постановлений, становились «плевым делом» в умелых руках Молмана. Он нашел записи аренды Альбана — синяя «Тойота Авалон» — и предоставил их Англеру. Альбан вернул машину через три дня проката, проехав, по показанию спидометра, всего лишь 196 миль.
     Именно в этот момент Англер начал ощущать мучительное подозрение. Альбан Пендергаст обладал раздражающей способностью исчезать, когда пожелает — в любое время. Поставив себя на место Альбана, Англер решил, что молодой человек, вероятно, предпринял дополнительные шаги, чтобы скрыть свои передвижения. Он попросил Молмана перепроверить информацию через систему слежения, и менеджер был только рад помочь. Он вошел в систему отслеживания автомобилей «Республики» и получил доступ к бортовым записям «Авалона». Догадка Англера оказалась верна: данные слежения не совпадали с показаниями спидометра. По данным системы, автомобиль за время проката проехал 426 миль.
     И это послужило причиной тому, что следствие начало разваливаться прямо на глазах. Внезапно появилось слишком много переменных. Альбан мог каким-то образом изменить настройки спидометра — что, якобы, было невозможно, но Англер не исключал, что Альбан мог найти способ. Или он мог снять бортовое отслеживающее устройство машины и установить его на другую, после поменяв его обратно, чтобы предоставить ложные данные. Или, быть может, он даже не потрудился поменять его обратно — он мог просто оставить другой маячок на машине, чтобы усугубить путаницу. Нужен был какой-то способ выбрать из всех этих возможностей единственно верную, и у Англера не было идей, как это сделать.
     В момент, когда лейтенант начал осознавать, в какой тупик это загоняет следствие, Молману пришлось покинуть офис, чтобы разобраться с разгневанным клиентом, поэтому Англер был вынужден сидеть и ждать его, раздраженно перекатывая карандаш между пальцами. Сержант Слейд расположился напротив него — молчаливый, как и всегда. Вращая пальцами по инерции, Англер задался вопросом, чего именно он хотел добиться, придя сюда. Даже если бы он точно узнал, сколько миль проехал Альбан и какую машину он арендовал, то, что из этого следует? Альбан мог поехать куда угодно за эти три дня, да и синих «Авалонов» на дорогах было превеликое множество. А в маленьких городках, которые усеяли штат Нью-Йорк, камеры слежения были чрезвычайно редким удовольствием.
     Но когда Молман вошел в офис, на его лице сияла улыбка.
     — Черный ящик! — возвестил он.
     — Что?
     — Черный ящик. Регистратор данных и событий. Каждый автомобиль в арендной конторе оборудован таким.
     — Неужели? — Англер знал о бортовых жучках из собственного опыта работы с полицейскими служебными машинами, но новость, принесенная Молманом, поистине потрясла его.
     — Конечно. Такой порядок действует уже несколько лет. Изначально черные ящики использовались только для предоставления информации о том, как и почему сработали подушки безопасности. По умолчанию они были отключены, и требовался сильный толчок, чтобы они начали запись. Но в последнее время арендные компании начали доплачивать за то, чтобы черные ящики вели запись постоянно — чтобы впоследствии не возникало дополнительных сложностей. В наше время на взятой напрокат машине уже не выйдет творить все, что душе угодно.
     — Какую именно информацию записывают эти ящики?
     — Ну, новейшие из них фиксируют простейшие данные о местоположении. Расстояние, пройденное за день. Среднюю скорость. Рулевое управление. Торможение. Даже использование ремней безопасности. И это все связано с системой GPS. Когда двигатель выключен, черный ящик записывает расположение автомобиля относительно того, когда двигатель был включен. И, так же, как и в самолете, черный ящик автомобиля нельзя удалить или подделать. Люди просто еще не в курсе, насколько мы в прокатном бизнесе можем отслеживать, что они делают с нашими машинами.
     «Нельзя удалить или подделать». Надежда вновь начала прокрадываться в душу Англера.
     — Но мы говорим о событиях, произошедших год назад. Хотите сказать, эта штука все еще хранит нужные данные?
     — Это зависит от того, как часто эту машину арендовали. Как только память заполняется, устройство начинает записывать поверх самых старых данных. Но у вас еще может быть шанс найти там зацепку. В течение последних шести месяцев этот ваш «Авалон» был назначен в наш офис Таппер-Лейк, а там машины берут напрокат не так уж часто. Так что да, данные все еще могут быть там.
     — Как им пользоваться?
     Молман пожал плечами.
     — Вы просто подключите его к компьютеру. Последние модели могут даже передавать данные по беспроводной сети.
     — Вы можете организовать все это? — спросил Англер. Он был не в силах поверить в свою удачу. Альбан мог быть умным, но при этом он допустил серьезную ошибку. Лейтенант только надеялся, что Молману не потребуется на это судебное предписание. Но Молман, отметая его опасения, просто кивнул.
     — Машина все еще в гараже. Мои ребята скачают и распечатают для вас все данные.

***

     Спустя час Англер сидел в кресле в штаб-квартире центрального полицейского управления Олбани, а на его коленях лежала раскрытая карта штата Нью-Йорк. Сержант Слейд сидел на соседнем стуле.
     Вошел Молман. В дополнение ко всем видам относительно бесполезной информации, регистратор «Авалона» снабдил их ключевыми данными: в день, когда Альбан арендовал автомобиль, он проехал от аэропорта Олбани восемьдесят шесть миль почти строго на север, что привело машину в крошечный городок Адирондак на берегу Шрун-лейк.
     Англер сердечно поблагодарил Молмана, попросил его молчать обо всем этом и пообещал ему дать на тест-драйв полицейский «Крейсер», если он когда-нибудь окажется на Манхэттене.
     — Адирондак, Нью-Йорк, — произнес вслух Англер. — Почтовый индекс 12808. Население триста человек. Какого черта Альбану понадобилось проделывать весь этот путь от Рио до Адирондака?
     — Ради пейзажа? — спросил Слейд.
     — Вид с горы Шугалоф намного более живописен, — проигнорировав сарказм помощника, Англер получил доступ к уголовной базе данных на местном терминале и ввел в поисковый запрос название региона. Между бровями его появилась напряженная скобка. — Никаких убийств. Никаких краж. Вообще никаких преступлений! Боже, эта статистика выглядит так, будто все в округе Уоррен 19-го, 20-го и 21-го мая просто спали!
     Выйдя из системы, Англер принялся искать в «Гугле».
     — Адирондак, — пробормотал он. — Там ничего нет. Кроме множества высоких деревьев. Там находится только одна фирма: «Рэд Маунтин Индастрис».
     — Никогда не слышал, — отозвался Слейд.
     «Рэд Маунтин Индастрис». Англер запустил название фирмы в поиск, быстро просмотрев результаты.
     — Это большой частный военный подрядчик, — прочел он, — с какой-то сомнительной историей, если только ты не сторонник теорий о сетевых заговорах. Фирма скрытная, если не сказать больше. Находится в собственности кого-то по имени Джон Барбо.
     — Я проверю его, — сержант Слейд повернулся к своей рабочей станции.
     Англер не ответил. Правополушарная часть его мозга снова активизировалась и принялась быстро размышлять. Пендергаст в последний раз видел своего сына в Бразилии восемнадцать месяцев назад…
     — Сержант, — обратился он, — ты помнишь ту газетную статью, о которой я тебе говорил? Пендергаст ездил в Бразилию полтора года назад, и вскоре появились сообщения о резне, произошедшей в глубине джунглей и возглавляемой бледнолицым гринго.
     Слейд перестал печатать.
     — Да.
     — Несколько месяцев спустя Альбан тайно едет в Адирондак, Нью-Йорк, в компанию «Рэд Маунтин», к частному военному подрядчику.
     Повисла тишина. Слейд размышлял над словами Англера.
     — Ты думаешь, что именно Пендергаст стоит за этой бойней? — спросил, наконец, Слейд. — И что кто-то из «Рэд Маунтин», возможно, помогал ему в этом? Финансировал проект, предоставлял оружие и наемников?
     — Такая мысль приходила мне в голову.
     Слейд нахмурился.
     — Но почему Пендергаст ввязался во что-то подобное?
     — Кто знает? Этот парень — загадка. Но я знаю, почему Альбан ездил в Адирондак. И почему он был убит.
     Слейд снова замолчал, слушая.
     — Альбан знал о резне. Есть даже шанс, что он там был: помню, Пендергаст сказал, что в последний раз он видел своего сына в «джунглях Бразилии». Что, если Альбан шантажировал своего отца, угрожая обнародовать компромат на него? А этот компромат был связан с «Рэд Маунтин». Возможно, поэтому он и был заинтересован в том, чтобы убить его.
     — Хочешь сказать, Пендергаст укокошил своего собственного сына? — спросил Слейд. — Это слишком хладнокровно даже для него.
     — Шантажировать своего отца тоже довольно хладнокровно. И вспомни историю, рассказанную Пендергастом о его так называемом расследовании. Мы знаем, на что он способен. Да, это можно рассматривать как просто теорию. Но это единственная нить, которая протягивается через всю эту историю и связывает ее воедино.
     — Зачем тогда Пендергасту было выбрасывать тело на порог собственного дома?
     — Чтобы сбить полицию с настоящего следа. Вся эта канитель с бирюзой, предполагаемое нападение на Пендергаста в Калифорнии — еще одна дымовая завеса. Вспомни, каким несговорчивым и незаинтересованным был Пендергаст в начале. Он оттаял, только когда я начал разбираться в передвижениях Альбана.
     Снова повисла тишина.
     — Если ты прав, то мы можем сделать только одно, — кивнул Слейд, — поехать в «Рэд Маунтин» и поговорить с этим Барбо напрямую. Если в его компании есть гнилое яблоко — к примеру, кто-то незаконно продавал оружие на сторону, откомандировывал наемников и присваивал себе прибыль — этот парень обязан узнать об этом.
     — Рискованное мероприятие, — хмыкнул Англер. — Что, если Барбо — и есть сообщник? Это будет похоже на прогулку прямо в логово льва.
     — Я только что закончил проверять его, — Слейд похлопал по рабочей станции. — Он чист, как свежевыпавший снег. Скаут, награжденный армейский рейнджер, церковный дьякон, не был замешан в скандалах или в других разборках любого рода.
     Англер задумался.
     — В таком случае он может быть крайне заинтересован в том, чтобы мы начали направленное расследование в его компании. А если он и замешан, несмотря на значок бойскаута, это застигнет его врасплох и, возможно, заставит совершить ошибку.
     — Ты просто читаешь мои мысли, — ответил Слейд. — Так или иначе, мы узнаем правду. А пока… попридержим известные нам сведения.
     — Будь по-твоему. Мы сохраним все в тайне, если Барбо приложит все усилия, чтобы нам помочь. Можешь разослать необходимые документы и уведомить команду о том, куда мы едем, кого будем допрашивать и когда вернемся?
     — Уже, — и Слейд повернулся к своему компьютеру.
     Англер отложил карту в сторону и встал.
     — Следующая остановка, — тихо произнес он, — Адирондак, Нью-Йорк.

49


     Второй раз менее чем за неделю лейтенант д’Агоста оказался в оружейной комнате особняка на Риверсайд-Драйв. Все было, как в прошлый раз: то же редкое оружие на стендах, палисандровые стены, кессонные потолки. Участники новой встречи также остались неизменными: Констанс Грин, одетая в мягкую блузу из органзы и темно-бордовую плиссированную юбку, и Марго, одарившая лейтенанта при встрече обезоруживающей улыбкой. Смущало лишь отсутствие владельца особняка, Алоизия Пендергаста.
     На это раз Констанс заняла место во главе стола. Она казалась еще более закрытой, чем обычно, с этими ее высокопарными манерами и старомодным акцентом.
     — Спасибо вам обоим, что пришли, — сказала она. — Я попросила вас явиться этим утром, потому что ситуация у нас складывается чрезвычайная.
     Д’Агоста попытался расслабиться в одном из удобных кожаных кресел, окружавших стол, но его не покидало недоброе предчувствие.
     — Моему опекуну — и нашему доброму другу — сейчас нездоровится. Если выражаться точнее, он очень болен.
     Д'Агоста подался вперед.
     — Как болен?
     — Он умирает.
     Это известие было настолько шокирующим, что никто не сумел вымолвить ни слова еще несколько секунд.
     — Так, выходит, его отравили точно так же, как и того парня в Индио? — прорычал д’Агоста, собравшись с мыслями. — Сукин сын… и где его носило все это время?
     Констанс казалась невозмутимой.
     — В Бразилии и Швейцарии. Он пытался узнать, что случилось с Альбаном и почему его самого отравили. В Швейцарии у него случился приступ. Я нашла его в больнице в Женеве.
     — Где он сейчас? — спросил д’Агоста.
     — Здесь, на втором этаже. Под частным уходом.
     — Я предполагала, что эликсир Иезекииля необходимо было принимать месяцами… даже годами, чтобы заболеть и умереть, — пробормотала Марго. — Агент Пендергаст, должно быть, получил дозу очень высокой концентрации.
     Констанс кивнула.
     — Да. Тот, кто напал на него, знал, что у него только один шанс. Также справедливо будет заметить, что человек, напавший на Алоизия в «Солтон Фонтенбло» — ныне почивший в тюрьме в Индио — получил дозу еще более высокой концентрации, так как смерть настигла его быстрее.
     — Это совпадает с другим моим заключением, — заметила Марго. — Я получила сообщение от доктора Сэмюэлса из Индио. Скелет мертвого мужчины содержит те же необычные соединения, что я обнаружила в скелете миссис Паджетт, только в гораздо больших количествах. Неудивительно, что эликсир убил его так быстро.
     — Если Пендергаст умирает, — пробормотал д’Агоста, поднимаясь, — какого черта он не в больнице?
     Констанс встретила его возмущение пристальным холодным взглядом.
     — Он весьма настаивал на том, чтобы его выписали из больницы Женевы и переправили домой на частном медицинском транспорте. К моему величайшему сожалению, нынешнее законодательство не позволяет госпитализировать человека против его воли. Алоизий убежден, что никто на этом свете не может ничего для него сделать, но при этом… он не желает умирать в больнице.
     — Господи, — ахнул д’Агоста. — А мы можем что-нибудь сделать?
     — Нам нужно противоядие. И, чтобы отыскать противоядие, требуется информация. Вот, для чего я попросила вас прийти сюда, — она повернулась к д’Агосте. — Лейтенант, поведайте, нам о последних результатах вашего расследования, прошу вас.
     Д'Агоста отер лоб рукой.
     — Я не знаю, насколько актуальны некоторые из них, но мы отследили человека, напавшего на Пендергаста, до городка Гэри, штат Индиана. Три года назад это был простой парень по имени Ховард Рудд. Семьянин, владелец небольшого магазина. Когда дела пошли плохо, он влез в долги к плохим парням и исчез, бросив жену и детей. Два месяца назад он объявился — теперь с другой внешностью и личностью. Он напал на Пендергаста и, вероятнее всего, убил Виктора Марсалу. Сейчас мы пытаемся отследить этот трехлетний пробел в его биографии: где он был, на кого работал все это время… но пока мы ничего не зашли. Тупик, — д’Агоста взглянул на Марго. Она ничего не говорила, не пыталась перебивать, но лицо ее заметно побледнело.
     На несколько секунд в комнате повисла тишина. Потом снова заговорила Констанс:
     — Не совсем.
     Д'Агоста непонимающе посмотрел на нее.
     — Я составляю список жертв эликсира Иезекииля, основываясь на предположении, что чей-то потомок причастен к отравлению Алоизия. Особо примечательных двух жертв звали Стивен и Этель Барбо. То была супружеская пара, подвергшаяся воздействию эликсира в 1895-м году. После своей трагической кончины они оставили троих детей сиротами… в том числе, ребенка, который был зачат в то время, когда Этель принимала эликсир. Семья жила в Новом Орлеане на улице Дофин, всего в двух домах от семейного особняка Пендергастов.
     — Почему именно они? — спросил д’Агоста.
     — У них есть правнук, Джон Барбо. Ныне он возглавляет консалтинговую военную компанию под названием «Рэд Маунтин Индастрис». Это богатый и нелюдимый человек. У Барбо был сын — единственный ребенок. В молодости слыл музыкальным вундеркиндом. Однако здоровьем мальчик был слаб с рождения. Два года назад он серьезно заболел. К сожалению, мне не удалось выяснить много подробностей болезни, но она, вестимо, сбила с толку весь корпус врачей различных специальностей своими необычными симптомами. Его не удалось спасти, невзирая на титанические усилия докторов, — Констанс перевела взгляд с Марго на д‘Агосту и обратно. — Этот случай был описан в британском медицинском журнале «Lancet».
     — О чем вы говорите? — спросил д’Агоста. — Якобы, яд, который убил прапрадедушку Джона Барбо, перескочил через поколения, чтобы убить его сына?
     — Да. Перед своей смертью мальчик жаловался на то, что его преследует нестерпимая вонь тухлых цветов. Я обнаружила, что в предшествующих поколениях семейства Барбо уже не раз встречались смерти от подобного недуга.
     — Я ни за что не поверю в это, — покачал головой д’Агоста.
     — А я поверю, — возразила Марго, заговорив впервые с момента начала встречи. — Вы предполагаете, что эликсир Иезекииля вызвал так называемое эпигенетическое наследование[131]. Такие дефекты могут передаваться из поколения в поколение. Природные яды являются главной причиной эпигенетических изменений.
     — Спасибо, — поблагодарила ее за поддержку Констанс.
     В комнате снова ненадолго воцарилась тишина. Д'Агоста поднялся на ноги и начал беспокойно вышагивать по комнате, его мысли уже мчались во весь опор.
     — Хорошо. Давайте вместе это обсудим. Вы говорите, что Барбо отравил Пендергаста эликсиром, чтобы осуществить месть не только за своих предков, но и за своего сына. Как Барбо дошел до этой идеи? Я имею в виду, маловероятно, что он даже знал о том, что случилось с его прапрадедушкой, умершим более века назад. И весь этот изощренный план мести — убийство Альбана, кусок бирюзы, засунутый в его тело, чтобы через всю страну заманить Пендергаста в ловушку — задуман слишком вычурно. Слишком сложно. Зачем это все? Кто мог придумать его?
     — Человек по имени Тапаньес Ландберг, — ответила Констанс.
     — Кто? — не поняла Марго.
     — Конечно! — воскликнул д’Агоста и, ударив рука об руку, повернулся. — Альбан! Как я уже говорил, он предпринял поездку в Нью-Йорк — в район Олбани, согласно материалам дела лейтенанта Англера — за год до того, как сам был убит!
     — «Рэд Маунтин Индастрис» находится в Адирондаке, Нью-Йорк, — кивнула Констанс. — В полутора часах езды от Олбани.
     Д'Агоста снова повернулся.
     — Альбан. Сумасшедший псих. Из того, что Пендергаст рассказал мне о нем, ясно, что для него это, своего рода, игра. Конечно, учитывая, каким гением он был, Альбан узнал об эликсире Иезекииля всё. А дальше он отправился на поиски, чтобы найти потомка жертвы — кого-то с жаждой мести, а главное, с возможностями ее осуществить. И он достиг цели в лице Барбо, чей сын умер от неизвестного науке недуга, вызванного эликсиром Иезекииля. Альбан, должно быть, разузнал все и о личности Барбо, раз он не сомневался, что его заинтересует принцип «око за око». К тому же, их объединяло то, что и Альбан, и Барбо хотели отомстить именно Пендергасту.
     — Да. Этот план вполне в духе Альбана, — поддержала его Констанс. — Он, возможно, даже исследовал «Солтон Фонтенбло» и бирюзовый рудник. И, должно быть, рассказал о нем Барбо. Таким образом они подготовили ловушку. Дальше дело было за малым: синтезировать эликсир и заманить в подготовленную экзекуционную комнату Алоизия.
     — Да, но, в конце концов, самого Альбана вывели из игры, — заметила Марго.
     — Большой вопрос, — продолжил д’Агоста, — как, черт побери, все это поможет нам разработать противоядие?
     — Прежде всего, нам необходимо выяснить формулу эликсира, чтобы мы могли обратить его последствия вспять. Если Барбо сумел воссоздать его, то и мы сможем, — Констанс огляделась. — Здесь, в подвале дома я намереваюсь исследовать коллекции, файлы, семейные архивы и старую химическую лабораторию в поисках данных о формуле Иезекииля. Марго, не будете ли вы столь любезны продолжить работу с костями миссис Паджетт? Эти кости содержат жизненно важную информацию. Особенно если учитывать то, сколь долгий путь пришлось пройти Барбо, чтобы заполучить одну из них.
     — Да, — согласилась Марго. — И отчет коронера по телу Рудда также может помочь разгадать формулу.
     — Что до меня, — вставил д’Агоста, — то я собираюсь проверить досье на этого Барбо. Если я узнаю, что он несет ответственность за это, то прижму его так сильно, что формула вылезет из…
     — Нет.
     Это было произнесено голосом, звучащим чуть громче еле слышного шепота. Кто-то стоял на входе в оружейную комнату. Д'Агоста повернулся на звук и увидел Пендергаста. Агент, одетый в помятый шелковый халат, стоял, покачиваясь и опираясь на дверной косяк. Он выглядел, как живой мертвец, лицо осунулось, почти превратившись в череп, на котором выделялись блестящие, как серебряные монеты, глаза, окруженные черно-синими кругами.
     — Алоизий! — всхлипнула Констанс, вставая. — Зачем ты встал с постели? — она поспешно обошла стол и направилась к нему. — Где доктор Стоун?
     — Доктор бесполезен.
     Она попыталась выпроводить его из комнаты, но он оттолкнул ее.
     — Нет, я должен кое-что сказать, — он покачнулся, но устоял. — Если вы правы, то человек, который это сделал, смог убить моего сына. Он явно чрезвычайно сильный и грамотный противник, — Пендергаст покачал головой, словно в попытке прочистить свой разум. — Если вы пойдете к нему, то подвергнете себя смертельной опасности. Это мой бой. Я, и только я... доведу дело до конца... должен довести дело до конца...
     Внезапно в дверном проеме появился мужчина — высокий и худой, в очках с черепаховой оправой, в костюме в мелкую полоску и со стетоскопом на шее.
     — Пойдемте, мой друг, — мягко сказал доктор. — Вы не должны напрягаться. Давайте вернемся наверх. Здесь мы можем подняться на лифте.
     — Нет! — снова запротестовал Пендергаст — на этот раз более слабо. Усилия, затраченные на подъем с кровати, несомненно, истощили его.
     Доктор Стоун увел его мягко, но настойчиво. Когда они удалялись по коридору, д’Агоста услышал, как Пендергаст сказал:
     — Свет. Какой он яркий! Выключите его, прошу вас...
     Все трое остались стоять, глядя друг на друга. Д'Агоста заметил, что обыкновенно такая отстраненная и бесстрастная Констанс сейчас раскраснелась и, похоже, была крайне взволнована.
     — Он прав, — сказал д’Агоста. — Этот Барбо — необычный парень. Нам надо хорошенько все обдумать. Мы будем постоянно оставаться на связи, и обмениваться информацией. И будем помнить, что любая ошибка может убить всех нас.
     — Вот поэтому мы и не можем допустить ни одной, — тихо заметила Марго.

50


     Кабинет был простым, функциональным, и — под стать характеру своего обитателя — был отделан со значительным оттенком военной строгости. На большом отполированном до блеска столе не было ничего, кроме старомодной промокашки, письменного набора — ручки и карандаша — телефона, и одной фотографии в серебряной рамке. Все вещи располагались строгими рядами. Не было ни монитора, ни клавиатуры. На деревянной подставке в углу стоял американский флаг. У стены за ним размещались книжные шкафы с объемными томами военной истории, ежегодниками Джейна[132] и годовыми изданиями: «Броня и артиллерия», «Утилизация взрывоопасных боеприпасов», «Военная техника и материально-техническое обеспечение». На другой стене демонстративно висело множество рамок с медалями, наградами и благодарностями.
     За столом сидел мужчина, одетый в деловой костюм, белую рубашку и темно-красный галстук. Он держал спину идеально прямо, а костюм носил так, будто на его месте должен быть мундир. Писал он перьевой ручкой, и скрип пера разносился по всему офису, погруженному в тишину. За пределами единственного окна раскинулся небольшой кампус из одинаковых зданий, окруженных двойным комплектом железной сетки с колючей проволокой, с тонированными стеклами. Вдоль внешнего забора росли густые зеленые деревья, а в отдалении виднелось голубое озеро.
     Зазвонил телефон, и мужчина поднял трубку.
     — Да? — ответил он сухо. Голос, поднимавшийся из глубин его бочкообразной груди, словно был полон гравия.
     — Мистер Барбо, — раздался голос секретаря из приемной. — Вас хотят видеть двое полицейских.
     — Дайте мне шестьдесят секунд, — сказал он. — Затем пригласите их.
     — Да, сэр.
     Мужчина повесил трубку. Он сидел за своим столом, не шевелясь, еще несколько секунд. Затем, бросив только один взгляд на фотографию, он поднялся со стула. Ему было чуть больше шестидесяти, но движение далось ему так же легко, как далось бы юноше двадцати лет. Он повернулся, чтобы взглянуть на себя в небольшое зеркало, висевшее на стене позади стола. На него смотрело большое ширококостное лицо с голубыми глазами, выступающей челюстью и римским носом. Хотя галстук был завязан идеально, Джон Барбо все равно поправил его. Затем он повернулся к входной двери офиса.
     Как только он это сделал, дверь открылась, и его секретарь пригласила двух человек, глядевших на него оценивающе.
     Барбо, в свою очередь, быстро оценил их. Один оказался высоким, с темно-русыми волосами, слегка потрепанными ветром. Он двигался с важностью и с грацией прирожденного атлета. Другой был ниже ростом и темнее. Он выдержал взгляд хозяина кабинета с абсолютно непроницаемым выражением лица.
     — Джон Барбо? — спросил более высокий мужчина.
     Барбо кивнул.
     — Лейтенант Питер Англер, полиция Нью-Йорка, а это мой помощник сержант Слейд.
     Барбо пожал протянутую руку и вернулся на свое место.
     — Пожалуйста, присаживайтесь. Кофе, чай?
     — Нет, ничего не надо, спасибо, — Англер расположился на одном из стульев, стоящих перед столом, и Слейд последовал его примеру. — У вас здесь настоящая крепость, мистер Барбо.
     На это замечание Барбо улыбнулся.
     — Это, в основном, имитация. Мы — частный военный подрядчик. И я рассудил, что полезно будет выглядеть соответствующе.
     — А мне вот любопытно. Зачем разворачивать такое обширное производство здесь, в глуши?
     — А почему нет? — пожал плечами Барбо. Не услышав комментариев от Англера, он предпочел добавить, — мои родители приезжали сюда каждое лето. Мне нравится Шрун-лейк.
     — Понятно, — Англер закинул ногу на ногу. — Здесь очень живописно. Многих привлекает сельская местность.
     Барбо снова кивнул.
     — Кроме того, земля здесь стоит недорого. «Рэд Маунтин» принадлежит более тысячи акров, которые используются для проведения профессиональной подготовки, моделирования военных действий, испытаний боеприпасов и тому подобного, — он помолчал. — Итак. Что же привело вас на север штата Нью-Йорк, господа?
     — Честно говоря, «Рэд Маунтин» и привел. По крайней мере, частично.
     От удивления Барбо нахмурился.
     — В самом деле? Чем же моя компания могла заинтересовать нью-йоркскую полицию?
     — Не могли бы вы рассказать мне, чем именно занимается «Рэд Маунтин Индастрис»? — спросил Англер. — Я немного поискал в интернете, но ваш официальный сайт был весьма скуп на достоверные данные.
     Удивленный взгляд так и не покинул лица Барбо.
     — Мы предлагаем профессиональное обучение и поддержку правоохранительным органам, охранным конторам и военным клиентам. Мы также занимаемся исследованиями перспективных систем вооружения и передовых тактико-стратегических теорий.
     — Вот как. И эти теории распространяются и на борьбу с терроризмом?
     — Да.
     — Вы, насколько мне известно, также осуществляете наземную поддержку и проводите выездные служебные операции?
     Барбо несколько помедлил с ответом.
     — Иногда, да. Так чем именно я могу вам помочь?
     — Я скажу вам через минуту, если вы мне позволите задать еще один или два вопроса. Я предполагаю, что правительство США является вашим крупнейшим клиентом?
     — Так и есть, — подтвердил Барбо.
     — И поэтому было бы справедливо заметить, что для вас весьма важно сохранить в глазах важнейшего клиента хорошую репутацию. Я хочу сказать… все эти комитеты по надзору и тому подобное… все комиссии нужно проходить безупречно, верно?
     — Да, это имеет первостепенное значение, — ответил Барбо.
     — Конечно же, — Англер выпрямил ноги и подался вперед. — Итак, мистер Барбо, причиной нашего визита является то, что мы вышли на след некой проблемы в вашей организации.
     Барбо замер.
     — Простите? Какой именно проблемы?
     — К сожалению, мы пока не располагаем точными данными. Но мы считаем, что существует лицо или несколько лиц — это может быть небольшая группа, но вероятнее всего, преступник — одиночка — которые используют ресурсы «Рэд Маунтин» и вовлекают ее в незаконную деятельность. Возможно, в торговлю оружием, организацию и поддержку деятельности наемных незаконных формирований и тому подобное.
     — Но это попросту невозможно! Всех наших сотрудников мы контролируем всесторонне. Мы проводим все проверки, какие только можем. Постоянные же сотрудники ежегодно тестируются на детекторе лжи.
     — Я понимаю, как вам, должно быть, трудно принять все это, — ответил Англер. — Тем не менее, наше расследование привело нас именно к этому выводу.
     Барбо помолчал секунду, обдумывая ситуацию.
     — Естественно, я хочу помочь вам, господа. Но мне очень сложно принять на веру то, что вы говорите, потому что мы весьма тщательно и осторожно относимся к организации нашего предприятия. С виду вы можете мне и не поверить, но, чтобы прочувствовать это изнутри, нужно много лет проработать в этом бизнесе.
     Англеру потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с ответом.
     — Давайте попробуем взглянуть на это под другим углом. Если мы правы, разве это не делает «Рэд Маунтин» уязвимой — вне зависимости от особенности проблемы?
     Барбо кивнул.
     — Да. Да, делает.
     — И — если все еще отталкиваться от того, что мы правы — можете себе представить, какие последствия возникнут, если новости об этом просочатся за пределы компании…
     Барбо пару секунд обдумывал слова лейтенанта. Затем медленно выдохнул.
     — Вы знаете… — начал он, но неожиданно остановился. Затем встал, и, выйдя из-за стола, посмотрел сначала на Англера, потом на сержанта Слейда. Последний в течение всего разговора хранил молчание, позволяя своему начальнику вести беседу в одиночку. — Вы знаете, я думаю, нам стоит поговорить в другом месте. Если я чему-то и научился в жизни, так это тому, что у стен могут быть уши — даже в личном кабинете, таком как этот.
     Он подошел к двери, миновал приемную, вышел в коридор и остановился у лифта, нажав кнопку «ВНИЗ». Ближайшая дверь открылась с тихим шорохом. Пропустив двух полицейских вперед, Барбо шагнул вслед за ними и нажал кнопку «Б-3».
     — Что такое «Б-3»? — поинтересовался Англер.
     — Третий уровень под землей. Мы проводим здесь, внизу испытания радиуса действия снарядов. Помещения оснащены звукоизоляцией и дополнительно укреплены. Там мы сможем поговорить свободно.
     Лифт опустился на самый нижний уровень, двери открылись, и за ними обнаружился длинный коридор с бетонными стенами. Красные лампочки в металлических сетках бросали багровые отблески на тоннель. Выйдя из лифта, Барбо зашагал по коридору, пройдя мимо нескольких дверей из толстой стали без окон. Наконец, он остановился перед одной из них с надписью «ИП-Д», открыл ее, щелкнул ладонью по ряду выключателей, и, убедившись, что отсек не занят, пригласил внутрь двух офицеров.
     Лейтенант Англер вошел и осмотрел стены, пол и потолок, которые были выложены каким-то черным, прорезиненным изоляционным материалом.
     — Напоминает нечто среднее между площадкой для игры в сквош и психушкой, — заметил он.
     — Как я и сказал, мы не хотим, чтобы нас подслушали, — Барбо закрыл дверь и повернулся лицом к офицерам. — То, что вы сказали, лейтенант, весьма меня встревожило. Тем не менее, я помогу вам, чем смогу.
     — Я был уверен, что ваше решение будет именно таким, — ответил Англер. — Сержант Слейд проверил ваше досье, и мы сочли, что вы из тех людей, кто предпочитает делать правильный выбор.
     — Итак, чем конкретно я могу помочь? — спросил Барбо.
     — Начать частное расследование. Позвольте нам помочь вам разоблачить этого агента — или агентов, — Англер заметил, что его собеседник напрягся, и поспешил успокоить его. — Мистер Барбо, послушайте, мы не заинтересованы в открытом уголовном преследовании «Рэд Маунтин». На деле мы обратились к вам в рамках расследования убийства, и основной наш интерес заключается в том, чтобы обличить потенциального подозреваемого по нашему делу. Определенные шаги в нашем расследовании привели нас к заключению, что этот человек мог поддерживать связь с преступными элементами в вашей компании.
     Барбо нахмурился.
     — И кто этот подозреваемый?
     — Агент ФБР, имя которого в настоящее время я не могу разглашать. Но если вы согласитесь сотрудничать и предоставите мне необходимые внутренние документы «Рэд Маунтин», которые я запрошу, у меня получится привлечь этого агента ФБР к ответственности. И тогда вы наглядно увидите, как ваша фирма избавится от гнилого яблока.
     — Агент ФБР, — произнес Барбо, почти про себя. — Интересно, — и он снова взглянул на Англера. — И это все личные данные, которыми вы располагаете? Просто догадки? У вас нет больше никакой информации о личности этого, как вы изволили выразиться, гнилого яблока?
     — Нет. Вот почему мы и пришли к вам.
     — Понимаю, — Барбо обратился к сержанту Слейду. — А сейчас вы можете застрелить его.
     Лейтенант Англер несколько раз моргнул, попытавшись осмыслить совершенно не логичное высказывание, которым Барбо предпочел завершить свою речь. Растерянный, он повернулся к своему напарнику и лицом к лицу столкнулся со служебным пистолетом Слейда. Сержант бесстрастно дважды нажал на курок и выстрелил в голову Англера. Голова лейтенанта откинулась назад, и его тело рухнуло на пол, легкий туман из крови и серого вещества окутывал его еще несколько мгновений.
     В этом помещении, стены которого были отделаны звукоизоляционным материалом, выстрелы прозвучали необычно приглушенно. Слейд взглянул на Барбо и убрал пистолет.
     — Почему вы позволили ему продолжать так долго? — спросил он.
     — Я хотел выяснить, как много ему известно.
     — Я и сам мог вам это рассказать.
     — Вы все сделали правильно, Лумис. И вы будете вознаграждены соответственно.
     — На то и расчет. И даже не думайте урезать те пятьдесят штук годовых, которые вы мне платили до сих пор. Я работал сверхурочно, пока прикрывал ваш зад в этом деле. Не поверите, за сколько ниточек мне пришлось потянуть за кулисами, просто чтобы убедиться, что дело о смерти Альбана Пендергаста будет поручено именно Англеру.
     — И не думайте, что я не ценю это, мой друг. Тем не менее, сейчас у нас есть несколько неотложных дел, — Барбо подошел к телефону, висевшему рядом с дверью, снял трубку и набрал номер. — Ричард? Это Барбо. Я на «Испытательном Полигоне «Д». У меня здесь полный бардак. Пожалуйста, отправь вниз уборщиков. После собери команду оперативников. Назначь встречу в моем личном зале на час дня. У нас возникла новая задача.
     Он повесил трубку и осторожно перешагнул через тело, лежащее в быстро растекающейся луже крови.
     — Сержант, — обратился он, — позаботьтесь, чтобы ничто из этого не попало на ваши туфли.

51


     Констанс Грин стояла перед большим встроенным книжным шкафом в библиотеке особняка номер 891 по Риверсайд-Драйв. Дом был погружен в замогильную тишину, в очаге умирало пламя, давая приглушенный свет. Тревожные тихие звуки, доносившиеся из спальни наверху, наконец-то, смолкли, однако воцарившаяся тишина не могла прогнать тревогу Констанс. Доктор Стоун настаивал на том, чтобы отправить Пендергаста в больницу, в реанимацию, но Констанс запретила ему это делать. После визита в больницу Женевы ей стало совершенно ясно, что реанимационная палата — не выход. Там Пендергасту не смогут ничем помочь. Разве что, только приблизят его кончину…
     Ее рука накрыла внутренний карман платья, где притаился маленький флакон с таблетками цианида. Если Алоизий умрет, этот флакон станет ее собственным, личным страховым полисом. Так и не соединившись при жизни, возможно, в смерти они с Алоизием найдут друг друга.
     Но Алоизий не умрет! Где-то здесь должен крыться антидот к его болезни. Он, наверняка, затаился где-то в заброшенных лабораториях среди пыльных документов, разбросанных по хаотичным подвалам особняка на Риверсайд-Драйв. Констанс была свято убеждена в этом, изучив подробно историю семьи Пендергастов — в частности, Иезекииля Пендергаста.
     «Если мой предок Иезекииль», — отчаянно сказал тогда Алоизий, — «чья собственная жена умирала от воздействия эликсира, не смог найти лекарство... как я смогу?»
     И в самом деле, как?
     Констанс приподняла тяжелый книжный фолиант на полке, почти сразу услышав приглушенный щелчок. Два смежных стеллажа бесшумно разъехались в стороны на смазанных петлях, обнажив латунную решетку старинного лифта. Констанс шагнула внутрь, закрыла за собой ворота и повернула медный рычаг. Лифт, грохоча своими древними механизмами, поехал вниз. Через несколько секунд он дернулся и остановился. Констанс вышла в приемную. До нее донесся слабый запах аммиака, пыли и плесени. Этот запах был ей знаком. Она хорошо знала этот подвал — так хорошо, что ей почти не нужен был свет, чтобы передвигаться здесь. Это место в буквальном смысле стало ее вторым домом.
     Тем не менее, она сняла с полки на ближайшей стене электрический фонарь и включила его. Констанс двинулась по лабиринту коридоров, которые, в конечном итоге, привели ее к старой двери — тяжелой и покрытой медянкой. Она толкнула дверь и проникла в заброшенную операционную. Пустая каталка блеснула в луче фонаря. Рядом с ней стояли оплетенная паутиной стояка капельницы, бочкообразный электрокардиограф и лоток из нержавеющей стали с разложенными на нем инструментами. Констанс пересекла комнату и приблизилась к известняковой стене в дальнем конце помещения. Быстро нажав на каменную панель, скрытую в стене, она заставила одну из секций повернуться. Констанс шагнула в открывшийся проем. Свет фонаря исследовал винтовую лестницу, вырезанную в фундаменте жилого дома верхнего Манхэттена.
     Констанс спустилась по лестнице. Ее путь лежал в подвалы особняка. Внизу, лестница соединялась с длинным, сводчатым помещением с земляным полом, а кирпичная тропа бежала вперед сквозь серию бесконечных залов. Констанс последовала дальше по тропинке мимо кладовых, ниш и гробниц. Пока она двигалась, свет ее фонаря выхватывал множественные ряды шкафов, заполненных бутылками химикатов всех цветов и оттенков, сверкающих, как драгоценные камни на свету. Это все, что осталось от химической коллекции Антуана Пендергаста, который был известен широкой общественности под псевдонимом Енох Ленг — двоюродный прапрадед агента Пендергаста и один из сыновей Иезекииля Пендергаста.
     Любовь к химии проходила через каждое поколение этой семьи.
     Жена Изекииля, носившая имя Констанция[133] — такая схожесть имен могла быть судьбоносным совпадением, а могла, в сущности, не значить ничего — умерла из-за эликсира, который изобрел ее муж. Лишь в те последние, отчаянные недели ее жизни, судя по семейным преданиям, Иезекииль, наконец, узнал правду о своем чудодейственном лекарстве. После ужасной смерти жены он покончил с собой и был похоронен в освинцованном фамильном склепе в Новом Орлеане под старым семейным особняком, известным как Рошнуар. Сейчас особняк Рошнуар был герметично опечатан после страшного пожара и лежал под асфальтом автостоянки.
     Но что же случилось с лабораторией Иезекииля? С его коллекцией химикатов? С его записными журналами? Неужто они все погибли в огне? Или, быть может, его сын Антуан, унаследовавший химические исследования своего отца, перевез их сюда, в Нью-Йорк? Если так, они должны были находиться где-то в этих ветхих подвальных лабораториях. Насколько Констанс знала, остальные три сына Иезекииля не демонстрировали интереса к химии. Комсток стал весьма известным иллюзионистом. Боэций — прапрадед Пендергаста — уехал, чтобы стать исследователем-археологом. Она так и не смогла выяснить, чего достиг Морис, четвертый брат, кроме того факта, что он весьма рано умер от алкоголизма.
     Если Иезекииль оставил после себя заметки, лабораторное оборудование или химические вещества, Антуан — или, как Констанс предпочитала называть его, доктор Ленг — был единственным, кто мог проявить к ним интерес. И если он его проявил, то, возможно, часть исследований Иезекииля (а быть может, и сама формула эликсира) все еще находится здесь.
     Формула и… противоядие. Констанс знала, что хочет почти невозможного, и все же надеялась отыскать все это здесь, пока Пендергаст не умер…
     Миновав несколько залов, она прошла под романской аркой, украшенной выцветшим гобеленом, в комнату, лежавшую в полном беспорядке. Поваленные полки, разлитое содержимое бутылок — все это было результатом конфликта, имевшего место восемнадцать месяцев тому назад. Констанс и Проктор пытались восстановить порядок из хаоса, и эта комната была одной из последних в очереди на реставрацию. По полу была безжалостно разбросана энтомологическая коллекция Антуана: разбитые бутылки, наполненные засохшими брюшками шершней, крыльями стрекоз, переливающимися грудками жуков, и сушеными пауками.
     Констанс скользнула под другую арку и прошла в комнату, заставленную чучелами перелетных птиц. Оттуда она проникла в самые необычные области подвала — туда, где была собрана коллекция диковин Антуана. Здесь стояли двустворчатые книжные шкафы, полки которых заполняли парики, дверные ручки, корсеты, обувь, зонты и трости. Также здесь можно было встретить причудливое оружие — пищали[134], пики, шестоперы[135], алебарды, секиры, копья, бомбарды и военные молоты. Рядом располагалась комната со старым медицинским инвентарем и оборудованием для хирургических и ветеринарных операций. Некоторыми из этих предметов, очевидно, довольно часто пользовались. Следом, как ни странно, шла коллекция боевого оружия, мундиров и различных видов снаряжения, начиная со времен Первой мировой войны. Констанс сделала две остановки, чтобы осмотреть последние из перечисленных коллекций.
     Далее располагался зал с орудиями пыток: медные быки[136], дыбы[137], тиски, железные девы[138], и — Констанс находило этот предмет самым уродливым — груша страданий[139]. В центре комнаты расположилась плаха с топором, лежавшим неподалеку. Рядом валялся кусок скрученной человеческой кожи с длинными волосами — то были отголоски ужасающего события, произошедшего здесь пять лет назад, примерно в то время, когда агент Пендергаст стал опекуном Констанс.
     Девушка отстраненно смотрела на все эти устройства. Эти свидетельства абсурдной человеческой жестокости не особенно беспокоили ее. Скорее, они лишь подтверждали, что она выработала весьма верное отношение к представителям рода человеческого, и отношение это не нуждалось в пересмотре.
     Наконец, она достигла той комнаты, которую искала — химической лаборатории доктора Ленга. За распахнувшейся дверью ее взгляд поприветствовал лес из стеклянной посуды: колонное оборудование для перегонки, титровальные наборы и другие аппараты конца девятнадцатого и начала двадцатого века. Годы назад Констанс провела некоторое время в этой особенной комнате, помогая своему первому опекуну, и на память ей не приходило ничего, что хоть отдаленно напоминало бы о работе Иезекииля. Тем не менее, она была уверена, что, если Антуан и унаследовал что-то от своего отца — оно будет находиться именно здесь.
     Констанс поставила электрический фонарь на стол из мыльного камня и огляделась. Она решила начать свои поиски с дальнего конца комнаты.
     На длинных столах были расставлены химические аппараты, большая часть из них была покрыта толстым слоем пыли. Констанс бегло прошлась по ящикам, где нашла множество нот и старых бумаг, но ничего из этого не принадлежало Иезекиилю — все научные записи были посвящены собственным уникальным исследованиям доктора Еноха Ленга. В найденных документах, в основном, содержались сведения по кислотам и нейротоксинам. Просмотрев все ящики, и ничего не найдя, Констанс перешла к старым дубовым шкафам, стоящим вдоль стен. За их дверьми из рифленого стекла все еще громоздились емкости наполненные рабочими химикатами. Констанс осторожно просмотрела бутылки, флаконы, ампулы и оплетенные паутиной бутыли, но все они были помечены аккуратным каллиграфическим почерком Антуана — ни на одном из объектов не нашлось надписей, сделанных рукой Иезекииля, который, насколько она знала из своих исследований, обладал острым и неразборчивым почерком.
     Осмотрев основное содержимое полок, Констанс принялась за потайные отсеки: ящики, днища, крышки и петли — как на шкафах, так и на остальных предметах интерьера. Почти сразу она сумела отыскать один из тайников: за ящиком стола из мыльного камня обнаружилось большое пространство. Потребовалась лишь секунда, чтобы найти запирающий механизм и открыть пружину. Там, внутри отсека, стояла большая винная бутыль, наполненная жидкостью, с этикеткой, которая гласила:

Трифлатная Кислота
CF3SO3H
Сентябрь 1940
 []

     Бутылку запечатали на славу: стеклянная пробка была аккуратно глазирована, прогрета и спаяна со стеклянным узким горлышком. Так или иначе, ничто из того, что было запечатано в 1940-м году, не могло принадлежать Иезекиилю. Но почему же эту бутылку так тщательно прятали? Констанс сделала себе мысленную пометку, что следует изучить эту кислоту — тем более что она никогда раньше не слышала о ней.
     Она закрыла отсек, отвернулась и продолжила свои поиски.
     Первичный осмотр лаборатории не выявил ничего ценного. Необходимо было провести более тщательный обыск.
     Оглядевшись с фонарем, Констанс отметила, что один из стенных шкафов был прикреплен к камню анкерными болтами, которые, по-видимому, однажды — в далеком прошлом — были сняты и снова закреплены.
     Взяв длинный кусок металла, Констанс начала один за другим выкручивать болты, высвобождая их из крошащегося вращающегося камня до тех пор, пока шкаф не стало возможно отодвинуть от стены. Позади него она обнаружила древнюю червивую кожаную сумку, кожа которой заплесневела и сильно пострадала от паразитов.
     Это оказался саквояж похожий на тот, что торговец патентованными лекарствами мог бы носить с собой, чтобы размещать в нем свои образцы. Когда она вытащила его и перевернула, то различила остатки сложной золотой штамповки викторианской эпохи в форме крупного густого узора из завитков и переплетенных лоз, листьев и цветов. Она едва смогла разобрать надпись:

«РАСТИТЕЛЬНЫЙ ЭЛИКСИР И ВОССТАНОВИТЕЛЬ ЗДОРОВЬЕ ИЕЗЕКИИЛЯ»

     Отодвинув в сторону стеклянную посуду, Констанс положила саквояж на стол и попыталась открыть его. Он был заперт, однако резкий, полный надежды рывок сорвал старые петли.
     Надежде суждено было развеяться: саквояж был пуст, в нем лежал только высушенный труп мыши. Констанс вытряхнула мышь, подняла саквояж и перевернула его, чтобы осмотреть заднюю стенку. Там ничего не было: ни щелей, ни швов. Снова перевернув его, она приостановилась, подняла его и встряхнула.
     Ей показалось, что под двойным дном было скрыто что-то тяжелое. Быстрая надсечка ножом вдоль основания саквояжа раскрыла тайный отсек, в котором находился старый и немного пыльный кожаный журнал. Она вытащила его и открыла на первой странице. Весь лист был покрыт неразборчивым, остроконечным почерком.
     Констанс быстро просмотрела страницу. Затем она пролистала журнал, пока не дошла до последних листов. Ей открылась история женщины, имя которой было столь схоже с ее собственным — о женщине, которую в семье было принято звать Станза…

52


     6 сентября 1905 года.
     Темнота. Я нашел ее в темноте. Она пребывала в состоянии, столь непохожем на мою Станзу! А ведь прежде она в любых условиях, в любых обстоятельствах могла отыскать свет впотьмах. Помнится мне, как в ненастную погоду в сгустившемся над городом сумраке Станза всегда надевала шляпку и шаль, готовясь пройтись вдоль берега Миссисипи в поисках даже слабейшего солнечного луча, прорывавшегося сквозь ненастные облака. Но сегодня я обнаружил ее в гостиной. Она возлежала на тахте, пребывая в полусне, а шторы в комнате были плотно закрыты, защищая от света. Она, казалось, удивилась моему присутствию и заговорила со мной едва ли не извиняющимся тоном. Без сомнения, моя сердечная подруга пребывала в состоянии некоего нервного приступа — или, быть может, всему виной женское недомогание… впрочем, должно быть, я сделался избалованным тем обстоятельством, что обыкновенно Станза была самой сильной и волевой из известных мне женщин. Я предпочел покамест не бить тревогу и не беспокоиться об этом. При помощи гидроксония я ввел ей дозу эликсира, и это успокоило ее значительно.
     И. К. П.

     19 сентября 1905 года.
     Моя обеспокоенность состоянием здоровья Станзы возрастает день ото дня. Мне видится, что она попеременно разрывается между приступами эйфории и чрезмерно мрачным настроением. Последнее из названных своих состояний она предпочитает проводить в гостиной, либо в постели, в своих покоях. Когда же приступы эйфории овладевают ею, она делается веселой, уж больно легкомысленно очаровательной, характер ее начинает отличаться странной шаловливостью, столь не похожей на нее.
     Она жаловалась на запах лилий — по первости он казался ей приятным, однако сейчас она описывает его как «гнилой и приторно сладкий». Этот симптом тревожит меня чрезвычайно, как и возросшее ее недоверие. Станза более не доверяется мне, как прежде. Пожалуй, этот симптом видится мне наиболее удручающим. Я желал бы проводить с нею больше времени, чтобы попытаться отыскать, в чем кроется причина ее страхов, но, увы, многочисленные трудности, связанные с моей работой, ныне отнимают все мои часы бодрствования. Чума да падет на всех этих назойливых любопытных, которые суют нос не в свои дела и пытаются своей дезинформацией опорочить мое целебное снадобье!
     И. К. П.

     30 сентября 1905 года.
     Эта клятая статья в «Кольерс», вышедшая третьего дня — будь она неладна — стала самым ужасным ударом судьбы! Мой эликсир не раз успел зарекомендовать себя как целебное омолаживающее средство. Он принес бодрость и жизнерадостность уже многим тысячам людей! Но ныне все это забыто, растоптано гневными выкриками невежд, необразованных слюнтяев, мнящих себя «реформаторами» запатентованных лекарств. Реформаторы — Ха! Завистники, лезущие не в свои дела педанты! Мне невдомек, какая выгода, по их мнению, таится в попытках улучшить условия жизни людей. На данный момент я лишь подвергался нападкам со стороны общества, имея при этом намерения самые благие.
     И. П.

     4 октября 1905 года.
     Мне думается, что я нашел причину недомогания Станзы. Пусть она, что было мочи, старалась скрыть это от меня, я обличил ее поступок: во время своей ежемесячной инвентаризации я обнаружил, что из шкафов для хранения исчезло почти три десятка бутылок эликсира. Воистину, всего три живых души на земле обладают ключами от этих шкафов: я, Станза и, конечно же, мой помощник Эдмунд, в данный момент пребывающий заграницей и проводящий ботанические исследования.
     В это утро, незаметно наблюдая из эркерного окна библиотеки, я увидел, как Станза выскользнула за дверь, чтобы выбросить пустые бутылки в мусор.
     Взятый в правильных количествах, эликсир, без сомнения, является лучшим из лекарств. Но, как гласит закон здравомыслия, отсутствие умеренности любого рода может привести к наисерьезнейшим последствиям.
     Как мне поступить? Должен ли я бороться с нею? До этого дня все наши отношения были построены на безграничном взаимном уважении, добрых чувствах друг к другу и доверии — Станза не потерпит скандалов любого рода. Что же мне делать?..
     И. П.

     11 октября 1905 года.
     Вчера, обнаружив пропажу еще полутора десятков бутылок эликсира, я в наибольшей степени осознал, что обязан противодействовать Станзе. Между нами произошла ссора самого неприятного характера. Она высказала в мой адрес вещи ужаснее, чем я мог даже себе вообразить! В моем разуме не укладывалась мысль, что с уст Станзы — моей Станзы — может слететь нечто подобное! Ныне она пребывает в своих покоях и решительно отказывается покидать их.
     Тем временем в желтых газетах продолжаются рушащие мою репутацию нападки на меня и на мой эликсир в частности. Будь я в нормальном состоянии, я отрешился бы от них всеми фибрами моего существа, как делал это всегда. Однако ныне я пребываю в состоянии прескверном! Сила моей внутренней растерянности столь велика, что я попросту не могу сосредоточиться ни на чем. Личные трудности, как это ни прискорбно, печалят меня сейчас куда сильнее публичных. Пусть благодаря моим усилиям финансовая стабильность моей семьи была восстановлена — теперь ей не страшны любые будущие превратности судьбы — я нахожу в этом слабое утешение, учитывая личные затруднения, в которых я оказался.
     И. П.

     13 октября 1905 года.
     Она не отвечает на мои мольбы! Я слышу, как ночами она плачет в своих покоях за запертой дверью. Какие страдания она сносит там в одиночку? Почему не принимает моей помощи? Это сводит меня с ума…
     И. П.

     18 октября 1905 года.
     Сегодня мне, наконец, удалось попасть в покои моей супруги. Это стало возможным лишь благодаря хорошей службе Нэтти, ее верной камеристки, которая была столь же подавлена беспокойством о самочувствии Станзы, сколь и я сам.
     Войдя в ее покои, я обнаружил, что страхи Нэтти оказались более чем обоснованными. Моя дражайшая супруга выглядит ужасно бледной и истощенной. Она отказывается принимать пищу или покидать свою постель. Ее мучает постоянная боль. Я же мучаюсь бессилием, ибо в моих кругах нет хороших врачей. Увы, волею судьбы мои знакомства ограничиваются кругом новоорлеанских жуликов и шарлатанов, выдающих себя за врачей. А тем временем я наблюдаю за Станзой упадок сил и атрофию, почти шокирующую своей быстротечностью. Неужто всего два месяца назад мы предприняли поездку в карете по дамбе? Тогда Станза улыбалась, пела и смеялась, сияя румянцем здоровья, красоты и молодости.
     Меня утешает лишь то, что Антуан и Комсток ныне отосланы в школу и избавлены от участи наблюдать плачевное состояние их матери. У Боэция есть медсестра и репетиторы, занимающие наибольшую часть его времени. До сих пор мне удавалось отвлечь его от расспросов о состоянии Станзы. Морис, храни его Бог, еще слишком мал, чтобы понимать, что происходит.
     И.

     21 октября 1905 года.
     Да простит меня Бог! Сегодня, вопреки всем другим лекарствам, я все же принес Станзе гидроксоний и эликсир, вняв ее мольбам. Облегчение и почти животный голод, отразившиеся в ее взоре, оказались, пожалуй, худшим потрясением для моего сердца. Я позволил ей только один глубокий вдох; ее крики и проклятия после моего ухода с бутылкой в руке слишком больно вспоминать. Мне невыносимо думать об этом, но ситуация наша изменилась кардинально — теперь я убежден, что она должна быть заперта вместо того, чтобы самой запираться от меня.
     ... Что же я натворил?

     26 октября 1905 года.
     Сейчас поздний час, но я сижу здесь, за своим столом. Передо мною чернильница и светильник для письма. Ночь ненастна: воет ветер, и дождь неистово хлещет о средник окна, но шум этот не может заглушить ненавистный звук…
     Станза плачет в своей спальне. Время от времени из-за надежно запертой двери я слышу сдавленные стоны боли.
     Я больше не могу отрицать то, что я так долго отказывался принимать. Я говорил себе, что руководствуюсь исключительно светлыми помыслами и тружусь во имя всеобщего блага. Я верил в это со всей возможной искренностью. Разговоры о моем эликсире, как о лекарстве, вызывающем зависимость, безумие и даже врожденные дефекты, я приписывал вымыслам невежд или тем химикам и фармацевтам, которые хотели извлечь выгоду из провала эликсира. Но даже мое лицемерие имеет свои пределы. Настала пора признать, что именно он — эликсир — несет ответственность за тяжелое и, не побоюсь этого слова, плачевное состояние моей супруги. Шоры, наконец, были сорваны с моих глаз. Это я виноват. Мой эликсир — не есть лекарство от всех болезней. Он лечит лишь симптомы, но не основную проблему. Он вызывает зависимость, и его первоначальные положительные результаты, в конце концов, оказываются подавленными загадочными и смертельно опасными побочными эффектами. А теперь Станза и я вынуждены расплачиваться за мою недальновидность.

     1 ноября 1905 года.
     Самый мрачный из всех ноябрей. Станза, кажется, слабеет с каждым днем. Сейчас ее мучают галлюцинации и даже периодические приступы безумия. Боль больше не уходит. Поступившись своим здравым смыслом, я предпринимаю попытки облегчить ее страдания морфием и дополнительными ингаляциями эликсира, но даже они теперь приносят мало пользы. Если говорить начистоту, они, кажется, только лишь ускоряют ее угасание. Боже мой, Боже мой, что же мне делать?

     5 ноября 1905 года.
     В темноте, что представляет собой моя нынешняя жизнь, теперь мерцает луч надежды. Я вижу отчаянную возможность — небольшую, но все же существующую — что могу разработать лекарство, так сказать, противоядие, от эликсира. Идея эта пришла мне позавчера, и с тех пор я ничем более не могу заниматься.
     Из моих наблюдений за Станзой создается впечатление, что пагубные последствия эликсира вызваны своеобразным сочетанием ингредиентов. Возможно, в этом самом сочетании с экстрактами редких растений проверенные средства — такие, как гидрохлорид кокаина[140] и ацетанилид[141] — дали непредсказуемый эффект.
     Растения! Вот, что вызывает пагубные последствия. Но логично предположить, что эти эффекты могут быть обращены вспять с помощью других растений. Если бы мне удалось блокировать действие растительных экстрактов, это могло бы обратить вспять изнурительные физические и психические повреждения — подобно тому, как экстракт Калабарских бобов[142] нейтрализует отравление белладонной[143].
     С этим противоядием я, возможно, смогу помочь не только моей бедной больной Станзе, но и тем, другим, кто также пал жертвами моей жадности и недальновидности.
     ...Если бы только Эдмунд вернулся! Его трехлетнее путешествие, в ходе которого он собирал и изучал целебные травы экваториальных джунглей, подходит к концу. Я со дня на день жду прибытия его почтово-пассажирского парохода. В отличие от многих моих якобы ученых братьев, я твердо верю, что аборигены этой планеты могут передать нам множество древних знаний о целебных средствах, дарованных роду человеческому самой природой. Мои собственные путешествия в долины равнинных индейцев подтверждают эту теорию. Итак, сейчас я делаю успехи, но растения, которые я изучал до сих пор — за исключением Американской тисмии, на которую я возлагаю большие надежды — не кажутся эффективными в борьбе с побочными эффектами моего проклятого тоника.

     8 ноября 1905 года.
     Наконец-то вернулся Эдмунд! Он привез с собой десятки всевозможных растений, которым туземцы приписывают чудодейственные целебные свойства. Искра надежды, которую я едва осмелился возжечь несколько дней назад, сейчас ярко распалилась во мне. Работа поглощает все мое время: я не могу спать, не могу есть — не могу думать ни о чем другом! В противовес к списку растений, входящих в состав эликсира, у меня теперь есть перечень эффективных компонентов (не только растительных), нейтрализующих их — в том числе кора каскары[144], каломель[145], масло полыни[146], экстракт Печали Ходжсона[147]; и экстракт Американской тисмии[148].
     Но нет времени писать — еще столько всего предстоит совершить! И очень мало времени, чтобы успеть сделать это все — с каждым днем Станза все больше угасает. Сейчас она более походит на собственную тень, нежели на себя прежнюю. Осмелюсь сказать, что если мне не повезет — если Господь не ниспошлет на меня удачу в кратчайшие сроки — Станза ускользнет от меня навек в Царство Теней.

     12 ноября 1905 года.
     Я потерпел неудачу.
     До последнего момента я был уверен в своем успехе. Химический синтез противоядия отвечал всем законам и стандартам здравого смысла. Я был уверен, что разработал точный состав и пропорцию компонентов, перечисленных на внутренней стороне задней обложки данного журнала. Мною овладело призрачное ощущение грядущей победы, ибо я счел, что при кипячении элементы противоядия создадут настойку, способную противодействовать пагубному эффекту эликсира.
     Я спешно дал Станзе лекарство. Пришлось давать ей его несколько раз, ибо моя несчастная, исстрадавшаяся супруга уже ничего не могла удержать в животе. Безрезультатно. Раним утром сего дня ее страдания стали настолько нестерпимыми, что я помог ей перейти в загробный мир.
     Я не буду больше писать. Я потерял то, что для меня всего дороже, и теперь я более не отягощен земным бременем. Эти последние слова оставляет уже не живое существо, но тот, кто душою пребывает со своей почившей женой и скоро соединится с нею и телом.
     Из царства мертвых,
     Иезекия Комсток Пендергаст

     На долгое время взгляд Констанс замер на этих последних словах. Затем, вдумчиво, она перевернула страницы и дошла до форзаца, где был записан сложный список компонентов: растений, экстрактов, минералов. Здесь же были переданы и этапы подготовки. Все это располагалось под громким заголовком: «Анти-эликсир: формула противоядия».
     Ниже рецепта Констанс заметила еще одно рукописное сообщение, но сделано оно было совершенно другой рукой и гораздо более свежими чернилами — красивым, плавным подчерком, который она действительно очень хорошо знала:

     «Моя дорогая Констанс,
     Зная твое врожденное любопытство, твой интерес к семейной истории Пендергастов и твою склонность к изучению коллекций в подвале, я не сомневаюсь, что в какой-то момент твоей долгой, очень долгой жизни ты обнаружишь эти краткие записи.
     Ты, должно быть, заметила, что этот журнал содержит довольно тревожный текст? Конечно же, ты заметила. Вообрази тогда, если сможешь, сколь болезненным занятием было это чтение для меня самого ведь это хроника печальных изысканий моего собственного отца, который стремился излечить некий недуг, который он сам же и даровал моей матери Констанции. (К слову, такое удивительное совпадение ваших имен не случайность). Величайшая ирония заключается в том, что мой отец был очень близок к успеху. Видишь ли, согласно моему собственному анализу, его противоядие должно было подействовать. За исключением того, что он совершил одну крошечную ошибку. Ты думаешь, он был слишком ослеплен горем и чувством вины, чтобы заметить свой единственный маленький промах? Это становится любопытным.
     Будь осторожна.
     Я прощаюсь, Констанс,
     Ваш преданный и т.д.
     Доктор Енох Ленг.»

53


     Винсент д’Агоста откинулся на спинку стула и угрюмо посмотрел на экран своего компьютера. Время давно перевалило за шесть вечера. Д’Агосте пришлось отменить свидание с Лорой в корейском ресторанчике за углом, и в свете этого он был полон решимости не отступать до тех пор, пока не раскопает все, что только возможно. Однако пока он сидел, упрямо глядя на экран монитора, как будто таким образом мог заставить его отобразить что-то полезное.
     Д’Агоста провел больше часа, просматривая файлы нью-йоркской полиции и другие источники в поисках информации о Джоне Барбо и его компании «Рэд Маунтин Индастрис», но поиски не увенчались успехом. Досье на этого человека в полиции заведено не было. Поиск в интернете дал чуть больше. После короткой, но выдающейся карьеры в морской пехоте Барбо — вернувшись с деньгами — основал «Рэд Маунтин» как консалтинговую военную компанию. Фирма разрослась и превратилась в одну из крупнейших в стране частную договорную охранную организацию. Родился Барбо в Чарльстоне. На данный момент ему был шестьдесят один год. Он был вдовцом, единственный его сын умер от неизвестной болезни не более двух лет назад. Больше никакой полезной информации д’Агосте найти не удалось. «Рэд Маунтин» — что было ожидаемо — являлась организацией довольно скрытной, ее сайт был весьма скуп на содержательную информацию. Но скрытность — не преступление. В сети, конечно, бытовали определенные слухи, но подобные сплетни крутились вокруг многих военных подрядчиков, и ставить их в расследовании во главу угла было делом неблагодарным. Тем не менее, несколько одиноких голосов, вопиющих в цифровой пустыне, связывали компанию с различными южно-американскими и африканскими переворотами, деятельностью наемников, и теневыми военными операциями — но эти заявления делал тот же тип людей, которые утверждали, что Элвис еще жив и проживает на Международной Космической Станции. Вздохнув, д’Агоста протянул руку, намереваясь выключить экран.
     Однако вдруг он кое-что вспомнил. Около шести месяцев назад была установлена программа, разработанная полицейским консультантом, бывшим сотрудником АНБ, предназначенная для оцифровки всех документов полиции и прогона их через софт оптического распознавания символов. В конечном итоге, идея заключалась в создании перекрестных связей между всеми обрывками информации в архиве полицейского управления с целью создания поисковых моделей, которые могли бы помочь раскрыть несколько «глухих» дел. Но, как и многие другие инициативы, эта тоже потерпела крах. Экономисты выявили перерасход бюджета, консультант был уволен, а проект функционировал лишь в тестовом режиме с момента завершения работ до настоящего времени.
     Д'Агоста взглянул на экран компьютера. Программа должна была начать поиск с новейших документов, зарегистрированных в системе, а затем продвигаться вглубь к более старым файлам в хронологическом порядке. Но из-за размера программу урезали, а объем нового материала, который поступал каждый день, в основном оставался невостребованным. Никто не использовал базу данных — она находилась в полном беспорядке.
     И все же поиск займет лишь секунды. К счастью, «Барбо» — не слишком распространенная фамилия.
     Д’Агоста снова вошел в ведомственную сеть, проложил свой путь через серию меню и достиг домашней страницы проекта. На экране появилось простое, не обремененное проработанным дизайном окно:

     Департамент нью-йоркской Полиции И.С.А.Д.П.
     Интегрированная система анализа данных и поиска
     ** Примечание: возможно только бета-тестирование **

     Ниже шло текстовое поле. Д'Агоста кликнул на него мышкой, чтобы сделать активным, и ввел фамилию «Барбо», после чего нажал на клавишу "Enter".
     К его удивлению, он получил результат:

     «Присоединенная запись 135823_R
     Тема: Барбо, Джон
     Формат: JPG (сжато с потерями)
     Метаданные: в наличии»

     — Будь я проклят, — прошептал он.
     Рядом с текстом был значок документа. Д'Агоста кликнул на него, и на экране появился скан официального документа. Это оказалась запись из полиции Олбани, присланная — в качестве ведомственной любезности — в полицию Нью-Йорка около шести месяцев назад. В ней содержалось описание слухов от «неназванных третьих лиц» о незаконных сделках с оружием, совершаемых «Рэд Маунтин Индастрис» в Южной Америке. Между тем, как было отмечено далее в документе, слухи оказались беспочвенными: фирма во всех других отношениях, имела внушительный послужной список, поэтому вместо того, чтобы продвигать расследование по иерархии федеральных агентств (таких, как Служба по контролю за оборотом оружия), дело было закрыто.
     Д'Агоста нахмурился. Почему он не обнаружил этот документ, когда искал по стандартным каналам?
     Он нажал на экран и изучил добавленные метаданные. В них говорилось, что физическая копия письма была подшита к досье «Альберта Барбеччи» в архиве полиции Нью-Йорка. Заголовок учетной записи гласил, что человек, который подал его — сержант Лумис Слейд.
     Несколькими щелчками мыши д’Агоста открыл файл на Альберта Барбеччи. Барбеччи оказался недолговечным мафиози, погибшим семь лет назад.
     Барбо. Барбеччи. Неправильная подшивка. Небрежная работа. Д'Агоста покачал головой. Такого рода неряшливость так не похожа на Слейда.
     Лейтенант взял телефон, сверился со справочником и набрал номер.
     — Слейд, — послышался бесстрастный голос на другом конце провода.
     — Сержант? Это Винсент д’Агоста.
     — Да, лейтенант.
     — Я просто наткнулся на документ о человеке по имени Барбо. Слышали о таком?
     — Нет.
     — А должны были. Вы же сами вложили документ в неправильное досье. Подшили его к Барбеччи.
     Наступило затишье.
     — Ой. Точно. Олбани, верно? Как глупо с моей стороны. Извините.
     — Мне интересно, как так получилось, что этот документ оказался именно у вас?
     — Англер дал мне его на регистрацию. Насколько я помню, это было дело Олбани, не наше, и мы его не проверяли.
     — Как вы думаете, почему в первую очередь он был отправлен Англеру? Он запрашивал его?
     — Извините, лейтенант, но я понятия не имею.
     — Все нормально, я спрошу его сам. Он на месте?
     — Нет. Он взял несколько дней отпуска, чтобы навестить родственников на севере.
     — Хорошо, я свяжусь с ним позже.
     — Будьте осторожны, лейтенант, — с этими словами раздался щелчок. Слейд положил трубку.

54


     — Читайте список ингредиентов, — обратилась Марго к Констанс. — Мы с вами соберем их один за другим.
     — Живая вода, — начала Констанс, держа старый журнал на коленях.
     Они с Марго расположились в библиотеке особняка на Риверсайд-Драйв. На часах было только одиннадцать утра, но Марго — по срочному вызову Констанс — поспешно сбежала с работы и явилась в мрачный особняк Пендергаста. От волнения изящные руки Констанс слегка подрагивали, лицо заливал предательский румянец. При этом — Марго отдавала ей должное — старомодная воспитанница агента держала эмоции под жестким контролем.
     Доктор Грин кивнула.
     — Это старомодное название водного раствора этанола. Водка будет в самый раз, — она сделала пометку в небольшом блокноте.
     Констанс вернулась к журналу.
     — Следующее — опиум.
     — Настойка опия. В Соединенных Штатах вполне доступна по рецепту, — Марго сделала еще одну запись, прищурившись от недостатка света. Хотя час был ранний, ставни библиотеки держались плотно закрытыми, и освещения не хватало. — Мы попросим доктора Стоуна, выписать нам рецепт.
     — Нет необходимости. В химических кладовых подвала содержится много опиума, — отозвалась Констанс.
     — Хорошо.
     Констанс кивнула и вновь погрузилась в чтение старого журнала.
     — Вазелин. Каломель… Каломель — это хлорид ртути, я полагаю. В подвале мы сможем отыскать и его.
     — Вазелин можно найти в любой аптеке, — заметила Марго. Она просмотрела список из дюжины компонентов, набросанный в своем блокноте. Несмотря на то, что она старалась не обнадеживать себя заренее, покалывающая надежда все же притаилась в ее сердце. Поначалу сообщение Констанс об антидоте Изекииля, когда она появилась перед Марго со старым журналом в руках, казалось совершенно безумной затеей. Но теперь…
     — Кора каскары, — продолжила Констанс, вновь концентрируясь на содержимом журнала. — Мне прежде не доводилось встречать подобное название.
     — Крушина Пурша, — пояснила Марго. — Rhamnus purshiana. Ее кора была и до сих пор остается распространенным ингредиентом в травяных добавках.
     Констанс кивнула.
     — Масло полыни.
     — Его еще называют цитварным маслом, — кивнула Марго. — Оно довольно токсично, но известно, что его часто использовали в качестве ингредиента в лекарствах XIX века.
     — В подвале должно было остаться несколько бутылок, — Констанс остановилась. — Вот и последние два ингредиента: Печаль Ходжсона и Американская тисмия.
     — Я не слышала ни об одном из них, — Марго задумалась, — но это, очевидно, какие-то растения.
     Констанс поднялась и достала с книжной полки огромный ботанический словарь. Поместив его на подставку, она принялась пролистывать страницы книги.
     — Печаль Ходжсона — это водяная ночная цветущая лилия из семейства кувшинковых с эффектным темно-розовыми цветком. В дополнение к своему цвету она обладает очень необычным запахом. Здесь ничего не говорится о ее фармакологических свойствах.
     — Интересно.
     Ненадолго повисла тишина, затем Констанс продолжила читать.
     — Она произрастает только на Мадагаскаре. Очень редкая и ценится коллекционерами водных лилий.
     Повисло гнетущее молчание.
     — Мадагаскар, — повторила Марго. — Черт, — порывшись в своей сумке, она вытащила планшет, вышла в Интернет и напечатала в строке поиска «Печаль Ходжсона». Проворными движениями пальца она спустилась вниз по записям. — Ладно, у нас есть шанс. Кажется, в Бруклинском Ботаническом саду есть образец этой лилии, — она открыла сайт сада и изучала его в течение нескольких секунд. — Она находится в Водном доме, который является частью основного тепличного комплекса. Но как же мы ее оттуда достанем?
     — Есть только один верный способ.
     — И какой же?
     — Украсть ее.
     Замешкавшись буквально на мгновение, Марго кивнула.
     — Теперь последний ингредиент, — Констанс вновь обратились к энциклопедии, — Американская тисмия... Растение встречается в болотистых угодьях вокруг чикагского озера Калумет. Цветет над землей меньше месяца. Представляет интерес для ботаников — и не только потому, что у нее очень локализованная среда обитания, но и потому, что это микрогетеротроф.
     Марго пояснила:
     — Это редкий вид растений, который для своего питания паразитирует на подземных грибах, а не использует фотосинтез.
     Вдруг Констанс замерла. Странное выражение проступило на ее лице, пока она продолжала смотреть в энциклопедию.
     — Согласно записям, — упавшим голосом произнесла она, — это растение вымерло в начале прошлого века, когда место его обитания было застроено.
     — Вымерло?
     — Да, — голос Констанс приобрел мертвый оттенок. — Несколько лет назад небольшая армия добровольцев провела тщательный обыск удаленной южной части Чикаго, намереваясь найти образец Американской тисмии. Поиски оказались тщетными.
     Констанс положила книгу на место и подошла к угасающему камину. Застыв, словно мраморное изваяние, она принялась медленно сжимать и скручивать руками платок, не произнося при этом ни слова.
     — Есть вероятность, — сказала Марго, — что в коллекции музея может находиться ее экземпляр, — снова использовав планшет, она зашла на интернет-портал музея, используя свое имя и пароль. Открыв онлайн-каталог кафедры ботаники, она ввела в поиск «Американская тисмия».
     Ничего.
     Марго медленно опустила планшет на колени. Констанс продолжала скручивать платок.
     — Я могу посмотреть, вдруг в коллекции музея есть нечто похожее, — предложила Марго. — Все микрогетеротрофы очень похожи, и, возможно, имеют сходные фармакологические свойства.
     Констанс резко повернулась к ней.
     — Заклинаю вас, возвращайтесь в музей! Достаньте все образцы, которые только сможете найти!
     «Конечно», — подумала Марго, — «Это повлечет за собой еще и кражу. Боже, как же до этого дошло?» Но стоило ей подумать о Пендергасте, лежавшем наверху, она поняла, что иного выбора у них не было. Чуть помедлив, она заметила:
     — Мы кое-что забыли.
     — И что же?
     — Противоядие, которое Иезекия описал здесь... оно не сработало. Жена Иезекии все равно умерла.
     — В последней записи, сделанной рукой доктора Ленга, упоминается о некой маленькой ошибке. Небольшой оплошности. Вы… можете представить себе, что это могла быть за оплошность?
     Марго снова вернулась к рецепту. Фактически, он оказался прост в приготовлении за исключением последних двух весьма необычных растительных ингредиентов.
     — Это может быть что угодно, — начала размышлять она, какая головой. — Может быть, ошибочные пропорции. Может быть, неудачное приготовление. Неправильный ингредиент. Неожиданное взаимодействие компонентов.
     — Подумайте, молю вас, подумайте!
     Марго расслышала, как затрещал судорожно скручиваемый платок. Она попыталась сосредоточиться и тщательно обдумать ингредиенты. Опять же, два последних из них были уникальными. Остальные оказались более распространенными, да и в способе приготовления никаких сложностей не было. Должно быть, именно с этими двумя редкими ингредиентами и случилась «оплошность».
     Она рассмотрела способы подготовки. Из обоих растений извлекли экстракт, используя самый распространенный метод — кипячение. Обычно это срабатывает, но в некоторых случаях кипячение разрушает определенный комплекс растительных белков. На сегодняшний день самым лучшим методом растительной экстракции в фармакологии считается хлороформ.
     Марго подняла взгляд.
     — Экстракция этих двух растений при комнатной температуре с использованием хлороформа будет более эффективной, — сказала она.
     — Я уверена, что смогу найти хлороформ в подвалах особняка. Давайте же поспешим.
     — Мы должны сначала проверить антидот. Мы не знаем, какие вещества присутствуют в этих двух растений. Они могут оказаться смертельно опасными.
     Констанс взглянула на нее пристальным взглядом.
     — У нас нет времени на проверку. Вчера вечером нам с доктором показалось, что Алоизий чуть оживился, но сейчас его состояние ухудшилось. Прошу вас, идите в музей. Сделайте все необходимое, чтобы заполучить микрогетеротрофы. А я тем временем соберу как можно больше других ингредиентов, какие только смогу найти в подвале, и... — она замерла на полуслове, увидев выражение лица Марго. — В чем дело? Есть какие-то затруднения?
     — Музей, — повторила Марго.
     — Разумеется. Вы ведь сами говорили, что только в его коллекциях можно найти необходимые образцы.
     — Но они хранятся в... в подвале.
     — Вы знаете музей лучше меня, — почти отчаянно заметила Констанс. Марго ничего не ответила, и она продолжила. — Послушайте, доктор Грин, эти растения жизненно важны, если мы хотим спасти Алоизия.
     — Да. Да, я знаю, что они важны, — Марго сглотнула, затем положила свой планшет обратно в сумку. — Что нам делать с лейтенантом д’Агостой? Мы решили, что будем оставаться на связи, но я не уверена, что мы должны упоминать эти... наши планы.
     — Он офицер полиции. Он не сможет помочь нам. К тому же он может попытаться остановить нас.
     Марго склонила голову в знак согласия.
     Констанс кивнула.
     — Удачи.
     — Вам тоже, — Марго замешкалась. — Простите, мне любопытно. Та запись... в журнале. Она была написана лично для вас. Что это было?
     Примерно мгновение в библиотеке стояла звенящая тишина.
     — Перед Алоизием у меня был другой опекун. Доктор Енох Ленг. Человек, который написал в журнале то последнее замечание.
     Марго молчала, ожидая продолжения. Констанс никогда добровольно не делилась информацией о себе, Марго почти ничего о ней не знала. Много раз она задавалась вопросом, откуда взялась эта девушка и какие у нее отношения с Пендергастом. Констанс Грин всегда держалась отстраненно и холодно, но сейчас вдруг ее голос сделался мягким, словно она находилась на исповеди.
     — Доктор Ленг питал распространенный интерес к определенной области химии. Я иногда выступала в качестве его ассистентки. И помогала ему с экспериментами.
     — Когда это было? — спросила Марго. Все это казалось странным: Констанс выглядела чуть старше двадцати, а подопечной Пендергаста она уже была в течение нескольких лет.
     — Давным-давно. Я была совсем еще ребенком.
     — О, — Марго помолчала. — И какие отрасли химии интересовали этого доктор Ленга?
     — Кислоты, — ответила Констанс и слегка улыбнулась: далекой, почти ностальгической улыбкой.

55


     Йоргенсен грозился уйти в отставку еще тогда, когда Марго Грин была аспиранткой в Музее Естественной Истории. Эти угрозы сыпались на администрацию и персонал из года в год, а тем временем он продолжал занимать кабинет, из которого, казалось, никогда не выходил. Создавалось впечатление, что он даже не возвращался домой — если у него вообще был дом.
     Марго застыла у полуоткрытой двери кабинета Йоргенсена, не решаясь постучать — она помнила, как он вечно ворчал на всех, кто отваживался его побеспокоить. Со своего ракурса Марго видела, что старик сейчас был занят каким-то исследованием: он склонился над стручками растения и увлеченно изучал их под микроскопом. Голова его со времени аспирантской работы Марго успела полностью облысеть, но кустистые брови продолжали топорщиться в разные стороны.
     Марго постучала.
     — Доктор Йоргенсен? — позвала она.
     Голова ученого повернулась, и пара тусклых голубых глаз уставилась на посетительницу. Он не произнес ни слова, но в его взгляде сквозило неприкрытое раздражение.
     — Извините, что побеспокоила вас.
     Извинения были встречены неразборчивым бормотанием. Поскольку приглашения войти не последовало, Марго вошла без него.
     — Я Марго Грин, — представилась она, протягивая свою руку. — Работаю здесь.
     Йоргенсен вновь что-то буркнул себе под нос и протянул свою иссохшуюся руку, отвечая на рукопожатие. В следующий миг брови его удивленно приподнялись.
     — Марго Грин... Ах, да! Вы были вовлечены во всю эту ужасную историю с убийствами, — он покачал головой. — Я был другом Уиттлси, бедная старая душа.
     Марго сглотнула подступивший к горлу ком и поспешила сменить тему.
     — Это было давно, и я уже почти ничего не помню, — солгала она. — Я хотела бы узнать…
     — Но я помню, — перебил ее Йоргенсен. — И помню вас. Странное дело: мне кажется, я недавно слышал, как в музее говорили о вас. Сейчас… когда же это было?.. — ученый осмотрелся, словно в поисках подсказки, но ничего не нашел и взглянул на посетительницу. — А что случилось с тем высокий парнем с челкой, с которым вы пошли в обход? Вы помните, ну тот, который любил звук своего собственного голоса?
     Марго замешкалась.
     — Он… умер.
     Йоргенсен недоуменно замер на мгновение.
     — Умер? — переспросил он, поджав губы. — Да-а, это были темные дни. Так много смертей. А мне казалось, вы ушли из музея. Поговаривали, что в поисках лучшей жизни.
     — Ушла, — она замешкалась. — Здесь… осталось слишком много плохих воспоминаний. Сейчас я работаю в Медицинском фонде.
     Последовал небольшой кивок головой, и Марго почувствовала воодушевление.
     — Мне нужна ваша помощь. Несколько советов по ботанике.
     — Что ж, я с удовольствием.
     — Вы ведь знакомы с микрогетеротрофами?
     — Да.
     — Прекрасно. Меня интересует растение, называемое американской тисмией.
     — Знаю такое. Оно считается исчезнувшим.
     Марго сделала глубокий вдох.
     — Я знаю. Просто я надеялась... скажите, возможно ли, что образец подобного микрогетеротрофа есть в коллекции музея?
     Йоргенсен откинулся на спинку стула и сложил пальцы рук домиком. Марго почувствовала, что сейчас последует лекция.
     — Американская тисмия, — произнес он, как будто не расслышав ее последней фразы, — в ботанических кругах была довольно популярным растением. Не только как вымерший вид, нет. Еще во времена своего существования она была одним из самых редких известных растений. Всего один ботаник сумел найти ее и взять образцы. Само же растение вымерло примерно в 1916 году, когда активно застраивалась территория Чикаго. Сейчас американская тисмия пропала без следа.
     Марго притворилась, что ее заинтересовала эта мини-лекция, хотя она уже знала каждую ее деталь. Йоргенсен замолчал, так и не ответив на ее вопрос.
     — Так, — неуверенно произнесла она, — вы говорите, только один ботаник смог взять образцы?
     — Именно это я и сказал.
     — И что же случилось с теми образцами?
     Лицо Йоргенсен сморщилось от странной, почти заговорщицкой улыбки.
     — Конечно же, они здесь.
     — Здесь? В коллекции музея?
     Кивок.
     — Почему же они не указаны в онлайн каталоге?
     Йоргенсен пренебрежительно махнул рукой.
     — Потому что они в Хранилище гербария. Для таких образцов есть отдельный каталог.
     Марго потеряла дар речи. Она попросту не могла поверить в свою удачу.
     — Хм, и как я могу получить к ним доступ?
     — Вы не можете.
     — Но они нужны мне для исследований.
     Лицо Йоргенсена сделалось сочувствующим.
     — Моя дорогая девочка, — начал он, — доступ к Хранилищу гербария для музейных кураторов строго ограничен, и возможен только с письменного разрешения самого директора, — а далее его голос приобрел назидательный тон. — Эти вымершие растения очень хрупкие, и просто могут не перенести обращения неопытных специалистов.
     — Но я же не неопытный дилетант! Я этнофармаколог, и у меня есть веская причина — очень веская причина — изучить этот образец.
     Кустистые брови Йоргенсена вновь взлетели вверх.
     — И что же это за причина?
     — Я… эм… провожу исследование медицины XIX века.
     — Минуточку, — перебил ее Йоргенсен, — Теперь я вспомнил, где упоминалось ваше имя!
     Иссохшая рука потянулась и извлекла лист из верхней стопки бумаг.
     — Недавно я получил сообщение об изменении вашего статуса здесь, в музее.
     Марго резко выпрямилась.
     — Что?
     Йоргенсен взглянул на документ, а затем протянул его ей.
     — Смотрите сами.
     Это было уведомление от доктора Фрисби для всех сотрудников кафедры ботаники. И оно оказалось весьма кратким:

     «Пожалуйста, обратите внимание на изменение статуса в отношении внешнего исследователя доктора Марго Грин, этнофармаколога работающего в институте Пирсона. Ее права доступа к коллекциям были понижены с уровня 1 до уровня 5. Изменения вступают в силу немедленно».

     Марго хорошо знала, как эту небольшую записку перевести с бюрократического языка: доступ «уровень 5» означал фактически полное отсутствие доступа.
     — Когда вы получили это?
     — Сегодня утром.
     — Почему же вы не сказали об этом раньше?
     — В последние дни я не обращал особого внимания на подобные документы. Это чудо, что я вообще о нем вспомнил. Знаете ли, мне восемьдесят пять лет, и память моя уже не та, что раньше.
     Марго села в кресло, пытаясь взять под контроль свои чувства. Выражение злости перед Йоргенсеном ни к чему хорошему не приведет. «Лучше быть честной», — подумала она.
     — Доктор Йоргенсен, у меня есть друг, который серьезно болен. На самом деле, он умирает.
     Медленный, заинтересованный кивок.
     — Единственное, что может его спасти — это экстракт из этого растения. Американской тисмии.
     Йоргенсен нахмурился.
     — Моя дорогая девочка... — начал он. Марго с трудом сглотнула: подобное обращение выводило ее из себя, — вы же не можете говорить это всерьез. Если это растение действительно может спасти его жизнь, могу ли я увидеть медицинское заключение на этот счет, подписанное его лечащим врачом?
     — Позвольте мне объяснить. Мой друг был отравлен веществом, которого давно нет в медицинском обороте. Но в архивах изобретателя этого яда мы нашли формулу противоядия, и экстракт американской тисмии должен входить в его состав. Об этом не знает ни один врач на земле.
     — Простите, но это звучит как полная чушь.
     — Я обещаю...
     — Но даже если бы это было законно, — продолжил он, перебив ее, — я никогда бы не допустил уничтожения образца исчезнувшего растения — последнего в своем роде — для создания одной порции лекарства. В чем ценность обычной человеческой жизни перед лицом последнего существующего экземпляра вымершего растения?
     — Вы... — Марго взглянула на его лицо, перекошенное явными признаками крайнего неодобрения. Она была поражена его фразой, которой он так обыденно выразил то, что научный образец стоит больше, чем человеческая жизнь. Она сделала вывод, что никогда не сможет понять этого человека.
     Марго лихорадочно размышляла. Она посещала Хранилище гербария много лет назад и помнила, что фактически его вход был защищен только кодовым замком. Комбинации таких замков в целях безопасности менялись на регулярной основе. Она посмотрела на Йоргенсена. Он скрестил руки на груди и нахмурился, глядя на нее и ожидая, пока она закончит то, что начала говорить.
     Он сказал, что его память стала не столь острой, как в былые дни. Эта деталь сейчас имела ключевое значение. Марго бегло осмотрела кабинет. Наверняка, он записал комбинацию от замка Хранилища гербария, чтобы не забыть ее. Но где он мог ее зафиксировать? В книге? На его столе? Она вспомнила старый фильм Хичкока «Марни», где бизнесмен держал шифр к своему сейфу в запертом ящике рабочего стола. Записанная комбинация могла находиться в тысяче мест даже здесь, в небольшом кабинете. Марго понадеялась, что есть шанс заставить его раскрыть свой тайник.
     — Доктор Грин, вам еще что-то нужно?
     Марго знала, что если она быстро что-нибудь не придумает, то никогда не попадет в это хранилище... и Пендергаст умрет. Ставки были слишком высоки.
     Она пристально посмотрела на Йоргенсена.
     — Где вы прячете комбинацию к Хранилищу?
     По его лицу пробежала неуловимая гамма чувств, взгляд снова сконцентрировался на Марго.
     — Какой оскорбительный вопрос! Знаете, я потратил на вас уже достаточно времени. Хорошего дня, доктор Грин.
     Опешив от собственной наглости, Марго растерянно поднялась и вышла из кабинета. Но в тот краткий миг, когда Йоргенсен прикрикнул на нее, его глаза невольно посмотрели на точку, расположенную выше головы посетительницы. Повернувшись и собравшись уходить, Марго заметила, что на том месте, куда посмотрел старый ученый, висела небольшая ботаническая гравюра в рамке.
     В женщине вновь загорелась надежда. Возможно, за этой картиной находился сейф, в котором Йоргенсен держал комбинацию? Но как выкурить этого проклятого старикашку из собственного кабинета? А даже если Марго это удастся, и она действительно обнаружит за этой картиной сейф, каким образом она сможет его открыть? Собственная самонадеянность поражала ее, но она продолжала размышлять, и мысли ее упирались в одно вполне конкретное препятствие: даже если ей удастся раздобыть шифр к сейфу, дальше дело будет стоять за походом в Хранилище. А Хранилище расположено глубоко в подвалах музея…
     И все же Марго чувствовала, что обязана попробовать.
     В коридоре она остановилась. Может, стоит сорвать пожарную сигнализацию? Но это спровоцирует эвакуацию всего крыла и, без сомнения, она попадет в неприятности.
     Марго продолжала идти по коридору, минуя кабинеты и лаборатории. Сейчас все еще было время обеда, и эта часть музея относительно обезлюдела. В одной из опустевших лабораторий Марго заметила внутренний телефон. Посмотрев на него, она быстро нырнула внутрь. Она могла позвонить Йоргенсену, представившись чьим-то секретарем, и попросить его прийти на встречу. И все же… этот план казался провальным — Йоргенсен вовсе не был похож на того, кто любил публичность и часто выходил из своего кабинета на встречу с кем-либо. В основном приходили к нему. К тому же существует вероятность, что он знаком с большинством голосов секретарей тех людей, которые могли бы вызвать его на встречу.
     Но ведь должен же быть способ как-то выманить его из кабинета! Или, быть может, стоит заставить его выйти с помощью злости? К примеру, вынудить его покинуть кабинет, чтобы обсудить некое возмущающее событие с коллегой? Или…
     Она подняла трубку. Но вместо звонка Йоргенсену она позвонила в офис Фрисби. Маскируя свой голос, она холодно произнесла:
     — Это кабинет кафедры ботаники. Могу я поговорить с доктором Фрисби? У нас возникла проблема.
     Мгновением позже на том конце провода послышался запыхавшийся голос доктора Фрисби.
     — Да, что случилось?
     — Мы получили ваше уведомление о той женщине, докторе Грин, — с прежней отстраненностью произнесла Марго, сделав свой голос приглушенным и низким.
     — И что с ней не так? Надеюсь, что она вас там не беспокоит?
     — Вы знаете старого доктора Йоргенсена? Он хороший друг доктора Грин. Я боюсь, что он планирует ослушаться ваших указаний и дать ей доступ к коллекции. Он все утро ругался на ваш указ. Я упоминаю об этом только потому, что мы не хотим неприятностей, а вы знаете, как может быть трудно с доктором Йоргенсеном…
     Фрисби бросил трубку. Марго осталась ждать в пустой лаборатории с полуоткрытой дверью. Через несколько минут она услышала чье-то недовольное бормотание, и вскоре разъяренный Йоргенсен прошествовал мимо, его лицо раскраснелось от генва, но выглядел он на редкость крепким для своего возраста. Без сомнения, он направился в офис Фрисби, чтобы поставить того на место.
     Марго быстро миновала коридор и, к своему облегчению, обнаружила, что дверь его кабинета осталась настежь открытой — видимо, он даже не подумал, что следует запереть ее. Марго проникла внутрь, слегка прикрыла дверь и отодвинула от стены ботаническую гравюру.
     Ничего. Сейфа не было — просто глухая стена.
     Марго почувствовала себя раздавленной. Почему же он посмотрел в этом направлении? На стене больше ничего не было. Может быть, это был просто случайный взгляд, а она уцепилась за соломинку?
     Отчаявшись, Марго уже собиралась опустить картину обратно, когда заметила кусок бумаги со списком чисел, приклеенный к задней части рамы. Все числа на нем были зачеркнуты, кроме последнего.

56


     Алоизий Пендергаст лежал в постели, сохраняя неподвижность, насколько возможно. Каждое движение, даже малейшее, казалось агонией. Простой вдох достаточного количества воздуха для насыщения крови кислородом вонзал раскаленные добела иглы боли в мускулы и нервы его груди. Он чувствовал присутствие чего-то темного, ожидавшего у подножия его постели. Суккуб в любой момент был готов взобраться на него и задушить. Но всякий раз, когда Пендергаст пытался взглянуть на него, тот исчезал, только для того, чтобы вновь появиться, когда он отвернется.
     Он попытался заставить боль уйти, погрузившись в обстановку своей спальни и пристально вглядевшись в картину на противоположной стене, в которой раньше он часто находил утешение. То была поздняя работа Тернера[149] «Шхуна у Бичи-Хед», на которой художник мастерски изобразил хлопья пены и яростный шторм, рвущий паруса корабля. Иногда Пендергаст мог затеряться на несколько часов в многочисленных прорисованных слоях света и тени. Но сейчас боль и отвратительная вонь гниющих лилий — насыщенная, приторно-сладкая, как смрад гниющей плоти — сделали подобный психический побег невозможным.
     Все его привычные механизмы преодоления эмоциональной или физической травмы разносились проклятой болезнью в пух и прах. Ситуацию ухудшало то, что морфий уже перестал действовать, а вводить его повторно нельзя было еще целый час. Предстоял час чистейшей агонии, который не принесет ничего, кроме пейзажа боли, бесконечно раскинувшегося во все стороны.
     Но даже на этой — самой тяжелой — стадии своей болезни Пендергаст знал, что недуг, поразивший его, имеет свои приливы и отливы. Если он сможет пережить этот нынешний натиск боли, то со временем пытка прекратится, сменившись временным облегчением. Тогда он сможет снова дышать, говорить, вставать с кровати и даже передвигаться. Но потом волна боли снова нахлынет, как она делала это постоянно, с каждым разом становясь все хуже и продолжительнее, чем раньше. С замиранием сердца Пендергаст чувствовал, что рано или поздно — уже в ближайшем будущем — возрастающая боль прекратит отступать, и тогда придет конец.
     И вот к периферии его сознания подступил гребень волны боли: то была чернота, наползающая на края его поля зрения, своего рода затемнение по углам. Это служило сигналом, что в течение следующих нескольких минут он потеряет сознание. Вначале он приветствовал это освобождение. Но вскоре он узнал, что, по злой иронии судьбы, это забвение совсем не было свободой. Потому что тьма приносила не пустоту, а мир галлюцинаций, который оказывался в некотором роде еще хуже, чем боль.
     Мгновением позже темнота схватила Пендергаста в свои крепкие руки, выдернув его из постели и из тускло освещенной комнаты, как отлив подхватывает обессилевшего пловца. Последовало короткое тошнотворное ощущение падения. И когда тьма растаяла, открылась сцена — как будто занавес, поднялся над подмостками.
     Он стоял на неровном выступе застывшей лавы высоко на склоне действующего вулкана. Сгущались сумерки. Слева от него ребристые крылья вулкана спускались вниз к берегу — такому далекому, что он казался другим миром, где маленькая россыпь белых зданий сгрудилась на краю пены, а их вечерние огни пронзали полумрак. Непосредственно впереди и под ним зияла огромная пропасть — чудовищная рваная рана, ведущая в самое сердце вулкана. Пендергаст мог видеть, как живая лава бурлит подобно крови, светясь насыщенно-яростным красным светом в тени кратера, который поднимался чуть выше. Облака серы вихрились над пропастью, и черные крупицы золы, подгоняемые адским ветром, легко и быстро разносились по воздуху.
     Пендергаст точно знал свое местонахождение: он стоял на гребне Бастименто, вулкана Стромболи, и смотрел на печально известную Сциара-дель-Фуоко — Огненную лавину. Однажды ему уже приходилось бывать на этом самом хребте — немногим более трех лет назад, когда стал свидетелем одной из самых шокирующих драм своей жизни.
     Но сейчас это место выглядело иначе. Отвратительное и в лучшие времена, оно стало — воплотившись в театре воспаленных галлюцинаций Пендергаста — сущим кошмаром. Небо от горизонта до горизонта было окрашено не темно-фиолетовыми сумеречными красками, а тошнотворно зелеными оттенками тухлых яиц. Багровые всполохи оранжевых и голубых молний освещали небеса. Раздутые малиновые облака неслись перед мерцающим желтоватым солнцем, отвратительно яркий свет которого освещал весь этот гротескный пейзаж.
     Оглядевшись, Пендергаст поразился, осознав, что находится в этом театре отвратительности не один. Не далее, чем в десяти футах от него стоял шезлонг, на котором сидел мужчина. Шезлонг возвышался на плавнике застаревшей лавы, надежно ответвлявшейся от гребня над дымящейся Сциара-дель-Фуоко. Мужчина был одет в простую рубашку и шорты-бемруды, на нем сидели темные очки и соломенная шляпа. Будто наслаждаясь одним из лучших курортов мира, он с блаженствующим видом потягивал из высокого стакана нечто, похожее на лимонад.
     Пендергасту не нужно было подходить ближе, чтобы рассмотреть этого человека в профиль: нос с горбинкой, аккуратно подстриженная бородка, рыжие волосы. Это был его брат Диоген. Диоген, который исчез в этом самом месте в жуткой схватке, разыгравшейся между ним и Констанс Грин.
     Пока Пендергаст рассматривал его, Диоген сделал длинный, медленный глоток лимонада. Он смотрел на яростное кипение Сциара-дель-Фуоко с безмятежным спокойствием туриста, смотрящего на Средиземное море с балкона хорошего отеля.
     — Ave, Frater, — сказал он, не глядя на него.
     Пендергаст не ответил.
     — Я бы справился о твоем здоровье, но нынешние обстоятельства устраняют необходимость в данной капле лицемерия.
     Пендергаст не в силах был ничего сказать, он мог лишь смотреть на этот материализованный призрак.
     — Ты знаешь, — продолжал Диоген, — я нахожу ироничным — справедливо ироничным — твое нынешнее затруднительное положение. Даже ошеломляюще ироничным. После всего, что мы пережили, после того, как ты сумел обойти мои схемы, тебя все же погубит человек из линии Пендергастов. Твой собственный потомок. Твой сын. Думал ли ты о чем-то подобном, брат? Я бы познакомился с ним: у нас с Альбаном нашлось бы много общего. Я бы мог научить его многим вещам.
     Пендергаст не отвечал. Не было смысла реагировать на этот лихорадочный бред.
     Диоген сделал еще глоток лимонада.
     — Но что делает иронию такой упоительно полной, так это то, что Альбан стал лишь вершителем твоей погибели. Твой настоящий убийца — наш собственный прапрапрадед Иезекииль. Поговорим о грехах отцов! Хотя, если разобраться, это ведь не эликсир Иезекииля убивает тебя — ты мучаешься из-за эликсира его косвенной жертвы. Этот Барбо молодец, теперь он получил возможность отомстить сполна, — Диоген помолчал. — Но все же Иезекииль, Альбан и я… прекраснейший семейный круг, ты не находишь?
     Пендергаст сохранял молчание. Диоген же, до сих пор сидя к брату в пол-оборота, продолжал смотреть на необузданно бурлящую лаву у своих ног.
     — Я думал, что ты будешь приветствовать этот шанс на искупление.
     Пендергаст вынужден был, наконец, заговорить.
     — Искупление? За что?
     — И снова это твое ханжество! Это закоснелое чувство морали и ошибочное стремление поступать правильно в этом мире. Знаешь, что для меня так и осталось непостижимой тайной? То, как тебя не мучает осознание того, что мы жили в достатке всю жизнь благодаря состоянию, нажитому Иезекиилем.
     — Ты говоришь о том, что случилось сто двадцать пять лет назад.
     — Неужели течение лет принесло что-нибудь, что уменьшило страдания его жертв? Сколько времени потребуется, чтобы отмыть кровь со всех этих денег?
     — Это ложный тонкий, хитрый ход. Иезекииль нажился бессовестно, но мы стали невинными наследниками этого богатства. Деньги взаимозаменяемы. Мы не виноваты.
     Диоген усмехнулся — едва слышно за ревом вулкана — а затем покачал головой.
     — Как иронично, что я, Диоген, стал твоей совестью.
     Обессилившее от мучений сознание Пендергаста само стало пробиваться сквозь галлюцинации. Он покачнулся на гребне лавы, но смог устоять.
     — Я... — начал он, — я... не... не несу за это ответственность. И я не буду спорить с галлюцинацией.
     — Галлюцинацией? — и вот, наконец, Диоген повернулся к своему брату. Правая сторона его лица — та, которой он был обращен к Пендергасту — выглядела, как обычно, цельной, хорошо сложенной, какой она всегда и была. Но левая сторона сильно обгорела, рубцы стягивали и покрывали кожу уродливым узором от подбородка до корней волос. Кожа левой половины лица была похожа на древесную кору, скуловая кость и глазница без глаза были обнажены и белели. — Просто продолжай убеждать себе в этом, frater, — прокричал он сквозь рев вулкана.
     И так же медленно, как он повернулся к Пендергасту, Диоген снова отвернулся от него, скрывая ужасное зрелище. Его взор вновь обратился на Сциара-дель-Фуоко. И как только он это сделал, сцена кошмара начала колебаться, растворяться, и исчезать, возвращая Пендергаста в его собственную спальню, освещенную приглушенным светом, а свежие волны боли нахлынули на него с новой силой.

57


     Глубоко под спальней Пендергаста Констанс, тяжело дыша, стояла в одной из последних подвальных комнат. Черная нейлоновая сумка была перекинута через плечо, а узоры паутины свисали с ее платья.
     Она добралась до конца кабинета доктора Ленга. Было уже полтретьего дня. Констанс потратила несколько часов, пытаясь собрать необходимые компоненты для противоядия. Опустив нейлоновую сумку, она еще раз сверилась со списком, хотя прекрасно знала, что именно до сих пор так и не нашла. Хлороформ и масло полыни.
     Констанс отыскала большую бутыль хлороформа, но она оказалась плохо запечатанной, и за все эти годы химикат испарился. К собственному удивлению, никаких следов масла полыни она также не обнаружила. Хлороформ был доступен хотя бы по рецепту, пусть будет и совсем непросто уговорить доктора Стоуна выписать его. Но масло полыни — в той концентрации, которая требовалась для создания противоядия из позапрошлого столетия — могло стать большой проблемой, так как в нужной пропорции оно более не использовалось в травяных препаратах из-за своей токсичности. Констанс понимала, что если ей так и не удастся найти нужный ингредиент здесь, внизу, то ей крупно не повезет. Но она верила, что масло просто обязано находиться в одной из коллекций Ленга. Его просто не могло не быть, ведь в патентованных лекарствах того времени оно значилось обычным ингредиентом.
     И все же пока поиски не увенчались успехом.
     Констанс вернулась назад через все комнаты, проскользнув под арками. Она не осмотрела еще только несколько разрушенных кладовых и именно на них сейчас возлагала последние надежды. За эти месяцы они с Проктором провели много часов, разбирая учиненный здесь беспорядок, сгребая в мусор груды битого стекла и осторожно отмывая пролитые химикаты.
     А что если бутылки масла полыни были среди тех — разбитых или выброшенных?
     Она остановилась в дверях одной из комнат, которые они еще не восстановили. Всюду валялись опрокинутые стеллажи, а миллионы осколков битого стекла подмигивали и блестели на полу, усеянном различными цветными пятнами химических веществ и липкими высохшими лужами. Мерзкий запах плесени висел в воздухе, ядовитыми миазмами распространяясь по помещению.
     Однако разбито было не все: многие бутылки лежали на полу нетронутыми, а некоторые шкафы все еще находились в вертикальном или только слегка наклоненном положении, заполненные баночками всевозможных цветов — каждая с этикеткой, надписанной изящным почерком Еноха Ленга.
     Констанс начала с осмотра неразбитых бутылок в уцелевших шкафах. Бутылки звенели под ее пальцами, когда она перебирала их, глаза пробегали по одному латинскому названию за другим. Это была бесконечная вереница химикатов.
     Констанс думала, что скоро сойдет с ума от поисков. Систему сортировки доктор Ленг держал только в своей голове, и после его смерти она так и не смогла ее расшифровать. Констанс подозревала, что система эта могла и вовсе не существовать: Ленг вполне обладал способностью запомнить целую библиотеку химикатов, он обладал идеальной фотографической памятью.
     Закончив с одним шкафом, она приступила к следующему, а затем еще к одному. Одна бутылка упала и разбилась, и Констанс яростно отбросила осколки в сторону. В воздух поднялось неумолимое зловоние. Поморщившись, Констанс продолжила продвигаться по шкафам, сортируя химикаты все быстрее и быстрее. В спешке она уронила еще несколько бутылок.
     Констанс нервно сверилась с часами. Время переползло за три пополудни…
     Зашипев от раздражения, она переместилась к нетронутым бутылкам, валяющимся на полу — тем, что не разбились при падении. Наклоняясь и слыша под ногами хруст битого стекла, она продолжала поиск: поднимая бутылку, читала этикетку и отбрасывала ее в сторону. Здесь лежало множество масел: календулы, огуречника, примулы, коровяка, корня чемерицы... но не полыни. С внезапным разочарованием она набросилась на одну из полок, которую уже обыскала, и смела все бутылки на пол. Те разбились с резким звоном, и тут же действительно ужасающий смрад заполнил комнату.
     Констанс отошла в сторону, тут же пожалев о кратковременной потере хладнокровия. Сделав несколько глубоких вдохов, она снова овладела собой и начала обыскивать последний шкаф, уже потеряв надежду найти нужный ингредиент.
     И вдруг она нашла ее. Большая бутылка с надписью «МАСЛО ПОЛЫНИ» стояла прямо у нее перед глазами.
     Схватив бутылку, Констанс положила ее в сумку и продолжила поиск хлороформа. Через несколько бутылок ей снова улыбнулась удача: в глубине шкафа стоял небольшой, хорошо запечатанный флакон с нужным химикатом. Она положила его в сумку, подняла ее и направилась в сторону лестнице, ведущей к лифту.
     Констанс сочла этот неожиданный проблеск удачи знаком, и преисполнилась искренней радости и надежды.
     Как только она добралась до библиотеки, и книжные полки, скользя, встали на место, появилась миссис Траск и протянула ей телефон.
     — Это лейтенант д’Агоста, — сказала она.
     — Скажите ему, что меня нет.
     С выражением неодобрения миссис Траск продолжала настаивать, протягивая телефон.
     — Он очень настойчив.
     Констанс нехотя взяла трубку и приложила неимоверные усилия, чтобы показаться радушной.
     — Да, лейтенант?
     — Я хочу, чтобы вы и Марго явились сюда. Живо.
     — Боюсь, в настоящий момент мы очень заняты, — ответила Констанс.
     — У меня появилась важная информация. Есть несколько очень, очень плохих людей замешанных в этом. Вас и Марго собираются убить. Я хочу помочь.
     — Вы не сможете помочь нам, — отрезала Констанс.
     — Почему?
     — Потому что... — она замолчала.
     — Потому что вы планируете незаконное дерьмо?
     Ответа не последовало.
     — Констанс, немедленно тащите ко мне свою задницу! Или, да поможет мне Бог, я приду к вам с отрядом и доставлю вас сюда собственноручно.

58


     — Давайте повторим еще раз, — попросил д’Агоста. День уже клонился к вечеру, а Марго и Констанс все еще сидели в офисе лейтенанта. — Вы говорите, что нашли лекарство от того, чем отравили Пендергаста?
     — Противоядие, — подсказала Констанс. — Разработанное Иезекиилем Пендергастом, чтобы нейтрализовать эффект своего же эликсира.
     — Однако вы не уверены.
     — Не до конца, — ответила Марго. — Но мы должны попробовать.
     Д'Агоста откинулся на спинку кресла. Все это казалось сущим безумием.
     — И у вас есть все компоненты?
     — Все, кроме двух, — сказала Марго. — Это растения, и мы знаем, где их найти.
     — И где же?
     Обе промолчали. Д'Агоста пристально взглянул на Марго.
     — Дайте угадаю: вы собираетесь ограбить музей.
     Опять тишина. Лицо Марго побледнело и напряглось, но в ее глазах сиял решительный блеск. Д'Агоста провел рукой по своей лысеющей макушке и пристально посмотрел на двух дерзких женщин, сидящих через стол от него.
     — Послушайте. Я уже не первый день работаю в полиции. Я не идиот и я знаю, что вы планируете что-то незаконное. Но, честно говоря, сейчас мне на это плевать. Пендергаст — мой друг. Что меня действительно волнует, так это то, чтобы вы успешно заполучили эти растения. И не были убиты в процессе этого. Вы понимаете?
     Марго, наконец, кивнула. Д'Агоста повернулся к Констанс.
     — А вы?
     — И я понимаю, — ответила она, но в выражении ее лица сквозило ощутимое несогласие. — Вы сказали, что у вас имеются сведения исключительной важности. Поведаете их нам?
     — Если я прав, то этот Барбо намного опаснее, чем кто-либо мог вообразить. Вам понадобится подкрепление. Позвольте мне помочь вам достать эти растения, где бы они ни находились.
     Снова тишина. Наконец, Констанс поднялась.
     — Как вы собираетесь нам помочь? Вы ведь сами отметили незаконность сего мероприятия.
     — Констанс права, — согласилась с ней Марго. — Вы можете хотя бы вообразить грядущие бюрократические формальности? А ведь у нас совершенно нет на них времени. Пендергаст наш друг — ваш друг — и он умирает. Нужно действовать быстро.
     Д'Агоста почувствовал, что теряет самообладание.
     — Я прекрасно осознаю все это, поэтому и готов переступить черту. Послушайте, черт возьми, если вы не позволите мне помочь, я собираюсь запереть вас обеих в камере. Прямо сейчас. Для вашей же собственной безопасности.
     — Если вы сделаете это, Алоизий непременно умрет, — заметила Констанс с деланной холодностью.
     Д'Агоста шумно выдохнул.
     — Я не позволю вам двоим бегать повсюду, играя в полицейских. Барбо и его люди были на шаг впереди нас все это время. Как вы думаете, я буду себя чувствовать с тремя смертями на сердце вместо одной? Потому что он вполне может попытаться остановить вас.
     — Я надеюсь, что он именно так и поступит, — отрезала Констанс. — А теперь я боюсь, что мы должны идти.
     — Клянусь Богом, я запру вас в камере!
     — Нет, — тихо и почти угрожающе произнесла Констанс, — вы этого не сделаете.
     Д'Агоста поднялся.
     — Оставайтесь здесь. Никуда не уходите.
     Он покинул свой кабинет, закрыв за собой дверь, и подошел к сержанту Джозефу, занимающему удаленный рабочий стол.
     — Сержант? Видите этих двоих в моем кабинете? Когда они уйдут, я хочу, чтобы за ними установили наблюдение. Слежка двадцать четыре часа семь дней в неделю, пока я не дам дальнейших распоряжений.
     Джозеф обернулся на офис д’Агосты. Лейтенант проследил за его взглядом. Через стеклянные двери он увидел, как Констанс и Марго разговаривают между собой.
     — Да, сэр, — ответил Джозеф и вытащил официальный бланк. — Теперь, могу я узнать их имена?
     Д'Агоста подумал и махнул рукой.
     — Забудьте, что я сказал. У меня есть другая идея.
     — Конечно, сэр.
     Д'Агоста открыл дверь своего кабинета, вошел и пристально посмотрел на обеих женщин.
     — Если вы планируете отправиться в музей, чтобы украсть несколько растений, вам нужно беспокоиться не об охранниках, а о людях Барбо. Вы это понимаете?
     Женщины утвердительно закивали.
     — Убирайтесь отсюда.
     Они ушли.
     Д'Агоста смотрел на пустой дверной проем, и его переполняла бессильная злоба. Черт побери, он никогда не встречал в своей жизни более невероятных женщин, чем эти двое! Но существует только один хороший способ обезопасить их или хотя бы уменьшить их шансы пересечься с Барбо: выписать ордер на арест этого человека, привести его на допрос и держать его задницу в участке до тех пор, пока Констанс и Марго буду делать то, что должны. Однако чтобы заполучить ордер, потребуется обработать все доказательства, которые у него есть, объединить их и подать окружному прокурору.
     Он повернулся к своему компьютеру и начал яростно печатать.

***

     Офисы полицейского управления погрузились в молчание. В участке это было типичное предвечернее затишье: большинство офицеров находились на заданиях, но должны были вскоре вернуться, чтобы зарегистрировать преступников или написать рапорты. Прошла минута, затем вторая. А после во внешнем коридоре послышались мягкие шаги.
     Спустя мгновение появился сержант Слейд. Он вышел из кабинета, из которого, если встать с определенного ракурса, открывался прекрасный вид на офис д’Агосты.
     Сержант прошел мимо двери лейтенанта и остановился у следующей за ней — двери в пустую комнату, в которой лейтенант и другие офицеры полицейского управления хранили сопутствующую документацию по расследованиям.
     Слейд, как бы невзначай, осмотрелся вокруг. Рядом никого не было. Повернув ручку, он открыл дверь пустого кабинета, вошел внутрь и запер ее за собой. Свет был выключен, и включать его сержант не стал.
     Убедившись, что остался незамеченным, он направился в сторону стены, общей с кабинетом д’Агосты, из-за которой звуки разговоров доносились практически без потери громкости. Стена была заставлена кучей коробок, и Слейд опустился на колени, чтобы осторожно отодвинуть их в сторону. Приложив пальцы к стене, он ощупывал ее несколько мгновений, пока не нашел то, что искал: крошечный микрофон, встроенный в гипсокартон, с прилагаемым к нему миниатюрным, голосовым активатором цифрового диктофона.
     Поднявшись на ноги и закинув кусок лакричной ириски в рот, Слейд подключил наушник к устройству, затем вставил его в ухо и включил диктофон. Он прослушал запись за несколько минут, медленно кивая самому себе. Сначала он услышал тщетный спор д’Агосты с посетительницами, затем прозвучал скрип открывающейся двери, за которым последовал разговор двух женщин:
     « — Где же именно в музее находится то растение?
     — В Хранилище гербария. Я знаю, где оно расположено, и у меня есть код доступа к нему. А что у вас?
     — Растение, которое нужно мне, находится в Водном зале Бруклинского Ботанического сада. Когда сад закроется, и на улице стемнеет, я спокойно найду его. Мы не смеем больше ждать».
     Слейд улыбнулся. Он собирался получить за эти сведения хорошее вознаграждение.
     Убрав прибор в карман, он аккуратно поставил ящики на место и направился к двери кабинета. Открыв ее, он еще раз убедился, что его не заметили, затем вышел и медленной походкой зашагал вдоль по коридору. Звуки разговоров из кабинета д’Агосты все еще продолжали звучать в его ушах.

59


     Врата «Небесного кладбища» располагались на вершине утеса, слегка усеянного деревьями, с видом на Шрун-лейк. К востоку отсюда в зеленой дали лежал Форт Тикондерога, охранявший подходы к Гудзону. Далеко на севере возвышалась громада горы Марси, самой высокой горы в штате Нью-Йорк.
     Джон Барбо задумчиво шагал по ухоженной траве, неспешно прокладывая себе путь между надгробиями. Земля то поднималась под ногами, то опускалась, медленно и грациозно изгибаясь. То тут, то там показывались извилистые усыпанные гравием тропки, виляющие в зарослях деревьев. Листья рассеивали лучи полуденного солнца и бросали пестрые тени на сонный пасторальный пейзаж.
     Наконец, Барбо подошел к небольшому изысканному семейному участку, состоящему из двух мемориалов, окруженных невысоким железным забором. Он шагнул внутрь и подошел ближе: статуя ангела с прижатыми к груди руками и заплаканными глазами, словно в мольбе, смотрела в небо. В основании памятника было высечено имя: ФЕЛИСИТИ БАРБО. Никаких дат указано не было.
     В правой руке Барбо нес два срезанных цветка: красную розу с длинным стеблем и фиолетовый гиацинт. Он опустился на колени и положил розу перед монументом, после чего медленно поднялся и замер перед скульптурой, созерцая ее в тишине.
     Его жена была убита пьяным водителем почти десять лет назад. Полиция провела расследование крайне небрежно, даже не зачитала права убийце, которым оказался руководитель компании, занимавшейся телефонным маркетингом. Цепь обеспечения сохранности улик также неоднократно нарушалась, за счет чего пронырливый адвокат убийцы сумел добиться для своего клиента всего лишь одного года лишения свободы условно.
     Джон Барбо ценил семью превыше всего. А еще он верил в справедливость. И то, что посчитал справедливостью адвокат убийцы его жены, не укладывалось в картину мира Джона Барбо, он был не в силах ее понять.
     Хотя десять лет назад «Рэд Маунтин» была гораздо менее мощной компанией, Барбо уже тогда обладал существенным влиянием, и имел множество связей в различных сферах. В том числе и в теневых сферах, недоступных обычным людям. Для начала он распорядился, чтобы мужчину снова арестовали, когда более ста грамм кокаина были найдены в его бардачке. Если принимать во внимание первое правонарушение, это обеспечило пять лет обязательного минимального наказания. Шесть месяцев спустя, когда телефонный агент отбывал срок в федеральной исправительной тюрьме Отисвилль, Барбо проследил за тем, чтобы мужчину закололи заточенной отверткой в тюремной душевой и оставили спускать его кровь и его жизнь в канализацию. Это стоило всего десять тысяч долларов.
     Справедливость восторжествовала.
     Барбо бросил последний взгляд на статую. Затем, сделав глубокий вдох, он перешел ко второму памятнику. Этот был намного меньше: простой крест, носящий имя ДЖОН БАРБО МЛАДШИЙ.
     Когда Фелисити не стало, Барбо приложил огромное количество сил, чтобы его маленький сын не чувствовал себя обделенным родительским вниманием. Он осыпал его лаской и нежностью, стараясь сделать его жизнь счастливой. Малыш Джон пережил довольно трудное детство, он отличался очень слабым здоровьем. Перешагнув же порог отрочества, он показал себя талантливым музыкантом и композитором. О, он был настоящим вундеркиндом! Его отец расщедрился для него на все, предоставив ему лучших репетиторов и отправив его в лучшие школы. В Джоне Младшем Барбо видел огромную надежду на будущее своего рода.
     А затем все пошло наперекосяк, и началось это почти невинно. Джон Младший начал немного капризничать, у него заметно поубавился аппетит, а бессонница теперь нападала на него чаще обычного. Барбо списал эти признаки на трудности подросткового возраста, и некоторое время ему удалось сохранять спокойствие. Но потом сыну стало хуже. Джон Младший начал жаловаться на запах — запах, от которого он не мог избавиться. Поначалу это был сладковатый прекрасный аромат лилий, но со временем он изменился, превратившись в мерзкое зловоние гниющих цветов. Юноша ослаб, его начали мучить головные боли и боли в суставах, которые усиливались с каждым днем. Он все чаще бредил, приступы неуправляемого буйства чередовались с периодами усталости и апатии. В бешенстве Барбо обратился за помощью к величайшим врачам мира, но никто не смог поставить диагноз, не говоря уже о лечении болезни. Барбо оставалось только смотреть, как его сын, страдая от невыносимой боли, неуклонно скатывается в безумие. Перспективный музыкант, любимый сын и прекрасный юноша с большими надеждами на будущее стремительно превращался в овощ. Смерть, которая унесла его на шестнадцатом году жизни, пришла по причине сердечной недостаточности, вызванной сильной потерей веса и истощением. Для Джона Младшего эта кончина была почти милосердной.
     Это произошло менее двух лет назад. Тогда Барбо поглотил туман горя. Он стал тенью самого себя, почти потеряв связь с реальностью, и даже не сумел выбрать для сына большой, детально продуманный памятник, как он выбрал для жены. Сама мысль об этом была для него невыносима, поэтому, в конечном итоге, над могилой Джона Младшего возвысился лишь простой крест, ставший свидетельством множества потерянных надежд.
     А почти через год после смерти Джона Младшего, произошло событие, которое Барбо никак не мог предвидеть. Однажды вечером на его пороге появился посетитель. Это был молодой человек, которому на вид было немногим больше лет, чем погибшему сыну Барбо. Этот юноша, казалось, явился с другой планеты, он отличался неуемной энергией и магнетизмом. В его голосе сквозил иностранный акцент, при этом говорил он на превосходном английском. И на этом превосходном английском незнакомец рассказал, как много он знал о Барбо. Точнее, как много он знал о его семейной истории. Он рассказал Барбо о его прапрародителях, Стивене и Этель, которые жили на Дофин-стрит в Новом Орлеане. Этот рассказ тесно переплетался с рассказом о соседе четы Барбо — о Иезекииле Пендергасте, который создал nostrum[151], более известный как «Растительный эликсир и восстановитель здоровья Иезекииля». Именно этот человек — Иезекииль Пендергаст, шарлатан патентованной медицины XIX века — был повинен в страданиях, безумии и гибели тысяч людей, и в числе его жертв были Стивен и Этель Барбо: едва дожив до тридцати лет, оба они умерли от воздействия эликсира в 1895 году.
     «Но это не все», — сказал тогда юноша. — «В вашем роду есть еще одна жертва этого эликсира, и она гораздо ближе к вам, мистер Барбо. Это ваш собственный сын, Джон Младший».
     Молодой человек объяснил, как эликсир вызвал эпигенетические изменения в кровной линии семьи Барбо — наследуемые изменения генетической структуры, которые, в данном случае, перепрыгнули через поколения, чтобы убить его сына, более ста лет спустя.
     Лишь тогда незнакомец поведал о реальной причине своего визита. Семья Пендергастов до сих пор жила и здравствовала… точнее, жил и здравствовал один из ее представителей, Алоизий Пендергаст, специальный агент ФБР. Он был не только жив, но и процветал благодаря богатствам, нажитым Иезекиилем на его смертельном эликсире. После молодой человек ошеломил Барбо, выдав еще одну подробность: он сказал, что приходится специальному агенту Пендергасту сыном. Альбан рассказал сложную и весьма спутанную историю своей жизни, после чего предложил трудновыполнимый, любопытный, но чрезвычайно интересный план мести.
     «И еще кое-что», — заметил Альбан. Эти слова словно отпечатались в сознании Барбо. «У вас может возникнуть соблазн открыть на меня охоту и таким образом ликвидировать еще одного Пендергаста. Я предостерегаю вас от любой подобной попытки. У меня есть замечательные способности выше вашего понимания. Довольствуйтесь моим отцом. Он единственный живет как паразит, питаясь богатством Иезекииля». А затем он оставил после себя обширный пакет документов, подтверждающих его историю, и, изложив свой план... растворился в ночи.
     Барбо проигнорировал упоминание о неких «способностях», приняв его за бахвальство молодости. Он послал двух человек вслед за Альбаном: замечательных и опытных профессионалов. Один вернулся с болтающимся на ниточке глазом, а другой был найден с перерезанным горлом. И все это Альбан совершил вполне сознательно — на виду у камер безопасности Барбо.
     «У меня есть замечательные способности гораздо выше вашего понимания». Действительно, у него были некие замечательные способности. Но они не были вне понимания Барбо. И это стало роковой ошибкой Альбана.
     История, рассказанная этим самонадеянным выскочкой, выглядела слишком странно, чтобы быть правдой. Однако Барбо подробно ознакомился с переданным ему пакетом, чтобы расставить все точки над «i». И когда он прочел историю своей семьи, вспомнил симптомы своего сына, а в особенности, когда сам сдал анализы крови, он понял, что Альбан все же говорил ему правду. Это стало для него откровением. Открытием, превратившим его скорбь в ненависть, а ненависть — в одержимость.
     В нагрудном кармане его костюма зазвонил сотовый телефон. Глядя в направлении горы Марси, Барбо вынул его из кармана.
     — Да? — ответил он.
     Всю следующую минуту он только слушал, что говорил ему собеседник, и костяшки его пальцев начинали медленно белеть от того, с какой силой он сжимал телефон. В его взгляде читалась смесь потрясения и ярости.
     — Хотите сказать, — прервал он, — что он не только знает, что произошло, но и предпринимает шаги, чтобы обратить эффект вспять?
     Он снова прислушался к голосу на другом конце провода. На этот раз он молчал дольше.
     — Ладно, — сказал Барбо, наконец. — Вы знаете, что делать. И вам придется действовать быстро. Очень быстро.
     Он повесил трубку, и проворно набрал другой номер.
     — Ричард? Команда оперативников готова? Хорошо. У нас новая цель. Я хочу, чтобы ты подготовил их к экстренному развертыванию в Нью-Йорке. Да, немедленно. Они должны подняться в воздух в течение получаса.
     И с этими словами он сунул телефон обратно в карман, развернулся и быстро покинул кладбище.

60


     Констанс Грин прошла через парадные двери особняка на Риверсайд-Драйв только к шести часам вечера, вернувшись из полицейского участка. Она прошагала по коридору к столовой и пересекла выложенное мрамором пространство зала приемов. В помещении стояла полная тишина, нарушаемая лишь мягкой поступью Констанс. Казалось, что особняк давно покинут всеми его обитателями: Проктор еще не восстановился после аварии и до сих пор находился в больнице, миссис Траск готовила что-то далеко, в кухне, а доктор Стоун, вероятно, сидел наверху, подле постели Пендергаста.
     Констанс прошла по украшенному гобеленами коридору мимо мраморных ниш, повторяющихся через одинаковые промежутки, и мимо стен, оклеенных розовыми обоями. Теперь она поднялась по задней лестнице, легко шагая по ступеням, чтобы свести к минимуму скрип старых половиц. Как только в длинном верхнем коридоре она миновала большое и отвратительное чучело белого медведя, то сразу повернула к двери, находящейся слева. Она положила руку на дверную ручку, вздохнув, повернула ее, и тихонько толкнула дверь.
     Доктор Стоун бесшумно поднялся с кресла возле двери. Его присутствие раздражало Констанс, как и весь его облик: эта щегольская одежда, желтый галстук, черепаховые очки… А еще его беспомощность. Он был решительно неспособен сделать что-либо сверх оказания поддерживающей помощи ее опекуну. Констанс знала, что несправедливо судить его за это, но сейчас ее добродетели не хватало на справедливость.
     — Я хотела бы остаться с ним наедине, доктор.
     — Он спит, — сказал он, удаляясь.
     Пока состояние Пендергаста не ухудшилось, Констанс почти не бывала в его покоях, поэтому сейчас, остановившись в дверях, она с любопытством осмотрелась. Комната была небольшой. Тусклый свет лился из утопленного молдинга, проходившего непосредственно под потолком, и исходил от единственной лампы Тиффани, стоявшей на тумбочке. Окон здесь не было. На белых обоях были сделаны декоративные бордовые разводы с тонким узором Флер-де-Лис[152]. Стены украшало несколько картин: небольшой набросок Караваджо «Мальчик с корзиной фруктов», морской пейзаж Тернера и гравюра Пиранези[153]. Книжный шкаф, был заставлен тремя рядами старых томов, переплетенных кожей. Также в комнате наличествовало несколько музейных экспонатов, которые вместо того, чтобы демонстрироваться как произведения искусства, использовались по назначению: римская стеклянная урна была наполнена минеральной водой, а в канделябре византийской эпохи стояло шесть белых несгоревших свечей. Ладан курился в древнеегипетской курильнице, изготовленной из фаянса, и в комнате от нее висел тяжелый запах — то была тщетная попытка изгнать вонь, которая день и ночь донимала Пендергаста. Стойка из нержавеющей стали с подвешенной на ней капельницей резко контрастировала с остальной частью элегантной мебели в комнате.
     Пендергаст неподвижно лежал в постели. Его светлые волосы, потемневшие от пота, необычайно выделялись на белоснежных подушках. Кожа на лице — и без того фарфорово-белая — сейчас стала почти прозрачной. Констанс почти что могла различить под ней мышцы и тонкие выступающие кости. Голубые вены на лбу выделялись особенно сильно. Глаза были закрыты.
     Констанс подошла к кровати. Морфин поступал по одному миллиграмму каждые пятнадцать минут. Она отметила, что доктор Стоун поставил блокировку дозы — не более шести миллиграмм в час: поскольку Пендергаст отказывался от наблюдения медсестры, важно было следить, чтобы у него не произошла передозировка лекарствами.
     — Констанс.
     Шепот Пендергаста удивил ее. Выходит, он все-таки не спал. Или, возможно, ее движения, насколько тихими они бы ни были, пробудили его.
     Она обошла вокруг кровати и присела у ее изголовья. В той же самой позе она сидела у постели Пендергаста в Женеве всего три дня назад. Стремительное ухудшение состояния его здоровья с тех пор не на шутку пугало ее. И все же, несмотря на слабость и постоянное напряжение, он боролся. Сражался с болью и безумием, как только мог, чтобы спасти свое сознание.
     Она увидела, как его рука двинулась под одеялами и вскоре скользнула поверх них. В ней оказался листок бумаги, и он поднял его, покачивая.
     — Что это?
     Констанс была потрясена холодностью и злостью, сквозившими в его голосе. Она взяла бумагу и признала в ней список ингредиентов, который сама же и написала. Похоже, она забыла его на столе в библиотеке, которая стала своего рода командным пунктом для нее и Марго. Глупый недосмотр, очень глупый. Теперь скрыть свои намерения было нельзя.
     — Иезекииль разработал противоядие, чтобы попытаться спасти свою жену. Мы собираемся приготовить его для тебя.
     — Мы? Кто это «мы»?
     — Марго и я.
     Его глаза прищурились.
     — Я запрещаю.
     Констанс пристально взглянула на него.
     — У тебя нет права голоса в этом вопросе.
     Он с явным усилием поднял голову.
     — Ты ведешь себя, как полная дура! Вы не представляете, с кем имеете дело. Барбо смог убить Альбана. Он одолел меня. Он непременно убьет и вас.
     — Он не успеет. Я собираюсь сегодня в Бруклинский Ботанический сад, а Марго сейчас уже в музее — мы собираем последние ингредиенты.
     Казалось, бледно-голубые глаза вспыхнули, глядя на нее.
     — Барбо, или его люди, будут ждать тебя в саду. И уже наверняка ждут Марго в музее.
     — Невозможно, — ответила Констанс. — Я только сегодня утром нашла этот список. Марго и я — единственные, кто видели его.
     — Он лежал в библиотеке, на виду.
     — Барбо не мог попасть в дом.
     Пендергаст полностью приподнялся, хотя, похоже, что от этого у него закружилась голова.
     — Констанс, этот человек — само исчадие ада. Не ходи в Ботанический сад.
     — Я сожалею, Алоизий. Но я уже сказала, что собираюсь бороться за тебя до конца.
     Пендергаст мучительно зажмурился.
     — Не понимаю… зачем же ты тогда пришла, если не хочешь внять голосу разума?
     — Попрощаться. В случае, если... — Констанс запнулась.
     На этих словах Пендергаст попытался собрать остатки своих сил. Величайшим усилием воли он поднялся на одном локте. Его взгляд слегка прояснился, и он внушительно посмотрел на Констанс. Рука исчезла под одеялами и вскоре снова появилась, извлекая на этот раз «Лес Баер» .45 калибра. Пендергаст подтолкнул его к ней.
     — Если ты отказываешься прислушаться к голосу разума то, по крайней мере, возьми это. Он полностью заряжен.
     Констанс сделала шаг назад.
     — Нет. Напомнить, что случилось в прошлый раз, когда я пыталась стрелять из пистолета?
     — Тогда принеси мне телефон.
     — Кому ты будешь звонить?
     — Д'Агосте.
     — Нет. Заклинаю тебя, не надо. Он будет только мешать.
     — Констанс, ради Бога! — его голос оборвался. Он застонал и медленно откинулся на белые простыни. Даже такие незначительные усилия истощили его до крайней степени.
     Констанс растерялась. Она была потрясена и глубоко тронута тем, как сильно он переживает за нее. Ей не стоило сюда приходить, ведь ее упрямство сильно побеспокоило его, а в столь тяжелом состоянии больному нужен абсолютный покой. Она сделала глубокий вдох и решила соврать.
     — Тише, Алоизий. Успокойся. Ты высказал свою точку зрения, и я обязана уважать ее. Я не пойду в сад. И отзову Марго.
     — Я всем сердцем надеюсь, что ты не обманываешь меня, — он продолжал пристально смотреть на нее, а его голос упал до едва слышного шепота.
     — Нет. Не обманываю.
     Он подался вперед и прошептал из последних сил:
     — Не ходи в Ботанический сад.
     Констанс оставила ему телефон и, тяжело дыша, вышла в коридор. Там она остановилась, раздумывая.
     Пока Алоизий не предупредил, она не думала, что Барбо может поджидать ее в Ботаническом саду. Это была удручающая мысль, и все же фатального изменения плана она не вызывала.
     Констанс знала, что ей понадобится оружие. Не пистолет, конечно, но что-то более подходящее ее... стилю.
     Быстро пройдя по коридору, она спускалась по ступенькам в приемную залу, повернула и вошла в библиотеку, где сдвинула тайную книгу, и проскользнула в лифт, следующий на цокольный этаж. Прибыв вниз, она почти пробежала по коридору к грубо вытесанной лестнице, ведущей в подвал, которая по спирали спускалась в еще более глубокие подземелья, исчезая в призрачной тени среди пропахших пылью комнат, которые там располагались.

***

     Ожидая в своей соседней комнате, доктор Стоун услышал удаляющиеся шаги Констанс. Он вышел и вернулся в спальню Пендергаста, немного дрожа при мысли о посетительнице. Несмотря на то, что Констанс, безусловно, была хорошенькой молодой женщиной со вкусом, изяществом и экзотической красотой, она источала холод, как сухой лед — вдобавок ко всему, в ней было что-то неправильное, некое качество, которое вызывало у него мороз по коже.
     Он обнаружил, что его пациент снова спит. Телефон выпал из его руки и лежал на простынях рядом с его открытой ладонью. Доктор поднял и проверил его, интересуясь, кому он пытался позвонить. Увидев, что звонок так и не был сделан, он аккуратно выключил телефон и положил обратно на бюро, после чего снова занял свое место в кресле у двери, ожидая — в чем он был точно уверен — что это будет долгая ночь... прежде чем настанет конец.

61


     Марго поняла, что попасть в музей после закрытия будет для нее большой проблемой. Она была уверена, что Фрисби вписал ее имя в список лиц, подлежащих особому досмотру, и передал этот список на пост охраны на первом этаже — то был единственный путь, по которому можно было войти в здание и выйти из него после закрытия. Поэтому Марго решила просто спрятаться в музее. Она возьмет то, за чем пришла, и выйдет через пост безопасности после закрытия с небрежным видом, сообщив, что просто уснула в лаборатории — такое происходит с местными сотрудниками сплошь и рядом.
     Когда подошло время, Марго, изображая из себя обычного посетителя музея, пробралась в самые отдаленные и наименее посещаемые залы. От волнения она ощутила неприятное сдавливание в груди, дыхание ее сбилось. Когда охранники начали обход, выводя посетителей, она спряталась в туалете и забралась на сиденье унитаза, выжидая и изо всех сил мысленно стараясь расслабиться. Наконец, около шести часов вечера все вокруг стихло. Марго прокралась назад.
     В залах было уже пусто, и она могла расслышать шаги совершавших обход охранников, эхом отражающиеся от мраморного пола. Для нее эти звуки служили оповещающим сигналом, позволяющим ей вовремя спрятаться и переждать, пока она направлялось в то место, которое — как ей недавно стало известно — охранники точно не станут тщательно проверять. Это был альков Брюхоногих Моллюсков.
     Неужели она действительно собирается сделать это? Сможет ли она это осуществить? Она успокоила себя, вспомнив слова Констанс: «Послушайте, доктор Грин, эти растения жизненно важны, если мы хотим спасти Алоизия».
     Марго нырнула в альков и спряталась в заднем глубоком потаенном уголке. Ее охватила дрожь, когда она осознала, что это было, вероятно, то же самое место, где скрывался убийца Марсалы.
     Охранники, как она и ожидала, проходили мимо алькова примерно каждые полчаса, но так и не удосужились посветить своими фонариками внутрь. Ни одно преступление не совершается дважды на одном и том же месте — они вернулись к «прежнему статус-кво по преступлениям». Время от времени сотрудник или сотрудница также проходили мимо нее, направляясь к выходу, но приблизительно в девять часов вечера музей совершенно опустел. Без сомнения, здесь оставалось еще несколько кураторов, которые до сих пор трудились в своих лабораториях и кабинетах, но шанс нарваться на них был невелик.
     Мысль о том, что она собирается сделать — куда она собирается пойти — заставляла сердце Марго неистово колотиться в груди. Она намеревалась спуститься в то самое место, которое пугало ее больше всего на свете. Столкнуться лицом к лицу с тем, что будило ее посреди ночи, из-за чего она плакала и обливалась холодным потом. После всего, что она пережила, она больше не могла приходить в музей без пузырька ксанакса[154] в сумочке. Марго собиралась принять ксанакс, как только придет в музей, но в последний момент передумала: ей следовало до последнего оставаться бдительной, и лекарство она решила принять, только если и впрямь впадет в панику. Чувствуя, что тревога накатывает на нее, Марго начала делать медленные и глубокие вдохи, заставляя себя сосредоточиться на малых, ближайших шагах, а не на всей задаче в целом. Она приняла решение, что будет все делать по порядку, шаг за шагом.
     Еще один комплекс длинных глубоких вдохов, и вот настало время действовать.
     Выскользнув из алькова после того, как во время очередного обхода охранник прошел мимо, Марго прокралась по коридорам до ближайшего грузового лифта и вставила свой ключ в гнездо. Хотя это был ключ низкого уровня доступа, Фрисби уже прислал ей письмо с просьбой вернуть и его. Но она получила этот ключ только сегодня днем и решила, что у нее есть хотя бы сутки до того, как напыщенный осёл сделает из этого проблему.
     Лифт кряхтел и скрипел, прокладывая путь вниз к тому, что называлось Зданием шести подвальных хранилищ — анахронизм[155], учитывая, что все здания (в том числе и музей) теперь были связаны между собой в единый запутанный лабиринт. Двери открылись, и в воздухе тут же послышался знакомый запах нафталина, плесени и старых вещей. Эта вонь возникла так внезапно, что тревога горячей волной прокатилась по телу Марго, напоминая о тех временах, когда она подверглась преследованию в этих самых коридорах.
     Но это случилось давно, и все эти ее страхи можно было классифицировать как фобии. Здесь не было ничего, что угрожало бы ей сейчас, разве что заблудший сотрудник музея потребует ее удостоверение личности.
     Сделав несколько стабилизирующих вдохов, Марго вышла из лифта. Открыв дверь в Здание шести хранилищ, она спокойно прошла по длинным тусклым проходам, увешанным лампочками в клетках, прокладывая себе путь к Ботанической коллекции.
     Пока все шло хорошо. Она вставила ключ в помятые металлические двери главной Ботанической коллекции и обнаружила, что он все еще работает. Дверь открылась на смазанных петлях. Комната, лежащая за ней, была погружена во тьму, и Марго достала мощный налобный светодиодный фонарь, который припрятала в сумке. Надев его на голову, она решительно шагнула внутрь. Темные ряды шкафов растянулись перед ней, исчезая во тьме, а спертый воздух еще сильнее запах нафталином.
     Марго вдруг замерла. Ее сердце заколотилось в груди так сильно, что она почти не смогла дышать. Приложив руку к груди, она попыталась восстановить самообладание и побороть приступ иррационального страха. Несмотря на все, что она говорила сама себе, запах, темнота и странные звуки снова вызывали в ней панику и всепоглощающий ужас. Успокаивающие вдохи больше не помогали, поэтому она перестала концентрироваться на них и делала теперь каждый шаг, повинуясь исключительно голосу разума.
     «Шаг за шагом». Подбадривая себя, она сделала шаг вперед, во тьму, а затем другой. Теперь она должна была закрыть за собой дверь — неразумно было бы оставить ее открытой. Марго повернулась и легко закрыла ее, блокируя тот незначительный свет, что лился из коридора.
     Снова развернувшись, она посмотрела прямо перед собой. Хранилище гербария располагалось в дальнем конце комнаты. Полки, содержащие стабилизированные в жидкости растения, поднимались в темноте вокруг нее — так называемые мокрые коллекции — и, подобно узким проходам, уходящим в двух направлениях, исчезали во мгле.
     «Давай, вперед», — скомандовала Марго сама себе. Она направилась по проходу, что находился по левую руку от нее. По крайней мере, эти образцы не смотрят на нее из темноты, как скелеты динозавров и чучела животных в некоторых других помещениях хранилища. Ботанические образцы не страшные.
     И все же это «смягчающее обстоятельство» не могло успокоить ее: однообразие этого места, его узкие проходы, выглядящие одинаково, сверкающие бутыли, которые иногда напоминали множество глаз, смотрящих на нее из темноты — все это нагоняло на нее иррациональный ужас.
     Марго быстро миновала проход, повернула направо, прошла еще немного, свернула налево, а потом еще раз направо, двигаясь по диагонали в дальний угол. И почему эти хранилища сделали такими запутанными?
     Через мгновение Марго вдруг остановилась. Она что-то услышала. Гулкий звук от ее поступи изначально скрыл это, но теперь она была уверена, что все же что-то слышала.
     Она замерла, прислушиваясь, стараясь не дышать. Но единственными звуками были слабые скрипучие и щелкающие шумы, которые, казалось, никогда не смолкали в музее — вероятно, они были вызваны осадкой здания или принудительной воздушной вентиляцией.
     Тревога возросла. Куда дальше? Паника заставила ее забыть, какой поворот был следующим в сети стеллажей. Если она потерялась, потерялась в этом лабиринте...
     Заглушая страх, Марго приняла быстрое решение и прошла до конца прохода, пока не уперлась в стену хранилища. Она не осознавала, что действительно движется в правильном направлении. Ориентируясь на свои инстинкты, она последовала по стеле к дальнему углу.
     И вот Марго вышла к нему. К хранилищу. Оно больше походило на старый банковский сейф, переделанный под новую цель. Что ж, возможно, когда-то именно сейфом оно и было. Дверь в хранилище была выкрашена в темно-зеленый цвет, в центре было вмонтировано большое поворотное колесо, а для дополнительной защиты на стене была встроена клавиатура, в данный момент мигающая красным. Со вздохом облегчения Марго ввела и подтвердила последовательность чисел, которую запомнила в офисе Йоргенсена.
     Клавиатура сменила цвет с красного на зеленый. «Слава Богу». Марго повернула колесо и отворила тяжелую дверь. Заглянув внутрь, она осветила фонарем пространство. Это было небольшое помещение — быть может, восемь на десять футов — со стальными полками, охватывающими все три стены. Марго посмотрела на тяжелую дверь. Нельзя было гарантировать, что она не заблокирует посетителя внутри, когда ее закроют, но оставлять ее открытой не следовало. Борясь со страхом, Марго все же частично прикрыла дверь, пойдя на небольшой компромисс с собой.
     «Шаг за шагом» — напомнила она себе, чувствуя, что паника вновь начинает захлестывать ее. Сосредотачиваясь на задаче, она обратила внимание на этикетки и принялась читать их под светом налобного фонаря. Эти этикетки были изготовлены в разное время — некоторые оказались весьма древними, надписанными выцветшими коричневыми чернилами, другие — намного новее, напечатанные на лазерном принтере. В дальнем углу хранилища помимо стеллажей она увидела пару древних духовых трубок — судя по резному декору, из Амазонии и Гвианы, индийского происхождения. Небольшой колчан из плетеного бамбука, содержащий несколько дротиков, свисал с одной из них. Марго удивилась. «Что они тут делают?» Вполне вероятно, что дротики были изготовлены с использованием яда лягушек, а не растений. Она предположила, что их заперли здесь из-за их ядовитой природы.
     Марго вернулась к изучению этикеток, быстро обнаружив ящик, помеченный: «МИКОГЕТЕРОТРОФЫ». Она потянулась за ним, и он бесшумно выскользнул, открываясь. В нем находились стеллажи образцов, устроенные не так, как в традиционной висячей картотеке. Старые засушенные экземпляры растений, изготовленные много лет назад, были прикреплены к пожелтевшим бумажным листам с надписями на них, сделанными тонким почерком и описывающими, чем именно эти образцы являются. Те, в свою очередь, были запечатаны между высокотехнологичными стеклянными пластинами. Образцов было не слишком много, и меньше чем через минуту она нашла экземпляры Американской тисмии.
     Все прошло невероятно хорошо. Если бы только она смогла удержать свой страх под контролем, то вышла бы из здания в течение десяти минут. Задача была непростой: тело от ужаса покрывал липкий пот, а сердце по-прежнему бешено колотилось в груди. Радовало одно: ее стратегия «шаг за шагом» позволяла, по крайней мере, оставаться в здравом уме.
     В ящике обнаружилось три пластины с тисмией, одна из которых содержала несколько подземных корневищ, другая — образцы надземного растения, и последняя — одно из соцветий и семян.
     Марго припомнила слова Йоргенсена. «Я никогда бы не допустил уничтожения образца исчезнувшего растения — последнего в своем роде — для создания одной порции лекарства. В чем ценность обычной человеческой жизни перед лицом последнего существующего экземпляра вымершего растения?»
     Она взглянула на растение с мелкими белыми цветами и не смогла согласиться с таким человеконенавистническим мировоззрением. Может, им и не понадобятся все три образца, но Марго заберет их с собой.
     Она бережно спрятала их в свою сумку, застегнула ее и перекинула через плечо. С особой осторожностью она выключила фонарь и толкнула дверь в хранилище. Прислушиваясь, она шагнула в темноту.
     Все вокруг было спокойно. Марго вышла и на ощупь руками закрыла дверь бывшего сейфа, после чего повернула колесо. Дверь автоматически заблокировалась, и зеленый свет снова переключился на красный.
     «Сделано!»
     Она развернулась и, дотянувшись, включила свой налобный фонарь.
     Перед ней возвысился темный силуэт мужчины, а потом внезапно вспыхнул яркий свет, ослепивший ее.

62


     Д'Агоста встал из-за стола и потянулся. Спину ломило от многочасового сидения на жестком деревянном стуле, а правое ухо подергивало болью от того, что лейтенант на протяжении нескольких часов почти непрерывно разговаривал по телефону. Он потратил уйму времени, ведя беседы с офисом прокурора, пытаясь получить ордер, чтобы привезти на допрос Джона Барбо. Но прокурор не разделял взглядов д’Агосты на этот вопрос, и прямо заявлял, что не видит никакой веской причины для ареста такого человека, как Джон Барбо — хотя бы потому, что тот сразу вызовет адвоката и превратит в ад жизнь всего полицейского участка.
     Для д’Агосты цепочка рассуждений казалась очевидной: Барбо нанял Ховарда Рудда изображать из себя фальшивого доктора Уолдрона, который, в свою очередь, использовал Виктора Марсалу, чтобы получить доступ к скелету давно умершей миссис Паджетт. Барбо были нужны кости скелета, чтобы распознать компоненты эликсира Иезекииля Пендергаста. Это позволило ему воссоздать тот самый эликсир и использовать его на Пендергасте. Д'Агоста не сомневался, что, когда люди Барбо подбросили труп Альбана на порог Пендергаста, тем самым запустив ловушку, Рудд убил Марсалу, чтобы спрятать концы в воду — без сомнения, он заманил лаборанта в отдаленный уголок музея под предлогом оплаты или чего-то подобного. Это казалось столь же очевидным, как и то, что Барбо использовал Рудда в качестве приманки для Пендергаста в ветеринарной комнате в «Солтон Фонтенбло». И там они оба были отравлены газом с эликсиром. Все ради мести за отравление Иезекиилем прапрародителей Барбо и смерть его сына.
     Хотя он не мог знать это наверняка, но д’Агоста был точно уверен, что Барбо нанял Рудда три года назад, погасив его долги. Он дал ему новое лицо и новые документы и держал его в качестве анонимного силовика, которого мог использовать для любых своих гнусных дел, поддерживая его верность тем, что угрожал расправой над семьей. Это, определенно, имело смысл.
     Прокурор не стал выслушивать это: он отклонил все доводы с едва скрываемым презрением, назвав все это теорией заговора, предположениями, домыслами и фантазиями, нисколько не подкрепленными точными медицинскими данными.
     Д'Агоста вынужден был провести добрую часть раннего вечера, обзванивая различных ботанических экспертов и фармацевтических специалистов в поисках необходимых медицинских данных. Но он быстро понял, что для убедительности требуется провести тесты, анализы, слепые исследования, и так далее, и так далее. Лишь после этого могут быть сделаны какие-то обоснованные выводы.
     Но должен же быть способ накопать необходимое количество доказательств! Хотя бы для того, чтобы продержать задницу Барбо в кабинете лейтенанта достаточно долго, и Марго с Констанс успели сделать свое дело.
     «Основание для ареста. Сукин сын». Должно быть доказательство, что он нечист на руку! Оно наверняка где-то есть. Д’Агоста чувствовал, что упускает что-то. Нечто очень важное, доказывающее, что у Барбо рыльце в пушку.
     Разочарованный, он встал из-за стола. Уже пробило девять часов вечера. Ему было нужно подышать свежим воздухом, прогуляться, очистить голову. Надев пиджак, д’Агоста подошел к двери, выключил свет и вышел в коридор. Пройдя несколько шагов, он остановился. Может, у Пендергаста имелись бы некоторые соображения насчет того, как надавить на Барбо? Но нет — агент был слишком слаб для подобного разговора. Состояние Пендергаста наполнило его гневом и чувством бессилия.
     Сделав пару шагов прочь от своего кабинета, лейтенант остановился. Файлы Марсалы находились рядом. Пожалуй, сейчас следовало снова просмотреть их и поискать, не упустил ли он чего-то важного в начале расследования? Может, найдется путеводная нить, которая свяжет с Барбо хотя бы с убийством Марсалы? Д’Агоста вошел в свободную комнату, которая использовалась в качестве склад для сопутствующей документации по расследованиям.
     Включив свет, лейтенант начал обследовать стопки папок, сваленные на столе для совещаний и у стен. Он собирался найти все, что у него было на Ховарда Рудда. Если Барбо когда-нибудь засветился в Гэри, штат Индиана, можно было…
     Д’Агоста вдруг застыл без движения. Его блуждающий взгляд остановился на единственной мусорной корзине. В ней находилась только одна вещь: скомканный фантик от ириски.
     Вездесущие ириски Слейда. Какого черта он здесь делал?
     Д'Агоста сделал вдох, потом еще один. Нельзя было поддаваться паранойе. Это был просто фантик от ириски, не более того. К тому же Слейд имел все полномочия, чтобы находиться здесь и просматривать эти файлы. Д'Агоста понятия не имел, почему, но вдруг его полицейские инстинкты встрепенулись. Он вновь огляделся — на этот раз более внимательно. Ящики и шкафы для хранения документов выстроились вдоль стен. Файлы находились там же, где — как он и помнил — он их оставил. Слейд, скорее всего, просматривал их, но… возможно, Англер по какой-то причине не хотел, чтобы д’Агоста знал об этом? В конце концов, Англер прекрасно знал, что д’Агоста и агент Пендергаст дружны.
     Нагнувшись, чтобы достать файлы Рудда, лейтенант вдруг заметил на ковре напыление из белого гипса. Это было небольшое пятно — прямо у стены, смежной с его собственной. Д'Агоста подошел к стене и отодвинул от нее коробки. В ней чуть выше плинтуса зияло небольшое отверстие. Он опустился на колени и присмотрелся внимательнее, позволив пальцу очертить контур дыры, которая составляла около половины сантиметра в диаметре. Он прозондировал его разогнутой скрепкой и обнаружил, что оно не проходит насквозь через всю стену.
     Его взгляд вернулся к пыли из белого гипса. Это отверстие явно было сделано недавно.
     Фантик, недавно просверленное отверстие... Конечно же, эти два факта могли быть никак не связаны между собой. Но затем д’Агоста вспомнил, что Слейд неправильно переоформил информацию на Барбо из полиции Олбани. Действительно ли она сошла со стола Англера? Да и показывал ли ее Слейд Англеру вообще — до того, как ошибочно зарегистрировал?
     Олбани. Это была еще одна зацепка. Разве Слейд не сказал, что Англер в отъезде и навещает родственников на севере?
     Д’Агоста метнулся обратно, к себе в кабинет и, не потрудившись включить свет, ввел свой пароль на компьютере, получив доступ к персональным данным сотрудников убойного отдела. Открыв файл Питера Англера, д’Агоста нашел расширенные записи о ближайших родственниках, которые все офицеры полиции обязаны были указывать. В записи значилось: сестра, Марджори Англер, Ровен-стрит, 2007, Колони, штат Нью-Йорк.
     Он схватил телефон и набрал номер, указанный на экране монитора. Гудок прошел три раза, прежде чем он получил ответ.
     — Алло? — послышался женский голос.
     — Это Марджори Англер? Меня зовут Винсент д’Агоста. Я лейтенант полиции Нью-Йорка. Лейтенант Англер сейчас у вас?
     — Нет. Он никогда не остается у меня вечером...
     — Когда вы в последний раз разговаривали с ним?
     — Дайте вспомнить… я думаю, четыре-пять дней назад.
     — Могу я спросить, о чем вы говорили?
     — Он сказал, что поедет на север штата. И что работает над каким-то расследованием. Он сказал, что у него мало времени, но он надеялся заехать ко мне на обратном пути в Нью-Йорк. Что странно, он так и не появился и ни слова не сказал. Я предположила, что у него возникло слишком много дел. Такое бывает.
     — Он упоминал, куда собирается?
     — Да. Адирондак. А в чем дело?
     — Хотел бы я знать, — буркнул он, скорее, разговаривая с самим собой, нежели с собеседницей. — Послушайте, миссис Англер, вы мне очень помогли. Спасибо.
     — Не стоит благодарности, — заговорила она, но д’Агоста оборвал связь, не дослушав. Дыхание его участилось. Адирондак. Месторасположение «Рэд Маунтин Индастрис».
     Несколько дней назад Англер направился в Адирондак. Почему он не вернулся в город? Казалось, что он исчез. Почему Слейд соврал о его местонахождении? Или Слейд просто ошибся? И потом — эта дыра в стене. В такое отверстие вполне можно было поместить миниатюрный микрофон. Неужели Слейд установил встраиваемый микрофон в стену кабинета лейтенанта? Если это так, то он подслушивал все телефонные звонки д’Агосты. И он, без сомнения, подслушал его разговор с Марго и Констанс.
     Дыра была пуста. Микрофон исчез. Это означало, что соглядатай посчитал, что у него имеется вся необходимая ему информация.
     Это казалось слишком невероятным, чтобы быть правдой: Слейд был «грязным» копом. И на кого же он мог работать? Ответ был только один: на Барбо.
     Теперь беспокойство о том, что Барбо мог как-то угрожать Марго и Констанс перестало быть смутным — оно переросло во всепоглощающее. Этому человеку теперь известно, что подслушал Слейд. Другими словами, ему известно практически все. В том числе и то, что Марго направилась в музей, а Констанс собиралась в Ботанический сад, чтобы достать необходимые растения для противоядия.
     Д'Агоста схватился за телефон еще раз, но замер, интенсивно размышляя. Сложилась сложная ситуация. Обвинять коллегу-полицейского в продажности? Ему, черт возьми, лучше быть правым.
     Правда ли это? Был ли Слейд замешан? Боже, у него был всего лишь фантик, и неправильно оформленный документ. Явно недостаточно доказательств, чтобы уничтожить карьеру сержанта.
     И ведь вызвать подкрепление д’Агоста просто не мог. Его офицеры решили бы, что он спятил — улик на Слейда было даже меньше, чем он предоставил прокурору на Барбо. У него не было ничего. Нет, он должен был сам помочь Марго и Констанс. Он может быть прав, а может и ошибаться — но у него нет другого выбора, кроме как действовать, и действовать быстро, потому что, если он прав, последствия могут оказаться слишком жуткими, чтобы их вообразить.
     Д‘Агоста выбежал из офиса и понесся к лифту — так быстро, как только мог.

63


     Марго застыла, парализованная слепящим светом.
     — Так, так, и почему же я не удивлен? — послышался голос Фрисби. — Выключите этот проклятый налобный фонарь. Вы выглядите, как шахтер.
     Марго послушалась.
     — Вот и вы, точно по графику, пойманы с поличным на краже одного из самых ценных экземпляров нашего гербария, — в его голосе звучало торжество. — Это уже не внутреннее дело музея, доктор Грин. Это уголовное преступление, требующее полицейского расследования. Это позволит упрятать вас в тюрьму на многие годы, если не навсегда, — Фрисби, наконец, отвел луч света в сторону и — теперь видимый — протянул руку. — Отдайте мне вашу сумку.
     Марго замешкалась. Что он здесь делает? Как он мог узнать?
     — Отдайте мне вашу сумку, или я буду вынужден забрать ее у вас силой.
     Она посмотрела налево и направо в поисках лазейки для побега, но крупное тело Фрисби преграждало ей дорогу. Ей придется его оттолкнуть — а он был на полфута выше нее.
     Фрисби сделал угрожающий шаг вперед и, понимая, что у нее нет выбора, Марго протянула ему сумку. Он открыл ее, вытащил одну из стеклянных пластин и прочитал зычным тоном:
     — Американская тисмия, — он, похоже, удовлетворился своей находкой и с самодовольным видом убрал ее обратно в сумку. — Как я уже сказал, вы пойманы с поличным. Для вас все кончено, доктор Грин. Позвольте мне рассказать вам, что произойдет дальше, — он достал сотовый телефон и поднял его. — Я собираюсь позвонить в полицию. Вас арестуют. Поскольку стоимость этих экземпляров значительно превышает пять тысяч долларов, вам будет предъявлено обвинение в уголовном преступлении категории «С» — кража со взломом второй степени — которое влечет за собой до пятнадцати лет лишения свободы.
     Марго слушала его, едва понимая слова. Она обомлела, потому что это означало конец не только ее собственной жизни, но и жизни Пендергаста.
     Он порылся внутри, обыскивая остальную часть сумки, подсвечивая самому себе.
     — Жалко, что нет оружия.
     — Доктор Фрисби, — обратилась Марго деревянным тоном, — что именно вы имеете против меня?
     — Кто? Я? Имею что-то против вас? — его глаза округлились с притворной иронией, и тут же сузились. — Вы — помеха. Вы срывали работу моего отдела бесконечными приходами и уходами. Вы вмешивались в полицейское расследование, помогали бросать тень подозрения на наших сотрудников. И теперь вы отблагодарили меня за проявленную щедрость в виде предоставления вам доступа к коллекциям наглым воровством. О, я ничего не имею против вас лично! — с ледяной улыбкой, он набрал 911 на мобильном телефоне, держа его так, чтобы она могла видеть, что он делает.
     Он подождал мгновение, а затем нахмурился.
     — Чертов сигнал.
     — Послушайте, — успела сказать Марго. — Жизнь человека…
     — О, ради Бога, избавьте меня от своих жалких оправданий. Вы сыграли злую шутку с Йоргенсеном, поставили всех на уши. Он в ярости ворвался в мой офис, и я испугался, что у него может случиться сердечный приступ. Когда я услышал, что вы были в его кабинете с просьбой предоставить доступ к редкому, вымершему растению, тогда-то я и понял, что вы что-то замышляете. Что вы собирались сделать с образцами, доктор Грин? Продавать тому, кто больше заплатит? Впрочем, это уже не важно. Поняв, что вы замышляете нечто незаконное, я пришел, поставил стул в дальнем углу и стал поджидать вас, — его голос буквально лучился самодовольством. — И вот вы явились, как по заказу!
     Он торжествующе ухмыльнулся.
     — Сейчас я отведу вас к службе безопасности, где вы останетесь до прихода полиции.
     Тысячи мыслей вихрем проносились в голове Марго. Она могла бы убежать, могла бы вырвать сумку, она могла бы сбить Фрисби с ног и умчаться прочь, могла бы умолять его, постараться отговорить, попытаться подкупить его... Но ни один вариант не имел ни малейшего шанса на успех. Ее поймали с поличным, вот и всё. Пендергаст умрет.
     Несколько секунд они оба молча просто смотрели друг на друга. По лицу Фрисби было видно, что милосердия от него ждать не стоит.
     А потом выражение его триумфа внезапно изменилось: сначала на лице отразилось замешательство, затем — шок. Глаза Фрисби резко округлились, губы напряглись. Он открыл рот, но оттуда не донеслось ни звука — только странное бульканье, замершее где-то в глубине его горла. Он уронил фонарь, тот ударился о каменный пол и погас, погрузив комнату во тьму. Инстинктивно, Марго протянула руку и дрожащими пальцами выхватила у Фрисби свою сумку. Мгновением позже она услышала звук того, как его тело грузно рухнуло на пол.
     И тогда загорелся новый свет, в котором показались очертания человека, стоявшего позади Фрисби. Он шагнул вперед и — словно бы в качестве акта вежливости — пролил свет на свое лицо, явив мужчину невысокого роста со смуглым лицом, черными глазами, и очень слабой улыбкой, играющей в уголках рта.

***

     В то же самое время, ровно в девять пятнадцать, наемная машина повернула к дому 891 по Риверсайд-Драйв, развернулась и остановилась около ворот особняка с работающим на холостом ходу двигателем.
     Прошла минута, затем вторая. Парадная дверь открылась, и вышла Констанс Грин, одетая в черное плиссированное платье со вставками цвета слоновой кости. Черный чехол из баллистического нейлона был перекинут через одно ее плечо. В тусклом сиянии лунного света строгое, даже элегантное платье выглядело почти как камуфляж.
     Наклонившись к окошку водителя и неслышно что-то прошептав, она открыла заднюю пассажирскую дверь, осторожно положила чехол на сидение, а затем скользнула рядом с ним сама. Двери закрылись, машина тронулась в обратный путь, а затем слилась с интенсивным потоком машин, направляясь на север.

64


     Доктор Гораций Стоун неожиданно проснулся и не сразу понял, где находится. Секунду спустя он обнаружил себя в комнате со своим пациентом. «Этот кошмар не закончился».
     Ему не нравилось исполнять обязанности медсестры, и он делал это весьма неохотно, успокаивая себя лишь тем, что больной платил ему очень большие деньги, да и случай был весьма необычный, можно даже сказать, удивительный. О нем вышла бы отличная статья в «JAMA» — конечно, только после смерти пациента и после его вскрытия. Лишь получив результаты всех анализов, врачи имели бы, по крайней мере, больше шансов диагностировать этот необычный недуг.
     Безусловно, выйдет отличная статья.
     Доктор Стоун покачал головой, отгоняя сонливость, и, наконец, увидел, что разбудило его. Глаза Пендергаста были открыты и сверлили его напряженным взглядом.
     — Мой телефон?
     — Да, сэр, — Стоун взял с бюро телефон и протянул его.
     Он бросил беглый взгляд на пациента, оценивая его состояние. Лицо измученного агента было бледным, почти белым.
     — Девять двадцать. Констанс — где она?
     — Мне кажется, она только что ушла.
     — Вам кажется? — в слабом голосе больного вдруг прорезалась сила, а глаза загорелись почти одержимым блеском.
     — Ну… — начал Стоун, смутившись, — я слышал, как она попрощалась с миссис Траск, и как захлопнулась входная дверь, а на улице ждала наемная машина, которая забрала ее.
     Стоун был потрясен, когда Пендергаст приподнялся на кровати. Он явно находился в стадии ремиссии заболевания.
     — Я настоятельно советую…
     — Молчите, — прервал его Пендергаст, отбрасывая одеяло и с трудом поднимаясь на ноги. Неизвестно, на каком «топливе» держался этот человек в его нынешнем состоянии, но следующее движение поразило доктора: Пендергаст вырвал из руки катетер капельницы. — Отойдите в сторону.
     — Мистер Пендергаст, я просто не могу позволить вам покинуть постель.
     Пендергаст поднял на доктора Стоуна свои светлые, сверкающие глаза.
     — Если вы попытаетесь остановить меня, я буду вынужден причинить вам боль.
     Эта неприкрытая угроза прервала возражения Стоуна. Пациента явно лихорадило, он находился в бреду и, возможно, галлюцинировал. Доктор в который раз пожалел, что ему отказали в просьбе пригласить медсестру для дополнительного надзора. Сейчас, глядя на Пендергаста, Стоун понимал, что вряд ли сможет справиться с ним самостоятельно, не навредив ни себе, ни пациенту, поэтому, смирившись со своей беспомощностью, он вышел, а Пендергаст принялся снимать с себя пижаму.
     — Миссис Траск? — позвал врач. Никто не отозвался. Этот дом был так чертовски огромен. — Миссис Траск!
     Он услышал, как горничная оживленно прошла по первому этажу и отозвалась от подножия лестницы.
     — Да, доктор?
     Пендергаст появился в дверях спальни, одетый в черный костюм. Он на ходу пытался положить в карман лист бумаги, а пистолет затолкать во внутреннюю кобуру. Доктор Стоун отступил в сторону, давая ему пройти.
     — Мистер Пендергаст, я повторяю, вы не в том состоянии, чтобы выходить из дома!
     Пендергаст проигнорировал его и направился вниз по лестнице, двигаясь медленно, как старик. Каждый шаг явно причинял ему невыносимую боль. Невозможно было смотреть на это без содрогания. Доктор Стоун отправился за ним в погоню. Испуганная миссис Траск внизу переминалась с ноги на ногу.
     — Пожалуйста, вызовите мне машину, — попросил Пендергаст домработницу надтреснутым голосом.
     — Да, сэр.
     — Вы не можете вызвать ему машину! — запротестовал Стоун. — Вы, что, не видите, в каком он состоянии?
     Миссис Траск повернулась к нему.
     — Когда мистер Пендергаст что-то просит, мы не говорим ему «нет».
     Доктор Стоун ошеломленно перевел взгляд с миссис Траск на Пендергаста. Агент, несмотря на свое истощение, был настроен явно решительно. Он вернул доктору взгляд — такой ледяной и неумолимый, что Стоун, наконец, сдался и затих.
     События развивались слишком быстро. Как только миссис Траск повесила трубку, Пендергаст, слегка пошатываясь, отправился к входным воротам. В тот момент, когда он вышел за дверь, из-за поворота появились красные габаритные огни наемной машины.
     Стоун сел, тяжело дыша. Он никогда не видел пациента с такой стальной решимостью, находящегося в тисках смертельной болезни.

***

     Откинувшись на заднее сидение машины, измученный болью Пендергаст вынул из кармана лист бумаги и прочитал его. Это была записка, написанная каллиграфическим почерком Констанс: список химических веществ и ингредиентов для противоядия. Рядом с некоторыми из них было указано их местонахождение.
     Пендергаст перечитал список более внимательно — сначала один раз, потом еще. А затем он сложил лист несколько раз, порвал его на мелкие кусочки, и, опустив стекло машины, позволил им по одному вылететь на ночной Манхэттен.
     Машина свернула к въезду на автостраду Вест-Сайд Хайвэй, направившись к Манхэттенскому мосту и, в конечном счете, к Флэтбуш-авеню в Бруклине.

65


     Покачав головой, мужчина наклонился и что-то вытащил из затылка Фрисби.
     — У вас здесь интересная коллекция, — отметил он, держа в руках какой-то предмет, перепачканный в крови ученого. Марго признала в этом предмете гигантскую облепиху с Суматры — шип длиной в шесть дюймов, изогнутый и острый как бритва. В некоторых районах Индонезии такие шипы использовались в качестве оружия, и сейчас Марго наглядно убедилась, что использовались они успешно.
     — Думаю, стоит представиться, — продолжил мужчина. — Я сержант Слейд, полиция Нью-Йорка, — он полез в карман своего пиджака и достал документы, тут же посветив на них фонариком.
     Марго взглянула на них. Значок и удостоверение выглядели вполне настоящими. Но стоило ли доверять этому человеку? Кем он на самом деле был и что здесь делал? Он ведь только что… заколол Фрисби? Марго ощутила резко растущее чувство растерянности в смеси с ужасом.
     — Похоже, я прибыл вовремя, — тем временем заявил Слейд. — Этот старый куратор — вы называли его Фрисби, верно? — кажется, собирался вызвать полицию, чтобы арестовать вас. Он и не знал, что полицейский уже был здесь. И еще он был неправ насчет приговора, который бы вам вынесли. Поверьте мне: ваш проступок отнесли бы к категории «Е» и вам бы присудили всего лишь общественные работы. В Нью-Йорке никто из присяжных не станет заботиться о нескольких заплесневелых образцах растений, похищенных из музея.
     Он наклонился, чтобы осмотреть тело Фрисби, осторожно ступая вокруг расползающейся лужи крови из-под шеи ученого. Затем сержант снова поднялся.
     — Итак, нам лучше поторопиться, — кивнул он. — Теперь, когда я здесь, вам не о чем волноваться. Пожалуйста, отдайте мне сумку, — и он протянул руку.
     Но Марго не пошевелилась в ответ. Она стояла на месте, словно пораженная громом.
     Фрисби был мертв. Этот мужчина заколол его. Облепихой! Хладнокровно убил куратора.
     Марго вспомнила предупреждение д’Агосты и вдруг поняла: настоящий это коп или нет, но этот человек работает на Барбо.
     Сержант Слейд сделал шаг вперед с шипом облепихи в руке.
     — Отдайте мне сумку, доктор Грин, — настойчиво потребовал он. В голосе зазвучала скрытая угроза.
     Марго отступила назад.
     — Не нужно усложнять себе жизнь там, где она может стать проще. Отдайте мне сумку, и вы отделаетесь всего лишь легким испугом.
     Сжав сумку в руке еще крепче, Марго снова сделала шаг назад. Слейд тяжело вздохнул.
     — Вы вынуждаете меня пойти на крайние меры, — почти сочувственно произнес он. — Если будете продолжать в том же духе, боюсь, в этом хранилище вам светит нечто гораздо более экстремальное, чем общественные работы, — он перекинул шип в правую руку и крепко сжал ее, продолжая надвигаться на Марго. Она осмотрелась и осознала, что загнана в тупик ботанических коллекций: по обеим сторонам от нее высились полки с образцами, а позади было только хранилище.
     Марго пристально следила за каждым движением сержанта Слейда. Хотя он был невысокого роста, он двигался уверенно и грациозно, как профессионал. В дополнение к гигантскому шипу в руке Марго разглядела под его пиджаком служебный пояс, к которому были прикреплены пистолет, газовый баллончик и наручники.
     Она сделала еще один шаг назад и почувствовала, как ее спина коснулась металлической двери хранилища.
     — Все будет быстро, — пообещал Слейд, все еще говоря с сожалением. — Мне самому это неприятно. Я действительно не хочу этого делать.
     Рука с облепиховым шипом поднялась, приготовившись к удару, а Слейд подался вперед, нацелившись проткнуть своим оружием горло Марго.

66


     — Вы можете остановиться здесь, пожалуйста.
     Водитель припарковал машину у обочины, и Констанс передала ему необходимую сумму денег через специальное окно, после чего забрала чехол, вышла на тротуар и замерла, изучая взглядом местность. Вдоль Вашингтон-Авеню стоял кованый железный забор, а за ним виднелись темные деревья бруклинского Ботанического Сада. Хотя на часах было уже полдесятого вечера, движение на Вашингтон-Авеню все еще было интенсивным — поток машин оставался плотным, а по тротуарам прогуливалось множество прохожих.
     Вскинув ремешок чехла на плечо, Констанс разгладила складки своего платья и убрала волосы с лица. Подойдя к переходу, она терпеливо подождала, пока загорится зеленый сигнал пешеходного светофора, и перешла улицу.
     Здесь кованый забор, окружающий сад, возвышался до талии Констанс, на концах его венчали тупые пики.
     Словно бы бесцельно прогуливаясь вдоль ограды, Констанс дошла до пятна мрака в промежутке между фонарями. В этой темной зоне нависающие ветви деревьев создавали дополнительную тень и укрывали Констанс своим одеялом мглы. Положив чехол на землю, она достала сотовый телефон, сделав вид, что проверяет в нем что-то, и подождала, пока в поле зрения никого не окажется. Затем одним плавным движением она ухватилась за две пики и перебросила себя через ограду с грацией акробата, мгновенно оказавшись с другой стороны. Только после этого она подтянула к себе чехол через прутья и забрала его.
     Двигаясь короткими перебежками, Констанс нашла новую тень под покровом древесных ветвей и остановилась там, чтобы убедиться, что ее перемещения не привлекли ничьего внимания.
     Похоже, ее никто не заметил.
     Открыв чехол, Констанс извлекла оттуда небольшой рюкзак и спрятала его под земляной подстилкой, после чего начала продвигаться сквозь темноту. Фонарик она решила с собой не брать: растущая луна едва начала подниматься над деревьями, давая достаточно света. Благодаря долгой жизни в подвалах особняка на Риверсайд-Драйв ее глаза давно привыкли к темноте, поэтому здесь, в Ботаническом саду она могла ориентироваться легко, как при дневном свете.
     Сохранив электронную версию карты бруклинского Ботанического Сада, которая была дана на сайте учреждения, Констанс тщательно запомнила ее. Перед ней лежала граница густого кустарника, образовывающего естественную стену. Констанс раздвинула преграду и перелезла через нее, оказавшись в отдаленном углу Сада Шекспира. Пробравшись через густой участок ирисов, аромат которых окружил девушку, стоило немного задеть цветы, она вышла к кирпичной тропинке, вившейся через насаждения. Здесь Констанс снова остановилась, прислушиваясь. Вокруг было темно и тихо. Она понятия не имела, какая охрана может находиться в саду, поэтому продвигалась с максимальной осторожностью, инстинктивно используя навыки, отточенные в детстве во время воровских скитаний по докам Нью-Йорка.
     Стараясь держаться вне основных троп, Констанс прошла мимо клумбы первоцветов и еще одного ряда кустарников, огороженного невысокой каменной стеной. Миновав их, она подошла к началу главной дороги, ведущей к Пальмовой оранжерее — величественному строению Тосканского Возрождения из железа и стекла. За ней находились тепличные комплексы, в том числе Водная оранжерея — дом Печали Ходжсона.
     Главная тропа оказалась широкой и была слишком хорошо освещена, чтобы продвигаться по ней тайно, поэтому Констанс затаилась в кустарнике и принялась выискивать глазами охрану. То, что она до сих пор никого не увидела, сильно озадачивало ее. Она невольно подумала, что это может служить доказательством правоты Пендергаста — возможно, Барбо добрался сюда раньше и, если это и впрямь так, именно он нейтрализовал охрану.
     Что ж… пожалуй, это, скорее, приятная новость.
     С другой стороны, это все-таки был Ботанический Сад, а не музей Естественной Истории. Вполне вероятно, что здесь и вовсе не водится никакой ночной охраны.
     Держась в тени насаждений, она прошла между Садом Ароматов и Японским садом «Холм-и-пруд». Ночной ветерок донес до нее запах жимолости и пионов. Пробираясь мимо плотной посадки азалий, Констанс завидела впереди Магнолия-Плазу, представляющую собой удивительно красивое зрелище, несмотря на то, что деревья уже закончили свое весеннее цветение. Следом располагались воды Бассейна лилий, мерцающие в лунном свете.
     Изучая карту Ботанического сада, Констанс мысленно уже набросала маршрут подхода. Лучшей точкой проникновения была шикарная Пальмовая оранжерея, многие участки которой были преобразованы из теплиц в места для проведения социальных мероприятий. Здание было оборудовано большими окнами с однокамерными стеклопакетами, а новые теплицы, с противоположной стороны, имели небольшие окна с двойным остеклением.
     Констанс пересекла Магнолия-Плазу и спряталась в тени одного из длинных флангов Пальмовой оранжереи. Большое старинное Викторианское здание состояло из центрального купола и двух остекленных крыльев. Констанс остановилась, чтобы заглянуть в одно из окон и увидела, что это крыло оранжереи украшено для элегантной свадьбы, которая, видимо, должна была состояться на следующий день: длинные столы с белыми скатертями, роскошная сервировка, подсвечники, стеклянная посуда и незажженные свечи. И при этом — никаких явных следов присутствия охраны. Опустившись на колени, Констанс сняла с плеча чехол, поставила его на землю и извлекла из его внешнего кармана небольшой кожаный футляр, из которого, в свою очередь, достала стеклорез и присоску. Закрепив присоску в центре большого стекла, она аккуратно сделала по поверхности круговой надрез. Несколькими резкими нажатиями она выдавила стекло и аккуратно отложила его в сторону, затем протолкнула чехол через образовавшееся отверстие, а следом заползла и сама, подобрав свое платье, так, чтобы оно не послужило помехой.
     Снова взяв чехол, она пробралась мимо молчаливых столов под огромным центральным стеклянным куполом и двинулась через паркетную танцплощадку в сторону дальнего фланга здания. Там располагалась дверь, ведущая в следующее крыло, которую она толкнула и обнаружила, что та не заперта.
     Несмотря на отсутствие охраны, Констанс не расслаблялась: она готова была при первых же звуках тревоги немедленно отступить, но Пальмовая оранжерея продолжала хранить молчание и темноту.
     Констанс приоткрыла дверь, прислушалась и осмотрелась, лишь после этого проскользнув внутрь. Теперь она оказалась в Музее бонсаи — якобы, крупнейшем за пределами Японии. За ним лежало место ее назначения: Водный дом и коллекция орхидей.
     В Музее бонсаи можно было найти несколько мест для укрытия: карликовые деревья размещались рядами на подставках вдоль передней и задней стены, оставляя открытым центральный проход. Присев за пьедестал, Констанс остановилась и прислушалась. Ни охрана, ни Барбо по-прежнему не подавали никаких признаков присутствия.
     Констанс поежилась: здесь, в Музее бонсаи было прохладнее, а из-под крыши доносился мягкий гул вентиляторов. Она быстро миновала маленькие скрюченные деревья и остановилась у следующей двери. Немного ее приоткрыв — как и предыдущая, она оказалась не заперта — Констанс засомневалась. Все вокруг хранило тишину. Она вошла и оказалась в вестибюле. Справа от нее поднимался тепличный комплекс Штейнхардта с его огромным тропическим павильоном, а прямо впереди находился вход в Водный дом.
     Проскользнув через темный холл, Констанс направилась к его входу: паре стеклянных дверей, которые были закрыты. Она подошла ближе, затаилась в тени и заглянула внутрь.
     Все было тихо.
     И вдруг, тщательно присмотревшись к участку, лежавшему за пределами двери, Констанс смогла различить силуэт человека, стоявшего неподвижно. Она даже не увидела его напрямую — скорее, она уловила его очертания в отражении на водной глади, что мерцала в свете луны. В руках незнакомца угадывались очертания пистолета. Все-таки Пендергаст оказался прав.
     То, что Барбо удалось узнать о ее планах, поистине потрясало. Она прекрасно помнила, что обсуждала это только с Марго. Но, очевидно, их план был раскрыт, а в их окружении притаился предатель. Барбо знал, что она придет за растением в эту самую теплицу. Он ждал ее.
     Констанс подумала о Марго и ее миссии в подвале музея. Мог ли Барбо знать и об этой детали плана? Конечно, он знал. Констанс могла только надеяться, что обширные знания Марго о потайных местах музея, помогут ей спастись.
     Очень-очень медленно она изменила свое положение и обнаружила второй неясный силуэт внутри Водного дома. У этого человека через плечо была перекинута штурмовая винтовка. Эти наемники явно были профессиональными солдатами. Хорошо вооруженными профессиональными солдатами. Что ж, это настораживало, но не удивляло, учитывая специфику и арсенал «Рэд Маунтин». Барбо ничего не оставлял на волю случая.
     Констанс знала, что теплица имела большие габариты, и даже в темноте было видно, что это строение буквально переполнено растительностью. Трудно представить, сколько еще наемников могло скрываться в зарослях, если даже с этого своего положения Констанс удалось разглядеть двоих. Но почему же они все сосредоточены в этом месте?
     Очевидно, Барбо был настроен помешать всем и каждому заполучить растение. Он хотел убедиться, что у Пендергаста будет самая длинная, самая томительная, самая болезненная, самая мучительная смерть из всех возможных. Но у Констанс сразу возник другой вопрос: почему эти люди вообще здесь? Было бы гораздо легче просто изъять или уничтожить экземпляр Печали Ходжсона, а затем уйти. Зачем устраивать засаду?
     Ответ мог быть только один: они знали, в каком здании находилось необходимое растение, но они не знали, что это за растение. Их информация — откуда бы она ни была получена — оказалась неполной.
     Мысленно просматривая карту сада, Констанс вспомнила, что есть второй, более высокий уровень Водного дома, начинающийся от лестницы в холле и позволяющий посетителям сверху любоваться на болотистые джунгли. Она собралась подняться наверх, чтобы разведать обстановку, но поняла, что, наверняка, хотя бы один дозорный будет поджидать ее там.
     Наемников, судя по всему, было слишком много. Констанс понимала, что никак не сумеет противостоять всем им в одиночку. Ей необходимо было проникнуть внутрь, заполучить растение прямо под их пристальными взглядами и вернуться обратно. С самим Барбо она разберется позже. Это был не самый приятный вариант, но пока он казался единственно верным.
     Сейчас хитрость имела первостепенное значение, а это означало, что сумка-чехол стала помехой. Переместив стеклорез и присоску в карман своего платья, Констанс спрятала сумку под скамейку для посетителей, подползла обратно к двойным дверям из стекла и попыталась вычислить, где скрывались наемники Барбо. Если бы там не было людей, она смогла бы найти растение в течение нескольких минут.
     Теперь же это будет не так-то просто.
     Она отступила в фойе вдоль внутренней стены. Дверь главного входа была закрыта. Продвигаясь быстрее, Констанс пошла в обратном направлении через Музей бонсаи и основной корпус Пальмовой оранжереи, после чего вышла на улицу через вырезанную стеклянную панель. Она обошла по периметру Бассейн лилий, держась в темноте массивных деревьев дендрария, окружавших его. Обойдя тропический павильон, она подошла к задней стене Водного дома, также почти полностью построенного из стекла. Оконные проемы были меньше, чем в Пальмовой оранжерее, но все еще достаточно большие, чтобы дать возможность пролезть. Со стороны этой стены не было никакой двери, поэтому люди Барбо не будут ждать ее здесь.
     Притаившись, Констанс прислушалась.
     Ничего.
     Прикрепив присоску к ближайшей панели, она беспрепятственно разрезала ее. Но как только она начала работу, лезвие издало резкий шум. Констанс тут же замерла. Бруклин производил много фонового шума: далекое гудение машин, самолеты, проносящиеся над головой, бьющееся сердце города. Но все равно, скрип резца был слишком заметным и, без сомнения, внутри он прозвучал даже громче, чем снаружи.
     Тут же впереди замаячил темный силуэт человека, крадущегося по Водному дому с целью проверить, откуда исходил звук. Он посмотрел в направлении Констанс, оружие его было наготове. Она знала, что он не мог разглядеть ее, застывшую в темноте снаружи. Через мгновение наемник снова растворился в листве, удостоверившись, что здесь никого нет.
     Констанс ждала, переосмысливая свой план. Если бы она только могла найти способ сделать это без разбивания или резки вообще какого-либо стекла, это бы существенно уменьшило ее шансы быть обнаруженной.
     Она поползла вдоль края длинной стеклянной стены. Пока она двигалась, ее пальцы прощупывали оконные панели. Некоторые из них были немного расшатаны. Бронзовые рамы покрылись коррозией — особенно там, где они встречались с низким бетонным фундаментом.
     Продолжая ползти, Констанс пробовала одну панель за другой, пока не нашла фрагмент стекла, который был расшатан больше, чем остальные. Осмотрев раму, она обнаружила, что бронза почти полностью проржавела вдоль всего нижнего края.
     Констанс провела стеклорезом по тонкой оправе и начала выковыривать ее наружу. Бронза легко поддавалась, корка окисления отслаивалась и отваливалась. Медленно и осторожно, чтобы не слишком давить на стекло, она провела резцом вокруг внутренней части рамы, отгибая ее. Через несколько минут стекло было так тщательно освобождено, что Констанс рискнула прижать к нему присоску и аккуратно потянуть. Оно еще крепко держалось, но теперь только одна часть рамы оставалась прилегающей, и удерживала его. Еще несколько секунд работы резцом, и ей удалось удалить оконное стекло. Поток влажного, ароматного цветочного воздуха окутал ее.
     Она заползла внутрь.
     Плотная стена висячих орхидей отделяла ее от людей Барбо. Судя по карте, запечатленной в ее памяти, это была Коллекция орхидей, которая занимала дальний конец Водного дома. За ней находилась извилистая дорожка с двойными перилами, а далее лежал большой крытый бассейн, в котором можно будет найти Печаль Ходжсона.
     Констанс замерла, размышляя. Листва вокруг и впереди нее была чрезвычайно плотной. Ее выбор длинного черного платья со светлыми вставками был уместен в качестве маскировки. Однако, для перемещений в тесном помещении, которое раскинулось впереди, оно могло стать помехой. Что еще хуже, оно могло порваться о выступающие ветки и произвести нежелательный шум.
     С гримасой неудовольствия Констанс спустила платье со своих плеч, и оно соскользнуло с ее тела к ногам. Девушка поежилась — в одной черной сорочке ей было прохладно, но от своей затеи она не отказалась. Сняв туфли и чулки, Констанс перемялась на босых ногах. Скомкав платье, она отнесла его, чулки и туфли в кусты и поползла вперед. С бесконечной неторопливостью проскользнув рукой в самую гущу завесы из орхидей, она отвела ее на полдюйма в сторону.
     Гостевая тропа лежала перед ней, залитая лунным светом. Луна висела низко, и от кустарника тянулись длинные тени. Другого способа подойти к центральному пруду не было — придется пересекать эту дорожку.
     Констанс остановилась, обдумывая ситуацию. С этой позиции она рассмотрела трех наемников, притаившихся в темноте. Они вели себя очень тихо и почти не двигались — разве что неспешно поворачивали головы из стороны в сторону, присматриваясь и прислушиваясь к темноте Водного дома.
     От этих джентльменов будет не так легко ускользнуть, но она просто обязана это сделать, иначе Пендергаст умрет.
     Земля под ней была влажной и грязной. Черная сорочка оказалась отличным маскировочным средством в сложившихся условиях, а вот алебастровая кожа могла быть легко обнаружена. Констанс зачерпнула грязь и методично нанесла ее на руки и ноги. Убедившись в надежности своего камуфляжа, она снова поползла вперед — дюйм за дюймом — с бесконечной осторожностью раздвигая орхидеи. Запах влажной почвы, цветов и растительности, казалось, распространялся повсюду. Констанс делала паузу после каждого своего движения.
     Будучи маленькой девочкой, вынужденной воровать в доках на Уотер-Стрит, она хорошо научилась двигаться так, чтобы никто не замечал ее. Но тогда она была маленькой беспризорницей, теперь же она стала взрослой женщиной. Нужно было учитывать это обстоятельство.
     Через несколько минут ей удалось продвинуться на десять футов вперед, и теперь она лежала у границы тропических папоротников. Далее ей необходимо было пересечь низкие перила и дорожку. Со своей точки обзора она могла видеть нескольких наблюдателей. Констанс не тешила себя надеждами, что отсюда способна обозреть всех притаившихся людей, собирающихся стать ее палачами. Она помнила, что у нее только одно преимущество — они не знали, что она уже пробралась внутрь. Их внимание, казалось, было сосредоточено на входе и аварийном выходе в задней части оранжереи.
     Стараясь двигаться еще тише, она переместилась к большой доске, которая все еще лежала в густой тени. Пересечение дорожки было основной проблемой. Констанс не могла проползти по ней медленно — ей придется пересечь ее тогда, когда никто не будет на нее смотреть. Оставалось только наблюдать и выжидать.
     Внезапно Констанс услышала слабое шипение рации и шепчущий голос. За ним прозвучал еще один — уже с другого места. После — третий. На часах было ровно девять сорок пять. Похоже, только что произошла перекличка.
     Через минуту наемники раскрыли свое местонахождение — по крайней мере, в ближайшем конце теплицы. Констанс насчитала всего пять человек, из которых только трое были способны заметить ее перемещение по открытой дорожке. Она подняла глаза вверх. Луна, сместилась еще выше, проливая в теплицу вызывающий беспокойство свет. Что ж, этот свет будет здесь большую часть ночи, прежде чем окончательно скроется за деревьями. Но по небу быстро неслось несколько туч. Констанс прикинула, что через несколько минут облака скроют луну на некоторое время.
     Она закрыла глаза — даже белки глаз могли выдать ее — и стала ждать, считая. Прошло три минуты. Она снова приоткрыла глаза и увидела, как облако засветилось белым, попав в область распространения лунного света. Тень накрыла теплицу и опустилась тьма.
     Ее момент настал.
     Констанс медленно подняла голову. Охранники растворились в темноте, поэтому она никак не могла распознать, в какую сторону они смотрят. Сейчас в теплице было очень темно, и никогда не будет темнее. Ей придется рискнуть.
     Одним плавным, легким движением она поднялась на корточки, перешагнула через перила, метнулась через дорожку и опустилась под большим тропическим деревом, увешанным орхидеями. Она оставалась неподвижной, стараясь даже не дышать.
     Похоже, все было тихо.
     Спустя мгновение лунный свет снова вспыхнул. Никто не шевелился. Выходит, никто не видел ее.
     Сейчас — к бассейну, и к растению...
     Но едва успев ощутить всю силу триумфа, Констанс почувствовала прикосновение чего-то холодного к своему затылку. Это было легкое, едва различимое касание, следом за которым тихий голос произнес:
     — Не двигайся.

67


     Марго бросилась в сторону, когда облепиховый шип метнулся к ней. Ей удалось уйти от смертельного удара, и шип лишь разорвал ее куртку и слегка поцарапал плечо. В последний момент потеряв равновесие, она упала на пол, отлетела к стеллажам и запуталась среди них, ее фонарик отскочил в темноту.
     Слейд сделал шаг вперед. Марго лежала на полу, беспомощно глядя на нависшего над ней полицейского.
     — Так вы только усложняете себе жизнь, — досадливо произнес он.
     Рука Марго была зажата чем-то при падении, она ощущала, что касается чего-то холодного. Судя по всему, это была банка с образцом из ряда нижнего уровня стеллажа.
     — Поймите, мне нужно только растение, которое вы забрали, не более того, — своим мягким тоном сержант явно взывал к голосу разума Марго. — Нам не обязательно доводить ситуацию до крайности. Просто отдайте мне растение, и я вас отпущу.
     Марго ничего не ответила. Она знала, что Слейд лжет ей. Но сейчас основной задачей было не уличить его во лжи, а выпутаться из сложившихся обстоятельств, а Марго — пусть ее разум и несся со скоростью миля в секунду — не могла найти для себя выход.
     — У вас нет никаких шансов сбежать от меня, доктор Грин, поэтому лучше вам согласиться на мои условия.
     Она посмотрела мимо него, в сторону далекой двери выхода из Ботанических коллекций, через которую она пришла сюда.
     — Даже не думайте сбежать, — увещевал Слейд. — Когда я вошел в Здание шести хранилищ, то запер вход и заклинил замок сломанным перочинным ножом, чтобы никто не смог войти. Мы тут одни — только вы и я, — на его худом лице мелькнула странная улыбка.
     Марго с трудом проглотила ком страха, подступивший к горлу, и задумалась. Она смутно вспомнила, что в дальнем конце Здания шести хранилищ есть еще один выход, и начала судорожно пытаться припомнить строение коридоров, которые могли бы привести к нему. Если б только она смогла пройти мимо Слейда, то добралась бы до запасного выхода и оторвалась бы от преследования. В конце концов, она знала все закоулки музея, а он нет…
     — И даже не пытайтесь добраться до черного хода. Правда в том, что я знаю, эти подземные коридоры почти так же хорошо, как и вы.
     Эти слова потрясли ее. Казалось, Слейд попросту угадывал ее мысли. Но она не дала страху парализовать себя. То была лишь очередная ложь — он пытался лишить ее надежды и запугать, сказав, что знает подвалы музея. Марго решила, что не даст провести себя.
     — О, я знаю этот музей, как свои пять пальцев, — настаивал мужчина. — Видит Бог, я не желал этого — музей разрушил мою жизнь. Знаете ли, я не всегда работал в полиции Нью-Йорка. Я когда-то был агентом ФБР и даже был вторым в своем выпуске в Академии. И моим первым заданием в Бюро было возглавить передовой командный пункт прямо здесь, в этом музее, чтобы убедиться, что открытие некой сенсационной выставки пройдет без сучка, без задоринки. Знаете, что это была за выставка, Марго? Вы должны помнить, вы же тоже там были.
     Марго присмотрелась к нему. Слейд, Слейд... она смутно вспомнила, что слышала это имя во время «зачистки» в ту страшную ночь, двенадцать лет назад, когда музей превратился в бойню. Она никогда не видела его лица. Мог ли он действительно оказаться тем же самым человеком?
     — Вы... тот самый Слейд?
     Сержант посмотрел на нее с признательностью.
     — Да, верно. Выставка «Суеверия». Мне не повезло, потому что за контингент ФБР ответственным назначили агента Спенсера Коффи. Выставка тогда прошла не слишком хорошо, не так ли? — он невесело усмехнулся. — Сколько было погибших? Двадцать шесть? Это был один из крупнейших провалов в истории Бюро. Настолько большой, что они сделали примером в назидание другим не только Коффи, но и всех нас. Коффи был переведен в Уэйко, а я был разжалован из ФБР вместе с остальной частью команды. После этого позора мне еще повезло получить работу в нью-йоркском отделении полиции. Но печать случившегося все же легла на мою карьеру. Из-за чего, вы думаете, человек с моим стажем и опытом все еще сержант?
     Его горькая исповедь дала Марго время опомниться. Она попыталась разговорить его.
     — И после этого вы начали… подрабатывать? Продались? — почти обличительно спросила она, не скрывая деланной досады. — Значит, вот, как все кончилось?
     — Я не имел никакого отношения к той катастрофе, что здесь произошла. Я даже на место происшествия не мог попасть, пока тут не осела пыль. Но никто не принял это во внимание — нет, меня просто бросили на растерзание волкам. Знаете ли, такие вещи могут сделать человека… скажем так, восприимчивым к более выходным предложениям. В свое время именно такое предложение я получил. И это, в конечном итоге, привело меня сюда, к вам.
     Слейд подался вперед, сжимая облепиху, и Марго поняла, что он настраивается перед новой попыткой нанести удар по ее шее. Ее пальцы сомкнулись вокруг банки с образцом за спиной. Как только он собрался броситься на нее, она сильно замахнулась, попав по внутренней стороне его лодыжки и сбивая его с ног. Слейд на мгновение отклонился в сторону, чтобы восстановить равновесие, а она снова замахнулась банкой и разбила ее о его голову. Банка раскололась, разбрызгивая вокруг этиловый спирт.
     Удар заставил Слейда рухнуть на колени. Марго вскочила и перепрыгнула через него, рванув по проходу. Свою сумку она крепко держала в руке. Позади нее Слейд поднялся с гневным воем.
     Паника дала Марго силу и ясность ума. Она пронеслась по проходам, выбила дверь Ботанической коллекции, и повернула налево по коридору, направляясь к черному выходу из Здания шести хранилищ. Ввиду древней планировки музея путь будет лежать не напрямки. Марго придется пройти через целую вереницу складских помещений для того, чтобы добраться до выхода.
     «Ничего еще не кончено», — говорила она себе, слыша позади себя Слейда. Его хриплое дыхание и стук его ботинок по цементному полу раздавался все ближе к ней.

68


     Констанс неподвижно лежала в грязи. Луч тусклого света перемещался по ней. До ее слуха доносился слабый ропот голосов переговаривающихся между собой наемников. Констанс ощутила странное сочетание чувств — раскаяния, огорчения и гнева. Особенно гнева. И дело было не в том, что ее могли вот-вот убить — сохранность собственной жизни после стольких прожитых лет была ей почти безразлична. Нет, она бессильно злилась, потому что теперь Пендергаст умрет из-за ее ошибки.
     Она услышала слабые шаги, а затем другой голос произнес:
     — Поднимите ее.
     Холодный металл снова уткнулся ей в шею.
     — Вставай. Медленно.
     Констанс поднялась на ноги. Перед ней стоял высокий мужчина с военной выправкой, одетый в темный деловой костюм. Его лицо, тускло освещенное лунным светом, было большим и массивным с ярко выраженными скулами и тяжелой выступающей челюстью.
     Барбо.
     На мгновение ее концентрация сузилась до свирепой нацеленности, так сильна оказалась ненависть и отвращение к этому человеку, но она осталась стоять неподвижно, пока Барбо водил по ней светом фонаря.
     — Вот это зрелище, — поглумился он хриплым голосом.
     Еще несколько хорошо вооруженных мужчин молча подошли и заняли рядом с ней огневые позиции. Путь к спасению — если до этого он и наличествовал — сейчас был окончательно отрезан. Констанс подумала, что стоит попытаться выхватить у кого-нибудь оружие, но быстро поняла, что эта попытка будет обречена на провал — в первую очередь из-за того, что она понятия не имеет, как этим оружием пользоваться. К тому же Барбо явно был не похож на человека, которого можно застать врасплох или легко одолеть. Если это вообще было возможно. Этот мужчина излучал спокойствие, ум и тревожную ауру жестокости, с которой Констанс Грин сталкивалась за свою долгую жизнь лишь дважды. Подобная энергия исходила от ее первого опекуна Еноха Ленга и от Диогена Пендергаста.
     Осмотрев и оценив свою противницу, Барбо снова заговорил.
     — Так это и есть оперативник, которого Пендергаст послал в качестве своего ангела-мстителя? Я не поверил, когда Слейд рассказал мне о вас.
     Констанс не отреагировала.
     — Я хотел бы знать название растения, которое вы ищете.
     Она продолжала молча смотреть на него.
     — Итак, вы предприняли последнюю отчаянную попытку спасти вашего драгоценного Пендергаста, но мы оказались на шаг впереди вас, как вы можете видеть. Тем не менее, я впечатлен тем, насколько далеко вам удалось продвинуться в этом безнадежном деле, прежде чем мы поймали вас.
     Констанс позволяла ему выговориться.
     — Пендергаст сейчас находится на смертном одре. Вы даже не можете представить себе, какой восторг я испытываю от его страданий. Его болезнь уникальна: невыносимая физическая боль смешивается с осознанием того, что он теряет свой рассудок. Я знаю об этом всё. Я видел это собственными глазами.
     Барбо замолчал, его глаза задержались на ее измазанных грязью формах.
     — Я так понимаю, агент Пендергаст — ваш «опекун». Что именно это значит?
     Тишина.
     — Вы не говорите, но ваши глаза выдают вас. Я вижу вашу ненависть ко мне. Ненависть женщины к убийце своего возлюбленного. Как трогательно. Какова между вами разница в возрасте — двадцать, двадцать пять лет? Отвратительно. Вы могли бы быть его дочерью.
     Констанс не отвела глаз и продолжила пристально смотреть на него.
     — Смелая девушка, — Барбо вздохнул. — Мне нужно название растения, которое вы ищете. Но я вижу, что мне придется убедить вас.
     Протянув руку, он коснулся ее лица. Констанс не дрогнула и не отвернулась. Его рука двинулась вниз, размазывая грязь по ее шее, затем спустилась к сорочке, слегка задевая ее грудь через шелк.
     Быстро, как нападающая змея, Констанс резко ударила его по лицу.
     Барбо отступил, тяжело дыша.
     — Держите ее.
     Мужчины схватили ее с обеих сторон за руки. У одного из них волосы спускались до плеч, а второй гладко выбривал череп. Констанс не сопротивлялась. Барбо сделал шаг вперед, снова протянул руку, и его ладонь накрыла ее грудь.
     — Как жаль, что Пендергаст не может присутствовать при этом, не может увидеть, как я издеваюсь над его личной игрушкой. Теперь скажите мне название этого растения.
     Он крепко сжал ее груди, и Констанс закусила губу от боли.
     — Название растения.
     Он снова причинил ей боль. Она издала короткий вскрик, но тут же взяла себя в руки.
     — Не злите нас истерическими вспышками. Они не принесут вам ничего хорошего. Мы нейтрализовали всю немногочисленную охрану, что была здесь. Это место сейчас целиком принадлежит только нам.
     Теперь рука Барбо спустилась ниже, сминая материал сорочки. Он потянул ее вверх.
     — Такое молодое, упругое тело. Я могу только представить, как Пендергаст сгибает его, как крендель для своего собственного развлечения.
     Он отпустил сорочку, и мгновение оценивающе смотрел на нее. Сделав шаг назад, он кивнул бритоголовому. Мужчина повернулся к Констанс и ударил ее по лицу: раз, два.
     Констанс перенесла это молча.
     — Принесите шокер, — приказал Барбо.
     Из небольшой сумки, перекинутой через плечо, длинноволосый наемник извлек злодейского вида устройство длиной около двух футов с резиновой ручкой и металлическим стержнем, скрученным в виде спирали вокруг центрального вала, и двумя серебристыми зубцами, выступающими из рабочего конца. Электрошокер. Он помахал им у нее перед носом.
     — Заткните ей рот, — велел Барбо. — Вы знаете, что я не выношу крики.
     Из рюкзака появилась пачка ваты и скотч. Бритоголовый нанес ей неожиданный удар в живот и, когда она невольно подалась вперед, затолкал хлопок ей в рот, после чего обмотал вокруг ее головы скотч. Он отступил, в то время как длинноволосый подготовил шокер. Остальные наемники, пристально наблюдая, образовали темное, молчаливое кольцо вокруг этой импровизированной сцены пытки.
     Пока бритоголовый держал ее за обе руки, длинноволосый приставил шокер ее телу на уровне желудка. Он помедлил секунду, криво улыбаясь, а потом нажал на кнопку, активируя электрический ток. Констанс дернулась в агонии, все ее мышцы сжались, а бритоголовый продолжал удерживать ее на месте мертвой хваткой. Приглушенный звук боли вырвался из ее носа, победив все ее усилия, направленные на сохранение молчания.
     Длинноволосый отвел шокер.
     — Еще, — приказал Барбо. — Когда она будет готова поговорить, она даст нам знать.
     Констанс попыталась выпрямиться. Длинноволосый, дразня, повел вокруг нее шокером, готовясь к очередной встряске. Внезапно он метнулся вперед, воткнул его между ее грудей и снова нажал на кнопку. Она извивалась, почти сходя с ума от боли, но на этот раз не издала ни звука. Длинноволосый снова отвел шокер.
     Констанс изо всех сил снова попыталась выпрямиться.
     — Для этой кобылки потребуется тяжелая артиллерия, — заметил Барбо.
     — Может быть, — предложил бритоголовый, — она нуждается в стимуляции более чувствительной области.
     Барбо кивнул, протянул руку и поднял ее сорочку. Улыбаясь, длинноволосый приблизился с нацеленным электрошокером.
     И в этот момент раздался выстрел.
     Кровавый кусок плоти и кости отскочил от головы длинноволосого и упал, вращая волосами. Кровь и мозговое вещество взметнули вверх облако серого и розового цвета.
     Наемники среагировали мгновенно, бросившись на землю, бритоголовый дернул Констанс за собой на землю. Но даже когда мужчины распластались по земле, в непосредственной близости раздались еще два выстрела. Один мужчина согнулся, с ревом схватившись за живот, в то время как другой, лежащий на земле, получил удар в спину. Он дернулся, издав крик агонии.
     Констанс попыталась вывернуться из хватки бритоголового, но ее мышцы все еще дергало после электрошока, и наемник легко сумел удержать ее. Констанс увидела, что Барбо — единственный из всех, кто остался стоять — спокойно шагнул под защиту массивного ствола дерева.
     — Одинокий стрелок, — отрывисто крикнул он — Верхний уровень. Фланговые маневры с обеих сторон.
     Он подал сигнал трем мужчинам, которые тут же вскочили и исчезли, оставив Констанс с Барбо, бритоголовым, еще одним уцелевшим наемником и тремя валяющимися телами, истекающими кровью прямо на орхидеи. Она услышала еще несколько выстрелов и взглянула наверх. Выхватив рацию из-за своего пояса, Барбо выдал еще несколько приказов — видимо, они предназначались для его людей, находящихся за пределами теплицы. Пока Констанс слушала фуги голосов, доносившихся из его рации, она прикидывала, что у Барбо около и внутри Водного дома по-прежнему действуют около десяти человек. Она посмотрела на него, прищурив глаза, не понимая, что происходит. Неужели лейтенант д’Агоста каким-то образом вычислил ее местонахождение и прибыл с полицией?
     Бритоголовый толкнул ее обратно на землю.
     — Не шевелись, — приказал он.
     Со своей позиции за деревом, Барбо продолжал выдавать по рации спокойный поток команд. На некоторое время все затихло, а потом грянула еще одна серия выстрелов — гораздо глубже внутри оранжерейного комплекса. Раздался звон разбитого стекла, и по рации Барбо послышалась возбужденная болтовня его людей.
     Констанс лежала зажатой в грязи, постепенно восстанавливая дыхание. Барбо упомянул одинокого стрелка. Но если бы этим стрелком был д’Агоста, он бы привел с собой подкрепление. Как бы то ни было, не мог же это быть умирающий Пендергаст, в конце концов...
     Донесся очередной всплеск разговоров по рации, а затем Барбо повернулся к бритоголовому:
     — Поставь ее на ноги. Теперь можешь вынуть кляп — они схватили стрелка. Это Пендергаст.

69


     Марго подбежала к двери первого хранилища и с мольбой вставила ключ в замок. Он поддался. Марго охнула, рывком открыла ее, ворвалась в комнату и захлопнула за собой дверь. В следующий миг в дверь врезался Слейд — отчаянно и злобно. Марго вскрикнула, изо всех сил попытавшись не дать сержанту проникнуть сюда. Он ударил снова, но Марго снова толкнула дверь обратно.
     В глубине души она понимала, что эта борьба не может продолжаться долго. Рано или поздно она проиграет. К тому же… он может просто выстрелить, чтобы прорваться через эту преграду.
     Сержант снова врезался в дверь, но на этот раз Марго не стала ему мешать — вместо этого она рывком распахнула дверь, заставив Слейла распластаться на полу у ее ног. В следующий миг она нанесла ему сильный удар по голове и помчалась в темноту хранилища. За своей спиной, она услышала, как Слейд стонет от боли. Она лишилась своего источника света, а у него по-прежнему был фонарь. Его луч промелькнул мимо Марго, когда ее занесло на повороте бесконечных рядов стеллажей, которые она преодолевала по пути. Она мимоходом отметила, что полки здесь заставлены большими стеклянными банками, каждая из которых содержала блестящий, смотрящий, слизистый шар, похожий на большой мяч для боулинга: это была легендарная музейная коллекция китовых глаз.
     Пока Марго бежала, она смогла залезть в сумку, вынуть из нее телефон и проверить его. Как она и ожидала: сигнала не было. Толстые стены музейного подвала эффективно блокировали доступ к сети.
     Марго двигалась быстро, хорошая физическая форма позволяла ей это. Но, похоже, Слейд не собирался отступать и, учитывая его подготовку, она поняла, что проиграет и в этом соревновании. Нужно было найти способ остановить его или хотя бы замедлить. Кстати, почему он не стреляет в нее из пистолета? Возможно, он не хочет рисковать и производить лишнего шума. Слейд явно был осторожным человеком и перестраховывался: он не знал наверняка, кто мог бродить здесь, в подвалах, даже ночью.
     Пробегая мимо выключателей в конце прохода, Марго включила их все — учитывая, что у него был фонарик, покров темноты не был хорошим прикрытием, он лишь усложнял условия побега. Что до пистолета — если он не использовал его раньше, скорее всего, не использует и сейчас. Свет лишь нейтрализует его преимущество в виде фонарика.
     Включив свет, Марго развернулась и помчалась в противоположном направлении, уходя вглубь другого коридора. Она слышала, как Слейд бежит в соседнем проходе.
     Марго вдруг пришла идея, и она не преминула ее воплотить: задержавшись перед полкой и, выбросив руки вперед, она столкнула группу банок с образцами с ее задней части, заставив их рухнуть на пол прямо перед Слейдом. Но даже когда она продолжила бежать, то услышала, как он подпрыгивает и перескакивает через огромные мягкие скользящие глаза. Это лишь незначительно замедлило его. Возможно, если опрокинуть на него весь стеллаж, это… но нет, полки были слишком массивными, да и, скорее всего, были прикручены к полу.
     Существовало несколько дверных проемов, ведущих из комнаты китовых глаз в другие помещения, но только один из них вел к черному выходу из Здания шести хранилищ. Слейд догонял, а она так и не добралась до спасительной двери. В следующий миг Марго поразил внезапный страх — в ночное время черный ход может быть заперт. Поддавшись ужасу, она припустилась еще быстрее, попутно сбивая еще несколько банок и обрушивая их на пол. Может ей поджечь этиловый спирт? Но в ее сумке не было зажигалки, и даже если она сделает это, все хранилище может загореться, и она сама — тоже.
     Развернувшись в конце следующего прохода, она свалила с полки еще несколько банок, и они рухнули на пол за ее спиной, огромные глаза китов покатились по полу, распространяя вокруг спиртовой раствор и слизь.
     Изрыгнув проклятье, Слейд поскользнулся на одном из них, но сумел ухватиться за край полки и сохранить равновесие, увлекая тем самым еще несколько банок на пол. Рыбный смрад глазных яблок и резкий запах алкоголя заполнил комнату. Слейд снова перешел на бег, но Марго выиграла себе несколько секунд. Она добежала до конца следующего прохода. Ноги ее горели от долгого бега, она лихорадочно ловила ртом воздух, но перед ней маячила спасительная дверь к выходу из Здания шести хранилищ.
     Тем временем Слейд стремительно приближаться. Он намеревался добраться до нее, прежде чем она успеет вставить ключ в дверной замок.
     Рядом с дверью висел огнетушитель.
     В момент, когда Марго услышала, как сержант приближается к ней сзади, она сорвала огнетушитель с кронштейна, развернулась и замахнулась им, ударив Слейда в солнечное сплетение и заставив его рухнуть на пол. Как только он с ворчанием снова начал подниматься, она выдернула чеку и направила на него сопло, в упор начав разбрызгивать пену прямо ему в лицо. Он слепо отбивался от брызг, тщетно хватаясь за огнетушитель.
     — Сука! — кричал он, пытаясь встать и соскрести пену, пока Марго продолжала разбрызгивать белый поток ему в лицо. — Я убью тебя за это!
     Он рванулся вверх, поскользнулся и снова упал. Марго улучила момент и ударила его по голове огнетушителем. Со стоном он, наконец, умолк — без сознания, наполовину захороненный в пене, с закатившимися глазами.
     Она замерла, яростно размышляя. Еще один мощный удар по голове — сейчас, когда он был обездвижен — мог бы размозжить ему череп. Она подняла огнетушитель... только, чтобы осознать, что не в состоянии сделать это. Она отбросила свое орудие. С ней все еще была ее сумка — и слава Богу. Она должна просто выбраться отсюда. Но в какую сторону? Если она продолжит свой путь к задней двери, ей придется преодолеть еще несколько комнат — возможно, запертых — и на какой-нибудь из дверей ее ключ может не сработать. Будет гораздо быстрее вернуться по своим следам, снова мимо Ботанических коллекций к лифту. А то, что Слейд сказал про заклинивший замок, вероятно, бред собачий — как он тогда собирался сам выбраться отсюда?
     Она побежала обратно в сторону Хранилища гербария. Боже, она надеялась, что сможет выбраться этим путем. В противном случае ей придется вернуться, и снова пройти мимо Слейда. Может быть, к тому моменту он уже будет мертв.
     Двигаясь так быстро, как только возможно при тусклом аварийном освещении, она миновала вход в Ботанические коллекции и пробралась по коридору к выходу из Здания шести хранилищ. Если бы она смогла подняться на лифте, то направилась бы к охраняемому входу, у которого дежурили вооруженные охранники. Там она была бы в безопасности. Она рассказала бы им о Фрисби, о его смерти, об убийце-полицейском в подвале, который сейчас был без сознания...
     Марго добралась до выхода и подергала защитную панель. Заблокировано. Дверная ручка также не поддалась. Она попыталась засунуть свой ключ в замок, но увидела, что верный своему слову, Слейд заклинил его лезвием перочинного ножа. Она выругалась вслух. Ей все-таки придется пройти мимо сержанта и попробовать запасной выход. Теперь она жалела, что не разнесла ему голову. Если бы ей только хватило ума отнять у него пистолет. Вернувшись назад, она не повторит эту ошибку… если только он все еще будет без сознания.
     Двигаясь быстро и бесшумно, Марго снова направилась обратно по своим следам. Что, если он пришел в себя и очнулся? В этом случае ей лучше иметь в руках оружие. Она обдумала этот вариант. Сейчас Марго снова находилась у входа в Ботанические коллекции. У нее возник вопрос: какое растение можно использовать против пистолета? Ответ был прост: никакое, конечно.
     Но затем она кое-что вспомнила.
     Бросившись к коллекциям, она пробежала мимо шкафов и стеллажей, остановившись лишь однажды, чтобы подобрать свой фонарик. Пока добиралась до Хранилища гербария, крошечный красный огонек на передней панели, служил для нее путеводной звездой. Задыхаясь, она ввела код и открыла тяжелую дверь.
     Они были там: в луче своего фонаря, она смогла рассмотреть в дальнем углу духовые ружья — длинные полые трубки — и колчан маленьких костяных дротиков, каждый длиной около двух дюймов и украшенный с одного конца хохолком из перьев. Наконечники дротиков были измазаны липкой черной субстанцией.
     Она схватила одну из духовых трубок, перекинув колчан через свободное плечо, и зарядила ее дротиком, затолкав его в полую трубку перьевым хохолком назад. Теперь дело за малым — выбраться из хранилища и пробраться через коллекции. Марго бежала как можно быстрее, выключив фонарик и ориентируясь в тусклом аварийном освещении. Пройдя через дверь хранилища, она направилась обратно в комнату китовых глаз. Когда она добралась туда, то едва не рухнула на колени от распространившейся по помещению вони.
     И тогда сердце ее замерло. Там, в проходе, где она оставила сержанта, была только лужа пены. Тела не было. Мокрые следы уходили прочь.
     Марго застыла в ужасе. Сержант находился в сознании и на ногах — возможно, даже поджидал ее. Она огляделась, но ничего не увидела. Пытаясь контролировать свое колотящееся сердце, она внимательно прислушивалась. Действительно ли она слышала эти крадущиеся шаги, разносившиеся эхом с неопределенного направления?
     Паника взяла верх, и она побежала к заднему выходу.
     Но стоило обогнуть одну из полок, как она налетела прямо на Слейда, столкнувшись с ним лицом к лицу. Он держал оружие наготове. Подавшись вперед, он молниеносно схватил Марго, заломил ей руки за спину и бросил ее на пол, после чего встал над ней с пистолетом в руке.
     — С меня хватит, — сказал он тихим голосом. — Отдай мне чертову сумку, или я загоню тебе пулю в башку.
     — Давай. Шум от выстрела привлечет охрану.
     Он ничего не ответил, и она поняла, что угадала: он все еще надеялся сделать все тихо. Но вдруг на его лице растянулась улыбка.
     — Похоже, мне нужно заменить свое оружие на что-то тихое, — он наклонился и поднял духовую трубку и колчан с дротиками, который она уронила при столкновении. Он вытащил один дротик из колчана и посмотрел на него. — Отравленный. Хорошо, — он осмотрел и трубку. — И ты так любезно зарядила его для меня.
     Слейд неуклюже поднял трубку и приложил к губам.
     Марго метнулась в сторону, как только он дохнул. Дротик вылетел, разминувшись с ней всего на несколько дюймов, и отлетел в сторону одной из полок. Марго вскрикнула, вскочила на ноги, а он тем временем достал другой дротик и зарядил им трубку.
     Марго отчаянно бросилась бежать. Через пару мгновений мимо нее пронесся еще один отравленный снаряд. Позади снова послышались шаги сержанта. Теперь единственным шансом на спасение стало затаиться от него где-то в бесконечных кладовых музея.
     Она повернула за угол, затем еще раз. Стеллажи проносились мимо нее с бешеной скоростью. Добравшись до двери в ближайшей стене, она распахнула ее, пробежала через другое хранилище, повернула за угол в его задней части и поспешила к двери в конце тупика. Заблокирована — и на этот раз ее ключ не сработал. Она повернулась, чтобы возвратиться по своим следам, но услышала совсем близко смех Слейда.
     — Похоже, ты в ловушке.
     Она лихорадочно постаралась найти путь к спасению, но не видела его. Возможности выбраться отсюда не было. Похоже, Слейд прав — она действительно оказалась в ловушке.
     Задыхаясь, Марго увидела тень Слейда на дальней стене тупика — черную на фоне красного аварийного освещения. Сердце Марго бешено колотилось, она наблюдала, как ее палач приближается к ней. А затем она увидела духовую трубку, слегка подрагивающую и медленно продвигающуюся вперед. Следом в поле ее зрения появились голова и руки Слейда. Он шел осторожно, с трубкой у губ, не спеша, тщательно целясь, готовый выстрелить еще одним дротиком.
     На этот раз он не собирался снова упускать свою жертву.

70


     Барбо шел вперед, а следом за ним бритоголовый наемник толкал перед собой Констанс. Они прошли через Музей бонсаи в дальнее крыло Пальмовой оранжереи, по-прежнему оформленное для предстоящей свадьбы, но сейчас выглядевшее слегка потрепанным. Четверо мужчин стояли вокруг фигуры, сидящей за столом, приготовленным для невесты и жениха. На столешнице стояла единственная свеча, дающая слабый круг света, едва ли способный рассеять общий мрак.
     Констанс дрогнула, увидев Пендергаста, сидящего на стуле с закрепленными на запястьях наручниками, перемазанным грязью лицом и в помятом костюме. Даже его взгляд утратил былой блеск. На мгновение при виде нее его потухшие оловянные глаза вспыхнули, и Констанс была в ужасе от плескавшейся в них безнадеги.
     — Ну, вот так сюрприз, — начал Барбо. — Неожиданный, но не нежеланный. На самом деле, я не смог бы придумать лучше. Ты доставил мне прямо в руки не только свою прелестную маленькую подопечную, но и свою собственную очень больную персону.
     Мгновение он созерцал Пендергаста с холодной улыбкой, а затем обратился к двум мужчинам.
     — Поставьте его на ноги. Я хочу целиком владеть его вниманием.
     Они выполнили указание.
     Пендергаст был настолько слаб, что едва мог стоять, и наемники вынуждены были его поддерживать, чтобы не дать его коленям подогнуться. Констанс едва могла смотреть на Пендергаста. Все еще существо заливала душевная боль, ведь именно она завлекла его сюда. Если бы не ее афера, он не пришел бы…
     — В конце я собирался нанести тебе визит, — сказал Барбо, — чтобы ты знал, кто это сделал, и почему. И... — Барбо снова улыбнулся, — особенно, чтобы ты знал, как возникла идея этой маленькой схемы.
     Голова Пендергаста завалилась на бок, и Барбо обратился к своим бойцам.
     — Разбудите его.
     Наемник с мускулистой шеей, так густо покрытой татуировками, что она казалась полностью синей, шагнул вперед, и нанес точечный удар по голове Пендергаста сбоку.
     Констанс уставилась на татуированного.
     — Вы будете первым, кто умрет, — тихо произнесла она.
     Мужчина посмотрел на нее, его губы скривились в усмешке, а похотливый взгляд отправился блуждать по ее телу. Он издал короткий смешок, затем резко выбросил руку и схватил ее за волосы, притягивая к себе.
     — Что? Ты собираешься убить меня той винтовкой М-16, которая спрятана у тебя под сорочкой?
     — Хватит, — резко приказал Барбо.
     Татуированный с ухмылкой отступил, а Барбо вернул снова обратился к Пендергасту.
     — Я подозреваю, что ты уже знаешь в общих чертах, почему я отравил тебя. И ты, наверняка, оценил эту поэтическую справедливость. Наши семьи были соседями в Новом Орлеане. Мой прапрадед ходил на охоту с твоим прапрапрадедом, Иезекиилем на его плантации, в то время как он сам несколько раз приглашал Иезекииля и его жену на ужин. В ответ Иезекииль отравил моих прапрародителей своим так называемым эликсиром здоровья. Они умерли в адских муках. Но на этом дело не кончилось. Моя прапрабабушка принимала эликсир во время беременности и родила, прежде чем она сама поддалась воздействию. В результате эликсир вызвал эпигенетические изменения в ее роду — в нашей семейной ДНК — передающие дефект из поколения в поколение. Конечно, никто не знал об этом в те годы. Но время от времени, очередной член нашей семьи умирал. Врачи были озадачены, а мои предки шепотом называли это «Семейным недугом». Но когда от него спаслось поколение моего отца и мое, я предположил, что «Семейный недуг» выжег сам себя, — он тяжело вздохнул и сделал паузу. — Как я ошибался! Мой сын стал следующей жертвой. Он умирал медленно и мучительно. И снова врачи были озадачены. И снова они сказали, что это какой-то унаследованный изъян в наших генах, — Барбо остановился, глядя на Пендергаста, и погрузившись в свои мысли. — Он был моим единственным сыном. Моя жена умерла. Я остался один со своим горем.
     Глубокий вдох. Ухмылка.
     — И тогда мне нанесли визит. Твой сын. Альбан.
     При этом Барбо повернулся и начал медленно вышагивать по помещению, его голос зазвучал тихо, в нем появилась дрожь.
     — Альбан нашел меня. Он открыл мне глаза на зло, которое ваша семья совершила по отношению к моей. Он также отметил, что семейное благополучие Пендергастов во многом было нажито за счет Иезекииля и его смертельного эликсира. Твой роскошный образ жизни — апартаменты в Дакоте, особняк на Риверсайд-Драйв, твой «Роллс-ройс» с водителем, твои слуги — все это взращено на страданиях других. Альбану было тошно от твоего лицемерия: ты делал вид, что восстанавливаешь справедливость во всем мире, хотя все это время сам олицетворял образ несправедливости.
     Во время этой обличительной речи голос Барбо зазвучал громче, но теперь он прервался, лицо его раскраснелось, кровь заметно пульсировала по его толстой шее.
     — Твой сын рассказал мне, как сильно он ненавидел тебя. Боже мой, какая великолепная это была ненависть! Он пришел ко мне с планом восстановления справедливости. Как же он выразился, описывая его? Ах да, «вынужденная необходимость».
     Он возобновил хождение — на этот раз быстрее.
     — Мне не нужно рассказывать тебе, сколько времени и денег потребовалось, чтобы воплотить в жизнь мой план действий. Самой большой проблемой стало сложить вместе кусочки оригинальной формулы эликсира. Как удачно, что скелет женщины, убитой этим самым эликсиром, оказался в коллекции нью-йоркского музея, и я достал кость от него, которая предоставила моим ученым окончательную химическую формулу. Но ты, конечно, уже знаешь все об этом. А потом, пришло время сложной задачи по разработке и установке капкана на Солтон-Си — месте, которое обнаружил Альбан. Для меня было важно, чтобы тебя постигла та же участь, что и моего сына и других членов моей семьи. Альбан желал того же. И я бы никогда не достиг успеха, если бы не Альбан. Прежде чем он покинул меня в тот памятный вечер, он предупредил меня самым решительным образом не недооценивать тебя. Это и в самом деле был мудрый совет. Конечно, в свое время он предупреждал меня кое о чем еще, а именно не посылать людей вслед за ним самим. Но это не так важно. В тот вечер он ушел живым.
     Барбо остановился и наклонился к Пендергасту. Агент вернул ему взгляд, его глаза были подобны остекленевшим прорезям на бледном лице. Кровь сочилась из его носа — почти фиолетовая на фоне алебастровой кожи.
     — И тогда случилось нечто удивительное. Почти год спустя, как только мой план достиг зрелости, Альбан вернулся. Кажется, он передумал. Во всяком случае, он долго пытался отговорить меня от моей мести, и, когда я отказался, он ушел в гневе.
     Барбо глубоко прерывисто вздохнул.
     — Я знал, что он не оставит все, как есть. Я знал, что он попытается убить меня. Возможно, он бы преуспел в этом... если бы у меня не было записей с камер видеонаблюдения его первого визита. Понимаешь, несмотря на предупреждение Альбана, я приказал своим людям попытаться предотвратить его уход. Но он весьма эффективно превзошел их — и весьма жестоко. Я смотрел эти увлекательные записи его действий снова и снова... и со временем я разгадал единственно возможный способ, которым он смог совершить казалось бы невозможное. У него имелось некое шестое чувство, не так ли? Способность предвидеть, что случится. — Барбо посмотрел на Пендергаста, чтобы оценить эффект, который возымели его слова. — Разве это не правда? Я полагаю, у всех нас оно присутствует в какой-то степени: примитивное, интуитивное ощущение того, что что-то должно произойти. Только у Альбана это чувство было более усовершенствовано. Он высокомерно рассказал мне о своих «замечательных способностях». Изучив записи с камер наблюдения, кадр за кадром, я установил, что твой сын имел странную способность предвидеть события, в некотором смысле даже заглянуть на несколько секунд в будущее. Не точные события, как ты понимаешь, но он видел некие возможности. Опять же, не сомневаюсь, что ты все это знал.
     Барбо зашагал еще быстрее. Он казался одержимым.
     — Я не буду вдаваться во все грязные подробности того, как я перехитрил его. Достаточно сказать, что я повернул его собственную силу против него. Он оказался слишком самоуверенным. У него не была чувства собственной уязвимости. И я думаю, что он немного размяк между нашей первой и второй встречей. Я создал самый сложный и тщательно продуманный план нападения, проинформировав своих людей. Все были на местах. Мы заманили Альбана обещанием еще одной встречи — перемирия на этот раз. Он приехал, зная все, чувствуя себя неуязвимым, и уверенный, что встреча была обманом — и я, не задумываясь, на месте задушил его шнурком. Это была внезапная импровизация, без прямого умысла. Я намеренно избегал даже мысли о том, когда и как я собираюсь убить его. Таким образом, это вызвало короткое замыкание его экстраординарной способности предвидения. Кстати, выражение изумления на его лице было бесценно.
     Он громко расхохотался, обернувшись.
     — И в этом заключалась самая большая ирония. Я ломал голову над тем, как заманить тебя — самого подозрительного и осмотрительного из людей — в мою ловушку. В конце концов, Альбан сам послужил приманкой. Точнее, ею послужило его мертвое тело. Кстати, я был там, в «Солтон Фонтенбло». Если бы ты только знал, сколько времени, денег и усилий стоила вся эта инсценировка, вплоть до паутины, нетронутой пыли, ржавчины на дверях. Но оно того стоило — потому что это была цена того, чтобы обмануть тебя и заманить в капкан. Следить за тем, как ты тайком пробираешься там, считая себя хозяином положения — черт, я бы заплатил в десять раз больше, только чтобы снова стать свидетелем этого! Знай, что я был именно тем, кто нажал на кнопку, выпустил эликсир и отравил тебя. А сейчас, мы здесь.
     Его лицо опять расплылось в улыбке, и он снова повернулся.
     — О, и еще кое-что. Похоже, у тебя есть еще один сын, он учится в школе в Швейцарии. Тристрам, я полагаю. После того, как ты умрешь, я нанесу ему небольшой визит. Я собираюсь отмыть мир до чистоты от пятна Пендергастов.
     Теперь Барбо остановился, став перед агентом, его массивная челюсть вызывающе выдвинулась вперед.
     — Ты ничего не хочешь сказать?
     Мгновение Пендергаст молчал, затем он сказал что-то тихим, глухим голосом.
     — Что ты сказал?
     — Я... — Пендергаст остановился, не в состоянии перевести дыхание, чтобы продолжить, и Барбо дал ему мощную пощечину.
     — Ты — что? Скажи это!
     — ...сожалею.
     Барбо отступил, удивленный.
     — Я сожалею о том, что случилось с твоим сыном... о твоей… потере.
     — Сожалеешь? — наконец-то выдавил из себя Барбо. — Тебе жаль? Что ж, это тут не поможет.
     — Я... принимаю свою смерть, которая неизбежна.
     Услышав это, Констанс замерла. Электрическая тишина повисла среди группы наемников. Барбо, явно потрясенный, казалось, боролся с тем, чтобы восстановить силу своего гнева. И во временной тишине, серебристые глаза Пендергаста блеснули в сторону Констанс — не более чем на мгновение — и в этом сиюминутном взгляде, она ощутила наличие скрытого послания. Но какого?
     — Сожалеешь...
     Констанс почувствовала едва заметное ослабление хватки бритоголового на своих руках. Он, как и все, был всецело поглощен драмой, развернувшейся между Барбо и Пендергастом.
     Внезапно агент рухнул, стал вялым и завалился на пол, как мешок цемента. Двое мужчин с обеих сторон подскочили, чтобы подхватить его под руки, но они оказались застигнуты врасплох и потеряли равновесие, пока пытались поставить его обратно на ноги.
     И в это самое мгновение, Констанс поняла, что ее момент настал. С неожиданной силой она крутанулась, высвободилась из хватки бритоголового и бросилась в темноту.

71


     Слейд крепко держал духовое ружье. Его глаза слегка сузились, и он прицелился.
     В момент крайнего отчаяния Марго неожиданно рванулась вперед, схватила другой конец трубки и изо всех сил дунула в него. С задушенным криком Слейд опустил оружие и попятился, схватившись руками за горло, кашляя и задыхаясь. Пока он выплевывал двухдюймовый дротик, Марго пробежала мимо него и выскочила из тупика в лабиринт хранилища, состоящий из стеллажей.
     — Черт подери! — он рванул вслед за ней, но его голос звучал придушенно.
     Мгновение спустя она услышала выстрелы, пули срикошетили от бетонной стены перед ней, распыляя струи пыли. В замкнутом пространстве пистолет оказался невероятно громким, видимо, сержант окончательно отбросил всякую осторожность.
     Она ринулась обратно в комнату, полную китовых глаз, и на секунду замерла. Слейд отрезал ей основной выход из подвала. Запасной же ход пролегал через лабиринт комнат, многие из которых, вероятно, окажутся запертыми. Неожиданно, она отклонилась от выбранного курса, повернула к одному из возможных выходов из комнаты, потянула за дверь и открыла ее. Как только она это сделала, в поле зрения появился Слейд, слегка покачивающийся в слабом свете, Он неуклюже встал в огневую позицию. Может, рабочий конец дротика отравил его? Создавалось впечатление, будто он серьезно ранен.
     Марго бросилась в сторону, когда пули изрешетили дверь. Припустившись дальше по коридору, она заглядывала в кабинеты и складские помещения, расположенные слева и справа от нее, надеясь обнаружить хоть какой-нибудь способ справиться со Слейдом — но усилия оказались тщетными, так как все комнаты были тупиками. Теперь ее единственная надежда заключалась в том, что охрана услышит выстрелы и придет проверить, в чем дело, найдет заклинившую дверь и выломает ее.
     Но даже это потребует времени. Она не собиралась бежать в нижние подвалы. Ей надо как-то победить Слейда — или, по крайней мере, обезвредить на достаточно долгое время, чтобы успела прибыть помощь.
     Коридор закончился Т-образным перекрестком, и Марго повернула налево, шаги Слейда громко раздавались у нее за спиной. Поворачивая, она оглянулась и увидела, что сержант остановился, чтобы перезарядить оружие.
     Как она знала, главная лаборатория динозавров находилась недалеко отсюда, прямо по курсу. Эта лаборатория была огромной и, наверняка, в ней было множество мест, где Марго могла бы спрятаться. И в ней же должен быть внутренний телефон музея, который позволит ей позвать на помощь!
     Марго добралась до двери лаборатории. Закрыто.
     Она вставила свой ключ в замок и потянула за ручку, бормоча про себя молитву. Дверь открылась. Марго бросилась внутрь, а затем резко захлопнула и заперла за собой дверь.
     Она включила освещение, чтобы сориентироваться. В огромном помещении стояло около дюжины рабочих столов с лежащими на них окаменелостями, находившимися на различных стадиях восстановления или консервации. Непосредственно в центре комнаты возвышались два огромных скелета динозавров: знаменитый ископаемый комплект «дуэль динозавров», который получил широкую огласку в прессе и который музей недавно приобрел — трицератопс и Ти-Рэкс, сцепившиеся в смертельном объятии.
     Она услышала удары в дверь, крики, а затем выстрелы по замку. Марго осмотрелась, но не увидела телефона. Но он же должен где-то быть! Или, по крайней мере, здесь должен быть другой выход.
     Но она ничего не нашла: не было ни телефона, ни другого выхода. И множества тайников, на которые она так надеялась, тоже не было.
     Значит, ей надо будет вернуться к своему первоначальному плану.
     С другой стороны двери по замку ударил залп выстрелов. Слейд в любой момент мог оказаться внутри лаборатории. И как только он прорвется, она умрет.
     Марго слышала, как он кричал от ярости... или от боли? Возможно, что яд все-таки сработал.
     Два огромных скелета нависали над ней, как нелепый турник. Инстинктивно, она бросилась к трицератопсу, ухватилась за его ребро, и начала карабкаться вверх, подтягиваясь на руках. Крепления оказались далеки от завершения, и вся постройка дрожала и тряслась, пока Марго поднималась по ней. Ее подъем выбивал мелкие кости, и те с грохотом падали на пол. Это было сумасшествие: она скоро окажется в ловушке и станет легкой мишенью. Но какой-то инстинкт говорил ей, чтобы она продолжала восхождение.
     Схватившись за позвоночные отростки, Марго подтянулась и затащила себя на хребет динозавра. Еще одна серия выстрелов выбила цилиндр замка, и тот со звоном повалился на пол. Марго слышала, как Слейд продолжал выбивать дверь, используя всю мощь своего тела. Металлическая пластина, державшая замок, дребезжала, а болты ее креплений выскакивали. Еще один рывок — и пластина отлетела прочь.
     В отчаянии карабкаясь вверх, Марго перебралась с одного скелета динозавра на другой, продолжив подниматься все выше и выше по более крутому костяку Ти-Рэкса. Его массивная голова размером с небольшой автомобиль, усеянная огромными зубами, требовала окончательной сборки и не была еще приварена к каркасу железными креплениями, и из-за этого весь скелет ужасно трясло и качало.
     Когда Марго, наконец-то, добралась до головы, то увидела, что большинство болтовых отверстий, которые просверлили в раме будущей укрепляющей металлической конструкции, были по-прежнему пусты — не зря Ти-Рэкса так трясло во время подъема Марго.
     Она развернула свое тело спиной к металлической балке и уперлась ногами в стенку черепа. Всегда существовала возможность, что здесь он может не увидеть ее.
     Завершающий удар по двери с грохотом распахнул ее, и Слейд вошел пошатываясь. Он поводил пистолетом из стороны в сторону, походка его была неровной, как у пьяницы. Он далеко не сразу догадался посмотреть вверх.
     — Вот и ты! Вскарабкалась, как кошка! — он сделал несколько шатких шагов и занял позицию под ней, подняв пистолет обеими руками, тщательно прицеливаясь.
     Он, похоже, все же был отравлен, но не достаточно сильно, чтобы умереть.
     Марго сильно оттолкнулась обеими ногами, выбивая череп из его колыбели. Тот качнулся, и на секунду замер у края, а затем опрокинулся и полетел вниз, по пути разбивая грудную клетку трицератопса. Марго уловила мимолетный взгляд Слейда, застывшего, подобно оленю в свете фар автомобиля, когда он смотрел на огромную массу окаменевших костей, летящих на него. Через секунду верхняя часть черепа тираннозавра приземлилась на него, первыми его настигли окаменевшие зубы. Послышался тошнотворно влажный звук удара.
     Марго опасливо держалась за содрогающийся металлический каркас, в то время как еще несколько костей свалилось с конструкции, с грохотом и лязгом упав на пол. С трудом переводя дыхание, она ждала до тех пор, пока конструкция не перестала шататься так интенсивно. С бесконечной осторожностью на дрожащих руках и ногах, она спустилась вниз.
     Слейд лежал на полу, с раскинутыми в стороны руками и широко открытыми глазами, фактически насаженный на верхнюю часть черепа Ти-Рэкса. Зрелище было поистине жутким. Марго попятилась назад, подальше от побоища. Как только она отошла, то вспомнила о своей сумке, которую прижимала к себе инстинктивно и не выпускала из рук во время всего этого тяжелого испытания. Теперь она расстегнула ее и заглянула внутрь. Стеклянные пластины, удерживающие образцы растений были разрушены.
     Она уставилась на многочисленные сухие растительные остатки, смешанные с битым стеклом на дне сумки.
     «Господи, будет ли этого достаточно?»
     Затем Марго услышала резкий голос и обернулась. Лейтенант д’Агоста стоял в дверях с двумя охранниками за его спиной, глядя на место побоища.
     — Марго? — спросил он. — Какого черта?
     — Слава богу, вы здесь, — ответила она задыхаясь.
     Он продолжал рассматривать обстановку, его глаза перемещались от нее к телу на полу и обратно.
     — Слейд, — сказал он. И это прозвучало, как утверждение, а не как вопрос.
     — Да. Он пытался убить меня.
     — Сукин сын.
     — Он сказал что-то о том, что получил более выгодное предложение. Что, черт возьми, происходит?
     Д'Агоста угрюмо кивнул.
     — Он работал на Барбо. Слейд подслушал наш разговор в моем кабинете сегодня днем, — он осмотрелся. — Где Констанс?
     Марго взглянула на него.
     — Не здесь, — она замешкалась. — Она пошла в Бруклинский Ботанический сад.
     — Что? Я думал, она с вами!
     — Нет, нет. Она отправилась туда, чтобы достать редкое растение,— Марго прервалась, потому что д’Агоста уже говорил по своей полицейской рации, вызывая дополнительные отряды полиции и парамедиков в Ботанический сад.
     Он повернулся к ней спиной.
     — Пошли, мы должны поспешить. Несите свою сумку. Я только надеюсь, черт возьми, что мы еще не слишком опоздали.

72


     Констанс бросилась к дальней стене Пальмовой оранжереи, а двое мужчин кинулись за ней в погоню. Позади она услышала, как Барбо выкрикивает приказы. По-видимому, он направлял других людей, чтобы окружить ее и убедиться, что она не сбежит на улицы Бруклина.
     Но у Констанс не было намерений сбегать отсюда.
     Она мчалась к самому первому отверстию, вырезанному ею в стекле в конце зала. Добравшись до него, она выпрыгнула наружу, и кустарник задержал ее стремительное падение. Она перекатилась один раз, сразу же вскочила и побежала дальше. За своей спиной она услышала, как треснула разбивающаяся панель, и оглянулась, чтобы увидеть, как две темные фигуры мчатся в сторону входа в Пальмовую оранжерею. Они разделились, пытаясь обойти Констанс, в то время как третья фигура пролезала в отверстие, через которое она только что вышла.
     Перед ней раскинулся Бассейн лилий, мирно мерцающий в лунном свете. Добежав до него, Констанс резко вильнула влево и пробежала вдоль контура воды, направляясь подальше от выхода из сада — в направлении, противоположном тому, где ее ожидали преследователи. Это заставит их приостановиться, найти ее след, а потом снова отправиться за ней, а ей это даст еще несколько драгоценных секунд форы.
     Обогнув купол консерватории Штейнхардта, Констанс направилась обратно к Водному дому. Она не пыталась скрыть свои движения — первостепенное значение сейчас имела скорость. Трое наемников заметили ее и начали стремительно приближаться, собираясь заманить ее в ловушку Водного дома.
     Констанс побежала вдоль стены из стекла, а затем проскользнула обратно внутрь через второе отверстие, которое она сделала, вступая в удушающе пахучий цветочный сад орхидей. Она пробежала сквозь листву, перешагнула через три мертвых тела, оббежала главный бассейн и вышла через двойные стеклянные двери в вестибюль. Там она остановилась лишь для того, чтобы забрать сумку, которую спрятала под лавочкой перед тем, как отправиться в Тропический павильон. Это была самая крупная теплица в саду: огромное пространство с парящим, шестиэтажным стеклянным куполом и с заключенными в нем густыми влажными джунглями.
     Вскинув сумку на плечо, она подбежала к одному из гигантских тропических деревьев в центре павильона, схватилась за его нижние ветки и начала подниматься вверх, шаг за шагом. Как только она взобралась достаточно высоко, то услышала, что вошли ее преследователи.
     Она распласталась на верхней ветке, открыла сумку и извлекла небольшой химический саквояж, лежавший внутри. Тихо, почти беззвучно она открыла его. Внутри находились четыре маленькие колбы с трифлатной кислотой — кислотой, которую она извлекла ранее тем же вечером из тайника Еноха Ленга в подвале особняка на Риверсайд-Драйв. Каждая колба размещалась в поролоновой защитной упаковке, которую она подогнала по размеру. Сейчас Констанс извлекла одну из этих колб и аккуратно вынула ее притертую пробку. Она была осторожна, удерживая сосуд подальше от себя — даже пары кислоты были смертельно опасны.
     Со своей позиции она могла расслышать бормотание голосов, треск раций и то, как мужчины, перебегая лучами своих фонарей от места к месту, рассредоточились по павильону. Лучи начали продвигаться вглубь леса, и тут раздался голос:
     — Мы знаем, что ты здесь. Сейчас же выходи.
     Тишина.
     — Мы убьем твоего дружка Пендергаста, если ты не покажешься.
     Констанс осторожно выглянула за край тяжелой ветки, на которой распласталась. Она находилась приблизительно в тридцати футах над землей, а дерево возвышалось еще, как минимум на тридцать футов над ее головой.
     — Если ты не выйдешь, — снова донесся голос, — мы начнем стрелять.
     — Вы же знаете, что Барбо хочет заполучить меня живой, — крикнула она.
     Обнаружив ее по голосу, лучи сразу же переместились на ее дерево, прощупывая и так, и этак. Трое мужчин двинулись через густой подлесок, уверенно окружая ее убежище.
     Пришло время выказать свое присутствие. Она высунула голову и посмотрела на них с бесстрастным выражением лица.
     — Вон она!
     Она нырнула обратно.
     — Спускайся сейчас же!
     Констанс не ответила.
     — Если мы будем вынуждены подняться и снять тебя, это разозлит нас. Поверь, тебе не хочется видеть нас в гневе.
     — Убирайся в ад! — выкрикнула она в ответ.
     Мужчины тихо посовещались.
     — Ладно, Рапунцель, мы уже идем.
     Один ухватился за нижнюю ветку и начал карабкаться вверх, в то время как другой направлял луч фонаря, чтобы осветить ему подъем.
     Констанс выглянула из-за края ветки. Мужчина быстро поднимался, его лицо было обращено вверх — хмурое и злое. Это оказался татуированный, который ударил Пендергаста.
     Хорошо.
     Она подождала, пока он окажется меньше, чем в десяти футах ниже ее. Расположив колбу над поднимающимся мужчиной, она быстро прицелилась и вылила точную струю трифлатной кислоты. Поток попал татуированному прямо в левый глаз. Она с интересом наблюдала, как суперкислота попала на него и в процессе — подобно кипятку, вылитому на сухой лед — испустила огромное шипящее облако пара. Человек издал вопль, задыхавшись от кашля, и мгновенно исчез из виду в растущем облаке пара. Мгновение спустя она услышала, как его тело пролетело сквозь ветки и упало на землю, откуда последовали удивленные возгласы его товарищей.
     Еще раз выглянув за край, она увидела татуированного лежащим на спине в зарослях раздавленной растительности, его тело исполняло сумасшедший горизонтальный танец. Он корчился и бился в конвульсиях, дергался, судорожно сжимая и разрывая случайно попавшиеся под руку листья и цветы. И вдруг все его тело напряглось, выгнувшись, словно натянутый лук — так сильно, что лишь затылком и пятками касалось земли. Он замер на мгновение в этом замороженном положении. Констанс показалось, что она даже услышала треск позвонков, прежде чем тело рухнуло на ложе из спутанной растительности, и его мозги выскользнули из дымящейся дыры в голове, чтобы растечься засаленной серой лужей.
     На двух других преследователей был произведен неизгладимый эффект. Как догадывалась Констанс, они были профессиональными военными, которым довелось поведать немало смертей. Как и большинство мужчин, по меркам Констанс, они были тупыми, но это не отменяло их высокой квалификации в военном деле. Тем не менее, ничего подобного они никогда не видели. Это была не партизанская война, не спецоперация и даже не военная доктрина «Шок и Трепет»[157] — это было нечто, полностью выходящее за рамки их подготовки. Они стояли, застыв, словно истуканы, с фонариками, наведенными на мертвого товарища. Похоже, они понятия не имели, как реагировать на это зрелище.
     С проворством акробата Констанс переместилась на другую ветку и расположилась над одним из двух наемников — бритоголовым. В следующий миг она вылила остатки содержимого колбы и дала ей упасть, стараясь, чтобы ни одна капля кислоты не коснулась ее собственной кожи.
     Результат вновь не заставил себя ждать. На этот раз обливание было не точечным, как первое — теперь кислота растеклась по всей голове и одному плечу, попав на окружающую растительность. Эффект последовал незамедлительно. Казалось, голова наемника просто растаяла, взорвавшись облаком жирного газа. С животным криком ужаса бритоголовый опустился на колени, сжимая руками свой череп, пока тот растворялся под его ладонями. Охваченные паникой пальцы проникали сквозь разжиженные кости и мозговое вещество.
     Вскоре наемник рухнул, начав биться в таких же судорогах, что и его татуированный товарищ за несколько мгновений до этого. Как и он, растительность, которая была облита кислотой, начала дымиться и скручиваться, останки ее замигали огнем, но быстро потухли — огонь не мог долго существовать во влажной атмосфере джунглей.
     Констанс знала, что, как и все суперкислоты, трифлатная кислота, вызывает при контакте с органическими соединениями сильную экзотермическую реакцию.
     Третий мужчина, наконец-то, воспользовался своим умом. Он попятился от содрогающегося товарища, а потом посмотрел наверх и в панике начал стрелять. Но Констанс уже скрылась за веткой, и мужчина не мог попасть по ней — особенно учитывая то, что стрелял он не прицельно. Констанс использовала возможность, чтобы подняться выше, в верхние ветви дерева. Здесь ветки переплетались с окружающими деревьями, образуя плотный навес. Медленно и не спеша, держа сумку рядом, она переползала с одной ветви на другую, в то время как снизу мужчина в бешенстве безуспешно стрелял, реагируя на звуки ее передвижений. Сумев перебраться на соседнее дерево, Констанс спустилась вниз на несколько футов и скрылась в сгибе толстого сука, покрытого листьями.
     Послышался треск рации. Выстрелы прекратились, и луч фонаря перебегал с места на место, выискивая Констанс. В этот момент еще двое мужчин ворвались в Тропический павильон.
     — Что произошло? — закричал один из них, указывая на дымящиеся трупы. — Что случилось?
     — Сумасшедшая стерва что-то вылила на них — возможно кислоту. Она где-то на деревьях.
     Еще один луч фонаря стал бродить среди листвы.
     — Какого хрена стреляешь? Босс приказал не убивать ее.
     Пока Констанс слушала этот диалог, она провела обзор небольшого химического саквояжа. В нем еще остались три колбы — полные и тщательно закупоренные. В сумке, конечно, были припасены еще сюрпризы, но она проанализировала ситуацию, изучив свои запасы, и пока не решилась доставать ничего другого. По ее подсчетам, в живых пока оставалось шесть или семь человек, включая Барбо.
     Барбо. Ей вспомнился Диоген Пендергаст. Гениальный. Грозный. С некой садистской жилкой, которой обладали только истинные психопаты. Но Барбо оказался более грубым, воинственным и менее изысканным. Ее ненависть к Барбо сейчас была так раскалена добела, что Констанс могла чувствовать, как ее тепло согревается ею изнутри.

73


     Джон Барбо ждал в полутемном пространстве Пальмовой оранжереи. Двое мужчин, которые остались с ним, уложили Пендергаста на пол. Закованный в наручники, агент оставался без сознания, несмотря на пощечины и даже электрошоковую дубинку. Барбо наклонился и дотронулся до шеи Пендергаста двумя пальцами в поисках сонной артерии. Ничего. Он нажал чуть сильнее. Пульс прощупался, хотя сердце едва билось.
     Он уже находился на пороге смерти.
     При этом Барбо почувствовал смутное беспокойство. Момент его триумфа настал. Момент, о котором он так долго думал, фантазировал, предвкушал — тот момент, когда Пендергаст столкнется с истиной. Тот самый момент, который обещал ему Альбан Пендергаст. Но все случилось не совсем так, как он себе это представлял. Пендергаст оказался слишком слаб, чтобы оценить весь колорит своего поражения. А потом — к великому удивлению Барбо — мужчина принес свои извинения. Он, по сути, взял на себя ответственность за грехи отцов. Это потрясение лишило его слишком большой части удовольствия от своего успеха, лишило его возможности позлорадствовать. По крайней мере, он чувствовал полную уверенность, что именно это залегло в основу его беспокойства.
     И еще была эта девушка...
     Ее поимка заняла у его людей гораздо больше времени, чем он рассчитывал, и Барбо снова принялся расхаживать из стороны в сторону. Его движения заставили одинокую свечу на столе замерцать, воск стекал по ее бокам обильными ручьями. Барбо задул ее, погрузив Пальмовую оранжерею в полумрак. Теперь единственным источником света стала луна.
     Он услышал еще один залп выстрелов. На этот раз, он вытащил свою рацию.
     — Штайнер. Докладывай.
     — Сэр, — раздался голос лидера команды оперативников.
     — Штайнер, что происходит?
     — Эта сука убила двух наших людей. Вылила на них кислоту, или что-то в этом роде.
     — Перестаньте стрелять в нее, — приказал Барбо. — Я хочу, чтобы вы взяли ее живой.
     — Да, сэр. Но…
     — Где она сейчас?
     — В кронах деревьев Тропического Павильона. У нее бутылка с кислотой, и она чертовски сумасшедшая…
     — Вас трое с автоматическим оружием, против одной женщины, загнанной на деревья, одетой только в нижнее белье, вооруженной — чем ты там говоришь — бутылкой кислоты? Я правильно понимаю ситуацию?
     На другом конце связи послышалось нерешительное бормотание.
     — Да.
     — Я извиняюсь — так в чем, на хрен, проблема?
     Последовала новая порция нерешительного бормотания. Затем:
     — Нет проблемы, сэр.
     — Хорошо. Если она будет убита, тот, кто ее убьет — умрет.
     — Сэр... простите, сэр, но объект — ну, он или мертв, или уже умирает. Верно?
     — К чему ты клонишь?
     — Так для чего же нам нужна эта девчонка? Ее поиски этого растения — теперь они не имеют значения. Было бы гораздо проще просто устроить шквальный огонь, и сбить ее…
     — Разве ты не слышишь, что я говорю? Штайнер, она нужна мне живой.
     Пауза.
     — Что же… нам делать?
     И это он слышит от профессионала. Барбо не мог поверить своим ушам. Он сделал глубокий вдох.
     — Распредели свой отряд по позициям. Подход по диагонали. Жидкость же льется вертикально.
     Затишье.
     — Да, сэр.
     Он вернул рацию на место. Одинокая девушка против профессиональных наемников, некоторые из коих раньше служили в спецназе. И ведь она смогла их напугать! Невероятно. Только теперь недостатки его людей стали очевидны. Сумасшедшая? О, нет, она хитрая, как лиса. Он недооценил ее и этого не повторится снова.
     Барбо наклонился и снова коснулся шеи Пендергаста. Теперь он чувствовал, что пульса нет совсем, независимо от того, как он прощупывал или нажимал.
     — Будь ты проклят, — пробормотал он сквозь зубы. Барбо почувствовал себя обманутым, преданным, униженным. У него словно украли победу, к которой он так долго и так упорно шел. В ярости он нанес по телу врага зверский удар, после чего повернулся к двум мужчинам, занимавшим позиции с обеих сторон от Пендергаста. Больше не было необходимости держать охрану над телом. Оставалась другая — почти столь же важная задача.
     Барбо посмотрел на них поочередно, потом кивнул через плечо.
     — Отправляйтесь к остальным, — отрезал он. — Схватите девчонку.

74


     К единственному выжившему от ее первой атаки присоединились двое, а, подслушав переговоры по рации, Констанс осознала, что вскоре сюда прибудет еще, по меньшей мере, два человека. Мужчины внизу сбились в кучу, разрабатывая план. Она наблюдала за тем, как все трое рассредоточились растительности у подножия дерева. Затем они начали взбираться по деревьям, окружавшим ее. Их целью стало подойти к ней одновременно с трех сторон.
     Она спрятала небольшой химический саквояж обратно в сумку и повесила ее на шею, освобождая обе руки, чтобы карабкаться наверх. По мере подъема ствол стал тоньше и начал раскачиваться, а многочисленные ветки расходились во всех направлениях. Констанс поднималась все выше и выше, пока, в конечном итоге, ствол не разделился на массу тонких ветвей, которые прогибались и колыхались при каждом ее движении. Стеклянный купол находился всего лишь на расстоянии шести футов над ее головой.
     Когда она забралась на самый верх, пытаясь дотянуться до стеклянного потолка, вся крона дерева начала раскачиваться. Мужчины уже добрались до листвы, и начали заползать на боковые ветки, окружая ее.
     Ветка, за которую она схватилась, с треском обломалась и Констанс поскользнулась, остановив свое падение только тем, что ухватилась руками за прилегающую группу мелких ветвей, позволивших ей зависнуть и раскачиваться в подвешенном состоянии.
     — Вот она!
     Лучи фонарей осветили ее, пока она подтягивала себя на тонких ветках и находила другую опору для ног. Каждое движение посылало ветви в новый приступ дрожи. Стараясь лишний раз не волновать крону, Констанс с осторожностью лавировала, прокладывая себе путь все выше. Мельчайшие сучья и ветки росли в футе или двух от остекленного купола, но они были слишком тонкими, чтобы выдержать хоть какой-либо вес.
     А тем времени Констанс оказалась зажата в треугольнике, образованном лучами фонарей наемников.
     Послышался низкий грудной смех.
     — Эй, малышка! Ты окружена. Спускайся вниз.
     Констанс знала, что если бы кто-нибудь из них подобрался к ней ближе, то их общая нагрузка на сеть ветвей заставила бы их всех рухнуть на землю. Сквозь тяжелый полог ветвей она увидела, что еще двое мужчин вошли в Тропический павильон. Один из них вынул пистолет и направил его на нее.
     — Спускайся вниз, или я всажу в тебя пулю.
     Она проигнорировала его, продолжая прокладывать свой путь наверх с изысканной осторожностью и равновесием.
     — Спускай сейчас же свою задницу вниз!
     Теперь Констанс находилась чуть ниже стеклянной крыши. Ветки тряслись и колыхались, а ее голые ноги сползали. У нее не было ничего, чем можно было бы разбить стекло над собой, кроме сумки, но она не осмелилась использовать ее из страха разбить кое-что из ее содержимого. Зафиксировав себя в верхних ветках, как только было возможно в данных обстоятельствах, она сняла чехол с сумки, обернула его вокруг своего кулака, и одним ударом выбила оконное стекло над собой.
     Это вызвало бурное волнение в сети веток, за которые она цеплялась, и Констанс скатилась вниз на несколько футов, пока осколки стекла осыпались вокруг нее.
     — Она собирается выйти через крышу! — прокричал один из мужчин.
     С отчаянным, безрассудным движением, она бросилась вверх, хватаясь и цепляясь за металлическую раму над собой. Наконец, она обрела опору, надежно ухватившись одной рукой, в процессе сильно изрезав пальцы. Вытолкав первым на крышу маленький саквояж, затем сумку, она последовала за ними, раскачав себя и вскарабкавшись на вершину купола.
     Коснувшись ногами бронзовых рам, удерживающих секции стекла на месте, и, не ступая на битое стекло, Констанс опустилась на колени, открыла небольшой химический саквояж, и достала вторую колбу. Двое мужчин, которые взбирались по соседним деревьям, оказались прямо под ней, прокладывая себе путь к дыре. Другой мужчина быстро спускался — без сомнения, чтобы присоединиться к двум оставшимся внизу и подготовиться к ее захвату на улице, когда она спустится на землю.
     Она склонилась над дырой, которую сама же проделала в крыше и глянула вниз, на двух приближающихся альпинистов. Один из них кричал на нее и размахивал пистолетом. Вынув стеклянную пробку из колбы, она вылила ее содержимое на мужчину, и затем отступила назад. Пистолет выстрелил, пробив панель рядом с ней, а затем раздался истошный крик. Тяжелое облако едкого газа расцвело в лунном свете, сопровождаемое воспламенением листьев и веток, образовывая созвездие вспышек и сгустков огня. Констанс услышала звук падающего тела, ломающего ветку за веткой, и разбившегося о землю с мерзким звуком.
     Залпы выстрелов, исходящие от другого альпиниста, прошили панели рядом с ней, но стрелок находился высоко в кроне и раскачивался, будучи не в состоянии правильно прицелиться. Или, возможно, он и не хотел убивать ее, а только пытался запугать. Впрочем, его намерения не имели никакого значения. Констанс извлекла третью колбу из саквояжа, переместилась по крыше в новое положение, вынула пробку, и, склонившись над одним из световых люков, выбитых пулями, облила кислотой оставшегося альпиниста. Ужасный выброс струи пара серого цвета с волнистыми нитями бордового выстрелил вверх через разбитое стекло, и Констанс отступила назад, чтобы избежать его прикосновения. Завывающий, клокочущий в горле крик прорвался сквозь разбитые стекла, сопровождаемый звуком падения еще одного тела. Достав из саквояжа последнюю маленькую колбу, Констанс кинула ее через один из нескольких пробитых световых люков. Возможно, она сработает подобно гранате и уберет одного или нескольких наемников Барбо на нижнем уровне павильона. Она услышала странный звук, похожий на треск вспыхивающего пламени газовой плиты, а затем далеко внизу вверх взметнулся огонь, на несколько секунд интенсивно замерцав, перед тем как окончательно исчезнуть.
     Далее последовала напряженная тишина.
     Оставив пустой химический саквояж на крыше, Констанс перекинула сумку через плечо и начала продвигаться вдоль купола к лестнице, ведущей вниз.
     Она спустилась как раз тогда, когда двое мужчин выбежали из тепличного комплекса, а за ними вскоре вышел и третий. Констанс побежала в темноту дендрария, его гигантские деревья погружали землю почти в полную темноту. Повернув на девяносто градусов вправо, Констанс направилась в сторону густых насаждений Японского сада. У ворот синтоистского храма она нырнула в глубокую тень и остановилась, чтобы оглядеться. Ее преследователи потеряли ее из виду в темноте под деревьями, и теперь они прочесывали местность, переговариваясь по рации. Никто больше не появился из близлежащих зданий.
     «Ну что ж», — подумала Констанс, — «в Пальмовой оранжерее вместе с Алоизием остался один только Барбо».
     Трое мужчин по мере углубления в Японский сад рассредоточивались, чтобы охватить большую территорию. Констанс, пробираясь в полной темноте, обогнула пруд, двигаясь по узким гравийным дорожкам среди густых насаждений плакучих вишен, ив, тисов и японских кленов. На полпути рядом с прудом стоял грубо сработанный павильон.
     Прислушиваясь к треску раций и шепоту голосов, Констанс решила, что трое наемников заняли позиции, окружив Японский сад. Они знали, что замкнули ее в ловушку, и предположили, что добыча их затаилась подобно загнанному зверю.
     Настал момент действовать.
     В густых, темных зарослях витого можжевельника Констанс опустилась на колени и позволила сумке соскользнуть с плеча на землю. Она полностью открыла ее и залезла рукой внутрь. Оттуда она достала старый патронташ из толстой кожи с заклепками по всей длине и с петельными карманами для боеприпасов, который позаимствовала из военной коллекции Еноха Ленга. Она перевязала его поясным стилем: повесив на одно плечо и опоясав им талию. Снова погрузившись в сумку, она извлекла из другого старинного саквояжа пять больших одинаковых шприцов и разложила их в ряд на мягком грунте. Это были старые, выдувные стекла ручной работы, типовые катетеры ирригационных шприцов, которые использовались для внутримышечного введения лекарств лошадям и другим крупным животным. Они тоже были любезно предоставлены кабинетом диковин Ленга — в данном случае, коллекцией, посвященной ветеринарным диковинам. Предметы этой коллекции Ленг применял экспериментах, о которых лучше и вовсе не думать.
     Все пять шприцов были наполнены трифлатной кислотой и могли направленно доставлять боевое вещество, в отличие от колб, которые Констанс использовала ранее. Каждый из них был около фута в длину, толщиной примерно с тюбик смазки. Эти шприцы были изготовлены из боросиликатного стекла с метасиликатами натрия в качестве смазки и герметика. Последние составляющие оказались особенно важны: трифлатная кислота, как узнала Констанс, интенсивно взаимодействовала с любым веществом, содержащим углеродно-водородные связи.
     По одному за раз Констанс опустила негабаритные шприцы в кожаные карманы патронташа. Он был изготовлен для размещения пятидесятимиллиметровых артиллерийских снарядов и хорошо подходил для шприцов. У каждого была защитная стеклянная пробка, зафиксированная на кончиках, но, тем не менее, Констанс обращалась с ними очень осторожно: трифлатная кислота оказалась не просто мощной суперкислотой — она также являлась смертельным нейротоксином.
     Убедившись, что патронташ крепко закреплен на месте, Констанс осторожно поднялась на ноги, отбросила опустевшую сумку, и огляделась.
     Трое мужчин.
     Оставив заросли можжевельника, она перебралась в сам павильон. Это было деревянное здание, построенное рядом с прудом, с открытыми стенами и низко нависающей крышей, сделанной из кедровых досок. Взобравшись на перила, Констанс схватилась за край крыши, подтянулась на нем, и, приклонив колени, заглянула через край. Наемники начали затягивать свою петлю, вползая в Японский сад с оружием наготове. Они продвигались вглубь, а лучи фонарей зондировали растительность. Один из них приближался к павильону. Констанс пригнулась ниже и дождалась, чтобы свет от фонаря наемника миновал ее.
     В полнейшей тишине Констанс извлекла из патронташа один шприц, сняла с него защитный стеклянный колпачок и направила его на мужчину, когда тот проходил как раз под ней, а затем выдавила длинную, дымящуюся струю кислоты прямо на него.
     Под дождем из кислоты одежда мужчины воспламенилась и растворилась. Его резкие крики из-за начавшегося удушья почти сразу прекратились. Размахивая руками, он пошатнулся сначала в одну сторону, потом в другую, прежде чем броситься в пруд. Плоть как будто таяла на его костях, буквально сползая с них. Как только он погрузился в воду, облако пара поднялось и медленно распространилось над водой, в то время как мужчина начал биться в конвульсиях. В течение нескольких секунд он уже скрылся под поверхностью, оставив после себя только поднимающиеся пузырьки.
     Оставшиеся двое мужчин нырнули в кусты. Теперь они знали, что Констанс находится на крыше павильона.
     Не дав им времени опомниться, она отбросила опустевший шприц в сторону и перебежала по крыше, направившись в сторону пруда. Сохраняя наибольшую дистанцию между собой и преследователями, она бесшумно погрузилась в воду неглубокого пруда, задержала дыхание и наполовину поплыла — в силу своих скудных умений — наполовину пошла по самому дну к дальнему берегу. В стоячей воде пруда без сопротивления течения передвигаться по самому дну было относительно просто даже без навыков профессионального пловца. На противоположном берегу Констанс вылезла на поверхность, стараясь втянуть воздух горящими легкими как можно тише. Наемники стреляли по ней из укрытия, но Констанс прокралась в темноте более чем в ста футах от них, и пули прошли мимо нее. Она подползла к плотным широким зарослям азалий, посаженных рядом с прудом. Пока она на четвереньках забиралась все глубже в кустарник, частые выстрелы подобно ножницам срезали ветви над ее головой. Наемники стреляли, чтобы убить ее, несмотря на приказы Барбо. Да, ей удалось напугать их, они были в панике, но все еще представляли угрозу. Констанс должна была подготовиться к тому, что вот-вот могло произойти.
     В своем сознании Констанс визуализировала львицу в кустах: львицу, преисполненную ненависти. Львицу, занятую дикими, звериными мыслями о мести.
     Добравшись до центра зарослей азалий, она притаилась в темноте. Бесшумно и осторожно, она извлекла следующий шприц с кислотой из патронташа и приготовила его к использованию. Она напряглась, ожидая и прислушиваясь.
     Констанс не могла разглядеть своих врагов, но могла слышать их шепчущие голоса. Они обошли вокруг пруда, и, предположительно, должны были находиться примерно в тридцати футах от края азалий. Новый шепот дал Констанс понять, что наемники кружат вокруг нее, как коршуны. Послышалось шипение рации, за которым последовал короткий разговор. Что ж, они все же не были в панике, как Констанс ожидала — они всецело полагались на свою огневую мощь.
     Теперь они напали на ее след и прочесывали территорию. Шум, который они производили, позволял Констанс лучше отслеживать их приближение. Она ждала, не шевелясь, сидя на корточках в густых зарослях кустов. Они подходили все ближе и ближе, пробираясь через азалии и двигаясь с особой осторожностью. Двадцать метров, десять...
     Львица не будет ждать. Она будет атаковать.
     Констанс вскочила и побежала прямо на них, не производя ни звука. Оба наемника, будучи застигнутыми врасплох, не успели отреагировать до того, как она предстала перед ними. Бегом, повернувшись боком во избежание любого попадания, она вылила содержимое шприца — бесцветный поток смерти — на одного врага. Не прерывая бег, она отбросила пустой шприц, извлекла еще один, затем повернулась снова, чтобы убить второго наемника. Не останавливаясь, она отбросила и этот шприц. Наконец она добежала до дальнего конца зарослей и остановилась, оглянувшись, чтобы оценить дело своих рук.
     Широкая полоса Сада азалий, приблизительно соответствующая пути, который она только что пробежала, была охвачена пламенем: целые кусты взрывались, как попкорн, вспыхивая сгустками огня, листья превращались в пепел, а ветки неистово воспламенялись. Наемники кричали, один принялся бешено стрелять из пистолета в никуда, другой закружился, как волчок, схватившись за лицо. А затем оба они рухнули на колени, и от их искалеченной плоти поднялось облако серо-розового тумана. Констанс взглянула на то, что осталось от их тел, упавших на землю и начавших биться в конвульсиях. Плоть их чернела и растворялась, как и ветви обожженных кустарников.
     Констанс созерцала эту ужасную картину еще несколько секунд. А затем, отвернувшись, она быстро направилась по залитому газону к дорожке, ведущей к Пальмовой оранжерее, сверкающей в лунном свете.

75


     — Я вернулась.