# Трактир на набережной

Юрий Борисович Можгинский

Рассказ о том, как психологический нарратив влияет на депрессивный аффект

Трактир на набережной

В двух действиях


Действующие лица

Черехов, психиатр

Гельцер - Сорокина, актриса

Блаватский, режиссер

Нечаев, второй психиатр

Клодиль, пациентка Черехова

Архивист больницы

Следователь

Фонарщик

Медсестра

Половой в трактире


Действие первое.


Трактир, входная дверь вертится и временами видна набережная. Появилась Гельцер - Сорокина.


Черехов. - Вот, вы сейчас вошли, а вслед за вами вошел воздух, вошел оттуда, с моря. (Садится за ее столик). - Вы не против, если я составлю вам компанию?

Гельцер - Сорокина.- Странная форма знакомства.

Черехов. - И ничего тут нет странного! Просто я привык. А вы отвыкли. Я ведь оттуда.

Гельцер - Сорокина.- Откуда?

Черехов. - Из того мира, который ушел в небытие как Атлантида. Из того мира, в котором знакомились, глядя друг другу в глаза.

Гельцер - Сорокина. - Почему бы вам не написать в бум?

Черехов. - Простите?

Гельцер - Сорокина. - Сейчас многие так делают. В сервис знакомств. Скачайте приложение.

Черехов. - Но я не умею.

Гельцер - Сорокина. - Это так же просто как лгать.

Черехов. - У меня ничего не выйдет.

Гельцер - Сорокина. - Сообщите о своем желании найти спутницу жизни и разделить с ней все тяготы и невзгоды...

Черехов. - Я не учился...

Гельцер - Сорокина. - Пишите о страстной любви и к вам слетятся красивые цветные бабочки.

Черехов. - Простите, но я не коллекционирую бабочек.

Гельцер - Сорокина. - Послушайте, почему вы вообще думаете, что меня волнуют ваши проблемы?

Черехов. - Не знаю, мне показалось.

Гельцер - Сорокина. - Не волнуйтесь вы так. У вас пальцы дрожат. Я добрая. Черехов. - Кстати, где вы оставили свою собачку?

Гельцер - Сорокина. - Там, у парапета.

Черехов. - Вот видите...

Гельцер - Сорокина. - Что видите?

Черехов. - У нас много общего.

Гельцер - Сорокина. - А вас зовут Антон Павлович? Я пошутила.

Черехов. - Я знаю.

Гельцер - Сорокина. - Ну, хорошо, господин Назойливый, закажите кофе.

Черехов. - Самый крепкий?

Гельцер - Сорокина. - Какой только сможете. Вы, вероятно из тех, кому легче позволить, чем объяснить, почему я этого не хочу.

Черехов. - Вы кофе - то хотите?

Гельцер - Сорокина. - Если все ограничится кофе, то да.

Черехов. - Вы плохо обо мне думаете. Вы, наверное, дурно провели ночь?

Гельцер - Сорокина. - Ах, совсем не спала.

Черехов. - Гарсон, два коньяка и две чашки крепкого кофе. Кофе чтобы был - свежий, только что из турки, на раскаленном песке.

Половой. - А коньяк - только что из бочки?

Черехов (половому). - Вы что, ясновидящий?

Половой. - Что еще?

Черехов. - Фрукты. Ну, и сладкого чего - нибудь. (Обращается к Гельцер - Сорокиной). - Вам понравился намек на даму с собачкой?

Половой. - Это все?

Черехов. - Да, ступай, любезный.

Половой. - У нас коньяк невкусный, местный суржик, смесь французского с нижегородским. Есть хороший виски. Хотите хороший виски?

Черехов. - Ну, давайте хороший виски.


Половой уходит.


Гельцер - Сорокина. - Вы что же, любите собак?

Черехов. - У меня их пять штук дома. А вы, верно, актриса?

Гельцер - Сорокина. - Боюсь, что вы видели спектакль с моим участием.

Черехов. - К счастью, да. И это было совсем не страшно. А я сам немного, как бы сказать, пописываю.

Гельцер - Сорокина. - Знаете, я тогда плохо играла, была не очень в форме.

Черехов. - Вы ведь здесь на гастролях были? Вы играли Офелию.

Гельцер - Сорокина. - В том числе.

Черехов. - Это было грандиозно!


Половой принес поднос.


Половой. - Ваш виски, ваш кофе. Ну, и сладенького...

Черехов (к Гельцер - Сорокиной). - Прошу, самый крепкий.

Гельцер - Сорокина - Виски?

Черехов. - Не угадали! Кофе. А ведь я знаю вашего главного режиссера.

Гельцер - Сорокина. - Я сразу поняла, что вы не простой ухажер. Рассказывайте, чего уж там.

Черехов. - Давайте выпьем.

Гельцер - Сорокина (пригубив виски). - Крепкий.

Черехов. - Дело вкуса. А теперь попробуйте кофейку...


И Черехов рассказывает такую историю.


Черехов. - Так вот. Принес я к вам в театр свою пьесу. Зашел в кабинет главного режиссера. Показал ему. Уж очень хотелось мне его увидать. Надеялся, знаете, обогатиться гонораром, поскольку в последние месяцы я сильно поиздержался.

Гельцер - Сорокина. - Вот оно что? Значит, вы написали свою пьесу из меркантильных соображений?

Черехов. - Да, именно. Заработать хотелось. Пьеса построена стандартным образом. Некий журналист...

Гельцер - Сорокина. - Вы, то есть?

Черехов. - Да, это был я. Ну, вот, он пишет статью о работе одного психиатра. Известного в своем роде. Этот журналист, я, то есть, описывает реальный случай из практики названного доктора.

Гельцер - Сорокина. - Как все запутано. Журналист рассказывает о психиатре.

Черехов. - Речь идет об одной девушке, впавшей в депрессию. Ее переживания, процесс лечения, словом, максимум подробностей. Ваш главный режиссер, ознакомившись, весьма бегло, с текстом пьесы, сказал, что я талантлив и должен продолжать.

Гельцер - Сорокина. - Блаватский всем так говорит. Его фамилия - Блаватский.

Черехов. - Я знаю.

Гельцер - Сорокина. - Беднягу авторы, вроде вас, просто одолели. Графоманы, чертовы... Ну, и самый легкий способ от них избавиться - это сказать очередному назойливому сочинителю несколько добрых слов.

Черехов. - Я, конечно, понял эту его тактику. Но вот странно: через какое-то время, не помню уж там какое, у меня раздался звонок. Я сначала не хотел отвечать, было душно, я отдыхал на диване... Но телефон продолжал звонить, настойчиво звонить. Я взял трубку и услышал голос, который показался мне знакомым. Человек, звонивший мне, тут же, боясь, видимо, что я не стану его слушать, пересказал первую и последнюю реплику из моей пьесы, давая понять, что он прочел ее.

Гельцер - Сорокина. - Это был наш режиссер?

Черехов. - Да, Блаватский. А откуда вы, собственно...

Гельцер - Сорокина. - Ну, что же, как говорится, на стол карты. Вы полагаете, я из тех женщин, которые станут пить кофе с незнакомым мужчиной?

Черехов. - На взморье подобные вольности позволяются. Впрочем, о чем это я... Пришли другие времена.

Гельцер - Сорокина. - Мне очень приятно, что вы так хорошо все понимаете.

Черехов. - Как же, как же! Ми ту и так далее. Мы понимаем. Сейчас даже слово может стать уликой в деле о сексуальных домогательствах. Могут засудить без всяких доказательств, только на основании воспоминаний двадцатилетней давности.

Гельцер - Сорокина. - Вы имеете в виду пресловутого Харви Вайнштейна?

Черехов. - И его, и Пласидо Доминго, и принца Эндрю, несть им числа. Известных людей, которых обвиняют в сексуальных домогательствах. Что вы начали говорить про карты?

Гельцер - Сорокина. - Я тоже читала вашу пьесу.

Черехов. - Как! Значит вы, каким - то образом...

Гельцер - Сорокина. - Я даже получила в ней роль.

Черехов. - Неужели Блаватский решил таки выпускать спектакль?!

Гельцер - Сорокина. - А я получила в нем рольку. Ну, этой девушки, вашей героини, семнадцати лет...

Черехов. - Ее зовут...

Гельцер - Сорокина. - Ее зовут Клодиль.

Черехов. - Хорошо, а как зовут меня?

Гельцер - Сорокина. - А вас - Набоков, конечно же.

Черехов. - Я написал пьесу, заделался писателем, и меня почему-то все в шутку стали звать Набоковым.

Гельцер - Сорокина. - И о чем же вы написали?

Черехов. - А... О Лолите.

Гельцер - Сорокина. - Которую в вашей интерпретации зовут почему - то Клодиль.

Черехов. - Ну, вы же читали пьесу.

Гельцер - Сорокина. - Она у вас француженка?

Черехов. - Какая она француженка! Какой - то ее прапрадед был француз, кажется, воевал в наполеоновскую компанию. Однако, скоро ли премьера? Меня это очень волнует.

Гельцер - Сорокина. - Какой вы нетерпеливый! Только принесли пьесу и уже премьера.... А что вам по этому поводу сказал режиссер?

Черехов. - У него тогда был какой - то странный голос. Помните, я говорил вам о звонке?

Гельцер - Сорокина. - Да, конечно.

Черехов. - Он говорил что - то весьма неопределенное, будто уже закончены репетиции. Но говорил как - то неуверенно. Словно он сомневался, выпускать ли вообще этот спектакль.

Гельцер - Сорокина. - Отчего же?

Черехов. - А вам он разве не открыл свои сомнения?

Гельцер - Сорокина. - Вовсе нет. Напротив, он сказал мне, что уже готовится премьера. Точнее, прогон, как это всегда бывает. Так, что же он сказал вам?

Черехов. - Мне показалось, что его смущает ряд обстоятельств. Будто бы отдельные детали этой пьесы, то есть, моей пьесы, подробности, - требуют прояснения, уточнения. И от этого может измениться сама концепция постановки.

Гельцер - Сорокина. - А он не сказал, какие именно детали ему непонятны?

Черехов. - Нет, но мне показалось, что он ждал от меня этих уточнений.

Гельцер - Сорокина. - Это странно.

Черехов. - Что странно?

Гельцер - Сорокина. - На последней репетиции все сюжетные линии, все характеры были предельно ясно обозначены. В сущности, спектакль готов к премьере. Что же его так взволновало в последний момент?

Черехов. - Этого я вам сказать не могу, потому что сам ни черта толком не понимаю. Послушайте, у меня к вам есть предложение: раз вы участвуете в спектакле, вы должны что - то знать о нем. Вероятно, гораздо больше, чем я. Не смогли бы вы прослушать мой рассказ о пьесе, и тогда вы, вероятно, укажете мне на эти нестыковки. На те подробности, которые так взволновали Блаватского.

Гельцер - Сорокина. - То есть вы хотите сами пересказать мне пьесу?

Черехов. - Да, что - то вроде читки, но - наедине, так сказать. Честно говоря, я просто не вижу иного выхода из положения. Я, разумеется, могу только просить...

- Гельцер - Сорокина. - Хорошо. Кофе был очень вкусный. Давайте вашу читку. Это хоть какое - то развлечение.


И Черехов пересказал сюжет пьесы.


В период его пересказа на сцене разворачиваются все действия пьесы.


Гельцер - Сорокина. - Все начинается с визита к врачу этой самой девушки?

Черехов. - Да. Ко мне записалась пациентка. Ей было семнадцать лет. Я спросил, что ее тревожит?


Гаснет свет, затем освещается кабинет психиатра.


Клодиль. - Знаете, я плохо засыпаю, и в этот момент чувствую беспокойство. Оно гнездится у меня где - то здесь (комкает края кофточки на груди), как будто сжимает тихо грудь.

Черехов. - Постарайтесь описать как можно точнее.

Клодиль. - Это очень сложно.

Черехов. - А вы говорите, я пойму.

Клодиль. - Ну, словно в груди моей трепыхается бабочка и возникает тревога, необъяснимая тревога.

Черехов. - Я пропишу вам снотворное и антидепрессант.

Клодиль. - Мне уже давали и не раз.

Черехов. - Кто же?

Клодиль. - Один ваш коллега.

Черехов. - Пожалуйста, вспомните, что именно вам прописывали.

Клодиль. - Кажется, флувоксамин.

Черехов. - Он, вероятно, опоздал лет на десять, мой коллега. Мое лекарство совсем новое.

Клодиль. - Хорошее? Лучше других?

Черехов. - Разумеется. Оно влияет уже не на три, а на четыре нервных рецептора. Но если вы и вовсе не почувствуете эффекта, позвоните мне.

Клодиль. - Это будет удобно?

Черехов. - Возможно, вам потребуются какие - то разъяснения. Слово порой помогает лучше, чем препарат.


Потом девушка забросала Черехова смс - ками. Она писала ему каждый день. Бывало и по несколько раз.


Гаснет свет, потом освещается бульвар. Сначала звучит голос психиатра, который читает смс Клодиль. Потом она сама появляется как видение.


Клодиль (голосом Черехова). - Мне не хочется жить.

Черехов. - Я ответил ей: ну, и не надо. Она совершенно того не стоит.

Клодиль (появившись как видение). - Кто?

Черехов. - Дед Пихто.

Клодиль. - Как же оправдать...

Черехов. - А ничего оправдывать и не требуется! Жизнь - это морковка, а ее на Руси много.

Клодиль. - Жизнь должна быть прекрасна.

Черехов. - Это необязательно. Она может быть и неприятной.

Клодиль. - Вы специально говорите мне гадости?

Черехов. - Кто - то должен. Пусть этим кто - то стану я.


Мимо них проходит коллега Нечаев, останавливается.


Нечаев (говорит Клодиль). - Принес вам лекарство. Вот флакон. Принимайте по одной чайной ложке утром и вечером, и вы почувствуете явное уменьшение депрессии.


Клодиль с флаконом уходит.


Черехов. - Коллега, вы опоздали. Ваше лекарство ей вряд ли поможет.

Нечаев. - А вы... Как бы вам не поторопиться. То есть, не споткнуться.

Черехов. - Угрожать изволите? Неужели вы не чувствуете, что лекарства тут бесполезны?

Нечаев. - Я предупреждаю вас. Если вы поведете себя безрассудно, если возомните себя профессором Юнгом и станете, подобно ему, проводить с Клодиль жизненный эксперимент, то как бы вам потом не пожалеть. Ей ведь нет еще восемнадцати лет.

Черехов. - Не могу молчать, так сказать. Эта пациентка нуждается в терапии словом. Ибо в начале было слово.

Нечаев. - Э, бросьте, стара штука. И перестаньте юродствовать. Не молчать вы не можете, а просто не хотите сдерживать свой эгоизм. Мечтаете стать первым на деревне. Эдакий Фрейд из Бирюлево. Вот, дескать, никто не может вылечить у этой девушки депрессию, а вы своим сладкоголосым пением смогли! А вообще - то говоря, во всей больнице было только два приличных человека - вы да я. Так, не нарушайте это хрупкое равновесие.

Черехов. - А как же клятва Гиппократа? Я войду в дом с пользой для больного...

Нечаев. - Так ведь это он все выдумал, сочинил.

Черехов. - Главное, чтобы каждый из нас чувствовал свой долг в душе...

Нечаев. - Когда на вас заведут дело, вспомните о душе.

Черехов. - Какое дело?

Нечаев. - Уголовное. Положено давать таблетки, так давайте. Есть, знаете, такое понятие, как протокол лечения депрессии.

Черехов. - А вам знакомо такое понятие как резистентность. Вы даете ей лекарство, а оно перестает действовать. И тут необходимо слово, понимаете! Не пилюли, а слово.

Нечаев. - Да, не лезьте вы человеку в душу! Этого все равно никто не оценит.

Черехов. - Но я же... Я только сказал... Открыл глаза...

Нечаев. - Сейчас и слово - это тоже дело. Вспомните беднягу Харви Вайнштейна, обвиненного в домогательствах! А Пласидо Доминго! Да, принц Эндрю, наконец! Их мучают следователи, в то время как против них нет никаких доказательств.

Черехов. - Кроме воспоминаний экзальтированных женщин о том, что было двадцать лет назад.

Нечаев. - Вот именно! Поэтому я вам советую: оставьте ваши эксперименты со словом. В ваших словах найдут домогательство. Вы после не сможете отмыться. Не зря говорится: слово было вначале...


Появляется фонарщик. Он несет фонарный столб.


Черехов (фонарщику). - Это что, фонарь? Похоже на шприц.

Фонарщик. - Это и есть шприц.

Черехов. - Я бы сказал фонарь.

Фонарщик. - Иглой в землю. В нем раствор, видите, вот пузырьки.

Черехов. - И от какой болезни ваш раствор?

Фонарщик. - Как? Вы не догадываетесь? От нашей, от датской.


Рассказ Черехова о спектакле прерывается


Вновь кафе на набережной. Продолжение разговора Черехова с Гельцер - Сорокиной.


Черехов. - Блаватский позвонил мне, и мы встретились.

Гельцер - Сорокина. - В то время репетиции уже шли полным ходом.

Черехов. - Вы тогда ничего не заметили? Ничего необычного? Может быть, вашего шефа что - то мучило?

Гельцер - Сорокина. - Знаете, как бывает на репетиции: сначала все хаотично... Потом у мастера словно открываются чакры, творческая энергия идет полным ходом, и он находит верное решение. Вот, с тем фонарем - шприцем, так и получилось. Блаватский ухватился за ваш образ. Это вы придумали фонарь - шприц? Совершенно внезапно он как бы осветил символ бренности человеческого сознания. Режиссер сделал из всего этого отдельную сцену! Ведь какая мысль! Уколол снотворное лекарство - и забылся. Красота! И вдруг, на последней репетиции, когда, казалось, все уже найдено, с ним что - то произошло, нечто непонятное стало его беспокоить.

Черехов. - Вы заметили?

Гельцер - Сорокина. - Продолжайте ваш рассказ, пожалуйста.


Продолжение рассказа Черехова.


Черехов. - Теперь я расскажу вам о своем разговоре с Блаватским. Я спросил режиссера, когда же премьера?


Гаснет свет. Потом освещается кабинет Блаватского.


Режиссер. - Через месяц, устраивает?

Черехов. - Долгонько. Я уж понадеялся на скорый выпуск спектакля.

Режиссер. - Что же вы хотите? Вы намеренно пустили меня по ложному следу.

Черехов. - Вот даже как? А вы шутник.

Режиссер. - Нисколько.

Черехов. - Тогда извольте объясниться.

Режиссер. - Охотно. Вот, кто, по - вашему, скрывается за именем психиатра Черехова?

Черехов. - За именем Черехова скрывается сам Черехов, кто же еще?

Режиссер. - Так, да не так.

Черехов. - Что вы хотите сказать?

Режиссер. - Я хочу сказать, что вам не удалось скрыть ряд важных деталей. Тех, что указывают на вас. Никакой вы не журналист. Черехов, доктор, - это вы сами и есть!

Черехов. - Так - так, очень интересно.

Режиссер. - Полагаю, вы и не старались особенно их скрывать, детали эти.

Черехов. - Ну - ну. Каковы же они?

Режиссер. - Вот вам детали. Начнем с адреса больницы, где доктор Черехов консультировал эту девушку. Такой улицы в городе не существует. Зачем вам выдумывать? Не хотите отвечать? Тогда отвечу я. В той больнице, должно быть, еще работают ваши коллеги, и вам не хотелось бы светиться. Далее. Вы изображаете из себя стороннего наблюдателя. Ваша пьеса начинается с того, что вы - как журналист - пишете статью в некий популярный журнал. Известный прием. И как уловка он хорошо работает. Но, будь вы сторонним наблюдателем, разве бы вы знали, так досконально точно, механизм действия нового антидепрессанта? Вы там говорите, что он действует не на три, а на четыре рецептора. Нет, тут надо иметь специальные знания. Для этого врачом надо быть. Затем, я уже сказал вам, что названной вами улицы не существует, но есть другая улица, где и расположена ваша больница. Вы там говорите, неосторожно, как останавливались на бензоколонке, заправлялись бензином. Я нашел ту заправку по вашему же описанию, дерево там развесистое по-прежнему стоит, серо - желтые дома в три этажа те же... Служащий бензоколонки подтвердил, что видел вас там довольно часто.

Черехов. - И вы не поленились туда поехать? Все это исследовать?

Режиссер. - Я реалист.

Черехов. - Редкое качество.

Режиссер. - Не будем отклоняться. Не слишком ли явные совпадения?

Черехов. - Вам никто не поверит.

Режиссер. - Мне нет. Но поверят распечатке сообщений с вашего номера мобильного телефона, в точности соответствующим всем репликам в вашей пьесе.

Черехов. - О, да уже идет следствие?

Режиссер. - Нет, предварительное расследование, так сказать.

Черехов. - Чего вы добиваетесь, господин реалист? Вы хотите...

Режиссер. - Этого хочу не я...

Черехов. - Клодиль? Она заявила? Но я, кажется, знал ее лучше...

Режиссер. - Нет. Она - нет. Что даже странно, при нынешнем состоянии умов. Ми ту и так далее.

Черехов. - Я знаю, знаю, принц Эндрю и так далее по списку... Кто же заявитель?

Режиссер. - Главная актриса.

Черехов. - Гельцер - Сорокина?

Режиссер. - Как и все праведницы, грешившие в юности, сейчас она очень политкорректна. Избыточно нравственна. До невозможности. И я вам советую, очень советую познакомиться с ней и узнать всю правду. Домогательство вам ломится!

Черехов. - Вот, значит, какая... клюква?

Режиссер. - Найдите Гельцер - Сорокину и уговорите ее не давать ходу этому делу. Клодиль, или как там ее звали на самом деле, было семнадцать лет, вы своими сладкоголосыми речами смутили несовершеннолетнюю еще девушку. Не случайно у вас в тексте не говориться о возрасте Клодиль.

Черехов. - И вы туда же. Несете всю эту чепуху. Я лечил ее словом. Понимаете, словом!

Режиссер. - За это слово получите срок. Я хочу вам помочь, а вы петушитесь.

Черехов. - Хорошо. Где мне теперь найти Гельцер - Сорокину?

Режиссер. - Она осталась на взморье после гастролей. Найдете ее там. Она любит бывать в трактире на набережной.

Действие второе.


Вновь кафе на набережной.


Гельцер - Сорокина. - Значит, вы тут оказались по наводке Блаватского? Вот как вы меня нашли.

Черехов. - Вот как я вас нашел. Я хочу вам сказать...

Гельцер - Сорокина. - Ну, договаривайте!

Черехов. - Вы хитрая, да? Изобличили злодея. Оказывается, вы весьма внимательно читали пьесу.

Гельцер - Сорокина. - Это называется - растление.

Черехов. - А я думал - домогательство?

Гельцер - Сорокина. - Не ерничайте. Вы совершили преступление и теперь вертитесь как уж на сковородке.

Черехов. - Клодиль выглядела гораздо старше своих лет, и до совершеннолетия ей оставалось всего две недели.

Гельцер - Сорокина. - Это неважно.

Черехов. - Как это неважно! Да, вы ее и не знаете совсем. Еще кофе?

Гельцер - Сорокина. - Нет, спасибо.

Черехов. - Послушайте, да, не будьте вы формалисткой! Я спас ее от депрессии. Всего несколько разъяснительных слов о жизни! Все! Какое значение имеют эти несчастные две недели?

Гельцер - Сорокина. - Вы сами лгали ей про любовь...

Черехов. - Да, я говорил ей, что только любовь имеет значение.


Гаснет свет, потом освещается кабинет Черехова.


Клодиль. - Вы сами говорили, что жизнь - это морковка.

Черехов. - Да говорил. Вот вам парадокс: жизнь - морковка, но человек жив, пока он любит.

Клодиль. - Получается, рассуждая логически, что и сама любовь - это тоже морковка?

Черехов. - А что, и морковка может быть полезной!


Снова трактир на набережной.


Черехов. - Вот так я ей говорил. Но это были только слова, я и не прикасался к ней!

Гельцер - Сорокина. - Какая разница. Вы ей лгали. Вы говорили неправду.

Черехов. - А разве не все мы лгуны! Мы только и ищем, кого бы съесть, да с потрошками.

Гельцер - Сорокина. - Все, знаете ли, относительно. Я тоже когда - то верила в любовь, но все оказалось обманом.

Черехов. - Как же вы можете играть Офелию и мою... Клодиль? Как же вы играли?

Гельцер - Сорокина. - Мастер изводил меня своими сомнениями. Наконец, появилась деталь сцены: фонарь в форме огромного шприца. Это орудие спасения и одновременно убийства. Убийства личности. Мы все убиваем тех, кого любим, кто трус - поцелуем, кто смелый - ножом. А тут - шприцем. Ведь что такое лечение? Избавление от иллюзий, а, значит, убийство, в каком - то смысле. Укол - и нирвана. Но роль мне не давалась. И я вдруг поняла, что кто - то должен был пострадать, чтобы отдать мне свою энергию. Заплатить, если хотите.

Черехов. - И этот кто - то - я.

Гельцер - Сорокина. - Вы, конечно.

Черехов. - А почему 'конечно'?

Гельцер - Сорокина. - Слишком явные параллели... Вы там на каждой странице проговариваетесь. Вы не журналист, за которого пытались, тщетно пытались себя выдать, а настоящий психиатр. Вы совратили несовершеннолетнюю девушку, пусть даже словом, вам и платить!

Черехов. - Вы, действительно, подали заявление? Вы сошли с ума. За спасительное слово бросать человека в тюрьму! Нужно не так...

Гельцер - Сорокина. - Нет так! Только так! Вы пострадаете за отнятую у меня любовь.

Черехов. - Я у вас ничего не отнимал.

Гельцер - Сорокина. - Искушение любовью - тоже преступление.

Черехов. - И вы всерьез считаете, что и Доминго совершил преступление, когда говорил своим партнершам любезности?!

Гельцер - Сорокина. - Разумеется! Ложь должна стать наказуемой. Он лгал им, говорил, что любовь существует.

Черехов. - О чем же тогда все романы написаны?

Гельцер - Сорокина. - Сейчас не пишут, а живут по писаному.

Черехов. - О, какое тонкое наблюдение!

Гельцер - Сорокина. - Вот, я и решила написать на вас заявление в полицию. И знаете, после этого словно легче стало. И роль получилась, склеилась. Более того, сложился весь спектакль.

Черехов. - Ну, вы вампир...

Гельцер - Сорокина. - Это вам наказание.

Черехов. - А я не признаю правомочности подобных обвинений! Прошло восемь лет. Доказательств никаких.

Гельцер - Сорокина. - Это неважно. Сейчас достаточно одного заявления. Да, вы и сами, я убеждена в этом, ждали своего разоблачения. Вы ведь тоже мучились все эти годы, разве нет? Закажите, пожалуйста, еще кофе.

Черехов. - Гарсон, еще кофе.

Половой. - Самый крепкий?

Черехов. - Это неважно.

Половой. - Что - то вы грустный?

Черехов. - Да, так как - то...

Половой. - Ну, и ладушки, ну, я пошел?

Черехов. - Ступай, любезный. Вот, значит, какая... клюква.


Половой вскоре принес кофе.


Гельцер - Сорокина. - Не жалеете?

Черехов. - О чем?

Гельцер - Сорокина. - Обо всем. О том, что написали признание, что принесли свое признание, облаченное в форму пьесы, в театр, что меня нашли здесь? Как вы жили эти восемь лет?

Черехов. - Жил...

Гельцер - Сорокина. - И вас не мучила совесть?

Черехов. - Совесть - понятие растяжимое. Да, и какой вред мог я принести Клодиль, за две - то недели до совершеннолетия!

Гельцер - Сорокина. - Вы своими разговорами о жизни и о любви спасли ее от депрессии.

Черехов. - Что вы сказали?! Вы тоже это поняли?!

Гельцер - Сорокина. - Никто не решался, а вы решились. То, что ей было нужно.

Черехов. - Послушайте, я ничего не понимаю! Зачем же вы заявление - то написали?!

Гельцер - Сорокина. - Я же сказала, мне не давалась роль. Стало ясно, что кто - то должен заплатить... За то, чтобы роль получилась.

Черехов. - Пресловутое 'искусство требует жертвы'?

Гельцер - Сорокина. - Вот - вот, вы угадали. Только что мы закончили все репетиции и спектакль готов. Я стала ей, вашей героиней. Смогла показать ее выздоровление.


Гаснет свет. На вновь освещенной сцене - продолжение спектакля.


Черехов. - Тебе лучше? Ты избавилась от тоски?

Клодиль. - Несомненно. Я ухожу.

Черехов. - Как просто!

Клодиль. - Как клятва Гиппократа.

Черехов. - Уходишь... Если пациент исчезает, значит, он здоров. Какая высокая печаль!

Клодиль. - Это ваша профессия.

Черехов. - Ну, что ж, иди, благотвори, я не держу.


Кафе на набережной.


Черехов. - Значит, ради искусства, вы пожертвовали мной.

Гельцер - Сорокина. - Такова суровая действительность. Впрочем, есть выход.

Черехов. - В самом деле?

Гельцер - Сорокина. - Спектакль получился, мое самолюбие удовлетворено. Теперь надо выходить из положения.

Черехов. - Вы полагаете? Как же?

Гельцер - Сорокина. - Возьмите псевдоним. На афише будет другая фамилия. Никто никогда не узнает, что Черехов - это вы. Сейчас на афише ваша фамилия, а будет - другая. Да, мастер и я, мы вот такие въедливые, мы все поняли, но больше никто ничего не узнает.

Черехов. - А следователь? Вы же заявление, черт возьми, написали!

Гельцер - Сорокина. - Вы когда в Москву улетаете?

Черехов. - Хоть завтра.

Гельцер - Сорокина. - Вот и отлично. Наш курьер принесет вам экземпляр пьесы, и вы напишите на нем свою новую фамилию.

Черехов. - Бендер Задунайский.

Гельцер - Сорокина. - Знаете, я бы поосторожнее была с шутками.


Господин Черехов получил повестку к следователю.


Кабинет следователя.


Следователь. - Проходите. И не станем попусту тратить время. У меня есть запись вашего разговора с Гельцер - Сорокиной.

Черехов. - На набережной?

Следователь. - Это - улика.

Черехов. - Вот, значит, какая ветреная актриса.

Следователь. - Кроме того, есть показания вашего коллеги Нечаева.

Черехов. - Где твой брат, Каин...

Следователь. - Вы меня, конечно, не помните. Собственно, вы и не должны меня помнить. Я друг Клодиль. Будем называть ее именем вашей героини. Когда она встречалась с вами, восемь лет назад, я сильно страдал. Я был тогда молодым дипломантом, а вы матерым совратителем.

Черехов. - Мы не встречались, как вы изволили выразиться. Это была банальная терапия. Так значит, это про вас она говорила - мой маленький, глупый... Робеспьерчик?

Следователь. - Это все ваше влияние. Вы, будучи сами глубоким эгоистом, вселили в нее цинизм. Пели ей, что жизнь - морковка.

Черехов. - Не благодаря ли этому цинизму, Клодиль вышла из депрессии? Перестала желать невозможного и поправилась.

Следователь. - Мои искренние чувства к ней были поколеблены. А ведь мы любили друг друга самой чистой любовью.

Черехов. - Теперь я понимаю, все бесцельно. Вся моя защита бессмысленна, вы все равно засудите меня.

Следователь. - Полноте, меня интересуют только факты.

Черехов. - Пресловутые две недели до ее совершеннолетия?

Следователь. - Разумеется.

Черехов. - А вы не думали, что сами ею, как бы сказать, попользовались? Ты, мерзавец, тоже знал ее возраст!

Следователь. - Любая экспертиза подтвердит, что голос в трактире - ваш. Это - неубиенная улика. Все остальное - лирика.

Черехов. - Теперь слово стало уликой?! Подлец ты!

Следователь. - Против меня улик нет. А что вы петушитесь? Вы сами все спровоцировали, написав пьесу - признание.

Черехов. - Это сказала интриганка Гельцер - Сорокина? Я не написал бы эту пьесу, если бы знал свою вину. Я бы и сам сдался. Впрочем, кому я это говорю. Нашел, кому жаловаться. Ты ведь лицо заинтересованное.

Следователь. - Только об этом никто не знает... Почему вы так уверены в своей невиновности?

Черехов. - А кто же еще, кроме меня, может быть в этом уверен?!


Черехов встретился с архивистом больницы.


Архивист. - Нашел я ее историю. Вот, девушка Скворцова. Она же Клодиль у вас. Странное дело, из нее исчез один лист. Там дежурный врач писал...

Черехов. - О чем же?

Архивист. - Я помню, сам просматривал, меня интересовал тот случай, не знаю уже почему. Так вот, ночью Клодиль хранила лезвие, хотела порезаться. Дежурный врач нашел его у нее в тумбочке. Потом, в следующие дни, она перестала говорить о суициде, да и вообще, как - то успокоилась.

Черехов.- В каком месяце появилась в истории эта запись?

Архивист. - В марте. А теперь этой записи нет.

Черехов. - Но именно в марте мы с ней познакомились.

Архивист. - Помню, ты старался вытащить ее. И похоже, тебе это удалось. Да, еще одна деталь. На первой странице истории болезни ошибочно поставлен месяц. Она родилась не в июне, а в апреле.

Черехов. - Как!? Значит, в марте ей уже было восемнадцать лет?! Ты понимаешь, что это такое? Я лечил ее, когда ей уже стукнуло восемнадцать!

Архивист. - Я проверял, в журнале приемного покоя - тоже апрель. Да, Клодиль было восемнадцать.

Черехов. - Я всегда в себя верил!

Архивист. - Что?

Черехов. - Нет, ничего.

Архивист. - Это так важно?

Черехов. - Напиши мне справку про ее возраст. Она мне здорово пригодится.


Больничная палата с Лолитой. В палату ночью входит Нечаев.


Медсестра. - Вот, лезвие, у Клодиль нашла, в ее тумбочке.

Нечаев. - Дайте его мне.

Медсестра. - Доктор Черехов приходил. Говорил ей, что жизнь - это, в сущности, морковка.

Нечаев. - А ее на Руси много...

Медсестра. - Кого?

Нечаев. - Морковки.

Медсестра. - И что?

Нечаев. - Да, нет, ничего.

Медсестра. - Мне кажется, ей надо повысить дозу лекарства.


Медсестра уходит на пост.


Нечаев (рассматривая лезвие). - Вот, доказательство моей правоты. Девушка приготовила лезвие, чтобы вскрыть себе вены. Доктор Черехов проиграл. Он увещевает ее словами. И вот результат: лезвие. Что проку от его слов? Помогут ли они другим? Нет, слова - это штучный товар. Это нужно одному, а не всем. А лекарства - для всех. Так, бери свое лезвие... Хоть это и не по - христиански!


Нечаев предательски кладет лезвие обратно в тумбочку Лолиты. Но у нее уже не было суицидальных порывов.


Гельцер - Сорокина в трактире вспоминает действие пьесы.


Гельцер - Сорокина. - Утром медсестра находит у нее лезвие и проверяет руки.


Больничная палата.


Медсестра. - Ты не порезалась?

Клодиль. - Нет.

Медсестра. - А это лезвие?

Клодиль. - А мне не надо. Мне надо было только сделать несколько шагов над ущельем и не смотреть вниз. Я сделала это. Теперь все нормально.


Перед премьерой Черехов навестил Нечаева.


Черехов. - Гиппократ, хренов.

Нечаев. - Ты ошибаешься...

Черехов. - Думаешь, я не знаю, что ты на меня показания давал?

Нечаев. - Артисты и так все знают, ты сам в своей пьесе все сказал.

Черехов. - В пьесе да, а в деле? Там твои показания.

Нечаев. - Не могу молчать. Ты же не веришь в лекарства.

Черехов. - Я верю, коллега, что психотропные лекарства помогают на пятьдесят процентов.

Нечаев. - Вот так вера! Вот так догматы! Значит, твое кредо - абстракция?! Слова, слова...

Черехов. - Слово - это тоже дело. Применяя только лекарства, уповая только на воздействие биохимии, мы теряем половину лечебного эффекта.

Нечаев. - Мы не повинны в том, что половинны.

Черехов. - Трус. Ты прячешься за лекарства, чтобы не тратить душевные силы.

Нечаев. - И чтобы сохранить свободу.

Черехов. - Вот я и говорю, что Гиппократ ты только хренов.


Прошел премьерный показ пьесы. В кабинете режиссера на маленький банкет собрались главные участники.


Режиссер. - Что ж, удалась постановка. И вы все поняли, я уверен в этом, кто на самом деле скрывается за якобы журналистом Череховым. Дадим ему слово?

Черехов. - Последнее? Но, кажется, я пока не сижу на скамье подсудимых и не даю показания в суде? Впрочем, мерси боку, господа. Кстати, я теперь знаю вашу главную проблему! Вам до зарезу нужно казаться нормальными. А притворяться нормальным так утомительно!


Черехов выходит в коридор. Ему навстречу появляется следователь. Он готовится надеть Черехову наручники.


Следователь. - Ваша карта бита. У вас нет алиби.

Черехов. - А мне и не надо. (Достает из кармана листок).

Следователь. - Что это у вас?

Черехов. - Одну минуту. (Разворачивает сложенный вчетверо листок). Это справка о возрасте Клодиль... Впрочем, нет. Потерял, видимо, или уронил... Это так, один старый счет... Из трактира одного. Кофе, виски, сладкое... Вам что больше нравится? (Рвет листок и бросает обрывки на пол).

Следователь. - Шутить изволите?

Черехов (напевает). - Я шут, я паяц.

Следователь. - Ну - ну.

Черехов (ощупывая свои карманы). - Потерял, наверное, или уронил... Как же мне теперь доказать вам свою невиновность?


Следователь захлопывает на его запястьях наручники.


Они идут к выходу. Рядом стоят Блаватский и Гельцер - Сорокина.


Появляется Клодиль. Она сразу подходит к следователю.


Клодиль. - Мне было восемнадцать. Вот справка.

Черехов (Клодиль). - Зачем вы... Я не нуждаюсь в жалости.

Клодиль. - Вы гордый, да? Поэтому ваш приятель - архивист и подстраховался на аварийный случай, сделав дубликат справки. Хороших людей не так много, сказал он.

Черехов. - Жалость унижает.

Клодиль. - Вы помогли мне, я хочу вам помочь. Но вы отказываетесь. Отчего же?

Черехов. - А мне и так хорошо.

Клодиль. - Жизнь - это морковка, не правда ли? Помню ваш фирменный прием...

Черехов. - Да, мой терапевтический.


Следователь читает справку.


Следователь. - У меня нет оснований вас задерживать.


Снимает с Черехова наручники.


Черехов (следователю). - Где ваша былая уверенность? Где правота? Неужели вот эта простая бумажка смогла вас разуверить в ней?

Следователь. - Получается, нет события преступления...

Черехов. - Слово - то какое, 'событие'! Оно слишком философично, в этой, в общем - то банальной ситуации. Вы не находите?

Клодиль. - Я ухожу.

Следователь. - Тебя подвезти?

Клодиль. - Нет, меня ждет мой супруг.

Черехов (поет). - 'Он - мой супруг'.

Следователь. - Давно ли?

Клодиль. - Уже пять минут. (Черехову). Вы ничего не хотите мне сказать, доктор?

Черехов. - Я советую вам почаще совершать пешие прогулки. Свежий воздух хорошо изгоняет демонов.

Клодиль. - А лекарства? Вы не доверяете им?

Черехов. - Напротив, я целиком за лекарства. Против насморка особенно.

Следователь (к Клодиль). - Поспеши, иначе твой муж станет волноваться.

Клодиль. - Это ему нипочем, совсем не страшно - как божья коровка.

Черехов. - Спасибо, Клодиль.

Клодиль. - За что?

Черехов. - Ну, за беспокойство, что ли... Будьте счастливы и помните обо мне.


Клодиль уходит.


Черехов (режиссеру и актрисе). - Что - нибудь от банкета осталось?

Блаватский. - А к еде никто и не прикасался.

Гельцер - Сорокина. - Стол накрыт.

Черехов. - Надо говорить - поляна. (Следователю). Робеспьер, ты с нами? Не сердись, дело - то у нас общее. Все, так или иначе, к лучшему.


Раздается звон бокалов.