Налбандян Карен Эдуардович: другие произведения.

На окраине Полдня

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Своего рода монтаж из Сомерсета Моэма и "Трудно Быть Богом". Ещё одна версия - так что же произошло в Арканаре
  Сомэрсет Моэм - братья Стругацкие
  
  На окраине Полдня
  
  Новый наблюдатель прибыл после полудня. Когда дону Кондору,
   Генеральному судье и Хранителю больших государственных печатей торговой республики Соан, вице-президенту Конференции двенадцати негоциантов и кавалеру имперского Ордена Десницы Милосердной, доложили, что галера уже видна, он надел
  массивный золотой обруч с большим зеленым камнем над переносицей и спустился к реке. Почетный караул - восемь малорослых
  солдат-варваров - вытянулся в струнку при его появлении. Генеральный судья с
  удовольствием отметил про себя, что вид у солдат бравый, мундиры опрятны и
  впору, а оружие так и сверкает. Да, ему есть чем гордиться. Стоя на
  пристани, он не спускал глаз с поворота реки, из-за которого через минуту
  стремительно вылетит лодка. В белоснежном церемониальном плаще, в белых
  туфлях он выглядел безукоризненно. Под мышкой он держал меч с золоченым эфесом - подарок императора. Он ждал с
  двойственным чувством. Конечно, одному человеку не под силу управляться со
  всеми делами Запроливья, а всякий раз, когда он совершает очередной объезд
  вверенного ему края, приходится оставлять республику на попечение
  заместителя-соанца, и это очень неудобно; но он слишком долго был здесь
  единственным землянином, и приезд другого землянина пробуждал в его душе невольные
  опасения. Он привык к одиночеству. Во время войны он три года не видел ни
  одного соотечественника; однажды его предупредили, что к нему приедет
  специалист по этнографии, и предстоящая встреча с чужим человеком
  напугала его до крайности; он распорядился, чтобы приезжего приняли и
  устроили наилучшим образом, оставил записку, объясняя, что дела вынуждают
  его отлучиться, - и сбежал; вернулся он лишь после того, как его известили
  с нарочным, что гость уехал.
   И вот в том месте, где река изогнулась широкой дугой, показалась галера.
  На веслах сидели рабы-варвары; двое конвойных ждали их на пристани, чтобы опять отвести в
  тюрьму. Варвары, крепкие молодцы, с детства привычные к реке, размеренно и
  сильно взмахивали веслами. Когда лодка подошла к берегу, из-под навеса на
  корме поднялся человек и шагнул на пристань. Солдаты взяли на караул.
   - Наконец-то приехали! Фу, черт, насилу разогнулся. Я привез вам почту.
   Вновь прибывший говорил бойко, весело. Кондор учтиво протянул руку:
   - Дон Румата, я полагаю?
   - Ну, конечно. А вы ждали кого-нибудь еще?
   Он, должно быть, шутил, но Генеральный судья не улыбнулся.
   - Моя фамилия Кондор. Пойдемте, я покажу вам, где вы будете жить.
  Ваши вещи туда принесут.
   Он пошел впереди Руматы по узкой улице, и вскоре они оказались перед большим домом.
   - Я велел, насколько возможно, привести этот дом в порядок, но,
  конечно, чувствуется, что он много лет пустовал.
   Дом был построен в два этажа. Он состоял из длинной столовой, выходившей
  на широкую веранду, и двух спален в наверху, разделенных коридором.
   - Подходяще, - сказал Румата.
   - Очевидно, вы хотите принять ванну и переодеться. Буду очень польщен,
  если вы сегодня отобедаете у меня. В восемь часов вам будет удобно?
   - Мне во всякий час удобно.
   Генеральный судья ответил любезной, но несколько растерянной улыбкой и
  откланялся. Он возвратился к себе в дворец. Антон Румата произвел на него не
  слишком благоприятное впечатление, но дон Кондор был человек
  справедливый и понимал, что не следует судить столь поспешно. Много ли
  узнаешь с одного взгляда? На вид Румате лет тридцать. Он высок, худощав,
  лицо изжелта-бледное, без румянца. Оно словно все окрашено одной краской.
  Большой ястребиный нос, карие глаза. Когда, войдя в дом, он снял шлем и
  швырнул его слуге, Кондор подумал, что такая крупная голова с коротко
  остриженными каштановыми волосами как-то не очень гармонирует с безвольным
  подбородком. На Румате были зеленые штаны и белая батистовая рубашка с застиранным воротом, потрепанные и в пятнах,
  помятый шлем давным-давно не чищен. Впрочем, подумал дон Кондор,
  ведь молодой человек провел неделю на рейсовом лайнере, а последние
  двое суток пролежал на дне галеры.
   - Посмотрим, в каком виде он явится к обеду.
   Дон Кондор прошел в свою комнату, где все уже было для него
  приготовлено, спустился по лестнице в душ и облился холодной водой. Климату
  дон Кондор делал одну-единственную уступку - надевал к обеду белый
  камзол, в остальном же он одевался так, словно обедал в своем кабинете на Земле: крахмальная сорочка, стоячий воротничок, шелковые носки,
  лакированные туфли. Рачительный хозяин, он заглянул в столовую и убедился,
  что там все в идеальном порядке. На столе - яркие орхидеи, серебро
  ослепительно сверкает. Искусно сложены салфетки. Свечи под колпачками, в
  серебряных подсвечниках, льют мягкий, приятный свет. Дон Кондор
  одобрительно улыбнулся и, возвратясь в гостиную, стал ждать. Вскоре явился
  и гость. На нем были штаны и рубашка - тот самый
  наряд, в котором он вышел сегодня из лодки. Приветливая улыбка застыла на
  губах Кондора.
   - Ого, каким вы франтом! - воскликнул Румата. - Я и не знал, что вы
  переоденетесь к обеду. Чуть было не заявился к вам в халате .
   - Это не имеет значения. Я понимаю, у ваших слуг сейчас много дела.
   - Из-за меня, знаете, вы могли и не утруждать себя.
   - Я и не утруждал себя из-за вас. Я всегда переодеваюсь к обеду.
   - Даже когда обедаете один?
   - В особенности когда обедаю один, - ледяным тоном ответил Кондор.
   Он заметил насмешливые искорки в глазах Руматы, и кровь бросилась ему в
  лицо. Дон Кондор был вспыльчив, вы тотчас угадали бы это по узкому бледному лицу, по тёмным, теперь уже седеющим волосам; большие выпуклые глаза
  его, обычно холодные и проницательные, метали молнии, когда его охватывал
  приступ бешенства; но он был человек светский и, как сам полагал,
  справедливый. Он должен сделать все возможное, чтобы поладить с этим
  субъектом.
   - В бытность мою в Институте я вращался в кругах, где переодеваться к
  обеду так же естественно, как принимать ванну каждое утро, иначе вас
  сочтут просто чудаком. И, приехав в Соан, я не видел причины изменить
  этому прекрасному обычаю. Во время войны я три года не видел ни одного
  землянина. Но не было случая, чтобы я не переоделся к обеду, - разве что был
  болен и вообще не обедал. Вы еще новичок в здешних краях; поверьте мне,
  это наилучший способ сохранить чувство собственного достоинства. Когда
  землянин хоть в малой мере поддается влиянию окружающей среды, он
  быстро теряет уважение к себе, а коль скоро он перестанет сам уважать
  себя, можете быть уверены, что и туземцы очень быстро перестанут его
  уважать.
   - Ну, если вы воображаете, что я в такую жару влезу в крахмальную
  рубашку и стоячий воротничок, так вы сильно ошибаетесь.
   - Когда вы обедаете у себя дома, вы, разумеется, вольны одеваться как
  вам угодно, но в тех случаях, когда вы делаете мне честь обедать у меня,
  быть может, вы хотя бы из вежливости станете одеваться так, как это
  принято в цивилизованном обществе.
   Вошли два слуги-соанца в халатах и щеголеватых белых куртках с медными
  пуговицами; один нес эсторское, другой - поднос с собачьими ушами, отжатыми в уксусе..
  Затем гость и хозяин перешли в столовую. Дон Кондор гордился тем,
  что его повар-ируканец - лучший повар на всем острове, и всячески старался,
  чтобы стол у него был образцовый, насколько это возможно в такой глуши.
  Ируканец не жалел труда, изобретая самые тонкие яства, какие можно
  приготовить из доступных здесь продуктов.
   - Не хотите ли посмотреть меню? - спросил дон Кондор, передавая
  листок Румате.
   Меню было написано по-эсторски, у всех блюд - звучные, торжественные
  названия. За столом прислуживали те же два слуги. Два других, стоя в
  противоположных углах столовой, огромными опахалами приводили в движение
  знойный воздух. Трапеза была великолепная, эсторское - выше всяких
  похвал.
   - И вы каждый день так едите? - спросил Румата.
   Кондор бросил небрежный взгляд на меню.
   - По-моему, обед сегодня такой же, как всегда. Сам я ем очень мало, но
  поставил за правило, чтобы мне каждый день подавали приличный обед. Это
  весьма полезно: и для повара практика, и слуги приучены к порядку.
   Поддерживать разговор было нелегко. Дон Кондор был изысканно
  любезен и, может быть, чуточку злорадствовал, - его забавляло, что такая
  учтивость сбивает собеседника с толку. Румата пробыл на планете всего
  несколько месяцев и почти ничего не мог рассказать Кондору о его
  знакомых на Базе.
   - Кстати, - спросил Кондор, - вы не встречались с неким Шуштулетидоводусом? Он,
  по-моему, недавно приехал.
   - Как же, знаю. Работает шаманом-эпилептиком у вождя с сорокапятисложным именем. Ужасный хам.
   - А мне кажется, он должен быть прекрасно воспитан. Он приходится
  племянником моему другу профессору Бромбергу. Только на днях я получил письмо
  от профессора с просьбой повидать его.
   - Да, я слыхал, что он кому-то там родня. Наверно, потому и место
  получил. Он учился в Итоне и Оксфорде и хвастается этим на каждом шагу.
   - Вы меня удивляете, - сказал дон Кондор. - Молодые люди учатся в Итоне и Оксфорде уже на протяжении нескольких веков. Я
   не вижу в этом ничего необыкновенного.
   - По-моему, он самодовольный болван.
   - А вы какую школу окончили?
   - Я родился в Ленинграде. Там и учился.
   - Ах, вот как.
   Кондор ухитрился произнести это короткое замечание таким обидным
  тоном, что Румата весь вспыхнул. Он молчал, не находя ответа.
   - Я получил несколько писем с Базы, - продолжал Кондор, - и
  у меня создалось впечатление, что Шуштулетидоводус пользуется там большим
  успехом. Говорят, он первоклассный спортсмен.
   - Ну еще бы, он личность известная. Они там, на Базе, таких
  обожают. А я лично не вижу в первоклассных спортсменах никакого толку.
  Играет человек в шахматы и в теннис лучше других - а что с того в
  конечном-то счете? Что за важность, если он ловко разбивает пирамидку на
  бильярде? На Земле больно много значения придают всей этой чепухе.
   - Вы так полагаете? А мне всегда казалось, что первоклассные спортсмены
  в Десанте показали себя ничуть не хуже других.
   - Ну, уж если вы завели речь о Десанте, так тут я знаю, о чем говорю. Я
  был с этим парнем на одном корабле, и можете мне поверить, люди его терпеть
  не могли.
   - Откуда вы знаете?
   - Я сам был у него под началом.
   - А, так, значит, вы не дослужились до Десантника?
   - Черта с два я мог дослужиться. Я не заканчивал университета, и у меня нет связей.
  Вот и проторчал всю эту окаянную экспедицию рядовым пилотом.
   Румата нахмурился. Ему, видно, стоило немалого труда сдержать себя и не
  разразиться бранью. Дон Кондор изучал его, прищурив свои большие
  выпуклые глаза, изучал - и составил окончательное о нем суждение. Переменив
  тему, он заговорил о новых обязанностях Руматы и, едва часы пробили
  десять, поднялся.
   - Что ж, не смею больше вас задерживать. Вы, вероятно, устали с дороги.
   Они обменялись рукопожатием.
   - Да, вот еще что, - сказал Румата. - Может быть, вы поможете мне найти
  слугу? Мой прежний слуга исчез, когда я уезжал с Базы. Погрузил мои
  вещи в лодку и больше не показывался. Я и не знал, что его нет, пока мы не
  отплыли.
   - Я спрошу своего старшего слугу. Без сомнения, он вам кого-нибудь
  подыщет.
   - Вот и хорошо. Вы ему просто скажите, пускай пришлет парня ко мне, я
  на него погляжу и, если понравится, возьму.
   Светила луна, и в фонаре не было нужды. Румата направился через дворец к
  своему дому.
   "Понять не могу, почему мне прислали этого субъекта? - недоумевал
  дон Кондор. - Неужели нельзя было найти кого-нибудь получше? Люди
  этого сорта не многого стоят".
   Он прошел в сад. Дворец стоял на вершине холма, а сад спускался к самой
  реке; здесь, на берегу, в зеленой тенистой беседке Кондор любил
  выкурить послеобеденную сигару. И нередко с реки, текущей у его ног,
  слышался человеческий голос - голос какого-нибудь робкого соанца, который
  не осмелился бы прийти к нему при свете дня, - и слух Генерального судьи ловил
  произнесенную шепотом жалобу или обвинение, весть или намек; все это могло
  ему очень и очень пригодиться, но никогда он не узнал бы этого
  официальными путями. Он тяжело опустился в плетеное кресло. Этот Румата!
  Завистливый, дурно воспитанный мальчишка, заносчивый, самоуверенный и
  тщеславный... Но тихий вечер был так хорош, что досада дона Кондора
  быстро улеглась. Воздух напоен был сладостным ароматом - это цвело дерево,
  росшее у входа в беседку, - и в сумерках неторопливо пролетали светлячки,
  будто мерцающие серебристые искры. По речной глади месяц разостлал светлую
  дорожку для легконогой возлюбленной святого Мики, тонко вычерчены в небе
  силуэты пальм, растущих на том берегу. Мир и покой снизошли в душу дона
  Кондора.
   Странный он был человек и жизнь прожил необычную. В двадцать один год
  он окончил Оксфорд и
  занялся исследованиями, какие в то время (дону Кондору недавно минуло
  пятьдесят четыре) были к услугам любого молодого человека. У
  него были семья, свой кабинет в Институте Экспериментальной истории, корабль.
  Он бывал повсюду, где собирались сливки научного общества. Красивый, весёлый,
  занимательный собеседник, он был заметной фигурой в московской науке
  начала девяностых годов - экспериментальная история тогда еще не утратила своего
  блеска и была доступной лишь для избранных. О Барканской резне, которая
  нанесла ей первый удар, никто еще и не помышлял; Питанскую войну, её сокрушившую, предрекали одни только заядлые пессимисты. В ту пору роль
  неглупого молодого человека была весьма приятна, и в разгар
  сезона письменный стол дона Кондора был завален приглашениями на
  званые обеды, конференции и форумы. Дон Кондор с удовольствием выставлял их
  напоказ. Ибо дон Кондор был сноб. Не робкий, застенчивый сноб,
  которого и самого несколько смущает почтение, испытываемое им к тем, кто
  стоит выше него; не тот сноб, что добивается близости известных
   деятелей или знаменитостей из мира искусства, - нет, он был самый обыкновенный, наивный,
  чистейшей воды сноб, с обожанием взирающий на всякую титулованную особу.
  Самолюбивый и вспыльчивый, он, однако, предпочитал насмешку академика лести
  простого смертного. Его имя упоминалось мельком в "Введении в базисную теорию" , и
  любопытно было наблюдать, как ловко умудрялся он в разговоре ввернуть
  словечко о своей косвенной принадлежности к её написанию.
   Его слабость была столь явной, что быстро стала известна всем и
  каждому, но этот откровенный снобизм был чересчур нелеп, чтобы вызвать
  одно лишь презрение. Великие люди, перед которыми он преклонялся, смеялись
  над ним, однако в глубине души считали это преклонение естественным.
  Бедняга Кондор, конечно, был ужасный сноб, но, в общем, славный малый.
  Он всегда рад был помочь, и, оказавшись на мели, вы наверняка могли перехватить у идейку-другую. Он угощал отличными обедами. В шахматы играл плохо, но не
  горевал о проигрыше, лишь бы партнеры принадлежали к избранным мира сего.
  Он был страстный игрок по натуре, и притом игрок неудачливый, но он умел
  проигрывать.
   Он был в какой-то мере простодушен и
  оказался легкой добычей для иных беззастенчивых хищников. Не знаю, понимал
  ли он, что его академические друзья смеются над ним за его спиной; но,
  мне кажется, чутье подсказывало ему, что он не должен и виду подавать
  .В тридцать четыре
  года он был в тупике.
   До мозга костей проникшийся духом своего класса, он не стал колебаться
  и раздумывать. Когда у человека его круга нет другого выбора, ему
  остается одно: уехать в экспедицию. Никто не слышал, чтобы Кондор
  возроптал на судьбу. При этом он по-прежнему был весел,
  беззаботен, всегда в духе. Он вовсе не желал портить людям настроение
  рассказами о своей беде. Дон Кондор был сноб, но притом он был еще и
  настоящий коммунар.
   Лишь об одном одолжении попросил он своих уважаемых друзей, с
  которыми водил знакомство долгие годы: о рекомендательных письмах.
  Тогдашний Император, человек неглупый, взял его на службу. Вечером, в
  канун отбытия с Земли, он последний раз обедал в своем клубе.
   - Я слышал, вы уезжаете, Александр? - спросил его старый профессор
  Август-Иоганн Бадер.
   - Да, еду в Соан.
   - Боже милостивый, что это вам вздумалось?
   - Просто мне нечего делать.
   - Вот как? Жаль. Ну что ж, дайте нам знать, когда вернетесь. Надеюсь,
  вы неплохо проведете время.
   - О да. Там, знаете, отличная охота.
   Профессор кивнул ему и прошел мимо. Спустя несколько часов дон
  Кондор с борта корабля следил, как тает в пространстве диск Земли и с ним
  все, ради чего, по его понятиям, стоило жить на свете.
   С тех пор прошло двадцать лет. Он вел оживленную переписку со многими
  знакомыми, и письма его были веселы и занимательны. Он по-прежнему
  питал пристрастие к титулованным особам и внимательно следил за каждой их публикацией в "Вестнике экспериментальной истории" (земные журналы доходили к нему
  через полтора месяца). Он прочитывал все сообщения о рождениях, смертях и
  свадьбах и спешил письмом поздравить или же выразить соболезнование. По
  иллюстрированным изданиям он знал, как меняются лица и моды, и, наезжая
  время от времени на Землю, всякий раз мог возобновить старые связи, точно
  они и не прерывались, и был вполне осведомлен о каждом новом человеке,
  который за последнее время оказался на виду. Научный свет влек его ничуть
  не меньше, чем в ту пору, когда он и сам был туда вхож. И ему по-прежнему
  казалось, что в мире нет ничего важнее.
   Но мало-помалу нечто новое вошло в его жизнь. Пост, который он теперь
  занимал, тешил его тщеславие; он уже не был жалким льстецом, жаждущим
  улыбки великих мира сего, он был господин и повелитель, чье слово - закон.
  Ему приятно было, что у него есть личная охрана из солдат-варваров и они
  берут на караул при его появлении. Ему нравилось вершить судьбы своих
  ближних. Приятно было улаживать раздоры между вождями враждующих племен. В
  давние времена, когда немало хлопот доставляли охотники за черепами, он
  сам взялся примерно их наказать и был весьма горд тем, что во время этой
  экспедиции вел себя очень недурно. Крайне тщеславный, он не мог не быть
  отважным, и его дерзкое хладнокровие стало притчей во языцех:
  рассказывали, что он один явился в укрепленное селение, где засел
  кровожадный пират, и потребовал, чтобы тот сдался. Он стал умелым
  правителем. Он был строг, справедлив и честен.
   И понемногу он искренне привязался к соанцам. Его занимали их нравы и
  обычаи. Он никогда не уставал их слушать. Он восхищался их достоинствами
  и, с улыбкой пожимая плечами, прощал их грехи.
   - В былые времена, - говаривал он, - узы дружбы связывали меня со
  многими умнейшими людьми Земли, но никогда я не встречал более
  безупречных коммунаров, чем иные соанцы хорошего рода, которых я с
  гордостью могу назвать моими друзьями.
   Ему нравились их учтивость и умение себя держать, их кротость и
  внезапные вспышки страстей. Безошибочное чутье подсказывало ему, как с
  ними обращаться. Он питал к ним неподдельную нежность. Однако ни на минуту
  не забывал, что сам он - землянин и коммунар, и не прощал тем землянам,
  которые позволяли себе перенимать туземные обычаи. Он не шел ни на какие
  уступки. Он не последовал примеру некоторых землян, берущих в жены
  туземок, ибо интрижки подобного рода, хотя и освященные обычаем, казались
  ему не только скандальными, но несовместимыми с достоинством настоящего
  коммунара. Человек, которого сам Горбовский, называл
  просто по имени, разумеется, не вступит в связь с туземкой. И теперь,
  возвращаясь в Соан из своих поездок на Землю, он испытывал что-то
  похожее на облегчение. Его друзья, как и сам он, были уже не молоды, а
  новое поколение видело в нем просто докучливого старика. Нынешняя Земля,
  казалось ему, утратила многое из того, что было ему дорого на Земле его
  юности. А вот Соан не меняется. Здесь теперь его родной дом. Он
  останется на своем посту как можно дольше. В глубине души он надеялся, что
  не доживет до того времени, когда придется подать в отставку. В своем
  завещании он написал, что, где бы ни пришлось ему умереть, он желает,
  чтобы прах его перевезли в Соан и похоронили среди народа, который он
  полюбил, на берегу, куда доносится мягкий плеск реки.
   Но эти свои чувства он тщательно скрывал, и, глядя на него, невысокого, худого, одетого франтом, на его энергичное, чисто выбритое лицо и
  седеющие волосы, никто не заподозрил бы, что он таит в душе столь глубокую
  и нежную привязанность.
   Дон Кондор досконально разбирался в том, как надлежит вести дела,
  и в первые дни не спускал глаз с нового наблюдателя. Очень скоро он
  убедился, что Румата - работник дельный и старательный. Лишь одно можно
  было поставить ему в укор: он грубо обращался с туземцами.
   - Арканарцы робки и крайне чувствительны, - сказал ему Кондор. -
  Старайтесь обходиться с ними всегда вежливо, с терпением и кротостью, и вы
  скоро увидите, что это наилучший способ чего-либо от них добиться.
   Румата коротко, резко рассмеялся.
   - Я родился в Ленинграде, воевал на Сауле. Надо думать, дикарей я знаю
  неплохо.
   - Я их совсем не знаю, - сухо заметил дон Кондор. - Но мы не о
  дикарях говорим. Речь идет о арканарцах.
   - Да какая разница!
   - Вы очень невежественны, - сказал дон Кондор.
   На том разговор и кончился.
   В первое же воскресенье дон Кондор позвал Румату обедать. Он
  всегда строго соблюдал этикет, и, хотя они виделись накануне в канцелярии
  и потом, в шесть часов, вместе пили джин с содовой на веранде дворца, он
  отправил слугу с церемонным письменным приглашением. Румата,
  правда без особой охоты, облачился в камзол; дон Кондор, хоть и
  довольный тем, что его желание исполнено, поглядел на молодого человека с
  тайным презрением: костюм плохо сшит, сорочка сидит нескладно. Однако в
  этот вечер он был в духе.
   - Кстати, - сказал он гостю, - я говорил с моим старшим слугой о том,
  чтобы подыскать вам слугу, и он рекомендует своего племянника. Я его
  видел, он производит впечатление смышленого и старательного юноши. Хотите
  на него взглянуть?
   - Можно.
   - Он здесь дожидается.
   Дон Кондор позвал старшего слугу и велел ему прислать племянника.
  Через минуту появился тощенький, угрюмый арканарец лет тринадцати. У него были
  большие темные глаза и точеный профиль. Короткая белая куртка,
  бархатная цвета спелой сливы шляпа без кисточки - все на нем было опрятно
  и к лицу. Звался он Уно. Дон Кондор посмотрел на него
  одобрительно, и взгляд, и голос его невольно смягчились, когда он
  обратился к юноше; по-арканарски он говорил легко и свободно. С землянами
  дон Кондор часто бывал язвителен, но в его обращении с соанцами
  счастливо сочетались снисходительность и дружелюбие. Он был здесь царь и
  бог. Но он умел, не роняя собственного достоинства, в то же время не
  подавлять туземцев своим величием.
   - Подходит вам этот юноша? - спросил он Румату.
   - Что ж, наверно, он не больший негодяй, чем все прочие.
   Дон Кондор объявил соанцу, что его наняли, и отпустил.
   - Вам очень повезло, - заметил он Румате. - Юноша из прекрасной семьи.
  Они переселились сюда из Метрополии чуть ли не сто лет тому назад.
   - Ну, знаете, его дело чистить мне башмаки и подать напиться, а течет в
  его жилах голубая кровь или еще какая-нибудь - это меня мало интересует.
  Мне надо, чтоб он делал, что ему велено, да поживее.
   Дон Кондор поджал губы, но не сказал ни слова.
   Они прошли в столовую. Обед был превосходный, вино отличное. Скоро оно
  подействовало на обоих, и они стали беседовать не только без колкостей, но
  даже дружелюбно. Дон Кондор любил жить в свое удовольствие, а
  воскресные вечера имел обыкновение проводить еще приятнее, чем будни. Он
  подумал, что, пожалуй, был не совсем справедлив к Румате. Разумеется,
  Румата не Десантник, но ведь это не его вина, а если узнать его поближе,
  может быть, он окажется славным малым. Пожалуй, все его недостатки - плод
  дурного воспитания. И работник он, безусловно, расторопный,
  добросовестный, на него можно положиться. К тому времени, как подали
  десерт, дон Кондор преисполнился благожелательности ко всему роду
  человеческому.
   - Сегодня первое ваше воскресенье на новом месте, и я хочу угостить вас
  стаканчиком совсем особенного ируканского. У меня осталось всего около двух
  дюжин, я берегу его для торжественных случаев.
   Он отдал распоряжение, и вскоре принесли бутылку. Дон Кондор
  следил за тем, как слуга ее раскупоривал.
   - Я получил его от моего старого друга Джереми Тафната. У него это ируканское хранилось сорок лет, и у меня он тоже хранится уже долгие годы.
  Винный погреб Джереми Тафната считается лучшим во всей Планете.
   - Он что, торгует вином?
   - Не совсем, - улыбнулся дон Кондор. - Я говорю о профессоре
  Тафнате из Кайсана. Он один из самых молодых английских учённых. Мой
  старинный Друг. Я учился в Итоне с его братом.
   Подобного случая дон Кондор никак не мог упустить, и он рассказал
  анекдот, вся соль которого, кажется, заключалась только в том, что он,
  Кондор, знаком был с одним профессором. Вино и в самом деле было
  превосходным; дон Кондор выпил стаканчик, потом другой. Он утратил
  всякую осмотрительность. Много месяцев не приходилось ему говорить с
  землянином. Он пустился в воспоминания. Да, когда-то он был своим
  человеком среди великих людей. Слушая его, можно было подумать, что стоило
  ему в ту пору шепнуть словечко на ушко профессору или в застольной беседе
  бросить намек ближайшему советнику монарха - и по его подсказке послушно
  меняли состав кабинета и принимали важнейшие политические решения. Далекие
  дни Горбовского, Бадера и Коуза ожили в его памяти. Еще стаканчик ируканского. В
  Йоркшире и в Шотландии каждый год устраивались грандиозные приемы - и он
  бывал там постоянным гостем.
   - У меня служил тогда некий Формен - лучшего сотрудника я не видывал - и,
  как по-вашему, из-за чего он ушёл? Он заявил мне, что ему надоело, ездить на конференции,
  где я - единственный не академик. Я рассказал об этом профессору Бадеру, и он очень смеялся.
  "Возьмите его к
  себе, профессор, - сказал я. - У меня за всю жизнь не было лучшего сотрудника". -
  "Отлично, Александр, - ответил профессор. - Если он подходит вам, значит
  подойдет и мне. Пришлите его".
   Далее последовал рассказ о Пандоре, где дон Кондор вместе с Леонидом Горбовским однажды подстрелил тахорга, а затем - о Радуге. На
  Радуге дон Кондор играл в шахматы с Камиллом Скляровым.
   - Тогда он, разумеется, был еще только Камиллом. Помню, он
  сказал мне: "Александр Васильевич, если вы возьмёте ладью, то вас ждёт мат в три хода". И он был прав; я думаю, он за всю свою жизнь не сказал ничего
  более справедливого. Удивительный это был человек. Я всегда говорил, что
  он величайший учённый Земли. Но я тогда был молод и глуп, у меня не
  хватило ума последовать его совету. Послушайся я его, я не сидел бы сейчас здесь.
   Румата внимательно слушал. Его карие глубоко посаженные глаза смотрели
  жестко и презрительно, губы насмешливо кривились. На Базе он
  наслушался рассказов об Кондоре. Неплохой малый, говорили про него, и
  порядок в своем Запроливье навел образцовый, но, господи, какой сноб! Над ним
  беззлобно посмеивались - трудно судить строго человека столь щедрого и
  доброжелательного, - и Румата уже раньше слыхал историю о Камилле и
  об партии в шахматы. Но сейчас она не показалась ему занятной. С самого
  начала его задело поведение Генеральный судьи. Он был очень самолюбив, и его
  передергивало от вежливых колкостей дона Кондора. У дона
  Кондора был особый дар: на слова, которых он не одобрял, отвечать
  убийственным молчанием. Румата работал в Институте очень недолго и до крайности
  невзлюбил учёных. Пуще всего он не терпел историков, так как всегда боялся, что они будут смотреть на него свысока. От
  страха, как бы другие не стали задирать перед ним нос, от желания
  опередить их, он сам уж до того задирал нос, что все считали его
  нестерпимо самонадеянным.
   - Ну, как ни верти, а в одном отношении Саула пошла нам на пользу, -
  сказал он наконец. - Она сокрушила власть академиков. Барканская резня
  уложила ее в гроб, а дон Рэба заколотил крышку.
   - Лучшие умы Арканара обречены, - меланхолически произнес дон
  Кондор, точно эмигрант, вздыхающий о дворе Людовика XV. - Их эпоха
  скоро отойдет в область преданий.
   - Туда ей и дорога!
   - Мой бедный Румата, что можете вы об этом знать? Что вам "былая слава
  Греции и Рима блеск былой"?
   Дон Кондор широко повел рукою. Глаза его на мгновение
  затуманились - он созерцал невозвратное прошлое.
   - Ну, знаете, мы по горло сыты этой чепухой. Что нам нужно, так это
  дельный Всемирный Совет с дельными людьми во главе. Я родился в экспедиции, в
  экспедициях провел чуть не всю жизнь. За ваших высокомудрых профессоров я гроша
  ломаного не дам. Главная беда Земли - снобизм. А для меня самое
  ненавистное существо на свете - сноб.
   Сноб! Дон Кондор побагровел, глаза его гневно вспыхнули. Всю
  жизнь его преследовало это слово. Умнейшие люди, знакомство с которыми так
  льстило ему в молодости, благосклонно принимали его восхищение, но даже и
  умнейшие люди бывают порою не в духе - и не раз дону Кондору бросали
  в лицо это ненавистное словечко. Он знал, он не мог не знать, что есть
  такие ужасные люди, которые называют его снобом. Какая несправедливость!
  Да ведь, На его взгляд, нет, греха отвратительней снобизма. В конце
  концов, просто ему приятно общаться с людьми своего круга, лишь среди них
  он чувствует себя как дома - какой же это снобизм, скажите на милость?!
  Родство душ...
   - Совершенно с вами согласен, - сказал он Румате. - Сноб - это человек,
  который восхищается другими или презирает их только за то, что они
  занимают в обществе более высокое положение, чем он сам. Это вульгарнейшая
  черта мещанина.
   Глаза Руматы насмешливо блеснули. Он ухмыльнулся и прикрыл рот ладонью,
  отчего эта широкая усмешка стала еще заметнее. У дона Кондора
  задрожали руки.
   Вероятно, Румата так и не понял, как глубоко он оскорбил своего
  начальника. Сам очень уязвимый и обидчивый, он был до странности глух к
  чужим обидам.
   Они вынуждены были несколько раз в месяц встречаться для коротких деловых
  разговоров, а раз в полгода вместе выпивали по стаканчику в Пьяной Берлоге. То был испокон веков заведенный в этих краях обычай, и
  дон Кондор ни за что не желал его нарушить. Но работали они врозь:
  Румата - у себя в Арканаре, Кондор - во дворце в Соане. Закончив дневную работу,
  оба любили пройтись, пока не стемнело. Дона Кондора давно уже
  раздражали дурные манеры Руматы, и заносчивость, и нетерпимость; но только
  когда Румата провел в Арканаре года три, произошел случай, после которого
  неприязнь Генерального судьи обратилась в жгучую ненависть.
   Дону Кондору нужно было совершить инспекционную поездку по
  Запроливью, и он спокойно оставил Соан на Румату, так как за это время
  окончательно уверился, что на него можно положиться. Одно плохо: он
  слишком резок. Честный, справедливый, усердный работник, он совершенно не
  понимает туземцев. Дона Кондора и возмущало, и смешило, что человек,
  считающий себя ничуть не хуже всякого другого, столь многих людей ставит
  ниже себя. Он не знает снисхождения, не желает вникать в психологию
  туземцев, и притом он груб. Дон Кондор быстро понял, что арканарцы невзлюбили Румату и боятся его. Нельзя сказать, чтобы это очень огорчило
  Генерального судью. Не слишком приятно было бы, если б его помощника стали здесь
  уважать так же, как его самого. Тщательно все подготовив, дон Кондор
  отправился в путь и вернулся через три недели. Тем временем прибыла почта.
  Первое, что бросилось в глаза Кондору, когда он вошел в гостиную, была
  гора распечатанных газет. Румата встретил его, и в дом они вошли вместе.
  Дон Кондор обратился к одному из слуг, остававшихся дома, и,
  указывая на газеты, сурово спросил, что это значит.
   - Это я хотел узнать подробности дела Абалкина, вот и
  позаимствовал ваш "Вестник", - поспешил объяснить Румата. - Я все газеты
  принес обратно. Я знал, что вы не будете против.
   Бледный от гнева, Кондор обернулся к нему.
   - Нет, я против. Я решительно против!
   - Прошу прощенья, - невозмутимо сказал Румата. - Я просто не мог
  дождаться, пока вы вернетесь.
   - Странно, что вы не вскрыли заодно и моих писем.
   Румата улыбнулся, нимало не смущаясь недовольством своего начальника.
   - Ну, это ведь не одно и то же. Мне и в голову не пришло, что вы
  всерьез будете недовольны, если я просмотрю ваши газеты. В них нет ничего
  личного.
   - Мне в высшей степени неприятно, когда кто бы то ни было читает мои
  газеты раньше меня. - Дон Кондор подошел к заваленному газетами
  столу. Тут было около тридцати номеров. - Я считаю ваш поступок
  чрезвычайно дерзким. Все газеты перепутаны.
   - Мы сейчас же приведем их в порядок, - сказал Румата, тоже подходя к
  столу.
   - Не прикасайтесь к ним! - воскликнул дон Кондор.
   - Послушайте, ну что за ребячество - устраивать сцены из-за такого
  пустяка.
   - Как вы смеете так со мной разговаривать?
   - А, да подите вы к черту! - сказал Румата и выбежал вон.
   Дон Кондор, весь дрожа от ярости, стоял перед грудой газет.
  Величайшее наслаждение, какое ему еще оставалось в жизни, погубили грубые,
  равнодушные руки. Почти все, кто живет вдали от родины, на глухих
  окраинах, спешат, едва приходит почта, развернуть газеты и хватаются
  прежде всего за последние номера, чтобы поскорей узнать самые свежие
  новости. Почти все - но не дон Кондор. Он специально распорядился,
  чтобы на каждой бандероли, в которой ему высылали газету, проставлены были
  день и число, и, получив сразу большую пачку, просматривал даты и синим
  карандашом нумеровал бандероли. Старшему слуге велено было каждое утро к
  чаю, который сервировался на веранде, подавать и газету, и для дона
  Кондора это было ни с чем не сравнимое удовольствие: вскрыть обертку и
  за чашкой чая просмотреть утреннюю газету. В эти минуты ему казалось, что
  он дома, на Земле. Каждый понедельник он читал понедельничный "Вестник"
  полуторамесячной давности, каждый вторник - номер от вторника, и так всю
  неделю. По воскресеньям он читал "Обозрение". Так же, как и привычка
  переодеваться к обеду, это было нитью, связующей его с цивилизацией. И он
  гордился тем, что, сколь ни волнительны были новости, ни разу не поддался
  искушению вскрыть газету раньше положенного срока. Во время Массачусетского кризиса неизвестность подчас становилась нестерпимой, и, прочитав однажды, что
  началось наступление, он пережил жесточайшие муки ожидания, от которых мог
  бы легко себя избавить, попросту распечатав следующий номер газеты,
  лежавший на полке. Никогда еще дон Кондор не подвергал себя более
  тяжкому испытанию, - но вышел из него победителем. А этот бестактный
  болван распечатал туго свернутые аккуратные пачки, потому что ему, видите
  ли, не терпелось узнать, убил ли какой-то мерзавец негодяя Подкидыша.
   Дон Кондор послал за старшим слугой и велел ему принести оберточной
  бумаги. Он сложил каждый номер как мог аккуратнее, заново обернул и
  перенумеровал. Но невеселое это было занятие.
   - Никогда ему не прощу, - сказал он. - Никогда.
   Старший слуга, разумеется, сопровождал своего господина в поездке -
  дон Кондор всегда брал его с собой, потому что он до тонкости изучил
  вкусы и привычки хозяина, а дон Кондор был не из тех
  путешественников, которые в сайве согласны обойтись без удобств; но
  теперь, возвратясь, слуга успел уже поболтать с другими слугами. Он узнал,
  что у Руматы были нелады с его слугами и все, кроме Уно, ушли от него.
  Уно тоже хотел уйти, но дядя определил его в услужение к Румате потому,
  что так велел сам Генеральный судья, и, не спросясь дяди, он боялся уйти.
   - Я ему сказал, что он хорошо поступил, благородный дон, -
  сказал старший слуга Кондору. - Но ему там плохо. Он говорит, это
  нехороший дом, другие ушли, можно ему тоже уйти?
   - Нет, он должен остаться. Тому дону нужны слуги. Заменили ли тех,
  которые ушли?
   - Нет, дон, никто не идет.
   Дон Кондор сдвинул брови. Румата - наглый дурак, но он занимает
  официальное положение, и ему подобает соответствующий штат прислуги.
  Недопустимо, чтобы в доме у него не было надлежащего порядка.
   - Где те слуги, которые убежали от дона Руматы?
   - Они в деревне, дон.
   - Пойди и поговори с ними сегодня же, скажи им, я надеюсь, что завтра
  на рассвете они вернутся в дом дона Руматы.
   - Они не захотят идти, благородный дон.
   - Если я велю?..
   Старший слуга прослужил у Генерального судьи пятнадцать лет и знал наизусть каждую
  нотку его голоса. Он не боялся своего дона, они через многое прошли
  вместе: однажды в сайве хозяин спас ему жизнь, а один раз их лодку
  перевернуло на порогах, и, если бы не он, дон Кондор утонул бы; но
  он хорошо знал, когда следует повиноваться беспрекословно.
   - Я пойду в деревню, - сказал он.
   Дон Кондор полагал, что его помощник воспользуется первым же
  удобным случаем и извинится за свою грубость; но Румата, человек дурно
  воспитанный, не умел просить прощения, и, когда на другое утро они
  встретились в канцелярии, вел себя так, словно ничего не случилось.
  Поскольку дон Кондор три недели пробыл в отъезде, им не миновать
  было продолжительной беседы. Покончив с делами, он отпустил Румату:
   - Благодарю вас, это все. - Тот повернулся, чтобы уйти, но Кондор
  остановил его: - У вас, кажется, были неприятности с вашими слугами?
   Румата зло засмеялся:
   - Они пытались меня шантажировать. У них хватило нахальства удрать - у
  всех, кроме этого бестолкового Уно, он-то понимает, что ему крупно
  повезло, - но я был тверд, как кремень. Ну, у них и поубавилось спеси.
   - Что вы имеете в виду?
   - Сегодня утром все они опять были на местах - повар-ируканец и прочие. И
  все как ни в чем не бывало; можно подумать, они у себя дома. Сообразили,
  надо полагать, что я не так глуп, как им казалось.
   - Ничего подобного. Они вернулись по моему специальному распоряжению.
   Румата слегка покраснел.
   - Я просил бы не вмешиваться в мои личные дела.
   - Это не ваше личное дело. Когда от вас сбегают слуги, вы оказываетесь
  в глупом положении. Сами вы вольны выставлять себя на посмешище, сколько
  вам угодно, но я не могу допустить, чтобы вас поднимали на смех другие. Вы
  не должны оставаться без прислуги, это неприлично. Как только я услышал,
  что ваши слуги ушли от вас, я велел им чуть свет снова быть на месте. Вот и
  все.
   Дон Кондор кивнул, давая понять, что разговор окончен. Румата не
  обратил на это внимания.
   - А знаете, что я сделал? Я созвал их и уволил всю эту паршивую шайку.
  Сказал, чтоб через десять минут их духу не было в доме.
   Дон Кондор пожал плечами.
   - Почему вы думаете, что вам удастся нанять других?
   - Я велел своему лакею об этом позаботиться.
   Дон Кондор минуту подумал.
   - По-моему, вы вели себя очень неразумно. Впредь вам полезно помнить,
  что у хорошего хозяина все слуги хороши.
   - Еще чему вы хотите меня учить?
   - Я охотно поучил бы вас приличным манерам, но, боюсь, это будет тяжкий
  и неблагодарный труд, а я не имею возможности тратить время понапрасну. Я
  позабочусь о том, чтобы вы не остались без прислуги.
   - Пожалуйста, не трудитесь. Я и сам достану себе прислугу.
   Дон Кондор язвительно улыбнулся. Похоже, что Румата его так же не
  терпит, как он - Румату, а что может быть досаднее, чем необходимость
  принять одолжение от ненавистного тебе человека?
   - Позвольте сказать вам, что нанять здесь соанцев или арканарцев вам
  теперь будет не легче, чем землянина дворецкого или повара-леонидянина.
  Если кто-либо и пойдет к вам в услужение, то единственно лишь по моему
  приказу. Угодно вам, чтобы я распорядился?
   - Нет.
   - Воля ваша. До свидания.
   Холодно и насмешливо наблюдал дон Кондор за дальнейшим ходом
  событий. Лакею Руматы не удалось уговорить ни одного ируканца, варвара
  или арканарца пойти на службу к такому хозяину. Уно, единственный, кто
  остался ему верен, умел готовить только туземные блюда - и, как ни был
  неприхотлив Румата, неизменный рис в конце концов ему осточертел. У него не
  было водоноса, а в такую жару необходимо несколько раз в день принять
  ванну. Он клял Уно на чем свет стоит, но Уно выслушивал его в угрюмом
  молчании и делал лишь то, что считал нужным. Румату бесило сознание, что
  мальчик не уходит от него только по приказу Генерального судьи. Так продолжалось две
  недели, а потом в одно прекрасное утро те самые слуги, которым он дал
  расчет, вновь оказались на своих местах. Румата пришел в ярость, однако за
  это время он все-таки научился уму-разуму и, ни слова не сказав, оставил
  их у себя. Он примирился со своим унижением, но странности дона
  Кондора теперь не только злили его - презрение перешло в угрюмую
  ненависть: ведь этот ехидный сноб сделал его посмешищем в глазах туземцев!
   Теперь эти двое не поддерживали никаких неофициальных отношений друг с
  другом. Нарушен был освященный годами обычай - раз в полгода выпивать по стаканчику вина с любым землянином, оказавшимся в пределах
  Запроливья, все равно, по душе он вам или не по душе. Каждый жил так,
  словно другого нет на свете. Теперь, когда Румата вполне освоился с
  работой, им почти не было нужды разговаривать друг с другом и по службе.
  Дон Кондор все распоряжения передавал своему помощнику только через
  курьера или письменно, в строго официальной форме. Виделись они регулярно,
  этого никак нельзя было избежать, но за месяц не обменивались и десятком
  слов. Уже одно то, что они не могли не попадаться друг другу на глаза,
  раздражало и злило обоих. Взаимная неприязнь не давала им покоя, и дон
  Кондор во время вечерней прогулки только о том и думал, до чего ему
  ненавистен его помощник.
   И, что самое ужасное, по всей вероятности, им придется вести такую
  жизнь один на один, в непримиримой вражде, до тех пор, пока Кондор не
  уедет в отпуск. А это будет только через шесть лет. И у него нет оснований
  жаловаться высшему начальству. Румата прекрасно справляется со своими
  обязанностями, а время такое, что нового помощника подыскать нелегко.
  Правда, до Генерального судьи доходили туманные жалобы и намеки на то, что Румата
  чересчур резок с туземцами. Без сомнения, они недовольны. Но когда дон
  Кондор пробовал разобраться в том или ином случае, он мог сказать
  только, что Румата был суров там, где не повредила бы мягкость, и черств
  тогда, когда сам он, Кондор, проявил бы участие. Однако он не делал
  ничего такого, за что можно было бы взыскать. Но Кондор не спускал с
  него глаз. Ненависть обостряет зрение. Он догадывался, что Румата едва ли
  считает туземцев людьми, хоть в обращении с ними и не выходит за рамки
  законности, понимая, что так он вернее досадит своему начальнику. Но,
  пожалуй, настанет день, когда он зайдет слишком далеко. Дон Кондор
  хорошо знал, каким раздражительным делает человека вечная жара и как
  трудно после бессонной ночи сохранять самообладание. Он внутренне
  посмеивался. Рано или поздно Румата сам отдаст себя в его власть.
   Когда это наконец случилось, дон Кондор рассмеялся вслух.
  Высокоученый доктор Будах. Коренной ируканец, великий медик, которому
  герцог Ируканский чуть было не пожаловал дворянство, но раздумал и решил
  посадить в башню. Крупнейший в Империи специалист по ядолечению. Автор
  широко известного трактата "О травах и иных злаках, таинственно могущих
  служить причиною скорби, радости и успокоения, а равно о слюне и соках
  гадов, пауков и голого вепря Ы, таковыми же и многими другими свойствами
  обладающих". Высокоученый доктор Будах таинственным образом исчез где-то между
  ируканской границей и Урочищем Тяжелых Мечей...
   Румата побелел от бешенства и помчался к видеофону. Дон Кондор, в
  белоснежном камзоле и аккуратном шлеме, с мечом под мышкой,
  как раз собирался со своими собаками на вечернюю прогулку. Он видел, как
  незадолго до того Румата вышел из дому и спустился к реке. Теперь он,
  перескакивая через две ступеньки, взбежал на веранду и вызвал на связь Кондора.
  
  - Что случилось с Будахом? раздраженно сказал дон Кондор, - Куда
  он делся? Да сядьте же, дон Румата, прошу вас! У меня болит шея.
   Румата послушно опустился на скамью.
   - Будах исчез, - сказал он. - Я ждал его в Урочище Тяжелых Мечей. Но
  явился только одноглазый оборванец, назвал пароль и передал мне мешок с
  книгами. Я ждал еще два дня, затем связался с доном Гугом, и дон Гуг
  сообщил, что проводил Будаха до самой границы и что Будаха сопровождает
  некий благородный дон, которому можно доверять, потому что он вдребезги
  проигрался в карты и продался дону Гугу телом и душой. Следовательно,
  Будах исчез где-то здесь, в Арканаре. Вот и все, что мне известно.
   - Не много же вы знаете, - сказал дон Кондор.
   - Не в Будахе дело, - возразил Румата. - Если он жив, я его найду и
  вытащу. Это я умею. Не об этом я хотел с вами говорить. Я хочу еще и еще
  раз обратить ваше внимание на то, что положение в Арканаре выходит за
  пределы базисной теории... - На лице дона Кондора появилось кислое
  выражение. - Нет уж, вы меня выслушайте, - твердо сказал Румата. - Я
  чувствую, что по радио я с вами никогда не объяснюсь. А в Арканаре все
  переменилось! Возник какой-то новый, систематически действующий фактор. И
  выглядит это так, будто дон Рэба сознательно натравливает на ученых всю
  серость в королевстве. Все, что хоть ненамного поднимается над средним
  серым уровнем, оказывается под угрозой. Вы слушайте, дон Кондор, это не
  эмоции, это факты! Если ты умен, образован, сомневаешься, говоришь
  непривычное - просто не пьешь вина наконец! - ты под угрозой. Любой
  лавочник вправе затравить тебя хоть насмерть. Сотни и тысячи людей
  объявлены вне закона. Их ловят штурмовики и развешивают вдоль дорог. - Румата сдержался и закончил спокойно: - Одним
  словом, в Арканаре скоро не останется ни одного грамотного. Как в Области
  Святого Ордена после Барканской резни.
   Дон Кондор пристально смотрел на него, поджав губы.
   - Вы мне не нравитесь, Антон, - сказал он по-русски.
   - Мне тоже многое не нравится, Александр Васильевич, - сказал Румата.
  - Мне не нравится, что мы связали себя по рукам и ногам самой постановкой
  проблемы. Мне не нравится, что она называется Проблемой Бескровного
  Воздействия. Потому что в моих условиях это научно обоснованное
  бездействие... Я знаю все ваши возражения! И я знаю теорию. Но здесь нет
  никаких теорий, здесь типично фашистская практика, здесь звери ежеминутно
  убивают людей! Здесь все бесполезно. Знаний не хватает, а золото теряет
  цену, потому что опаздывает.
   - Антон, - сказал дон Кондор. - Не горячитесь. Я верю, что положение в
  Арканаре совершенно исключительное, но я убежден, что у вас нет ни одного
  конструктивного предложения.
   - Да, - согласился Румата, - конструктивных предложений у меня нет.
  Но мне очень трудно держать себя в руках.
   - Вы нетерпеливы, как ребенок, - объявил дон Кондор. - А надо быть
  очень терпеливым.
   - Вы меня сразу невзлюбили, не успел я сюда приехать. Уж как вы
  старались, чтобы мне стало невмоготу здесь работать, а все потому, что я
  не желал лизать вам пятки. Вы готовы сжить меня со свету, потому что я к
  вам не подлаживаюсь!
   Румата кричал с пеной у рта; забыв об осторожности, он ступил на зыбкую
  почву. Глаза дона Кондора стали совсем уж ледяными и колючими.
   - Ошибаетесь. Я считал вас наглецом, но был вполне доволен тем, как вы
  справляетесь со своими обязанностями.
   - Сноб. Проклятый сноб. Вы меня считали наглецом, потому что я не
  учился в Итоне. Да, да, на Базе мне говорили, чего от вас ждать. Ха,
  может, вам не известно, что вся База над вами потешается? Да я чуть не
  покатился со смеху, когда вы мне стали рассказывать эту вашу знаменитую
  историю про Камилла. Господи боже мой, какой хохот стоял в клубе,
  когда мне про это рассказывали! Ей-богу, куда лучше быть наглецом, чем
  таким вот снобом!
   Он угодил в самое больное место.
   - Вон из моего дома! - крикнул Кондор. - Уходите сию же минуту, или
  я вас ударю!
   Румата подошел к нему вплотную, взглянул прямо в глаза.
   - Только тронь! - сказал он. - Ох, черт, хотел бы я поглядеть, как ты
  меня ударишь! Может, повторить? Сноб! Сноб!
   Румата был на три дюйма выше Кондора, жилист, молод и силен. Дону
  Кондору минуло пятьдесят четыре, и он оброс жирком. Он занес кулак.
  Румата перехватил его руку и с силой оттолкнул его.
   - Не валяйте дурака. Я ведь не учённый. Кулаками работать умею.
   Он хрипло захохотал и, скривив лицо в насмешливой гримасе, сбежал с
  лестницы.
  ...Дон Кондор бессильно опустился в кресло. Сердце его
  неистово колотилось, он горел как в лихорадке. Одну ужасную минуту ему
  казалось, что он вот-вот расплачется. Но вдруг до его сознания дошло, что
  в комнате он не один - поодаль стоял старший слуга, - и он снова взял себя
  в руки. Слуга подошел ближе и подал ему эсторского. Дон Кондор
  молча выпил стакан до дна.
   - Что ты хотел мне сказать? - спросил он, силясь улыбнуться
  непослушными губами.
   - Дон, этот дон-помощник - плохой человек. Уно опять хочет от него
  уйти.
   - Пусть немного подождет. Я напишу на Базу и попрошу, чтобы дон
  Румата уехал куда-нибудь в другое место.
   - Дон Румата недобрый с арканарцами.
   - Уйди.
   Слуга неслышно удалился. Дон Кондор остался наедине со своими
  мыслями. Ему представился клуб на Базе; мужчины в светлых спортивных
  костюмах с наступлением темноты бросили гольф и теннис и собрались за
  столом у окна; они пьют виски и коктейли и хохочут, пересказывая
  знаменитую историю о том, как он беседовал на Радуге с Камиллом. Стыд и отчаяние жгли дона Кондора. Сноб! Все они считают
  его снобом. А он-то всегда считал их очень славными людьми, он, истинный
  коммунар, неизменно держался с ними как равный, хотя они и не бог весть
  кто. Теперь они ему ненавистны. Но эта ненависть - ничто по сравнению с
  тем, как он ненавидит Румату! А ведь если бы дошло до драки, Румата
  просто-напросто его отколотил бы! Слезы горького унижения струились по
  бледным впалым щекам дона Кондора. Так он просидел несколько часов,
  курил папиросу за папиросой и жаждал одного: умереть.
   Наконец вернулся слуга и спросил, угодно ли ему переодеться к обеду. Да,
  конечно! Он ведь всегда переодевается к обеду. Дон Кондор устало
  поднялся со своего кресла, надел крахмальную сорочку и стоячий воротничок.
  Потом он сидел за нарядно убранным столом и ему, как всегда, прислуживали
  два слуги, а два других размахивали опахалами. А там, в доме, в двухстах
  ярдах от него, поедает свой жалкий обед Румата, и на нем только и надето
  что халат да рубаха. Ноги его босы, и за едой он, надо полагать, читает
  какой-нибудь детектив. Пообедав, дон Кондор сел писать письмо.
  Император как раз был в отъезде, но он писал лично и секретно его
  секретарю-конфиденту, Румата прекрасно справляется со своими
  обязанностями, писал дон Кондор, но беда в том, что у него тяжелый
  характер. Они никак не могут поладить, и он, Кондор, был бы в высшей
  степени признателен, если бы Румату перевели куда-нибудь в другое место.
   На следующее утро он отослал письмо с нарочным. Ответ пришел через две
  недели, вместе с остальной ежемесячной почтой. Это была личная записка,
  она гласила:
  
   "Дорогой Александр Васильевич!
   Не хочу отвечать на Ваше письмо в официальной форме, поэтому пишу сам
  несколько строк. Конечно, если Вы настаиваете, я доложу о Вашей просьбе
  императору, но, мне кажется, с Вашей стороны было бы гораздо благоразумнее
  оставить все, как есть. Я знаю, Румата грубоват, неотесан, но он способный
  малый, а в экспедиях ему пришлось туго, и теперь следует дать ему
  возможность выдвинуться. Мне кажется, Вы склонны приписывать положению
  человека в науке чересчур большое значение. Не забывайте, что времена
  изменились. Разумеется, это очень хорошо, когда человек еще и учённый,
  но гораздо важнее, чтобы он знал свое дело и работал, не жалея сил. Будьте
  немножко снисходительнее, и я уверен, что Вы с Руматой отлично поладите.
   Искренне Ваш Ричард Темпл"
  
   Дон Кондор выронил письмо. Не так уж трудно читать между строк.
  Дик Темпл, с которым они знакомы двадцать лет, Дик Темпл, выросший в
  прекрасной школе, считает его снобом и потому отмахнулся от его просьбы.
  Внезапное отчаяние овладело Кондором. Тот мир, что был ему родным,
  отошел в прошлое, а будущее принадлежит иному, менее достойному поколению.
  Это поколение олицетворяет собою Румата, а Румату он ненавидит всей душой.
  Он потянулся за стаканом, и, едва он зашевелился, к нему подошел старший
  слуга.
   - Я не знал, что ты здесь.
   слуга поднял с пола письмо в казенном конверте. А-а, вот чего он
  дожидался.
   - Дон Румата уедет, дон?
   - Нет.
   - Будет беда.
   Дон Кондор слишком устал, и в первую минуту смысл этих слов не
  дошел до его сознания. Но только в первую минуту. Потом он выпрямился в
  кресле и посмотрел на слугу. Он был весь внимание.
   - Что это значит?
   - Дон Румата нехорошо поступает с Уно.
   Дон Кондор пожал плечами. Откуда такому Румате знать, как
  обращаться со слугами? Дон Кондор часто встречал людей подобного
  склада: такой будет с лакеем запанибрата, а через минуту накричит и унизит
  его.
   - Пусть Уно вернется домой.
   - Дон Румата не платит ему жалованья, чтобы он не мог убежать. Три
  месяца ничего не платит. Я уговариваю Уно терпеть, но он очень сердит,
  не хочет слушать. Если Дон Румата станет и дальше его обижать, будет беда.
   - Ты хорошо сделал, что рассказал мне об этом.
   Какой болван! Неужели он так плохо знает арканарцев, что воображает,
  будто их можно безнаказанно оскорбить? Вот всадят ему в спину болт - и
  поделом, черт возьми. Болт... Сердце дона Кондора на мгновение
  замерло. Не надо только ни во что вмешиваться - и в один прекрасный день
  он избавится от Руматы. Он слабо улыбнулся, вспомнив крылатое слово об
  "умелом бездействии". И теперь его сердце забилось чуточку быстрее, ибо
  ему представилось, как ненавистный Румата лежит ничком на мостовой и между лопаток у него торчит толстый арбалетный болт. Самый
  подходящий конец для наглеца и грубияна. Дон Кондор вздохнул. Его
  долг - предупредить Румату, и, разумеется, он так и сделает. Он написал
  коротенькую официальную записку, предлагая Румате сейчас же приехать в Пьяную Берлогу.
   В полночь Румата явился. С того дня, как Кондор едва его не
  ударил, они не разговаривали друг с другом. И теперь дон Кондор не
  предложил ему сесть.
   - Вы хотели меня видеть? - спросил Румата.
   Он был неряшливо одет и, должно быть, не умывался сегодня. Лицо и руки
  сплошь в красных пятнах, потому что он расчесал до крови укусы комаров.
  Похудел, осунулся, смотрит исподлобья.
   - Антон, - сказал дон Кондор, - я бы... Э-э... Не хотел быть бестактным, и не подумайте, будто я... э-э... вмешиваюсь в ваши личные дела.
  - Я вас слушаю, - сказал Румата. Он сразу догадался, о чем пойдет речь.
  - Все мы разведчики, - сказал дон Кондор. - И все дорогое, что у нас есть, должно быть либо далеко на Земле, либо внутри нас. Чтобы его нельзя было отобрать у нас и взять в качестве заложника.
  - Вы говорите о Кире? - спросил Румата.
  - Да. Если все, что я знаю о доне Рэбе, - правда, то держать его в руках - занятие нелегкое и опасное. Вы понимаете, что я хочу сказать... И потом... насколько я понимаю, у вас опять нелады с прислугой, - Уно, племянник моего старшего слуги, жалуется, что вы
  задерживаете ему жалованье за три месяца. Я считаю, что это чистейший
  произвол. Юноша хочет от вас уйти, и я нисколько его не осуждаю. Я
  вынужден настаивать, чтобы вы уплатили Уно все, что ему причитается.
   - Я не желаю его отпускать. Я удерживаю его жалованье как залог, чтоб
  он вел себя прилично.
   - Вы не знаете нрава арканарцев. Они очень чувствительны к оскорблению и
  к насмешке. Они пылки и мстительны. Мой долг предупредить вас, что,
  испытывая терпение этого юноши, вы подвергаете себя серьезной опасности.
   Румата презрительно фыркнул.
   - А что он, по-вашему, сделает?
   - По-моему, он вас убьет.
   - А вам жалко?
   - О нет, - со смешком ответил дон Кондор. - Я мужественно
  перенесу этот удар. Но, как лицо официальное, я обязан вас надлежащим
  образом предупредить.
   - И вы думаете, я испугаюсь паршивого дикаря?
   - Это мне глубоко безразлично.
   - Ладно, к вашему сведению, я и сам сумею о себе позаботиться. Этот ваш
  Уно - дрянь, воришка. Пусть только он попробует со мной шутки шутить! Я
  сверну ему шею, черт подери!
   - Это все, что я хотел вам сказать, - произнес дон Кондор. - До
  свидания.
   И он легонько кивнул - это означало, что подчиненный может идти. Румата
  залился краской, постоял минуту в нерешимости, потом неловко повернулся и
  вышел. Дон Кондор с ледяной улыбкой смотрел ему вслед. Он исполнил
  свой долг. Но что бы он подумал, знай он, что Румата, возвратясь к себе, в
  свое безмолвное и унылое жилище, бросился на кровать и, охваченный горьким
  чувством одиночества, потерял всякую власть над собой! Грудь его
  разрывалась от рыданий, по худым щекам катились свинцовые слезы.
   После этого дон Кондор почти не видел Румату и ни разу с ним не
  говорил. Каждое утро он читал "Вестник", потом занимался делами, совершал
  прогулку, переодевался к обеду, а пообедав, сидел в беседке у реки и курил
  сигару. Если ему и случалось столкнуться с Руматой, он попросту не замечал
  его. Каждый ежеминутно помнил о близости другого и, однако, вел себя так,
  словно тот вообще не существует. Время шло, но их вражда оставалась все
  такой же ожесточенной. Они зорко следили друг за другом, и каждому был
  известен любой шаг и поступок другого. Октябрьские праздники для обоих были нестерпимо тяжелы: они обедали в
  одиночестве, каждый у себя, и оба совершенно сознательно напились. Кроме
  них, на двести миль вокруг не было ни одного белого. От одиночества, вдвойне
  противоестественного потому, что оно не вызывалось необходимостью, Румата
  совсем извелся. Извелся и Кондор, часто по ночам он не мог уснуть. Он
  лежал и предавался невеселым мыслям. Румата пьет сверх меры, и, без
  сомнения, недалек час, когда он сорвется; однако с туземцами он осторожен
  и не дает начальнику повода в чем-либо его упрекнуть. Они вели угрюмую,
  молчаливую борьбу. Это было испытание выдержки.
   Проходили месяцы, и ни тот, ни другой не сдавался. Они были точно
  обитатели страны, где царит вечная ночь, и их угнетало сознание, что
  никогда для них не наступит рассвет. Казалось, они обречены до скончания
  века жить все в той же тупой и злобной ненависти.
   И когда неизбежное наконец совершилось, оно потрясло Кондора, как
  нежданный удар. Румата заявил, что Уно украл у него какие-то рубашки, и,
  когда слуга заспорил, схватил его за шиворот и спустил с лестницы. Уно
  потребовал свое жалованье, и Румата обрушил на него все ругательства, какие
  только знал. Чтобы через час этого негодяя здесь не было, не то сидеть ему
  в полиции! На другое утро слуга подстерег его у дворца, когда Румата шел на
  службу, и снова спросил свое жалованье. Румата с размаху ударил его кулаком
  в лицо. Уно упал, а когда поднялся, из разбитого носа у него струилась
  кровь.
   Румата пришел в канцелярию и сел за работу. Но он не мог
  сосредоточиться. Гнев его остыл, и теперь он понимал, что хватил через
  край. Его грызла тревога. Он чувствовал себя больным и несчастным, он
  совсем пал духом. В Соане, в своем кабинете сидел Кондор, и Румате
  захотелось пойти и все ему рассказать; он было привстал со стула, но тут
  же ясно представил себе, с каким холодным презрением его выслушают. Он уже
  видел высокомерную улыбку Кондора. На минуту ему стало не по себе:
  Уно теперь способен на все. Недаром Кондор предостерегал его... Румата
  вздохнул. Какого он свалял дурака! Но тут же с досадой передернул плечами.
  Не все ли равно? Что за радость - такая жизнь! А все Кондор виноват:
  если бы он не злился по пустякам, ничего бы такого не случилось. Кондор
  с самого начала отравлял ему существование. Сноб проклятый! Впрочем, все
  они такие; это потому, что он, Румата, всего лишь пилот. Стыд и срам, что
  ему так и не дали защититься; он работал ничуть не хуже других. Все они
  паршивые снобы. И теперь он не покорится, черта с два. Конечно, Кондор
  пронюхает о том, что произошло, - старая лиса всегда все знает. Но ему не
  страшно. Не испугают его никакие соанцы, и пропади он пропадом, этот
  Кондор!
   Он не ошибся, Кондор действительно узнал о случившемся. Старший слуга
  рассказал ему об этом, когда он вернулся домой ко второму завтраку.
   - Где сейчас твой племянник?
   - Не знаю, дон. Он ушел.
   Дон Кондор промолчал. После завтрака он имел обыкновение
  вздремнуть, но сегодня ему не спалось. Взгляд его то и дело обращался к
  Доме, где отдыхал Румата.
   Остолоп! Ненадолго дона Кондора охватили сомнения. Понимает ли
  этот Румата, какая ему грозит опасность? Пожалуй, следует за ним послать.
  Но ведь всякий раз, как пытаешься его вразумить, в ответ слышишь одни
  только дерзости. Внезапный бешеный гнев всколыхнулся в груди Кондора,
  даже вены на висках вздулись, и он сжал кулаки. Наглец был предупрежден.
  Теперь пусть получает по заслугам. Его это не касается, и не его вина,
  если что-нибудь случится. Но на Базе еще пожалеют, что не вняли его
  совету и не перевели Румату в другое место.
   В этот вечер Кондору было особенно тревожно. Пообедав, он принялся
  шагать взад и вперед по веранде. Когда старший слуга собрался уходить,
  дон Кондор спросил, не видал ли кто-нибудь Уно.
   - Нет, дон. Он, верно, пошел в деревню, к брату своей матери.
   Дон Кондор посмотрел на него в упор, но слуга не поднимал глаз, и
  взгляды их не встретились. Кондор спустился к реке, посидел в беседке.
  Но не было ему покоя. Река текла тихая, зловещая. Точно огромная змея,
  лениво скользила она к морю. И в сайве на том берегу тоже таилась
  глухая угроза. Ни птичьего пения, ни вздоха ветерка в листве кассий. Все
  вокруг словно замерло, чего-то ожидая.
   Он поднял вертолёт и вылетел в Арканар. Сверху было хорошо видно дом
  Руматы. Окно гостиной светилось, и через дорогу долетал смех.
  Румата завел новую пассию из местных. Кондора передернуло. Если бы не она, он бы пошел и
  поговорил с Руматой. Он повернул и вернулся к себе. Он читал до глубокой
  ночи и наконец уснул. Но спал он недолго, его мучили страшные сны, и ему
  показалось, что разбудил его какой-то крик. Конечно, и это тоже только
  приснилось, ведь никакой крик - из Арканара, например, - не донесся бы до
  его спальни. До рассвета он больше не сомкнул глаз. Потом послышались
  торопливые шаги, голоса, дон Гуг, даже без парика, ворвался в
  комнату, и сердце замерло в груди Кондора.
   - Дядя Саша, дядя Саша!
   Кондор вскочил.
   - Сейчас приду!
   Он сунул ноги в домашние туфли и в халате и пижамной куртке вошел в вертолёт. Румата лежал на полу, рот его был открыт, а в сердце вонзился
  болт. Дон Кондор вздрогнул; не потому, что он не
  ждал увидеть именно такую картину, нет, - он вздрогнул, вдруг почувствовав
  себя безмерно счастливым. Тяжкий камень скатился с его души.
   Румата уже совсем окоченел. Дон Кондор вытащил болт из раны -
  убийца всадил его с такой силой, что едва удалось его извлечь, - и
  осмотрел. Болт был ему знаком. Этот самый болт ему предлагал торговец
  недели три назад, и дон Кондор знал, что его купил Румата.
   - Где Уно? - строго спросил он.
   - Уно в деревне, у брата своей матери.
   Сержант серой гвардии стоял в ногах кровати.
   - Возьми двух человек, ступай в деревню и арестуй его.
   Дон Кондор сделал все, что требовалось сделать безотлагательно. С
  каменным лицом отдавал он приказания. Они были кратки и властны. Потом он
  вернулся в дворец. Он побрился, принял ванну, оделся и вышел в столовую.
  Возле прибора его ждал нераспечатанный "Вестник". Дон Кондор взял себе
  фруктов. Старший слуга налил ему чаю, другой подал яичницу. Дон Кондор
  завтракал с аппетитом. Старший слуга все не уходил.
   - Что тебе? - спросил дон Кондор.
   - Дон, мой племянник Уно всю ночь провел в доме брата своей матери.
  Это можно доказать. Его дядя присягнет, что он не выходил из дому.
   Дон Кондор, нахмурясь, обернулся.
   - Дона Румату убил Уно. Ты это знаешь не хуже меня. Правосудие
  должно свершиться.
   - Но дон не повесит его?
   Дон Кондор мгновение колебался, и, хотя голос его по-прежнему был
  тверд и суров, во взгляде что-то дрогнуло. Какая-то искорка мелькнула в
  глазах, и глаза соанца ответно блеснули.
   - У Уно есть некоторое оправдание: не он начал первый. Его посадят в
  тюрьму. - Наступило короткое молчание, дон Кондор положил себе
  джема. - Когда он отбудет часть своего срока, я возьму его сюда, он будет
  служить мне. Ты его как следует обучишь. Я не сомневаюсь, что в доме дона
  Руматы он приобрел дурные привычки.
   - Уно надо прийти и повиниться, дон?
   - Это было бы разумнее всего.
   слуга удалился. Дон Кондор взял "Вестник" и аккуратно разрезал
  обертку. Приятно разворачивать плотные, шелестящие страницы. Утро было
  чудесное - такая свежесть, такая прохлада! Дон Кондор обвел
  дружелюбным взглядом свой сад. Огромная тяжесть свалилась с его души. Он
  обратился к тем столбцам, где сообщалось о рождениях, смертях и свадьбах.
  Эти новости он всегда просматривал прежде всего. Знакомое имя привлекло
  его внимание. Наконец-то у Дианы Ормскерк родился сын. Со следующей же почтой надо ее
  поздравить.
   Из Уно выйдет отличный слуга.
   Болван этот Румата!
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Князев "Полный набор.Свой замок" М.Гинзбург "Черный ангел" Д.Манасыпов "За нами-Россия!" В.Горъ "Законник" М.Михайлов, В.Поляков "Лич" Е.Казакова "Избранная по контракту" Ю.Архарова "Дорога в ночь" Д.Удовиченко "Зеркала судьбы.Скитальцы" М.Белозеров "Золотой шар" А.Шакилов "Остроги.Атака зомби" Ю.Славачевская, М.Рыбицкая "Замуж за Черного Властелина..." Д.Даль "Волчий отряд" Н.Ракитина "Ведьма" Е.Малиновская "Частная магическая практика.Заговор" М.Михеев "Дилетант галактических войн" В.Дуров "Рейнджер" Ю.Васильева "Управлять дворцом не просто" В.Башун "Его высочество,господин Целитель" А.Христова "Мертвое солнце" С.Давыдов "Шаман" А.Архипов "Ветлужцы" А.Глушановский "Надежда пустошей" А.Марченко "Хранитель Ключа" Е.Звездная "Хелл.Приключения наемницы" О.Бубела "Дракон" А.Колентьев "Партизаны третьей мировой" О.Шалюкова "Ночная таксистка" О.Демченко "Паутина удачи" В.Вегашин "Иной смысл" А.Левицкий "Нашествие.Москва-2016" А.Кленов "Зуб дракона" Г.Ли "Эндана" И.Эльтеррус, Е.Белецкая "День Черных Звезд" Л.Кондратьев, В.Мясоедов "Торговец" А.Ивакин "Прорвать блокаду!Адские высоты" Н.Кузьмина "Наследница драконов" Ю.Фирсанова "Родиться надо богиней" Ю.Иванович "Битва за Оилтон"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"