Мудрая Татьяна Алексеевна: другие произведения.

Облачный Храм

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:


Оценка: 8.00*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    За идею повести благодарна Павлу Виноградову, который в комментариях при своей "Принцессе Воронов" назвал человеческое тело храмом Божиим.


ОБЛАЧНЫЙ ХРАМ

Облака  [Н. Н, Дубовской]

Каждый человек сотворён из воспоминаний.

Воспоминания соприкасаются с тем,

что называют реальной действительностью.

Однако не совпадают с ней целиком и всецело.

      Облака в апреле.
     При этих словах за горячей лобной костью возникает целая картина: поселковая улочка упирается, как в стену тупика, в ручной сосновый лес. Тротуары из выпуклого - прямо хлебная буханка - клинкерного кирпича вытаяли едва наполовину, на рыхлом льду мостовой - глубокие прозрачные колеи, в которых плещется голубая весенняя вода. Дома и домики под железной, крашенной суриком, или черепичной замшелой крышей. И чуть вдали парят, вздымаются над лужами, над домами, над лесом, посреди густой весенней лазури блистательные громады. В точности как на полотнах художника Николая Дубовского, о котором ей пока известно лишь то, что он рисовал с натуры красивые облака. (Надо говорить "писал", только она пока о том не догадывается. И о том, как много разнообразных и куда более плотных образов вместил художник в пространства своих полотен - тоже. Пока у нее в руках лишь тощенькая стопка открыток.)
      Град, грады, городки, замки и замки - всё сотворено из яркой белизны. Свинцово-серая краска - не для нас, беременные непогодой тучи вычеркнуты в этом сезоне. Девочка в войлочных ботиках поверх тонких башмаков с перекрещенной, как знаки "морского боя", шнуровкой возвращается из школы, и апрель стирает всю её беду, как ластик - помарки в тетради. Впереди горделивые стены и башни, храмы, купола и притворы воздвигаются, плывут и обрушиваются в истемна-зелёный лесной сумрак. Сфинксы и химеры небесного зверинца пухнут в боках, расползаются на лоскутья, сливаются вновь и набухают ещё более удивительной жизнью. Если всё живое - лишь помарка за короткий выморочный день, говорил незнакомый девочке поэт...
      Ну нет. В детстве день нескончаемо длинен и до краёв насыщен высоким смыслом. В точности как и само детство.
     
      Крошечную, туго запелёнутую в старый шерстяной платок девочку медсестра подносит матери, еле живой от почти двухдневных родов:
      - Вот, корми давай свою крикунью. Уёма на нее нету - всех младенцев в роддоме перебудоражила! Сколько на свете живёт - столько орёт.
      И тихонько:
      - Жить больно уж хочет.
      Одиннадцать акушерских месяцев. Четыре с половиной килограмма. Заросшие роднички и чёрный пух на головке, что крепко держится на плечах. Глаза - узкие, тёмные, заплывшие жиром щёлки. Сослуживицы матери будут позже дразнить младенца "гилячкой". Гиляками здесь зовут малый местный народ - нивхов.
      - Не удивлюсь, если придется отдавать в школу для неполноценных, - говорит доктор молодому отцу. - Япония с нашим Николаевском совсем рядом, а два года назад там бомбы взорвали. Атомные.
      Волосики на черепе скоро выпали, на месте их выросли другие, белокурые. Потом и эти потемнели, но не так сильно. Всё прочее тоже вроде как выправилось.
      Отец хотел сына и так был уверен в исполнении своего желания, что даже колыбельную заучил мальчишескую. А переучиваться было, наверное, некогда. Клал девочку головкой на сгиб локтя, баюкал и пел:
  

Спи, мой сынок,
Берег далёк,
Волны качают
мой челнок.

Я погадаю
Здесь до рассвета -
Много ли рыбы
В сети пойдет.

Я погадаю,
Много ль на свете
Мой мальчик встретит
бед и забот.

Ты подрастешь,
Станешь пригож,
В море с сетями
Сам пойдешь.

Горя не зная,
будешь рыбачить,
Годы удачи
жизнь озарят.

Вот уже тают
призраки ночи:
Спи, мой сыночек,
скоро заря...

      Городок Николаевск-на-Амуре 1947 года. Выше двухэтажных райкома и школы нет зданий - прочие дома находятся едва ли не на уровне земли и обнесены забором. Неспроста: где такого забора нет, там легко заблудиться. Ходит рассказ о том, как жена одного поручика выбежала в самом начале пурги бельё с веревок снять - и сильно заблукала. Отыскали через двое суток сидящей на берегу Амура, еле разогнули, чтобы в гроб покласть.
      Сам Амур-батюшка - что море, в непогоду на другой берег в лодке переплыть - нешуточный подвиг, не всякий мужчина рискнёт. Вот жёнки выгребались, бывало, когда сугубая беда наставала. Суровая река, могучая волна, но и люди им под стать.
      Вся жизнь в здешних местах такая: на грани. Зимним утром прокопаться до нужного места - задача не из легких, да и потом двигаешься как в траншее. Печь в крошечной халупе, где ютятся две семейных пары с младенцем, топится не переставая. На ней и готовят, и белье кипятят, и воду для мытья внучки греют: только в воде и перестает орать. Ну и тогда, когда потешают ее. Как-то явилась с визитом патронажная сестра - молодая бабушка у печи ведьмой пляшет, крышками от кастрюль гремит, дитя веселит. Удивилась...
      И еще дитя молчит - когда кормят. Рот потому что при деле находится.
   Летом на толстом слое парного навоза и поверх него - речной, пойменной земли китайский редис вырастает длиной в мужскую ладонь, морковка - с руку до локтя, свекла и картошки - с ребячью голову. За брусникой молодой отец ездит во Владивосток. Горький корень сами едят, сладким соком дочку и внучку Танюшку выпаивают. Любит очень. Картошку, размятую с молоком, - тоже. Первое в жизни слово - дяй! Дай, то есть.
      Второе...
      Семи месяцев отроду воткнула в нее мать, отпросившись с работы, сосок - как плюнет! Улыбнулась и чётко так говорит: "Тьфу!"
      То есть, выходит, сама себя от груди отлучила.
      Дед, по профессии воспитатель юношества, забеспокоился, что кулачки у дитяти некрепко сжимаются. Стал рефлексы тренировать: протянет игрушку - отдёрнет, протянет, а когда девчушка попробует ухватить - снова отдёрнет. Так натренировал, что однажды внучка вмиг скатерку со стола стянула, никто и глазом моргнуть не успел. Хорошо, одна солонка там была, и та пустая да деревянная.
      На день кроватку приходилось ремнями пристегивать к стене: дитя в ней вставало на ножки и как на качелях раскачивалось. Совсем по доктору Споку, только тогда он своей книги еще вовсе не написал. Однажды паковались все на отъезд и позабыли про девочку. Ну и кувыркнулась же она - прямо в открытый чемодан головкой! Обернулась, села в мягкое - и смеётся как ни в чем не бывала...
   Это они на родину из эвакуации собирались, однако. С трудового фронта.
     
         На пароходе, что много дней подряд идёт вверх по Амуру, палуба скользкая и вся в угольной крошке; девочку, чтобы выглядела чистой, приходится по нескольку раз на дню переодевать - резва, непоседлива и неуклюжа. Шлёпнется - не заплачет, только "ох" скажет. Поднимется, коленку потрёт и бежит себе дальше.
      В поезде семья устраивается в купейном вагоне: мобилизованный отец, уволенная с почётом мама, мамины матушка с папой. Едут прямиком в град Москву, столицу нашей Родины, которой стукнуло восемь сотен лет и где лет этак восемь назад окоренились многие приволжские родичи бабушки. Весело едут: отпускной полковник играет с ребенком, расспрашивает, нянькается вовсю. Травит остальным байки.
      В поезде произошёл первый в жизни девочки непонятный случай. На остановках народ бросался за покупками, поездные двери - разумеется, не той системы, что называется "осторожно-мы-закрываемся", с внутренней пневматикой в две атмосферы, - были приоткрыты. Никто не заметил, что отважное дитя, перекинувшись через дедово плечо, зацепилось пальчиками за тяжелый стальной край. Но когда один из курильщиков зачем-то потянул створку на себя, дед мгновенно вложил в узкую щель свободную от ребенка руку.
      - Ценой своего увечья девчонке пальцы спас, - ворчливо заметил отставной военфельдшер, бинтуя дедову руку. - Отрубило бы, как гильотиной, - и привет.
      - Не обязательно, - ответил дед, слегка морщась. - Говорят, до двух лет конечности регенерируют почти как у ящериц. Келоидные ткани. Не слыхали ничего подобного?
      Врач воззрился на деда, как на сумасшедшего. Однако сошло - списали на боль и прочие переживания.
      Что сам дед хотел после гимназии выучиться на врача (семнадцатый год, попал в стык времен), да не позволили поповичу из бывших, - мало кто знал.
      Московские родичи устроились в столице основательно: сначала наши дальневосточники гостят у одних, потом у других. Одна квартира напротив МИДа, другая на Плющихе; огромные коммуналки с одним небольшим семейством в придачу, похожие на купол потолки с лепниной, мусоропровод на кухне, ванна в рост человека. Буфет, похожий на знаменитый Нотр-Дам-де-Пари, с двумя башенками над резным дубовым корпусом. Один такой у смоленской тети Вали, другой, попроще, у плющихинской тети Тани. Впоследствии экскурсия к родне становится для девочки лучшим приключением: чистая, вкусно накормленная, Танюшка-меньшая сразу же садится в укромный угол с любой хозяйской книгой в руках и - не слышно, не видно. На редкость спокойный и беспроблемный ребенок...
      Почти по Аспергеру.
      Но так будет лет через пять. Пока семейство Мудрых-Троицких торопится вить гнездо в тех местах, где нет ограничений на прописку.
      В Подмосковье семейство почти сразу купило четвертушку дома - дед подкопил длинного дальневосточного рубля столько, что и грабительский обмен по схеме "один к десяти" не вполне этот рубль подкосил. Дом стоял рядом с изумительным сосновым бором: когда десятилетия через два он оказался всего-навсего лесопарком, ореол слегка померк. На другой стороне улицы, в лесу, не было никаких строений, кроме узкой шкатулки детского туберкулёзного санатория - один этаж, широкие "венецианские" (поселковая терминология) окна, в них по вечерам рыжие огоньки ламп. Поначалу девочка завидовала этим детям, пока не объяснили.
      При доме был сарай из досок, поставленных на торец, как принято у североамериканских поселенцев. Пол сарая земляной, в устилавшем его сене летом заводились абитуриенты: приезжали сдавать экзамены в московский институт. Несколько позже в закоулке между сараем и забором появилась уборная. Бегать туда зимой в двадцатиградусный мороз было рискованным предприятием. Для этого висело на вешалке одно пальто и один платок на обеих женщин, жилет из настоящей ленд-лизной обезьяны и ушанка - для мужчин. Малышку до поры до времени всаживали в помойное ведро - умывальник располагался рядом с обеденно-кухонным столом. Мылись мужчины в бане, женщины - в огромном алюминиевом тазу: одна стоит, другая поливает сверху из лейки. Для Танюшки предназначалась цинковая ванночка и в ней - по пояс тепловатой водицы.
  
   Бабушкина младшая сестра, тетя Валя, певица хора Свешникова, и ее муж дядя Толя приехали из Германии в машине с гудком-грушей. Называется Фольксваген. Привезли дочку Соню и мне в подарок двух немецких кукол, одну на время, другую навсегда. У этой навсегдашней, глаза вращаются и накрываются веками - если снять паричок из настоящих локонов, виден противовес. Глаза сделаны на протезной фабрике, поэтому как настоящие. Тело моложе головки - младенческое, с перетяжками на целлулоидных запястьях. Каждый пальчик, каждая ямочка вытиснены в пластмассе, любой ноготок прорисован как резцом. Мою куклу зовут Маргарита, Рита. Светло-русые волосы, которые можно завивать на тряпочные бигуди, персиковый румянец на щеках, тёмно-голубые глаза под пушистыми ресницами, губки бантиком, изящный носик. Дедушка по моей просьбе шьёт ей приданое: фланелевые башмачки-пинетки взамен лакированных туфелек, простенькие платья, чтобы не трепала дорогое шелковое, и тёплое пальтишко с капором на зиму.
  
      Дед в вечерней школе руководил кабинетом физики. Оттого под разогрев пищи использовали внешний сосуд от калориметра, сплошь эмалированный, с небольшой щербинкой: снаружи коричневый в пупырышках, внутри голубой в синюю крапинку. Думалось - колориметр, такое ощущение от цвета и шероховатости. Лет этак через десять девочка слегка удивляется, получив для опытов на руки настоящий прибор, - оказывается, эта посуда вовсе не для готовки.
   Странные для малого ребенка понятия и мысли.
      Вот та самая Танюшка, которую научили складывать буквы в четыре года по специальной слоговой методе (снова дедусь постарался), с куклой Ритой, взятой в охапку, лезет на чердак по новой лестнице - толстые ступени, надежные перила - и там читает вузовские учебники. Книги родительские - отец и мать оставили дочь на бабушку и сами учатся быть учителями. Преподавателями.
      Хрестоматия по педагогике: Ян Амос Каменский, Макаренко. Пирогов, Бецкой, Песталоцци.
      Хрестоматия по литературе и искусству. Моцарт и Мольер слегка путаются в разумной головке, оба умерли героически, на сцене или в постели - безразлично: создавая прекрасные образы и вечную музыку.
      Это уже корм запойного чтеца. Первая в жизни книга тоже была не совсем детская: про рыцаря Айвенго и красавицу Ревекку. Первый вопрос по тексту: почему мы говорим не так, как написано? "Што", а не "что". "Знатнаво", а не "знатного".
      Примат буквы над звуком.
      Превосходство выдумки над жизнью.
     Священная пара, почти одинаковая с виду: рыжий, как огонь, "Гаргантюа и Пантагрюэль" Франсуа Рабле в переводе Заболоцкого (никто не говорит девочке, что тот еще и поэт) и необузданными иллюстрациями Гюстава Доре - пиршество плоти и духа. Голубовато-синий, как вода, "Тиль Уленшпигель" Шарля де Костера (кто догадался дать такую жестокую книгу детям, убрав со страниц самое лучшее - любовь?), - первый опыт ужаса и благородства. Пепел Клааса стучит в сердце Панурга. Живая вода из источника феи Бакбюк врачует истерзанное пыткой тело Катлины. Тиль и Неле совершают паломничество в Телемскую Обитель. Потешный и уродливый внешне Сократ - мудрейший из мудрецов: это он своим варевом из цикуты наводит на влюблённых провидческие сны. Невероятное переплетение сюжетов, верное течение мысли.
      Истинные книги не меняются - только становятся глубже. На родных в такой мере положиться нельзя: как-то мама явилась домой без обычных своих косиц, уложенных сзади в тугую "корзиночку", - в крутом перманенте. Еле по платью опознали - шелковое, бордовое, с обильными круглыми пуговками спереди и на обшлагах узких рукавов. То есть это, разумеется, Танюшка так начудила: стоит и говорит: "Чужая тетя пришла". Бабуся тоже бывает разная - то добрая, улыбается во все круглые щечки, покрытые сетью красноватых жилок, то, почти без перехода, - "иди жрать, сволочь". И то, и другое у нее от заражения крови: выдавила прыщик под глазом и чуть не умерла, пенициллина тогда еще не изобрели. Удивительные люди - мама, бабушка и даже папа. Сами меняются, а разговоры их - нет. Так и вертятся вокруг того, какие дрова привезли и хорошо ли уложены в поленницу, что приготовить на обед, чем стирать белье - новым куском вонючего стирального мыла или обмылками - и какие сны тебе снились во время дневного отдыха. Да никакие: Танюшка не умеет спать при свете. Лежит в кроватке и потихоньку выдергивает петельки из домодельного ковра - олень с короткими, без коленок, ногами, с черно-алым, соблазнительно ярким носом.
      Зато по вечерам так страшно, что девочка не хочет ложиться: сидит в кроватке и падает туда без сил, когда заснёт. Тот, кто постоянно гоняется, - людоед из мультика про Мальчика-с-Пальчик. Чтобы он тебя не схватил, нужно быстро найти одеяло, а попадаются всё какие-то пояса и галстуки. Или вот ещё вариант: изо всех сил удариться головой о дерево или камень, а они, как на грех, будто из резины. Тогда, может быть, из одной хмари перейдешь в другую по каким-то черно-зелёным спиралям и сполохам, и новый сон будет, если повезёт, мирным...
      Даже без пожара в нём. Из-за программ типа "не давайте детям играть спичками", которые постоянно показывает их телевизор "Т2-Ленинград", Танюшка панически боится зажигать любые домашние приборы: в равной степени наяву и в мечтах. (Это удержится класса до девятого и мало-помалу пройдет после грандиозного конфуза, когда на уроке физики девушка не сумела зажечь спиртовку.)
      Вот еще спасение от кошмаров: в полусне вообразить, что ты ложишься в ноги дедушке с бабушкой, что спят тут же, в узкой, пеналом, каморке. Наяву это запрещено, слишком узенький и короткий у них диван, тем более что дед встает ночью - проверить, не наносит ли угаром от накормленного ввечеру печного зева.
      Риту класть рядышком в постель тоже не дают: говорят, взрослеть пора.
  
   Как-то летом она меня, по-моему, подговорила на бунт. Отомстила по-своему. Незадолго до сна и до того, как домашние кончили обедать, я потихоньку удрала ко входу на двор. Там был такой коридор, заросший малинником, в конце ворота и калитка, больше ничего. И бузинное дерево - из него получались дудки для стрельбы бузиновыми же зеленоватыми цветами или желто-красными, ядовитыми на вид плодиками. Джунгли на четыре с половиной сотки. Я почему-то думала - меня вообще не найдут, так и проживу. Ну конечно, из сарая, где была летняя кухня, керосинки там, яма в земляном полу вместо ледника, моим родичам было видно всё: и как я вцепилась в калитку, и как все мимо проходящие жители здоровались со мной и Ритой. Потом я еще удивлялась, отчего меня никто не заругал. Тут, наверное, дедусь помог. Вот он был как книги - в самом главном не менялся. Каков на той старинной фотографии, где он с красавицей мамой и пышнокосой сестрой, таков и сейчас - только лет в шестнадцать очки прибавились, в сорок - аккуратная лысинка.
      Ну, укладывать меня, чтобы отбыть каторгу, больше не пробовал никто.
      И жуткие сны мало-помалу смягчились, прекратились, сменившись вялотекущими кошмарами. Термин - это называется термин - очень кстати отыскался в словаре по школьной психологии.
  
      Лет пяти-шести девочка успокаивается и начинает принимать жизнь такой, как она есть. Правда, с чего-то правый глаз косит сильнее обычного - и когда знакомый врач догадывается попросить шестилетнюю Танюшку поглядеть на действительность каждым глазиком попеременно и по отдельности, обнаруживается, что девочка наполовину слепа. Ну, почти наполовину... Небольшая близорукость, еле заметная глухота.
      Странное устройство тела.
      Ей необходимо почти постоянно двигаться взад-вперед - на качелях, чего боится и не допускает бабушка, в гамаке, круглый год, даже зимой, подвешенном на двух столбах для бельевой веревки. На крыльце и верхотуре чердачной лестницы, держась обеими руками за ограждение площадки. Сидя на кушетке. Бабушка утверждает, что оттого преждевременно разовьётся половое чувство, и гоняет девочку с места на место. На самом деле это с самой бабушкой может случиться истерический припадок - от одного вида раскачивающегося маятника старинных часов: поэтому в доме не держат никаких "тик-таков" помимо пружинного будильника. С Танюшкой не происходит по видимости ничего плохого: даже наоборот. Сочинения в школе будут писаться по новоизобретённому методу прекрасно: мысль концентрируется, становится прозрачной и тяжкой, будто хрустальное стекло.
     Странный, будто инопланетный, выговор.
     Труднейшее "Р" выговаривается с первого же раза, а твердое "Л" остаётся искажённым до конца жизни: плохой слух не даёт возможности скорректировать произношение. То же самое происходит и со всеми прочими согласными - взрослые вежливо именуют это "акцентом", мальчишки дразнятся шепелявой уродкой.
      Странные занятия.
   В середине января наряжать отслужившую свой срок и выставленную на двор ёлку в разноцветные ледяные игрушки, которые так хорошо умеет делать дед: подкрашивает воду в формочках для песка и вмораживает туда петельку из ниток.
      В ясные дни февраля восседать посреди двора на сплоченных из горбыля щитах - соседка, та самая, со свиньями и еще с коровой, которую то и дело запускает во двор через калитку, проела домашним все печёнки. Оттого домашними решено заменить штакетник сплошным забором: хоть матом ругаться перестанет, едва завидя ребенка. Воображать себя мореплавателем, открывателем обеих Индий и Австралии в придачу.
      В марте, когда солнце колесом играет в небе, а снег оплывает и течёт, пробивать ломиком и железной лопатой каналы для спуска воды, с бульком капающей из-под сосулек. Воды сладкой и невероятно чистой, которая длинным винтом крутится в узких канавках, унося сделанные из корья и щепок лодки. Как лоцман весны.
      В апреле - граблями чистить двор от сухого листа, травы и мусора, что набился в бывшую клумбу с астрами - взрослые опорожняют туда ведро с помоями и кожурой. Потом отец поджигает костёр, и сладкий весенний дым плывёт над чистой, еще не одетой в новую шкуру землей, забивается в ноздри и волосы.
      Странные вопросы.
      В мае, по дороге из поликлиники домой - выверенный ритм шагов, позволяющий как следует думать, слегка отсутствующий взгляд - Танюшка внезапно спрашивает маму, успешную студентку пединститута: "Зачем мы все живём?" Малость ошалевшая родительница отвечает впопыхах: "Ну не кончать же нам самоубийством, если уж на свет родились".
     
      Июнь, созревание зелёного цвета. Я не двигаюсь, но нам с Ритой кажется, что площадка чердачной лестницы, с двух сторон огороженная перильцами, плывёт в тёплом томном воздухе надо всем моим миром. Потому что когда я здесь и слегка раскачиваю верхнюю часть тела, взявшись обеими руками за поручни, земля принадлежит мне, я останавливаю ее на вдохе и делаю живой и видимой, когда выдыхаю вместе с воздухом. Только нельзя, чтобы кто-нибудь из взрослых подглядел: им никак не приходит в голову, что всё вокруг живет как лампочка в море переменного тока - потухая и загораясь. Про лампочку сказал дедусь: когда показывал мне самодельные диафильмы на бумажной ленте. Весь фокус в том, что ленту надо каким-то хитрым образом приложить к рыжему абажуру, а это получается только у него одного, потому что он знает про переменство и постоянство электричества и всего... ой, надо говорить переменчивость, наверное? А еще он рисует подвижные фигурки прямо на остатках отрывного календаря - такой пачечке, крепко замкнутой в железную скобку.
      А вот мои корабельные сосны - они в каком ритме живут? Два огромных дерева, они словно сошли с репродукции Шишкина? Когда меня выпускают на улицу, я первым делом бегу к ним, касаюсь ствола одной, ствола другой сосны руками, будто хочу соединить. А потом сажусь ровно посередине - играть с травой в колоски. Это называется "петушок или курочка" - смотря как удастся собрать семена со стебля ведя по нему снизу вверх: плоской метелкой или хохолком. Хохолок, петушок почетнее, но у меня постоянно выходит курица. Мокрая...
      Мокрый луг, на котором ребятишки, мои уличные приятели, пробуют перевернуться через голову. У меня никак не выходит, но это потому. что я знаю: если перекинешься ловко и правильно, попадешь в совсем другой мир. Такой, где будет всё как здесь, но по-настоящему отмытое от грязи. Но мне такого не дано, а другие и вовсе не пробуют и не умеют...Вращаются в одном и том же.
     
      Тысяча девятьсот пятьдесят третий год. Смерть великого вождя народов.
  
   Тогда меня два раза в неделю возили к ото-ларин-гологу в дом рядом с Красной Площадью, такой большущий и в виде вытянутого кольца, спринцовкой дули в уши, отчего становилось неприятно, и кололи в попу витамином алоэ, чтобы поправить слух. Отчего-то день похорон я помню как сплошное путешествие по крышам в сторону Красной Площади, а слуховая поликлиника, конечно, не работала. Не понимаю - этого ведь не могло случиться с такой дошколяшкой?
  
      В пятьдесят четвертом году поезд с паровозом впервые везёт семейство на Кавказ, по дороге девочка не отлипает от окна - так чудесно бьёт в лицо ветер с привкусом угля и дыма. Только через туннели проезжаешь - сразу надо захлопывать откидную створку, чтобы не дышать чистой копотью. Еда дешёвая и вкусная: бабушка впервые покупает на станции варёную курицу, одну на всех. Танюшке достаётся верхняя часть окорочка. Отец шутит по-украински: "Прокляты нижки повыше колинца". В поговорке должно быть наоборот, пониже коленца - оттого, что кура грязь разгребала, первому Адаму глаза застила, но это ведь шутка. Девочка убеждается, что дорога куда лучше ее окончания, хотя Чёрное море - это чудо. Здесь так легко выучиться плавать, хотя до этого она чуть не утонула, во всяком случае - едва не нахлебалась воды по ноздри: хотела на четвереньках доползти до папы, что стоял в воде по пояс и с кем-то разговаривал. Сюрприз сделать. Ну, подхватили её, конечно, подняли из волны, что перевернула навзничь. Зато стала вовсе без страха и с той поры плавала в море как пробка. Куда и как угодно - отдыхать можно на спине, только знай следи, чтобы тебя шибко не сносило в сторону от берега. И будь очень спокойной.
      А в следующем за августом сентябре - школа.
      Коричневые платьица и белые фартучки с оборками на плечах. Серые штаны и гимнастерки с ремнем китовой кожи и гербовые фуражки. Чёрные с бежевым парты, липкие от свежей краски, - на сидении каждой расстелена газета, чтобы не выпачкаться. Крышки хлопают всякий раз, как встаёшь. Перед первым уроком - линейка, и Татьяна инстинктивно сторонится прикосновений чужого локтя: вторжение в личную сферу. Но учительница, Зинаида Ивановна, - очень красивая: чёрные кудри, круглые карие глаза. Когда девочка пытается передать свои чувства родителям, на язык приходит одно слово: "благоговение".
      Через полгода от благоговения остаются сплошные ошмётки. Первая ссора: когда "вид скворешника сбоку" Татьяна изображает прямыми линиями, а учительница настаивает на том, чтобы отразить изгиб на месте просверленной дырки. Потом девочке не прощают ни одной кляксы, на которые так скора перьевая ручка, умокнутая в чернильницу с фиолетовыми мухами; ни одного разрыва между буквами - сказывается привычка к "печатному" письму; и ни одного рационального решения по арифметике. Да и читает она вслух прямо-таки позорно, спотыкаясь на каждом слоге: язык никак не поспевает за глазом, который в две секунды ухватывает всю набранную крупным шрифтом страницу.
      Тихая пикировка продолжается ровно три года, перемежаясь иными занятиями. Физкультурный зал - туда постоянно наносит пряные ароматы из туалета на семь очков (кабинка для учителей отдельная, с дверцей и куда чище). В глубине дырок копошатся червяки - Мишка, сосед по парте, называет их опарышами и говорит, что Татьяна Мудрая с ее надетым на нос велосипедом на них похожа. Учитель рисования во втором классе - зануда и педант, но насчет прямой перспективы и трёх проекций соображает туго, а именно в этом Мудрая на коне: природный ущерб компенсируется щедрым пространственным воображением. Вот перья у воробья может нарисовать широкой частью вперед, но все равно получает "отлично": чтобы сдать учителю нарисованное за урочные сорок пять минут, надо подняться с места, к которому ученица будто прикипела. И когда она кладет своего храброго воробышка на стол и возвращается, весь класс и сам получатель видят сзади на форме зловещее желтоватое пятно, а на сиденье - такую же лужицу: в прошлый урок, которые вела та самая Зинаида, третьеклассницу не пустили в туалет.
     Но все-таки после первых двоек и троек, после конфузов и оголтелой бабушкиной ругани и невзирая ни на что Татьяна (аккуратные косицы и очочки на минус три с половиной диоптрии, стиранное в холодном сарае и протёртое от запаха нашатырным спиртом платье) держится в круглых отличницах. Но - ценой сильнейшего нервного надрыва, из-за чего папа с мамой сменяют гнев на милость и переводят ее в параллельный четвертый класс. Который она и заканчивает с полнейшим успехом. "Иначе быть не может, это ведь твоя работа", - говорит ей мама, а отец подтверждает глубоким кивком.
      После четвёртого класса всем выпускникам устраивают "наградную" экскурсию на Кучинский кирпичный завод - это рядом с Танюшкиным домом. Все прочие ребята на спор ныряют в одну из арок круглой печи для обжига и, обойдя ее по стенке, спешно выныривают в другую - она так не сумела, тотчас выскочила наружу, как из ада. И здесь ещё работают по восемь часов в день, надо же!
      Много позже, когда она читала про храмы парсов, это приключение шло на ум. Но у поклонников Зороастра огонь хоть и заключён среди дуг, вольный. И "Вис и Рамин" Гургани - тоже вольная и светлая книга: "А что меня пьянит - не все ль равно: твои глаза, иль губы, иль вино!" Прекрасно. Чисто. Радостно.
      Но всё это будет потом. Много позже...
     
      Маргарита означает жемчуг и цветок маргаритку - из тех, что так любит бабушка. Еще она каждую весну сажает под деревьями анютины глазки, а по бокам картофельного поля - георгины. И те и другие клубни зимой хранятся в подполье, куда дедусь лазит раз в неделю - обрывать ростки с картошки. Бабушка жалуется, что он там всё перебутырил: еще одно домашнее словцо. А меня она зовет "оморок". И ругается, что до сих пор играю в игрушки. Оттого у Риты даже подходящей кроватки на ночь нет - спит, сидя на стуле у моей кушетки. Хорошо еще, что это самое тёплое место в доме - рядом печная стенка, к ней прислоняют большой кусок картона, чтобы мне упереться зябкими ногами. Ритуал ночного обертывания: сначала ложишься на одну полу ватного одеяла, потом перекатываешься, чтобы подобрать под себя и другую, внутри получившегося рулета сгибаешься креветкой и затаскиваешь внутрь одеяльный хвост - это развлечение минут на десять, потому что - приходится переделывать, зато потом внутри кокона тепло. Трудно вылупляться оттуда утром в нетопленую квартиру - нижние одёжки, майку, панталоны и лифчик с пристегнутыми чулками затягиваешь внутрь и встаёшь уже наполовину одетой. Бабуля выдает сменку раз в неделю и ворчит, если запачкаешь так, что приходится подстирывать раньше этого срока. Рита от такого не страдает, ей вроде бы даже и не холодно - она так же не меняется в лице, как дедусь, и просить для нее, как и для него, приходится мне самой. Это когда он меня водил на выставку народного хозяйства и я в кафе-мороженом заказывала себе клубничное, ему - сливочный пломбир на наши общие детские деньги. я хорошо знаю. что он любит, мой дедусь Еще футбол смотреть по телевизору. Этот телевизор он скопировал, когда в школе потребовали принести игрушки на елку, сотворенные нами самими. Вышло замечательно. Потом он не однажды меня выручал, когда всем ученикам в срочном порядке заказывали учебные пособия: набор семян (таскали из разных круп), рыбьи кишки в разрезе, действующая копия майского жука, колодезный сруб или избушка на курьих ногах. Школа ведь была бедная, пособий на все парты не хватало.
   А дорогой набор мебели за пять рублей мне потом всё-таки купили, только он годился для маленьких куколок, не настоящих. И к нему - целый фарфоровый сервиз за пятьдесят копеек. До них была мебель дедушкиной работы, бумажная, склеенная в три слоя, и только одна чашечка без блюдца. Ею можно было заполнить обувную коробку, а для новой обстановки потребовался кусок настоящего ковра и место между славянским шкафом и книжной полкой.
      Решено. Я выбираю Риту - нежный жемчуг, Маргарита, так поют испанцы в песнях, - своим рыцарем и защитником. Хотя она девушка. Так она сама предложила. Не словами - иначе, прямо в мозг. Стихи о ней - это упадочный поэт Бальмонт, отыскался в растрёпанных книжках, которые ездили с дедом и бабушкой в огромном сундуке-корзине по всему свету. Из Саратова в приволжский Ершов, из Ершова в Бухару, оттуда на Алдан, в Маго, и в Николаевск. А потом обратно.
      Конечно, Пушкин лучше. "Гавриилиада" и "Евгений Онегин" с силуэтами, точно вырезанными из черной бумаги. Но он ничего не писал ни о каких Маргаритах.
  
      Лето тысяча девятьсот пятьдесят пятого.
      Снова поезд и опять Кавказ.
      Ахали-Афон, Новый Афон. (Её любимый мушкетер Атос - имя какой-то горы. Этой самой. Первоисточника здешней.) На горе даже один живой монах остался. Можно подняться в гору по серпантину и поговорить - у него там травное хозяйство и пчёлы.
      Татьяну, правда, не пускают. Она сидит и в ожидании тех, кто осмелился на приключение, впервые в жизни читает "Каменного Гостя":

     - Что, если б Дон Гуана
Вы встретили?
- Тогда бы я злодею
Кинжал вонзила в сердце.
- Дона Анна,
Где твой кинжал? вот грудь моя.

  
      Почему-то эти строки с их нарочито фальшивым романтизмом звучат для девочки откровением. И такими остаются всю жизнь.
     
      В доме с решетками на окнах - весёлая коммуна дикарей. Всеобщий девиз - "Грязь убивает бактерию". На дворе по самые ступицы врос в землю и пустил корни трофейный "Фольксваген" хозяина, без стекол и одной двери. Ребячья отрада: залазят внутрь и пихаются локтями и коленками, Иногда хозяин выкапывает "мотор", ставит на колёса и укатывает по странным своим делам. Ешё в саду растут кизиловые и мандариновые деревья. Кизил - на пастилу, что разливают на подносы и подсушив, доводят до кондиции на раскаленной крыше. Получается тонкая пластиночка, которую можно свернуть в рулет, приятно-кислая. Мандарины пока совсем крошечные, с орех, но как настоящие. Половина из них опадёт - какая жалость! За садом, не отделенное даже забором, море.
      Все съёмщики пьют вечерний чай на огромной веранде. Всем, а Танюшке особенно, хозяйский мальчишка приносят витые ракушки из моря, ещё зеленоватые, в чём-то вроде мха. Они со старшим братом ныряют за ними с надутых автомобильных камер - торговать с отдыхающими.
      Полежав в укромном месте, ракушки и мандаринки начинают сильно пахнуть: приходится первые варить и чистить, вторые выкидывать.
   Много друзей. Сын маминой подруги сломал руку, попал в гипс. Чтобы утешить, ему подарили лук со стрелами - почти настоящий. Татьяна завидует белой завистью: ей, разумеется, дают пострелять, но из-за правого глаза она постоянно бьёт мимо цели. Совсем не то, что из пугача с пороховыми пистонами - квадратики с коричневым пятнышком подкладываешь под боёк, нажимаешь - получается едко и вкусно пахнущий грохот.
   Семья возвращается с югов на каторгу. Снова поезд, снова покупная курица - одна на пятерых. Роскошь и разврат...
      Ибо все в семье, кроме Танюшки, года этак до пятьдесят пятого ели столовый маргарин вместо масла - как-то девочка по нечаянности схватила дедов бутерброд и чуть не стошнила от брезгливости. Деньги в семью приносил, кстати, он один: бабушка на хозяйстве, родители "образовываются", чтобы потом зарабатывать уже как следует. Это уж потом стало полегче, когда родители по очереди получали "ленинскую" стипендию, целых шестьдесят рублей против дедовых семидесяти.
   Дед - постоянный и непременный участник главного ежегодного торжества Танюшки под названием "выборы правительства". Как к этому ритуалу относится урожденный попович - непонятно: радуется, что не лишили прав, или ему, философу по жизни, всё равно?
      Церемония проходит в будущей - а потом и настоящей - Танюшкиной школе: рано утром идут, пробиваются через утренние сугробы двое, чтобы сразу занять очередь в буфет. Громкая бравурная музыка, яркий праздничный свет, сдобные булочки, редкое в те времена мороженое с удивительным названием "пломбир", но самое лакомое и интересное - трехслойный мармелад, который несут домой в кульке из пахнущей хлором оберточной бумаги и по дороге тихонько запускают туда носы и пальцы. Дезинфекции в те времена нимало не стеснялись - новогодние подарки в целлофане с напечатанным рисунком тоже пахли внушительно. Чем-то едким, резиновым - и всё-таки маняще. Что прекрасно сочеталось с единственным в своем роде праздником: ведь каждый советский праздник был в своём роде единственным и нелегко повторимым.
      Вот еще. Иногда рядом с походным буфетом продавали и книги, такие же нарядные и так же едко пахнущие типографией: каждая - событие. Югов об Александре Невском, Мирей Матье о маленьком египетском мальчике. Что-то было тогда, что-то - много позже. Не так важно, читаешь ты детскую книжку вперед взрослой или наоборот.
      Когда Танюшке было лет восемь, отец кончил институт и аспирантуру, защитился, на совокупные получки первого своего доцентского года купил дефицитную "Победу", бежевую, с никелированными зубами радиатора.
      Летом пятьдесят шестого семейство едет в Саратов к родне и потом на Кавказ, по дороге целуясь со всеми фонарными столбами и буксуя на грунтовых просёлках. Но тем не менее остаётся в живых.
      Саратов - сказочное место. Оттуда в Салтыковку регулярно идут посылки с совершенно каменными пряниками и старинными научно-популярными брошюрами. Дом маминых предков, обитель бабушкиных матери, незамужних сестер и брата. Останки большой семьи. Впрочем, тетя Катя, самая красивая и бесталанная, как раз замужем побывала, теперь живет во флигеле (простая изба, белёная, крытая соломой) с удойной коровой - всё, что осталось от брака. Тетя Маня и дядя Петя - бывшие учителя, чудаки и редкие умницы. Тетя дарит Татьянке книжку "В древнем царстве Урарту", потому что год назад девочка донимала ее разговорами об истории Армении. Дядя Петя разводит кроликов и кактусы величиной в человеческий рост, очень уродливые: на лето их выставляют в огород. Туалет тоже в огороде - шалашик и внутри ямка. Время от времени шалаш переносят на другое место. В доме, тем не менее, стоит странный запах: экскременты - не экскременты, мыши - не мыши, а что-то такое завелось. Старый граммофон с медным раструбом, заигранные пластинки клоунов: Пат, Паташон и еще кто-то. Поеденное древоточцем пианино - дядя Петя на нем играет в часы отдыха. В сарайчике - настоящая маслобойка, узкая кадушка с поршнем. Таня просится поработать, но мигом выдыхается, и остальные сливки тетя Катя сбивает просто в длинной бутыли с заткнутой горловиной. Это называется "пахтать". Масло в доме своё, как и молоко со сметаной. Желтоватые глыбы неопределённой формы, с капельками росы, тягучий аромат, незыблемая - ложка стоит! - белизна.
      Сальские степи. Высохшие, пыльные, изредка полосы тополей и редкой тенью. Жирные кузнечики бьются о лобовое стекло, отцу с дедом то и дело приходится останавливаться и оттирать следы. Когда на горизонте появляется низкая поросль - это сигнал, что можно сбегать в кустики по нужде, которая кстати накопилась.
      Кубанские станицы с ручными абрикосами и дикой жердёлой. Клопы в домах, тарантулы в общественных уборных. Бессмертная дорога из железобетонных плит, которую сложили немцы в сорок втором году - ни шва. ни выщербинки. Танк по имени "Победа" гудит по нему по скоростью 100 км в час, с тугим ветром, что захлёстывает внутрь через приспущенные окошки: дранг нах Краснодар. Дранг нах Новороссийск.
      Новороссийск. Анапа. Лазаревское. Здесь, на море, самый страшный зверь - норд-ост. Ветер, который дует на морскую воду, останавливает волну и выстуживает ее. Он не усиливается и не уменьшается, не падает навзничь и не поворачивает назад. Или три дня без перерыва, или неделю, или ты сходишь с ума. А чтобы спастись от него в Абхазии, нужно пройти два перевала по гравийному серпантину - Михайловский и Пшадский. По дороге, на остановке между перевалами, Татьянку непременно рвёт, а за границей хоть и рай, но есть почти нечего. И время отстаёт почему-то сразу на целый час.
      Наконец, Лоо. Почти деревенька под боком у цветущего и высококалорийного града Сочи, куда ездят по зеленым горам как на праздник. Комната в доме - две кровати, на стене гитара с бантом. Для экономии средств дедусь и бабушка спят внутри машины, выставленной прямо на малолюдную улицу, задёрнув шторки и завесив тряпицей ветровое стекло. По пути к морю и столовой надо проходить железнодорожную станцию, где вечно маневрируют, гудя, чёрные паровозы. С трубным рёвом выпускают пар в небо. Это очень страшно - и не столько сам звук, сколько ожидание.
     
      Дома снова дождь и мокрая обильная трава с поникшими цветами - флоксы, георгины, золотарник, "подсолнушки". Сколько времени подряд семья уезжает в непогоду и возвращается в неё - но для Татьяны это радость: соскучилась по влажному изобилию. Травы на югах почти что и нет - одни колючки. Рита всё это время спала в глубине шкафа - ее поднимают на руках, синие глаза нехотя открываются...
      - Здравствуй. Не скучала тут без меня?
     
     И снова ненасытная школа. К чёрно-коричневой броне записной смолянки приписывается вначале пятиугольная октябрятская звёздочка с младенцем Володей, потом - красный пионерский галстук, частица знамени. От скаутского он отличается цветом и тем, что его чертовски трудно завязывать на узел, большинство учеников так и не достигает в этом нужного совершенства. Осенью просыпаешься в обложные дожди, зимой - в тридцатиградусный мороз, ради которого никто и не думает отменять занятия. В полнейшей темноте, которая съедает контуры вещей: дед с отцом сколотили щиты из неструганых, с корьём, досок, их надевают на окна что ни вечер и закладывают поперёк обрезком трубы, продевая в петли. От всего этого возникает полнейшее впечатление, что просыпаешься в очередной сон из тех, что вставлены друг в друга, как один костяной китайский шарик - в другой, хитроумно вырезанный сквозь дырки в третьем. С тяжёлым, как булыжник, портфелем Татьяна двигается на боевые учения - туда два километра, обратно два. Шесть дней в неделю. Придешь домой - уроки, на вольный воздух только вечером. Ну конечно, еще и музыка два дня из шести: всякий раз готовь новую красненькую десятку. Когда это было рядом со школой и под началом женщины, было еще легко, даже весело, а в соседнем Кучине да с ее мужем - слишком тяготит. Александра Филаретовна и Рудольф Германович, пришлецы из Семипалатинска. Слишком профессионально - в новой квартире рояли в каждой комнате, иначе им нельзя. Слишком закрыто: спросишь у них - ну, пережили как-то, город как город, пыль сплошная и ветер.
     Рудольф Германович слишком галантен. Татьяна пожаловалась родителям в надежде, что ей вернут прежнюю учительницу, - нет, нельзя. Она ничего уже не может тебе дать в смысле образования, а мужу строго накажет, чтобы перестал трогать за коленки и иные места.
     Особых способностей к музыке у Тани не замечено: учитель попросту натаскивает ее на всё более и более сложные вещи вплоть до совершенно неоперабельного Рахманинова. Однако - принято в хороших интеллигентных семьях. Респектабельно, как чугунное ядро на ноге. Одно хорошо - долгие лесные прогулки, по вечерам за девочкой приходит дедусь. Вечный нянь.
     Дед считает своим долгом развлекать Таню разговорами даже на самом тяжёлом морозе - приходится просить, чтобы перестал, не то оба холоду наглотаются и заболеют. А бабушка такого не любит - считает, что раз у нее хрупкое здоровье, что все прочие должны быть в этом смысле безупречны. Но уж если Татьяна, холера вечная, лежит в температуре, дед автоматически становится ее личным чтецом и затейником. Глаза от жара и мелкого шрифта ведь портятся, так?
  
     Изредка бесконечные и, в общем-то, приятные беседы о прочитанном заводят обоих не совсем туда.
     Татьяне как раз подарили на Новый год книгу Юрия Соловьева о Ходже Насреддине, прекрасную - то смеешься, то плачешь, а то всё вместе - однако не во всём понятную. И вот как-то во время зимней прогулки она спрашивает, слегка перевирая слово:
     - Дедусь, а что такое "окопстить"?
     Тот алеет так, что видать и под тусклым фонарным светом, но поправляет произношение и в точности объясняет суть дела.
     Ну понятно. Всякий раз, как отец брал маленькую Танюшку на колени, она чувствовала кардинальное различие полов: чем дальше, тем больше, пока он ее не прогонял. Теперь садятся исключительно рядом, в обнимку.
     Книги всё больше пускают корни в девочкину жизнь. Оторвав от "Графа Монте-Кристо", ее с трудом принайтовывают к тарелке с ужином. Да разве так можно? Дантеса как раз бросили со скалы замка Иф, он ведь утонет в крепко зашитом мешке - а этого никак нельзя допустить на середине первого тома.
      Запоминаются фразы: "Коль скоро моя честь поругана"... "Хоть Атос был прекрасен телом и душой, у него никогда не было женщины". "Я, король Шико Первый".
     Обильные слёзы проливаются над судьбой Ла Моля и Коконна: советская историческая наука не снисходит до описания отдельных человеческих судеб, иначе бы смерть обоих под мечом благодарного и благородного мэтра Кабоша не была бы неожиданной. Но зато какими вескими словами заклеймена дружба... Как благороден Анри Наваррский и прекрасна его королева...
     Название книги Дюма: "Королева Марго".
     Имя талисману не только дано - подтверждено указом.
     
     Поздняя осень, холодная и многоснежная. Вместо санок у девочки теперь, и уже давно, лыжи, вместо горки во дворе - иные скаты, почти такие же пологие. Идут в лес по воскресеньям непременно втроём - папа, мама, дочка. У всех неуклюжие лыжные костюмы из байки с начёсом, похожие на медведя, высокие носки и узкие вязаные шапочки, подшитые изнутри по ушам тёплой тряпкой. Если упадешь на тропе, одна можешь и не выпутаться из креплений, поэтому самые первые Танюшкины лыжи имеют сзади лишь петлю из толстой круглой резинки. И не дай бог, писать захочешь: ни высвободиться сразу, ни с тропы сойти...
     Дед ходит отдельно от прочих - в его вечерней школе как раз занятия. Бабушка тоже, хотя иногда берет внучку с собой: покупные дрова экономят, поэтому обрубки и хлысты, оставшиеся от работы лесника, - желанная и тяжкая добыча. Лыж, однако, тогда не берут вообще.
      Разделывают все дрова гибкой двуручной пилой на самодельных козлах оба мужчины, иногда и дочку-внучку к этому делу подпускают. Вот колоть - нет, колоть - дело опасное. Добро бы топором или двумя, обухом в обух, а то тяжеленным тупым колуном, который норовит соскочить с ручки и усвистнуть куда подальше.
      Во время одной из таких полезных прогулок - непонятное происшествие. Две женщины, старая и юная, из последних сил волокут за собою гибкие хлысты срубленных молодых елей (лесник запрещает брать, но за исполнением запретов не следит) Татьянка видит невдалеке такой же овражек на опушке, такие же корабельные сосны, как перед родным домом на Рабочей улице, в точности такую же островерхую старинную дачу, как по соседству и, главное, сам дом. Только ворота и калитка выкрашены ярко-зеленым, а крыша - свежим суриком.
      - Баба Шура, мы почему туда не идём? Я устала.
      - Это же не наш дом, дурища. Рабочая улица в другой стороне.
      - Баб, там дедушка на крыльце стоит. Зовёт нас, печку истопил, наверное.
      - Не ври. Никого я не вижу.
      - Правда, баб.
      - Тогда иди туда, сама убедишься. Но настоящий дом ищи тогда одна, я ухожу.
      Татьяна хотела было пробиваться через сугробы, бросив топливо, но постеснялась. Или попросту испугалась остаться в одиночестве. Показалось насчет деда, наверное...
      Дома отец объяснил, придя из своего института:
      - Читала "Коменданта снежной крепости", как из снега копию батареи соорудили для маскировки настоящей? И про фанерные особняки блокадного Ленинграда? Вот и это маскировочный посёлок. В войну сделали, чтобы отвлечь немца от нашего Нового. И овраги наши - это ведь старые окопы.
      Ну ладно, отцу Татьяна всегда верила. Только что за стратегический пункт был здесь, в поселке, или там, в лесу? Не понять...
      Тем более что вечером, после уроков, прогулки, - у Татьяны назначена встреча с поэтом Жуковским. Тончайшая бумага, пожелтевшая от времени, выдерживает многое: Людмилу и Светлану, призраков и ундин, Шиллера и Вальтера Скотта, Гомерову "Одиссею", "Рустема и Зохраба" Фирдуси, "Наля и Дамаянти", начертания с ятями, фитами и ерами. Это не впервые - тоже лет с семи входит Татьяна в непрестанно меняющуюся реку старинного письма. Для того чтобы принять в себя необычайную и многозвучную вселенную, нужен ум совершенно особого склада: акробатически гибкий? Безразличный к мельтешению понятий и откровенным в них несоответствиям? Просто - детский?
      Вот именно.
     
     Матильда - на слух почти Маргарита - де ла Моль. Соединенье двух имен - скрещение двух шпаг. Светловолосая гордячка. Нет, нельзя сказать, чтобы она мне нравилась: но уже то, что я не понимаю ни ее, ни - особенно - кроткой предательницы де Реналь, ни гордеца Жюльена, притягивает как магнит. Как всё незавершенное, чужеродное, не имеющее чётких форм - растекающееся по древу.
     Это из "Слова о Полку Игореве" - древо. Пятый класс. И вдобавок то ли мысь, мышка, то ли мысль. Много учительниц куда лучше одной-единственной уже тем, что все они непохожи друг на друга. Литераторша садится на крышку пустой передней парты, опускает ноги на сиденье и морщит нос, когда смеётся. Истории вымышленные затейливо соединяются в ее речи с утверждёнными в летописях, противоположные мнения сталкиваются и детонируют, как заряды - или снаряды? Крошечная пожилая химичка воюет с колбами и препаратами с таким же азартом, с каким отпускает подзатыльники лодырям. Учительница физики знает куда меньше дедуся и объясняет хуже. Если бы он меня не подтягивал - ни одной лабораторной бы не сдала и ни одной формулы не заучила. Но какая красивая! У математички больное сердце и одышка: ее нужно беречь от грудной жабы, которая то и дело распухает и грозится задушить, и я очень стараюсь. Учительница истории воспитывает в нас умение мгновенно ориентироваться в скоплении цифр и дат. Как-то незаметно мы учимся от нее видеть своими глазами "жар холодных числ" - чувствовать внутри себя сердцебиение, что порождает взлёты и спады истории. Ботаничка развела тропическую оранжерею в тупике коридора - я так люблю прятаться там на перемене от неизбежных прогулок под ручку и девчоночьей болтовни. На уроках у нее чудесней всего: Мичурин, Бербанк, Вильямс, вегетативное размножение, воспитание полезных признаков. Метаморфозы растительного мира, год спустя - и животного. Слово "метаморфозы" родилось из книжки Куна о мифах, которую я читаю вместо того, чтобы зубрить историю Древней Греции.
     А география и чуть позже астрономия - наука об изменчивости и непостоянстве всего мира вообще...
     Вот наша англичанка - неиссякаемый пример того, как можно из куколки стать существом, имеющим разноцветные крылья: ездила в Англию на языковую стажировку и, как говорят, вернулась такой, что ее не узнают соплеменники. У меня с ее предметом не заладилось, в отличие от всех прочих. Никак не выходят межзубные: ни глухой, ни звонкий. Зато "Л" полумягкое получается без труда: оно у меня само по себе такое. Над мной с первого класса смеются еще из-за моей неисправимой "прибалтийскости" произношения. И всё равно ловлю четверки - но не обижаюсь нисколько. У нее даже читать нотации - и то выходит изящно.
  
        Всё пройдёт - прошло и это...
     В один прекрасный миг кончик языка устанавливается между зубов верно - и раз навсегда. "У тебя инстинктивное лингвистическое чутьё", - с похвалой говорит учительница Татьяне, от нечего делать показывая, как в английской речи отличить германизмы от галлицизмов. И как следует читать готический шрифт, который, оказывается, употреблялся при наборе простонародных и фольклорных текстов. Роберта Бернса, например. И даже называет это явление по-немецки: sprachgefule". Оказывается, она и немецкий учила?
     В годы Татьянина детства, в отличие от последующих, обучение иностранным языкам шло по натуральным, хоть и слегка адаптированным текстам: Диккенс, Теккерей, Лонгфелло. Текстам, упорно сохранявшим аромат чужеземья, - так ручная мельничка дышит имбирем и мускусным орехом и через десятки лет после того, как они кончились в доме. Это много позже, в старших классах, перейдут на "Москоу Ньюс" и Чингиза Айтматова в дубовом переложении для иностранцев.
  
   На следующее лето и несколько последующих - Кавказ, Кабардинка. Снова "Победа" на улице, в плодовом саду - голубой домик в окружении цветущих розовым олеандров. В лучшей комнате, куда поселяют родителей и дочку, - вышитый крестиком зимний пейзаж на стене и две картины на клеёнках: красавицы и красавцы, лебеди на озере, розы величиной с кочан капусты. Безвкусица, как говорила девочкам учительница домоводства. Признак необразованности.
   Но молодые хозяйка и хозяин...
   Это первый в жизни Татьяны опыт чужого душевного благородства и щедрости, никак не зависящих от формального образования. Семьи как-то вдруг находят множество точек соприкосновения, тем для разговоров, неоткрытых и теми, и другими земель. Об этом Татьяна думает, сидя в тени на широком краю бетонного колодца - прохладная вода стоит высоко, в неё плюхают арбузы, чтобы захолодить, и опускают ведро с банками сметаны и простокваши. Думает по дороге на пляж - это далеко, а тропа засыпана гравием, но ходить в определённом, чётком ритме шагов для девочки никогда не было в тягость. Тем более что года через два поверх гравия кладут бетонные плитки.
   На следующие годы с семьи уже почти не берут денег и держат наготове парадную комнату. Основная плата - книги, которые привозят на подоконнике машины для того, чтобы Татьяне было что читать (томик в день, иначе тоска заест), а потом оставляют хозяйским мальчишкам которые день ото дня все любопытнее до заёмной книжной учёности.
   Неизгладимое воспоминание.
   В саду хозяин обирает с виноградной лозы огромных зеленых гусениц с голубыми пупырышками. Мальчики и Татьяна пробуют вырастить из одной бабочку, укладывают спать в коробку, где та мигом становится почти пурпурной. На следующее лето Татьяне показывают размах хрупких чёрных крыльев - эфемерида вывелась, но век ее был недолог. Печально.
  
      Новое прозвище куклы - новый порог в жизни. Первая дюжина земных лет завершается подспудным взрывом. Чердак с некоторых пор был объявлен мансардой - широченное окно, отделанный фанерой потолок и удушающая жара с самого восхода до позднего вечера, когда поднимается ветерок. Там находят пристанище не только дряхлые и ненужные книги, но и самые что ни на есть новейшие, которым пока нет места на стеллажах: дефицит, купленный по блату родственника. Нимало, кстати, этим не опороченный. Стендаль, Бальзак, Мопассан, Голсуорси. Иная пища не только и не столько для ума, сколько для зреющего тела. "Златоокая девушка", понятая с пятого на десятое, будоражит кровь и навевает непонятные, но чарующие сны, в которых у возлюбленной пепельного цвета волосы, гибкая стать и глаза рыси с вертикальными зрачками. Цвет яблони осыпается на гробницу Теодориха и могилы тех пленённых готов, которые, смеясь над своими палачами и своей казнью, держали пари, далеко ли покатится их голова. Священная пантагрюэлианская грубость приправлена резкой галльской солью. Невиданное чудо, сравнимое лишь с открытием обеих Индий.
      Три цвета времени, две союзных пары: красное и белое, красное и черное. Татьяна впитывает эти цвета днем и ночью, унося домой из пекла или устраиваясь с ними прямо в кровати - перед тем, как улечься спать на чердачных просторах.
      Этим летом впервые приоткрывается иной "железный занавес": первая в Союзе выставка США, на которую отец получил два билета в парткоме: для себя и дочки.
      И прямо накануне поездки разверзаются хляби.
      Нет, Татьянка вовсе не удивлена и не испугана: школьная медсестра успела предупредить всех девочек в классе на таком особенном занятии. Нечто похожее объяснили и мальчикам - тайна, но не так чтобы совсем жгучая. И боли почти совсем нет, и на трусиках - лишь продолговатое бурое пятнышко, которое она покажет папе, когда он поднимется к ней пожелать спокойной ночи.
      Зачем отец тут же вешает эту интимность на горячий абажур потолочной лампы - неясно. Из тех побуждений, что заставляют сваху размахивать в дикой пляске простынёй первой ночи, запечатлевшей в двух разных красках непорочность невесты и изобильную силу жениха? Или попросту желая просушить? Утром мама ругается, что теперь пятно не отпарить никакими силами, выдаёт дочери новое белье и ватную подкладку - поход за границу никто не желает отменить.
      Кстати. Это была та самая даровая напиточная вакханалия, из-за которой Пелевин обозвал нас поколением пепси-колы. Очередь к питьевым автоматам тянулась через всю ВДНХ, в журнале "Крокодил" стихами бичевали порок, папа схватил дочь за руку железной хваткой и потащил в сторону мебели для молодых семей. ("Вот смотри, как они плохо живут - на порядочную средств стопудово не хватает") Там юная девушка поражается столику с откидными полукруглыми крышками и складным стульям для взрослых: на Кавказ папа с мамой возят детские, которые так и норовят впечатать свою решётку в заднюю часть, защищенную одним купальником.
   Потому что в Крыму, куда они отправляются на сей раз, Татьяне приходится носить уже набор из двух предметов, бережно пошитый из ситца дедушкой, - он шьет бюстгальтеры и плавки всем женщинам дома, сам же надевает другую униформу - чёрные семейные трусы, что полощутся на ветру в сухом виде и юбочкой прилипают к телу в мокром.
      Стремительно прорезаются груди, округляются бедра, тело раздается вширь, а не в длину. Хотя Татьяна - никакая не карлица, на линейке стоит посередине ряда. В двенадцать лет пышечка, в тринадцать ее без паспорта пускают на фильмы с надписью "детям до шестнадцати запрещено". Усатые грузины и абхазцы восторженно цокают вслед языками, а тетка в южной очереди за абрикосами говорит: "Ну ты, чи барышня, чи дамочка, подвынься, бо никакого товару за тобою нэ выдно".
   Отцу поручено всей семьей приобщить скороспелку к интимным женским тайнам, что и происходит в полупустом вагоне электрички, что мчит обоих в Москву. Единственное, что запомнилось Татьяне, - как ловчей поддать насильнику коленкой между ног, если задумает покуситься. Способ провальный, как показал дальнейший социальный опыт, но необходимости в нем всё равно не будет: любая мужская попытка завязать разговор на скользкую тему встретится с холодными, практически пустыми глазами собеседницы. А от ножа в бок - избавил Бог.
   Если дед Татьяне вместо приятеля игр, в какой-то мере вместо отца, то отец с некоторых пор воплощает идеального любовника. Только он дарит дочери мелкие. чисто дамские пустячки: флакон с духами "Кармен", слишком пряными для подростка, круглую коробочку для рассыпной пудры - китайская перегородчатая эмаль. За такие неуместные траты отца дружно ругают обе взрослые женщины, но Татьяна не уступает позиций: тем более что в шкатулке так удобно хранить коллекцию монет и стреляных гильз (дарит один сосед), а духами - протирать замызганные переплеты покупаемых в большом количестве букинистических книжек.
   Впоследствии отец с дочкой сойдутся еще более коротко - годам к шестнадцати она будет знать по имени всех женщин соломенного холостяка и сочувствовать куда больше ему, чем матери. Ему необходимо, ей - духовная каторга. Она добилась своего. Так за чем дело стало?
   К тому времени гигиена тела переходит на новый этап: семья строит баньку. так называется сарайчик из двойной вагонки, взамен фундамента поставленный на слой отработанной породы. Для набивки стен женщины мешками таскают из лесу сосновые иглы. Внутри стены обиваются голубым пластиком, который сильно потеет, когда на двух керогазах греют воду, чтобы хоть на четверть наполнить ванну из чёрного железа, которую сотворил поселковый жестянщик. Потом дедусь окрасил ее внутри белой масляной краской, снаружи - кровельным суриком. Даже слив в баньке есть - чтобы не выплескивать из дверей воду, в которой вымылись по очереди все. Сначала Татьянка, потом мама, потом бабушка (тут уже приходится подливать воду, потом отец и лишь под самый конец - тот, кто грел: дедусь. Мама возмущается такой несправедливостью, но дед лишь отмахивается: пусть их.
   Японскую сказку о Хатикадзуки, принцессе с горшком на голове, Татьяна знает к тому времени наизусть. Она тоже баню топила и мылась в кадке самой последней, когда к ней посватался хозяйский сын.
   Много лет спустя, когда взрослая Татьяна сжигала останки вконец разрушенного сарая, голубой пластик шёл на растопку - горел не хуже смолы.
   На какой тонкой нитке держится человеческая жизнь, думает она. Загорись тогда в баньке от керогазов стены - через тугую, специально утеплённую дверь никто бы не выскочил.
  
      Спасительный знак Маргариты действует, хотя сама целлулоидная красавица давно ушла на покой. Ей, наконец, справили настоящую кровать - с никелированными спинками, сеткой и матрасиком. И толстое одеяло на вате - такое же, как у всех в доме: с белым пододеяльником, для экономии материала поставленным на пришитые к самому краю стёганого атласа пуговицы. В шестом классе происходит неожиданное и вполне ожидаемое. Татьяна из-за слуха уже прочно укоренилась на вторых и первых партах - место всеми нелюбимое, сидеть под носом училки не хочется никому. Тем более сюда вытаскивают особо злостных "старожилов Камчатки" - двоечников, второгодников, записных хулиганов.
      Одного такого в шестом классе насильственно водружают рядом с ней: Серёжку Степанова никто не зовет иначе как Стёпой. Даже классный руководитель, та самая феерическая жительница Великобритании, по временам оговаривается, до того пристало прозвище пареньку с соломенной шевелюрой, хитрыми глазами и конопатым носом, вечно задранным кверху. Смешно: это ведь сосед по двору, они с Татьяной иногда перебрасываются словом-другим через гнилой штакетник.
      Вот они и начинают ходить домой вместе - для безопасности. Мало ли что - вон прошлый год на поле рядом со школой коров пасли и даже вроде быка выпускали. Чтобы его не обвинили в ухажёрстве, Сергей не просто несёт Татьянин портфель, туго набитый учебниками и перекошенный набок обувной "сменкой" в мешке, а выдает ей взамен свой - тощий, со впалыми боками. Чисто драный помоечный кот, необидно смеется девочка. Не беда: какой тебе смысл носить два комплекта учебников - хватит с нас и по одному на парту, а большего никто из училок не требует.
      И делать уроки, когда можно списать: впрочем, подруга дотошно объясняет, что к чему. А сунуть глаза на контрольной и сочинении - и вообще норма поведения. Вариант никогда не совпадает, но идей поднаберешься, однако.
      Учителя смотрят на сотрудничество двоих сквозь пальцы: Сергею только бы до конца седьмого класса дотянуть, а там прямая дорога в техникум. А что весь класс, даже отличники, потихоньку суёт готовые сочинения на первую от окна парту, чтобы Мудрая проверила с карандашиком в руках, так это для них вообще в порядке вещей. Обоюдная выгода, однако...
      Но с Сергеем - и кое-что большее выгоды. Не любовь, разумеется. Не дружба - какая может быть дружба между девочкой из интеллигентной преподавательской семьи и сынком двух горьких пьянчужек?
      - Жизни ты не понимаешь, Мудрая, - говорит однажды Стёпа, потирая свежий синяк под глазом. - Вот если твой папка будет твою мамку кулаками бить, что ты сделаешь?
      Татьяна выразительно пожимает плечами:
      - У них другие способы.
      Однажды мама среди ночи громко и горько расплакалась на весь дом - дверей ведь нет, одни занавески в проёмах. Отец тихо ругнулся и потом долго выяснял отношения с бабушкой. Тогда впервые прозвучало слово "простатит". Баба Шура на следующее утро завела со внучкой странный разговор: о том, что женщина... м-м... рано или поздно устаёт быть женой и вообще - муж должен относиться к ней бережно по причине сугубой хрупкости телосложения. Не настаивать на личных супружеских правах. Через несколько десятилетий Татьяна Толстая просвещает свою усердную читательницу насчет медицинского - еще дореволюционного - источника этих мыслей.
      Бабушка с годами становится всё более непереваримой. Единовластная хозяйка - всегда дома, когда другие зарабатывают деньги, чтобы ей было что тратить. Возвращение из школы - единственное, что может от школы исцелить, потому что в доме, в последнем укрытии, слишком многое зависит от того, с какой ноги сегодня встала хозяйка. Однажды она даже попыталась выпороть внучку-первоклассницу из-за обыденного по сравнению со многим пустяка - ноги промочила, бегая по сугробам. Однако после первого же удара - рёв, полный такой боли и ненависти, что капитулировала сама бабушка. Правда, когда слова "я тебя тогда ненавидела" вылупляются из смиренных уст, происходит новый припадок. Во время них бабушка выбегает на двор, чтобы почти нагишом изваляться в сугробах, грозится самоубийством, нередко совершает побеги, дождавшись момента, когда есть кому всё это заметить. Иногда проходит дня два-три, прежде чем милиция сообщает домашним о местонахождении беглянки.
      За всё в ответе дед - унимает, ездит, разговаривает, уговаривает. Однажды его дочь и Танина мама спросила у него:
      - Вот ты о ней думаешь. А о нас, ваших детях?
      Ответ Татьяна запомнила на всю жизнь:
      - Разве ты не знаешь, что супругу любят больше всех в мире, какая бы она ни была - больше детей и внуков, больше родины, больше самой жизни?
      И сознание того, что она оказалась у своего обожаемого пестуна на втором месте, нисколько не обижает девочку и не меняет ничего в ее малой вселенной, так тщательно создаваемой.
      Всё речи и события откладываются в памяти. Но не как аксиома, вовсе нет. Как очередное свидетельство зыбкости, тонкости и ненастоящести мира.
      А совместные с "ухажёром" походы домой продолжаются - всё более открыто и без малейшего стеснения обоих. Классная руководительница начинает ставить в пример - вот смех-то!
      Из особой галантности Стёпа всякий раз берёт из раздевалки оба пальто и ловко втряхивает Татьяну в рукава старой кротовой шубки, еще маминой. По дороге они учат стихи с ее голоса, русские и английские - Лермонтова, Тютчева, Лонгфелло. Осенью Сергей забирается на рябину запасать ягоды для птиц, хотя лучше было бы хлебных крошек и сала. За окном комнаты, где Татьяна делает уроки, уже висит кормушка: воробьи, проныры этакие, щеголеватые фрачные синицы с черным галстучком поверх желтой рубахи, снегири, круглые, с алым бочком, будто спелое яблоко. Однажды прилетел розовый свиристель в короне из перьев и был с радостью опознан по рисунку в школьном учебнике.
      Зимой подростки в отсутствие родителей забираются в Стёпкин дом: странное сооружение из маленьких комнатушек, выходящих дверьми в узкий коридор. Похоже на любимое Татьяной путешествие в железнодорожном вагоне, только что не трясёт.
      В комнате Сергея - книжки, гантели, горстка чего-то мелкого на листке бумаги.
      - Это что, Стёп?
      - Порох. Бездымный. Видала, как горит? А то покажу.
      - Не взорвётся?
      - Что ты! Он же свободно насыпан.
      Сергей подносит спичку - порох вспыхивает мгновенным, ясным пламенем, без копоти и остатка.
      - У меня еще и строительные патроны есть. Ими заклёпки забивают или большие гвозди.
      Они долго изучают патроны - длинные, совсем простые с виду.
      - Хочешь послушать, как стреляет?
      - Это громко?
      - Да, нет, я в подвал зайду. А ты здесь останься.
      Через минуту под ногами Татьяны раздаётся хлопок - такой тугой и плотный, что весь дом сотрясается до основания. Довольный Сергей вылезает наружу с охотничьим ружьём в одной руке и банкой солёных огурцов в другой.
      - Ага.
      - Страшно?
      - Не успела.
      - Тут самое главное - прислонить стволы к стенке без зазора. А то убьёт отдачей. Не такое оружие, какое для этого надо, понимаешь?
      Татьяна понимающе кивает: отец рассказывал ей, что из безотказного пистолета "ТТ" нужно стрелять с вытянутой руки. Именно по той самой причине. Однажды военная медичка перебирала, чистила своё табельное оружие и решила испытать, хорошо ли стреляет. Досмерти напробовалась, однако.
      Потом оба приятеля уплетают домашнюю заготовку с покупным чёрным хлебом и учатся стрелять из мелкокалиберки в снежную бабу - цель как раз по Танюшкиному зрению, да и пульки не сплюснутся. Летом ей покупали в каждом пляжном тире по выстрелу, заранее зная, что уйдет "в молоко", а сейчас она приспособилась: прислоняет приклад к левому плечу, жмет на спуск правой. И еще догадывается рассчитать поправку.
   Очередное приобщение к книгам об исторической любви состоялось, когда Татьяне резали застарелые гланды в больнице для взрослых. Когда от боли, тоски и ничегонеделания читалось всё подряд из того, что было в тюремной... простите, больничной библиотеке. "Испанская баллада" Фейхтвангера. "Звёзды над Самаркандом" Бородина. И очень много французского натуралиста и дрейфусара. Зола Эмиля Золя.
   Странно - девушка только с подачи знаменитого иудейского писателя начинает понимать разницу между законным наследником и бастардом. Впервые соединяет имя Алиеноры Аквитанской с именами ее сыновей, знакомых еще по "Айвенго". История еще только начинает восставать из перемешанной мозаики, тогда как собственная страна, некий неучтенный остров или даже континент в Тихом Океане уже давно поднялся из солёных вод. И героиня сих мест похожа не только и не столько на Татьяну, сколько на ее уставшую от героических свершений деву-рыцаря...
   Волосы из золотой пряжи, двойная дуга тёмных бровей, синие глаза, неправдоподобно белая кожа - как к Эдмону Дантесу и примерно по той же причине (была в тюремном "замке") загар к ней не пристаёт. Нос с легкой горбинкой и округлыми, трепетными ноздрями. Осанка, прямая и гибкая, как ее собственная шпага.
   Всеми чаемыми для себя качествами награждает Татьяна эту возвышенное воплощение Маргариты. Красотой (лет до шестнадцати девушка даже не подозревает, насколько хороша собой, потому что нет того, кто бы ей это сказал). Зоркостью орлицы и неутомимостью ветра. Прекрасным голосом - певучим и полётным. Виртуозным владением всеми видами оружия и талантом всадника. Проницательным, резким, ироничным умом, едва ли не самоубийственной тягой к справедливости и высочайшим чувством собственного достоинства.
     
      С тех пор, как "Победа" утвердилась на своих четырех скатах, семейство окончательно погрязло в летнем дикарстве. Куплена двухместная туристическая палатка (гэдээровская, розовая, внутри даже пасмурный день кажется солнечным), в нее кладут три надувных матраса для спанья дедушки, бабушки и внучки. Кавказ теперь носит имя "Рынок на Пицунде". Здесь, в тени реликтовых сосновых стволов, куда без зазрения совести забиваются гвозди для натягивания тентов, и под боком у столовского домика, в тени которого почти всякий день собираются аборигены со своими овощами и фруктами, мирно сосуществуют люди, дикари, свиньи, куры, собаки и ишаки. Ишак - существо нежное и привязанное к матери: вьючить его до двух лет нельзя, так и бегает за работящей мамашей. А по утрам будит всю округу рёвом на два тона: пронзительно тянущееся вверх - "И-и" плавно опускается к широко отверстому утробному"А-а".
      По пути к общественному туалету в пять утра девочка Таня всякий раз видит на камнях кровавую лужицу - повара зарезали очередного агнца на шашлык.
      Других приключений тоже хватает: как-то утром огромный петух забрался на столик перед ошеломлённой таким нахальством молодой семьёй и неторопливо склевал всю яичницу с огромной сковороды. Должно быть, утверждался в правах собственности: яйца на готовку пошли его собственные.
      Также как-то глубокой ночью другие супруги, что ночевали в крошечном "Запорожце", разложив сиденья и скрючившись внутри в три погибели, в испуге проснулись от сугубого трясения земли. Оказалось, что они опрометчиво запихнули кастрюлю с объедками под кузов - чтобы нахальные собачьи бродяги не растащили. Теперь туда прорывалась огромная бокастая хавронья.
      А что такое "Запорожец", если кто не знает: спереди рыльце, сзади рыльце, этакий зверь Тянитолкай. Мотор у него в багажнике, запчасти и хозяйские шмотки под капотом. Оттого и прозвали первый выпуск этого чуда "Жопорожцем", а второй. модифицированный (двойная полоска вдоль кузова и оттопыренные раковинки воздухозаборов сзади) - "Байдаркой" и "Чебурашкой". Повышение в статусе, однако.
      Еще одно прекрасное имя: "Совхоз имени Чкалова под Адлером". Здесь, на полосе отчуждения, отчасти засаженной частновладельческим инжиром, растёт сочная зеленая, трава, пасётся хозяйский (так и тянет сказать "гилянский") игривый бычок и привольно живут автодикари. Грохот поездов на линии "Сочи - Адлер - Кудепста - Хоста" перестаёт мешать сну на вторые сутки, зато море - только рельсы перейти, до Кудепсты или даже до Хосты можно добраться пешком по шпалам, а в самом совхозе есть знаменитая кипарисовая аллея, посаженная по прямому указанию детской писательницы Чарской.
      Точно такие же четыре кипариса чуть позже будут посвящены деду Зине.
     
      И снова встреча с сакральным именем. В одном из кавказских путешествий по слёзной просьбе Татьяны покупается двухтомный "Фауст" Гёте в переводе Холодковского, с рисунками Доре. Стихи и рисунки гигантов. Снова белокурая Маргарита, Гретхен, соблазнённая и преданная, поруганная и величественная. Образ Вечной Женственности, стоящей между дьяволом и мудрецом, держа обоих за руки.
     
      Иллюстрации Доре - перешеек, переходной мост между великим французом и великим немцем, Рабле и Гёте, Гёте... и снова французом. Оноре де Бальзаком. Его "Озорными рассказами". Кипение жизненных страстей: смех граничит с рыданием, жестокость с чувствительностью, любовь с местью, фривольные сцены чередуются с эпизодами кристальной чистоты и силы. Человеческие чувства, очищенные от всего преходящего. Впрочем, Татьяна впервые пользуется у одноклассниц некоей популярностью, потому что может выкладывать по дороге домой витиеватые пикантности, почерпнутые у мэтра французской литературы. Языковых красот и трагических финалов девочки, впрочем, дружно не принимают.
      А где верный Стёпа? В железнодорожном техникуме и страшно этим гордится. К Восьмому Марта подарил букетик подснежников - впервые Татьяне дарят цветы - и выточенную на станке игрушку: белый грибок, на котором, если будет желание, можно и носки поштопать. И мало-помалу все чувства уходят в песок: так бывает со всем земным, сбывшимся и несбывшимся одинаково...
  
     Из этой школы, уютной, теперь, когда все детки повзрослели, почти домашней, приходится уходить: преобразовали в восьмилетку. Одно утешение: снова необычная дружба. С той самой литераторшей, которая ставила ноги на сиденье парты перед Татьяной или вообще рядом, давала две совершенно противоположные характеристики Маше Дубровского (думайте сами, решайте сами!), и очень уважала свою лучшую ученицу за умение лихо разделываться с запутанными синтаксическими конструкциями. Теперь она даёт Татьяне почитать Цвейга, "Нетерпение сердца", со специально отчеркнутой понизу строк эротической сценой.
      С этого только начинается. Абсолютно на равных две женщины ходят друг другу в гости, хотя по причине бабушки чаще делает это Татьяна. И - погружается в новый книжный архипелаг. Разрозненные островки - Кальдерон и Тирсо де Молина, Оскар Уайльд, тот же Цвейг. Сплоченные тома собраний: Анатоль Франс и Лопе де Вега, Фенимор Купер сверх его Натти-Бамповского пятикнижия, разговоры о любви как счастье и смысле жизни, о симфонии эроса с двумя ведущими темами. У Екатерины в доме - двое прекрасных юношей: муж и сын.
      А уж каков сам дом - собственно, две комнатки с верандой и отдельным выходом на улицу, с холодной уборной, общей на всех, но зато с водопроводом! Что вода не греется сама, а мыться здешние обитатели ходят в баню, - это как раз норма. Необходимость каждый день приносить зимой четыре ведра для готовки и умывания, а летом зачастую - двадцать ведер под каждый древесный ствол делает Татьяну особо чувствительной к сему благу цивилизации. Это еще хорошо, что их домашний колодец выкопан на углу, метрах от силы в пятидесяти, и вода в нем самая вкусная в посёлке.
      А еще в этом семейном гнезде обитает старинный фарфоровый сервиз "с памятью". И кресло-качалка с наброшенным поверх него текинским ковриком. И какое-то необыкновенное пальто висит в шкафу: полы разлетаются, на плечах - чернобурка, про которую Тане говорят: "Тебе очень идёт, только рано девочке такое носить". (Не рано - вообще никогда не придется: четыре студенческих года в драпе с каракулевой смушкой, три аспирантских - в таком же каракуле, но редкого цвета "сур", в тощеньких норках, а потом и вообще без мехов. Нечто внутри запрещает "убоину".)
      _ Знаешь, я всякий раз завидую москвичкам, - говорит девушке Екатерина. - Приедешь в город по делам - они такие холёные, ухоженные, моду соблюдают.
      - Екатерина Санна. А ведь если нас с вами нарядить в такие платья, как у "летучего воинского отряда" королевы-матери, да причесать, да губки смазать этим...опиатом, да еще и коготки подпилить и подкрасить алым, мы же будем красавицами не хуже прочих благородных дам?
      Учительница смеётся словам бывшей ученицы, как всегда морща носик. Потому что это хоть и правда, но невозможно. Разве что в самых дерзких мечтах, которые вместо "нашей грязной и кровавой истории" творят свою, дотоле невиданную.
      Девятый и десятый классы и у Татьяны отданы подготовке к мифической будущей профессии. Престижное - чертёжники, куда идет вся школьная элита, - для неё закрыто из-за зрения, которое надо всячески беречь; то, что навязывается троечникам, - "повар общепита" непрестижно и не интересует, как любая готовка. Остаётся пойти на воспитателя детсада, тем более что, по всей видимости, девушка пойдет в пединститут по стопам родителей. Это будет хорошим подспорьем.
      Июнь между десятым и одиннадцатым классом такой знойный, что школьникам разрешается снять опостылевшую и провонявшую козлиным подростковым потом шерсть. Мальчики: белая рубашечка, темные брюки. Девочки: белая или светлая блузка и юбка скромных тонов.
      Хотя Татьяне сшили форму из коричневого штапеля, рукав три четверти, белые подворотнички - пришивать два раза в неделю - никто не отменял, и она с великим облегчением влезает в мамины блузку и юбку. На радостях разглаживает их до блеска: своего штатского у нее всего-навсего костюм и платье из дешевенького сукна и пара-тройка самошитных ситцевых платьев. Материал брали в знаменитом кучинском магазине "Ткани", по-простому - "Лоскут", потому что семья по-прежнему экономит на всём с некой высокой и пока неопределенной целью.
      Юных девушек и парней гурьбой выводят на природу, которую учительница из группы "воспитательниц детского сада" поименовывает "натурой". Это чтобы деревья и кусты рисовать. Одно-единственное занятие по половым извращениям, которое проводит специально нанятая медсестра, тоже проходит на натуре: все сидят прямо на лужайке, подстелив под себя тряпьё.
  
   Дело было не совсем медицинское - скорее юридическое. Потому что сначала нас предупредили о сроках, которые полагаются по закону, и лишь потом - за что они полагаются конкретно. Жуткий бытовизм: как отличить овцу, которая подверглась сексуальному нападению (ходит враскоряку), как конкретно совокупляются мужчины. Но отчего-то женщин пощадили...
   Тогда я впервые поняла насчет себя. Не полностью, разумеется: скорее как некую лёгкость и ясность во всех чувствах. Будто сняли, казалось бы, навечно притворенную заслонку. И еще я поняла - буквально как свершившийся факт, - что буду в жизни несчастлива, но что вот это почти равно счастью.
   Нас отпустили на удивление быстро, девочки стали тут же, на берегу пруда, плести венки из одуванчиков и пускать их по течению вытекающего оттуда прыткого ручейка. Так мы гадали от нечего делать. Все венки унесло течением, не догонишь, - а мой нанизало на острый камень, торчащий над поверхностью воды, и стало трепать. Продержался он, тем не менее, долго, хоть был скручен без большой сноровки.
   - Бурная жизнь, полная приключений, - посмеялся кто-то из наших девчонок. Кажется, Валя Алтынова, которая в через два года забеременела от главного в классе отличника и ездила в его военчасть, чтобы их поженили. Добилась своего: брак был счастливый.
   Мой девичий венок, разумеется, распался на глазах у всех, но половинка так и осталась на пике, испытывая терпение. Нет, не моё: такие вещи я уже тогда не принимала всерьёз, даже когда они сбывались. Ибо только так и бывает с игрушками.
  
           Со всеми игрушками, могла бы прибавить Таня.
      Маргарита спит на своем ложе, как в хрустальном гробу, пока в роду не подрастают новые девочки. С ней вначале происходит, в общем, мелкая неприятность: лопается резинка, которой правая рука крепится к туловищу, младенческая ручка безжизненно повисает, а починить нельзя, не разрезав пластиковой плоти, и мастеров таких поблизости не водится. Почему-то именно в этот момент родичи и родители Татьяны заявляют, что кукла была ей одолжена, а не подарена. Хватит, наигралась, пора и честь знать: пускай Рита потешает младшее поколение.
      Татьяна послушна, как всегда. Не следует жадничать, ведь такую сдачу позиций никто не назовёт предательством. Годом позже она проявит первое в жизни кроткое неповиновение: откажется от вконец опостылевших уроков музыки по причине того, что начался выпускной год. Они же хотят иметь золотого медалиста и льготы при поступлении в вуз, говорит Татьяна родителям.
     Незадолго до этого она гостила у тех самых девочек, своих племянниц, и видела Риту: с отклеившимся париком, без глаз и одной руки. Пустышка. Скорлупа. То, что остаётся и от человека, когда из него уходит жизнь.
     
     Медалисткой Татьяна, разумеется, стала. Но только серебряной - не беда, шансы на поступление те же. Поступила в родной институт папы с мамой, впрочем, подсуживать никто не подсуживал. Однако слухи некие поначалу возникли: вся абитура удивлялась провинциальной с виду девахе в косичках и платье в крупные, белые на голубом, горохи, которая тотчас после устного экзамена флегматично въелась в буфетские пироги с повидлом. А какой был смысл переживать вроде вас, ответила Татьяна, когда ее спросили. От этого что-нибудь изменится? Вон мой папа - он, кстати, тут на филфаке и физтехе политэкономию преподаёт - спал, пока мама меня рожала. Не мог же он ее заменить, верно? А платье, кстати, мамино выходное и счастливое. Ну - немодное, так что, теперь ссориться со старшими? Тоже нет смысла. (Как из-за пудры и туши на выпускном балу, могла бы она добавить. Единственная неоштукатуренная личность на всю школу.)
      Первое девичье лето без юга и без музыки - даже там, в местах грязноватого блаженства, старшие всегда находили какой ни на то Дом Культуры с насквозь расстроенным фортепьяно и по договору с властями усаживали туда Татьяну. И без бабушки с дедом. Бабушка привыкла ездить на Кавказ, от этого трудно отказаться, объясняют девушке, а куда жена, туда, знаемое дело, и муж. Места известны и очень хороши: семья который уж год устраивается на "дикой стоянке" между Адлером и Сочи на полосе отчуждения, где позади дворов растет невиданной красоты трава (диво для здешних мест), а чтобы пройти на пляж, надо перебраться через рельсы. Грохот поездов перестаёт мешать сну через сутки, зато по шпалам можно прогуляться в городок Хосту.
      Плохо, что на сей раз без машины. Плохо, но в какой-то мере даже и хорошо, что прочие автодикари разведали стоянку и набились плотней, чем раньше: присмотрят.
     
      Вечером дня Татьянина триумфа - первое занятие в институте, сплошной восторг, прекрасные лекторы - запечатанная телеграмма, которую приносит почтальон. Ее вместе с квитанцией несут на подпись маме, которая отдыхает в мансарде. И сразу же оттуда - отчаянный, нечеловеческий крик.
      Отец спускается, говорит Татьяне:
      - Дедушка внезапно умер. Сердце. Нельзя ему было в тот климат...
      Чуть погодя, увидев, что дочь нема и более-менее спокойна, добавляет:
      - Мы с мамой прямо сейчас поедем хоронить деда и вытаскивать оттуда бабушку, она там одна среди чужих людей. Эту ночь ты как-нибудь одна переночуешь, завтра тетя Таня, наверное, приедет. Я дам телеграмму.
      Многодетная бабусина сестра, та самая, с Плющихи. Всеобщая скорая помощь.
      И деловито просит:
      - Предупреди там, в деканате, что мы с мамой на занятия не явимся.
      Первый опыт настоящего горя, неподдельного одиночества. Татьяна не читала про Скарлетт и не знает, что со смертью матери кончается детство. Для нее матерью, нянькой, главной любовью был дед. Сухие, беззвучные слёзы в темноте. Это не его жалеть надо - нас всех, приходит ей в голову.
      А то, что его нет, - слова, не имеющие смысла. Целую неделю дед Зина непрерывно снится Татьяне - смеющийся, моложавый, чуточку смущённый её плачем. И потом приходит, хотя уж не так часто. Стало быть, утешил внучку...
      Много позже Татьяне разъяснили, что мертвые так выпрашивают молебен за упокой души - но она чётко знает, что неправда. Ничего ее любимый дед не стал бы творить для себя.
      На следующее утро ей хватает сил, чтобы умыться, одеться и позавтракать. Съездить по делам. Бабушкина сестра даже и не очень нужна - разве что обед на керосинке сварить. В последнем Татьяна-младшая бесталанна, да и мамаша ее разве что этим летом, без тягостного бабушкиного надзора, выучилась варить борщ и лепить сырники.
      Еще через неделю для девушки оказывается возможным смеяться над пьесами Шеридана и аплодировать особо удачным репликам лектора.
     Через месяц Татьяна со страхом в душе, но решительно обрезает тощие "мышиные хвостики". Что проку в них - густая коса девятиклассницы посеклась и стала тоньше вполовину. Волосы - не зубы, отрастут. Хотя нескоро ей придётся отращивать свадебную прическу взамен модной - и траурной.
      В канун Нового Года семья из четырёх человек, наконец, переезжает в трехкомнатную кооперативную квартиру, в пятиэтажный дом, который давно строит отец, председатель университетского жилищного кооператива, и отрясает дачный прах со своих ног. (Вот на что пошли скопленные деньги.) Студентке-первокурснице, готовящейся к первым экзаменам, выделена собственная комната: письменный стол, прилагающееся к нему кресло и большая книжная полка. Бабушка заперта в другой комнатушке, поменьше, откуда совершает вылазки на кухню и к стиральной машине, всё более дерзкие и властные. Как бы они теснились рядом с дедом, трудно себе представить.
     
   Всё проходит, всё изменяется - и остаётся прежним. Когда уходит заветное, уже ничего больше не страшишься - худшее уже произошло, прежнее утеряно, дальше одна-единственная утрата будет шириться и втягивать в себя, казалось бы, твердо установленный мирок. У тети Тани - операбельный рак, который через два года обратится в повсеместную гниль. Хорошие люди отправляются на тот свет раньше плохих, впрочем, мучилась она в свой последний год по-страшному. Глаз вытек, непрестанные боли в голове, отсеченной груди и ногах, грубости дочерей и лицемерие внучек. Есть ли смысл в такой - нет, не смерти, жизни?
   Студенты - вернее, студентки, - смотрят на меня как на диво: хожу в одном самовязанном платье, насквозь пропитавшемся чужим табаком, не крашусь, не взбиваю на голове "бабетты", не кокетничаю. Даже не пробую курить - и это в вузе, где не дымит разве что статуя Ленина в огромном застекленном вестибюле и где преподаватель, к которому ты лезешь на переменке с расспросами, считает долгом чести пустить тебе едкого дымного ерша прямо в нос. Парней в группе двое, да и то однояйцевые близнецы, братья Луковы, Валерий и Владимир, вундеркиндеры, своим широким лунным ликом и вихром на макушке похожие на Чиполлино. Остальных после первой же сессии пожрала военная кафедра, приманка для будущих военнообязанных: из-за этой кафедры, на которой нас, девиц, учат быть медсестрами военного времени (в частности, принимать роды), скоро отсеялась половина потенциальных, по мнению бабули, женихов. Н-да... И ладно всем вам: слёз лить не будем.
   В первое студенческое лето мы попробовали было в полном составе съездить на Кавказ, в Пицунду, - но выдержали только месяц. Да и каникулы у школяров всяко больше студенческих. А потом дружно решили ограничиться дачей, в которую плавно обратился салтыковский дом.
      Но что я, собственно, потеряла? Бывшее уже было и никуда не уйдет. Перебирать воспоминания - одно и то же, что проживать их заново. То, что было вовне, - стало ныне мною самой.
      Даже моя любовь, Танеис Эле, которая требует от меня всё новых жизненных подробностей. Даже Маргарита - она вернулась в новом облике.
     
      Нет, не совсем так. Не сразу. Вначале, курсе на первом, был Мольер - биография, написанная незнакомцем, Михаилом Булгаковым. Там, в предисловии, упоминался некий незаконченный роман. Потом, в начале второго, - купленный за последние шестьдесят копеек у вокзального торговца томик пьес. "Бег", "Кабала святош", "Дон Кихот", "Дни Турбиных".
      Смешно вспомнить. На первой паре второй смены занятие вел дядя, до ужаса напоминающий всем видом сардельку. Так что оголодавшая по причине Булгакова студентка сладострастно на него облизывалась, представляя, очевидно, как хорош он будет на рашпере...
     На третьем курсе был бережно и страстно передаваемый из рук в руки сдвоенный номер "Нового Мира", где впервые в жизни страны опубликовали роман "Мастер и Маргарита". С купюрами, которых никто тогда не замечал, с великолепной фразой о кровавом подбое, с любовью, что переродилась в безумие - но и была любовью и иным безумием излечена. С едким и загадочным Воландом, в которого Татьяна - или же Танеис? - влюбилась раз и навсегда. И в уме дописывает эту историю, как и прежде историю Маргарет и маркиза Морелла из Гренады, Маркиза Нигеля, на свой лад.
  
   Жизнь тоже рассказывает Татьяне свои истории про маркиз и маркизов.
   Тетка Валя, младшая из бабушкиных сестёр, певица из хора Свешникова (редкостная, ведьминская красота, голос - скорее контральто, чем меццо-сопрано, а готовит - куда уж Донне Флор из книги Амаду) однажду по дороге с дачи на станцию пускается в откровенности:
   - Я в молодости была весёлая и холодная. Сколько кавалеров было - друзья мужа, партийцы с высоким саном! И красавцы. Гуляли часами. А ни одного до себя не допустила. Один чеченец был, горец. Все учил меня, как тамошние мужчины папаху надевают, чтобы все вокруг их настроение видели: в радости - по-одному, в печали - по-другому, невесту видят - совсем иначе... По всей Москве пешком. А публичных туалетов почти не было - и не признаешься ведь кавалеру! Так я надену толстые панталоны до колен, с тугими резинками - их как раз "Голубой дивизией" называли. И тряпок побольше. Домой прибегу - все грехи из них повытрясу.
   Татьяна смеется:
   - Мне такие, наверно, от мамы по наследству достались.
   - Вот, наверное, Юрка твой ругался?
   - Ничего, он мой обычай мигом переменил.
   И вмиг замолкают обе: коснулись запретной темы. Молодая вдова - не всегда Донья Флор, бывает, что и одного мужа нет в запасе.
  
   Я поняла наконец, отчего в детстве мне так легко давались книги. Благодаря сущему пустяку из дачной жизни: поспела лесная малина, причём в невероятном количестве, мама отправилась в лес ее собирать и немного потерялась. А меня послали отыскать маму и вернуть к обеду. Это было как раз в то единственное наше вольное лето, когда бабушка с дедом... ну. понятно.
      Отыскала я ее быстро - на одной из поселковых "дальних делянок". Но вот домой мы добирались больше часа, потому что собирали в бидоны, перекинутые через шею на тесемке, и прямо в рот все ягоды, что попадались на пути.
      Не могли удержаться, объясняла мама отцу. Стали тем, что мы делаем, поняла я. Как тогда, когда мне в руки попадалась настоящая книга и я становилась ею. Вот в чем был секрет моего быстрочтения и почти абсолютного запоминания. И тотальной отключки, из которой меня приходилось выводить, как мужика из запоя.
     А тот, кто умеет полностью входить в текст, со временем учится становиться им, и несколько позже - но далеко не всегда - изменять его по своему произволу. Или нет - "произвол" тут не более подходящее слово, чем "свобода", "необходимость", "фатум" и "предопределение". Дерево может вырасти по-разному, однако повинуясь уже вложенной в его хромосомы программе. На иллюстрации в учебнике ботаники для шестого класса изображен плавный переход тычинок в лепестки пегой или крапчатой, как индейский мустанг, георгины. (Аппалуза. Такая раскраска называется аппалуза.) Всё получается изо всего, перетекает плавно, как волны. Облака тянутся по небу, как стая небесных гончих, бросая на города, моря и тебя самоё узкие, стремительные тени.
        
     Взрослость подвигается вперёд куда стремительней детства: дни короче, впечатления тусклей, страницы календаря отлетают прочь, будто листва осенью. Когда Татьяна, устав после институтских занятий, усаживается в кресло с очередной книжкой в руках, бабушка ворчит: "Занималась бы лучше". Приходится всякий раз заново втолковывать, что теперешние занятия состоят именно в этом: программы по литературам так объемисты, что на сутки приходится по одной нечитаной книге. Это у самой Татьяны - другим еще трудней. Другим она пересказывает содержание и сочиняет шпаргалки - на коленях их писать.
     Течёт плавная река. Через пороги экзаменов и зачётов перебирается, как весенний ручеек детства: на большой скорости, напором. Через перипетии общения - вяло, застревая на каждой мели. Сокурсницы трунят над Татьяной: на вечера приходит в старомодном материнском платье или блузке с юбкой, высоких каблуков и боевой раскраски не выносит, парней ни у кого не перебивает, и где уж ей! Впрочем, начинают ее побаиваться. Подколки одной особенно язвительной особы, с точёным, как у богини, личиком и метким умом, она встречает с неколебимо добродушной миной. И вот подруга (одна-две подруги у Татьяны тоже заводятся) замечает внезапно: "Как же надо презирать людей, чтобы относиться к ним так снисходительно!"
     Снисходительно - от (с)нисхождение. Хотя сама девушка не замечает за собой ничего такого сверхчеловеческого: у кого в спальне тигр, тому не страшны комариные жала на улице. Вот и вся хитрость.
     Бабулю Шуру мог хоть-как-то усмирить лишь покойный дед. Теперь они трое - отец, мама и Татьяна - вынуждены гоняться за ней, когда ей приспичит выбежать из дому в новогоднюю ночь наряженной в одно нижнее белье, по счастью, мужское, с тёплым начёсом. Или швырять в домашних свежими, только что испеченными ею пирогами - за неудачно поданную кем-то из них реплику.
     А ведь от этого самого позора еще и замуж надо выходить...
     Впрочем, Татьянина жениха баба Шура встречает благосклонно: девице идет двадцать седьмой год, институт закончила с красным дипломом, работает, сдаёт кандидатские. Куда уж дальше тянуть - и то жениха и невесту через знакомых свели.
      Еще одна подробность касается взятки. Через неделю после первых смотрин отец, заведя двадцатишестилетнюю Татьяну в шикарный комиссионный магазин у станции метро "Динамо", показывает ей норковую шубку, новую, как раз ей впору, только рукава длинноваты:
      - Вот выйдешь замуж, куплю на свадьбу.
      Комиссионные - почти единственный способ одеться прилично. Особенно этот, куда сдают вещи граждане СССР, побывавшие за границей. Шубка очень к лицу и делает девушку невероятно женственной: но, во-первых, стоит столько, сколько семья накапливает за полгода, во-вторых...
      - Пап, когда я еще женюсь...фу, замуж выйду. Продадут еще эту норочку десять раз.
      По ее словам и выходит. С отцовыми обещаниями часто выходит именно так, если не совсем боком.
      Юрке тридцать девять лет, ростом с Таню, когда он на каблуках, а та в спортивных "чешках", хорош собою, артистичен, изящен. Но, как выяснилось еще до свадьбы, болен практически неизлечимо. Хотя может протянуть не так и мало.
      - Ты ведь его даже не любишь, - увещевает отец.
     - Он мне нравится, - возражает дочка. - Не так, как прочие мужчины.
     - Помрёт при любом раскладе раньше тебя.
     - Ну уж при любом...
     - Нянчиться будешь всю его жизнь. И мы с мамой тоже.
      - Папа, где один ребенок - там и второй.
     Так в точности и выходит. Хотя до этого молодые переживают вполне симпатичный медовый месяц.
      Славно, хотя не без юмора судьбы, вспоминает позже Татьяна. В первую брачную ночь (родители благоговейно спят за стеной, поднадоевшее за день свадебное платье и вуалька стаскиваются с тела быстрей, чем жених успевает всласть на них полюбоваться) чуток перезревшую невесту раскупоривают с трудом, как забухшую от сырости дверь. Утром мать - или снова папаша? - в простоте души вывешивает на балконе байковое одеяло, подложенное под супружескую простынку в целях сохранности дивана. Некий буро-красный архипелаг чётко вырисовывается там на фоне молочно-белого озера, и все жильцы окрестных пятиэтажек могут всласть любоваться зрелищем.
     Но есть кое-что и похуже: ровным счетом две недели юные муж и жена мучаются брачной непроходимостью. Об этом не предупреждали никакие гэдээровские "Новые книги о браке и супружестве": при первой же попытке контакта нечто внутри Татьяны сжимается буквально вмёртвую и не пускает партнёра куда положено. Отторгает.
     Впрочем, сколько-то погодя эти дела налаживаются, недугу находится приемлемое объяснение. Из сыроватого огнива высекаются искры. Молодая жена слегка разочарована: в точности ту же самую томительную судорогу - сжимается по пути вверх, расслабляется книзу - она испытывала лет с... В общем, задолго до школы, как это ни удивительно. Пыталась как-то, будучи в соответственном настрое, объяснить родительнице это чудо природы - та не поняла и даже слегка обиделась. Сама не имею, как говорится, и другим не дам.
      Зато её дочь получила по полной. Разумеется, забеременела: одновременно хотела (кто же не хочет) и опасалась. На работе нестроение, молодой специалист на мизерной зарплате, а тут еще в декрет уходить на три года.
     Ничего - утряслось. Через год с небольшим - мать, через семь с половиной - вдова.

От несчётных роз
И до чётных гвоздичек -
Семь лет и семь вёрст.
Моя малая дочка
До рожденья то знала.

     
     Знала - потому что юные супруги постоянно говорили об этом, когда малышка была еще внутри.
     Вот такие стихи напишет Татьяна через несколько десятков лет.
     Бегущие облака: замужество, материнство, кропотливая работа над словарем экзотических названий, дежурство по мужу в больницах и реанимациях. Библиотеки, гости, коридоры. Смерть бабушки - очень вовремя: не успела еще и над правнучкой поиздеваться. И легко ушла: всего неделю пролежала в параличе.
      Смерть мужа. Дочке в школу через два месяца, от нее сначала скрывают. Это нетрудно - папа и так две трети жизни отсутствует. Но - подсознательно всё понимает еще до того, как ее собственный дед не выдерживает: "Да умер он, твой папа Юра". Через неделю после похорон отца начинают сыпаться на подушку тонкие детские волосишки. Врачи сначала лечат от лишая, потом догадываются: нервный спазм черепных сосудов, со временем само пройдет.
     Ибо всё проходит - жизнь и смерть, радость и горе. Всё не так уж сильно впечатляет молодую женщину. Небольшие клейма на душе - вроде тех, что остаются от прививки оспы. У Татьяны нет ни одной такой - только шрамик от пурпуры, или чёрной оспы, держался года три, пока не стёрся насовсем.
     Неплохая и непрестижная работа - как у всех. Дружная семья - как у всех. Дочка Людмила, "Милая Людям": продолжение рода. Этого - продолжения себя самого - покойный муж и отец желал страстно. Разговоры насчет нового супружества - какая чушь! Нет, не из-за ребенка, которого не хочется ни с кем больше делить. Просто побывала разок в замуже, нюхнула - и отворотило напрочь: довольно, баста! Диссертация, которую Татьяна Алексеевна защитила лет через пятнадцать - успешно, однако с теми почти неимоверными усилиями, которые сопутствуют заведомо бестолковому делу.
      Смысл жизни? Это ради такого мы живём?
     
      Вот интересно: случилось - и было похоронено внутри, как любой яркий невсамделишный сон, что не требует никаких действий. А теперь думаю, что это было самое для меня главное. Еще при Юрке и до защиты эпохального труда: я тогда как раз возила черновик научному руководителю, умница был редкостный. Одобрил, но велел из словаря сделать обычный текст страниц этак на тридцать - словари нынче запретили подавать на защиту, нужно солидный перечень названий всяких шапок уборов оформить приложением. И список источников подсократить, чтобы не перевешивал того, что из них извлечено.
     Как-то несильно это всё меня огорчило. Наверное, из-за погоды: день был, как я люблю, тёплый, солнечный, и ветер был тёплый, мощный, нёс меня по улице как добрый конь. Заворачивал оборки платья - тогда я как раз кончила, наконец, кормить и таскаться с бутылочками из молочной кухни, постройнела, земля, как в юности, начала слегка подаваться и пружинить под каблуком.
     И думалось мне тогда как-то странно. Писатель Александр Грин говорил, бывало: "Я люблю тебя на разрыв сердца". Так вот: я думала, наверное, на разрыв мозга. Это было совсем нестрашно - говорили мне, так нестрашно в детстве тонуть, когда не соображаешь, что происходит, и не чувствуешь нехватки воздуха.
     Писала диссер я, кстати, на стыке лингвистики и этнографии. Школа "Worden und Sachen", "Слов и вещей". И, как помню, пришла ко мне мысль, что для параллельного думания в том и другом аспектах нужно две разных головы, а иначе скатишься в двойное упрощенчество. Это как с языками: как ни пыжься, адекватный перевод с одного на другой невозможен в принципе. И оттого они разъединяют вместо того, чтобы соединить.
     Тут я спросила почти вслух, внутри себя, но очень даже внятно:
     - А есть такой всеобщий язык? Не праязык, как у Гумбольдта. Он ведь был, а не есть.
      - Хочешь знать? Смотри, - сказали внутри меня, и одновременно с этим всё нынешнее исчезло вместе с моей телесностью. Я не была ни Татьяной, ни женщиной, ни матерью, ни дочерью, ни русской, ни идущей в толпе, ни жителем Земли... Ни помышлением о том, что я, оказывается, никто - и в то же время всё сразу.
     Потому что на ясном салтыковском небе передо мною возникли облака или туман. А на этом фоне во всей красе цвело дерево с широкой кроной и мощным стволом - дуб или осокорь. Вместо или вместе с листьями на его ветвях шелестели разноцветные, радужные ленточки с надписями, но, возможно, и без них.
      - Ты этого хотела, малыш?
      - Шутишь. Да это же одно к одному древо индоевропейских языков, которое я сегодня видела на кафедре общего языкознания. Картина. Маска. Видимость.
      - Правду говоришь. Так ты хочешь знать по-настоящему?
     Тихий дружелюбный смех.
      - Да. Конечно.
     На этих моих внутренних словах облака разверзлись. И стало ничто.
     ...Серебристое и мерцающее, как те рисунки, что появляются, когда закроешь глаза и снаружи надавишь на веки. Это знание, и оно идёт через мою прозрачность, мою проницаемость так легко, как гребень через чистые волосы. Или это я гребень, а оно - нет, ты! нет, я! - масса хорошо вымытых и расчёсанных прядей. И еще это радость. И бессловесность. И отсутствие образов.
     ...А потом я, наверное, вспомнила о себе. Или мне велели вспомнить, не знаю. И картина вмиг оборвалась.
      Ни горя, ни разочарования. Только легчайшая, смешливая грусть: "Вон, рыночный тополь со ржавыми листьями - всё, что осталось мне от Дерева".
     Оказалось, что не всё. Много чего ещё.
  
     С женщиной начинают говорить изнутри, как бы вкладывая понятия, может быть - разворачивая уже вложенное до того. "Вот прямо с сегодняшнего дня не рви попусту цветов и даже травы, не обижай животных и не говори плохо ни о каком служителе даже самой, на твой взгляд, странной и неортодоксальной религии. Гляди в глаза, ищи там свет. Бери всё, что встретишь на своём пути, и вплетай в него".
     Еще через год:
     "Вина не пей: оно делает тебя не такой, какой ты задумана".
      Чуть позже:
     "И мяса не ешь. И рыбы. Ничего вообще такого, что может на тебя посмотреть с укором. Незаменимые аминокислоты? Чепуха. Сначала назвали, а потом загипнотизировались своей же вербальностью. Вот увидишь - твоей жизни это помехой не станет. Истинной жизни не смеет помешать никто и ничто".
     Кто говорит? Она не спрашивает. Знает, хотя это знание никак не выражается св словах.
     Дочка, ее учение в школе и несколько позже - в Тимирязевке, своя научная работа пьют силы, снашивают внешнюю привлекательность, предназначенную для супротивного пола. А оно нам надо, хозяин? Зато зрение чёткое, как никогда, - надо же уметь встречаться со взглядами зверей, цветов и трав. Слух истирается, как тонкая золотая монетка: плотней смыкаются стены бытия. Мало-помалу отступает от Татьяны, теряется в тумане всё, из чего слагается обыкновенная человечность. В смысле принадлежности к роду-племени.
     Как бы сами собой подворачиваются нужные книги и данные: библиотека, где она какое-то время работает и после пенсии, потом добрый маг по прозванью Интернет. Позовешь, потянешь за ниточку - является. Давно, еще в студенчестве, пролистанный американский учебник по биологии; слегка вздорная брошюрка Моуди о свете в конце тоннеля; научно-популярная статья о том, что наши клетки постоянно умирают и раз в восемьдесят дней тело заменяется чем-то совершенно иным. Игривый весенний ручей, где винтом сплетаются водные пряди. С точки зрения физики, человек вообще есть облачко электронов, которые без конца мечутся по непроверенным, произвольным орбитам. Облако, что мнит себя величественным и плотным строением. Ручей, забывший про Гераклита. Создание, которое познаёт окружающие реалии лишь с этих позиций: ручья и облака, - и оттого уверенное в полнейшей незыблемости и прочности бытия.
      Сутки, недели, месяцы, годы мельтешат перед глазами, как прижатый большим пальцем корешок отрывного календаря, откуда дедусь выпускает листик за листиком: детская игрушка, примитивный мультик, способ заставить нарисованные фигурки слиться в одну, судорожно пляшущую. Быстрее, быстрее! Спеши, ведь скоро покажется пустой корешок!
     Дочка всякий раз иная: растёт, взрослеет, делается красавицей. С мужчинами и ей вроде не судьба, хотя... Все меняется, как вода в ручье.
     Загородный домик однажды в марте сгорел дотла, даже печной трубы не осталось. Говорили, проводка не менялась года с тридцать девятого. Такова судьба всего, к чему привязался, что ощутил и принял как свою вторую кожу. Восстановили через двенадцать лет, едва успели подогнать к себе - продали, купили в другом месте. Совсем другой коттедж, куда крепче и солидней; иной лес - более дремучий; иная река - уже не ручеек с камушками на дне. Богатые, цветущие, пышные как лето. Не по росту.
     Ибо для Татьяны настаёт великолепная осень. Старость - лучшее время жизни, говорит стихами один из последних ее любимцев, Хорхе Луис Борхес: зверь умер, человек и его душа остались. Осень - лучшее время года, прекраснейшее из прекраснейших, когда стихает буйство и воцаряется кристальная чистота, хрустальная ясность. Синева неба, злато рощ - священные цвета.
      Октябрь - самый лучший месяц осени: дождь моет дочиста, солнце и луна сушат досуха, один - дрожащим теплом, другая - тонким морозцем, от которого звенит глина, хрустит плотный ледок на поверхности луж. Крона старой антоновки, сплошь покрытой лишаями, но по-прежнему щедрой на урожай, сквозит в вышине, словно ассист икон, яблоки так налились соком, что кажутся прозрачными. Янтарная смола, древний алатырь-камень. Плоть и воздух истаивают, краски и звоны воцаряются в мире. Фейерверк и вечный карнавал. Изменчивое, чарующее марево. Мара.
     Почти как давний мой любимец, мой кровный сын Холден, описанный Сэлинджером, иду над пропастью в венке ржаных колосьев, что легче лавра и почетней кроны дуба. В душе моей вовсю цветет златая осень. За всё, за всё тебя благодарю сугубо: и упованья, и мечты отныне бросив, судьбу свою теперь целую прямо в губы.
     Осень делает неизбежным воцарение зимы, Снежной Королевы, Белой Дамы. Перья из ее крыльев падают на осеннюю слякоть, чтобы поначалу раствориться в ней, позже - одолеть своими радугами. Радугами, что прячутся в каждом миниатюрном кристаллике, в любом скоплении тонких игл, дабы вырваться на волю от мимолетного касания солнечного луча. Сияние красок разворачивает тогда свои крылья, будто тропическая бабочка, вышедшая на волю из зимнего кокона. Узорный, лоскутный, многоцветный покров...
     
     Ибо кроме мары, марева, покрова, помимо великой порождающей пустоты, нет ничего. Всё моё ношу с собой, всё - лишь моя память, мои воспоминания. Кто поверит мне, кто поверит меня иными простейшими, общедоступными истинами? Я состою из цветных, цветистых снов, снов страшных и чарующих, снов, которые возникают и пропадают по моей воле и желанию. Ибо мои сны - это я сама и есть. Кто посмеет оспорить чужие радуги и чуждые видения? Иное мировидение?
  
   - Я, - звучно и весело отвечают мне.
  
      Разворачиваются и падают ниц горделивые знамёна. Одно за одним слетают наземь все семь радужных покрывал Танит. Мятежный свет, что куда ярче тысячи солнц, рвётся из тесных покровов истинного бытия.
  
      И, наконец, я вижу и знаю: но не так, как обычно знают и видят люди. Не через узкие и мутные окошки восприятия, не через кожу, а всем своим проницаемым, как облако, пульсирующим телом.
  
   А теперь говори со мной, в единый миг лишенной глаз, слуха, голоса и разума, но взамен обретшей сердце. Как твоё истинное, неназываемое имя, любимый...возлюбленный... златоокая возлюбленная моя? Росный жемчуг по имени Маргарита?
  
   Я поняла теперь. Для меня, такой, как я есть, ты прекрасная и величавая женщина. Была, будешь и навсегда ею останешься...

Ты, чья родина - сон, приходи наяву,
Невесомой стопой пригибая траву,
Проницая сквозь мрак, превращаясь во свет...
Ты, которой во времени нет.
Как клинок в тёмных ножнах сиянье твое,
И встаёшь ты, пронзая собой бытие -
И мой разум рассечен тобой пополам:
Я безумье моё, словно выкуп, отдам
За покров из твоих златотканых одежд,
Что собой отделяет глупцов от невежд;
И горит, словно рана, осколок луча
Там, где хмурую ночь облекает парча.
Твоя тьма словно бархат, твой свет как шелка,
Что скользят, извиваясь, по кромке клинка.
Коль умру от него - ты меня оживи:
Лишь отпетый дурак не боится любви!
Я  в исламском университете []
  
Исламский орнамент []
  
Дом и дед []
  
Таня 5 лет [] Таня 3 класс []
Таня 4 класс [] Таня на Бисерском [] Таня и дерево []
  
Таня 5 класс [] Таня на Пицунде 62 [] Таня 1958 в шляпе [] Таня 1962 зима []
Таня и Сергей []
Таня 1963 []
Таня - невеста [] Таня - мать в загсе [] Таня  мать 2 [] Татьяна на службе []
Таня 2 года []
  
© Мудрая Татьяна Алексеевна (текст, фото)

Оценка: 8.00*4  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Л.Миленина "Полюби меня " (Любовные романы) | | В.Крымова "Возлюбленный на одну ночь " (Приключенческое фэнтези) | | А.Емельянов "Мир Карика 3. Доспехи бога" (ЛитРПГ) | | О.Обская "Невеста на неделю, или Моя навеки" (Попаданцы в другие миры) | | И.Шаман "Демон Разума. Часть первая" (ЛитРПГ) | | А.Субботина "Невеста Темного принца" (Романтическая проза) | | У.Гринь "Чумовая попаданка в невесту" (Юмористическое фэнтези) | | А.Гвезда "Нина и лорд" (Попаданцы в другие миры) | | LitaWolf "Неземная любовь" (Попаданцы в другие миры) | | А.Россиус "Ковен Секвойи" (Приключенческое фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Атрион. Влюблен и опасен" Е.Шепельский "Пропаданец" Е.Сафонова "Риджийский гамбит. Интегрировать свет" В.Карелова "Академия Истины" С.Бакшеев "Композитор" А.Медведева "Как не везет попаданкам!" Н.Сапункова "Невеста без места" И.Котова "Королевская кровь. Медвежье солнце"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"