# Техника игры в блинчики 4

И А Намор

Это еще не конец :) Будет эпилог.

Марк Лейкин и Андрей Туробов


ТЕХНИКА ИГРЫ В БЛИНЧИКИ - 4


2. Кайзерина Альбедиль-Николова, полевой госпиталь республиканской армии в Эль-Эспинар, Испанская республика, 17 января 1937, утро


Утро получилось поздним. Не то чтобы так и задумывалось, но, как говаривал один небесталанный человек в далеком российском будущем, "хотели, как лучше, получилось - как всегда". Мечталось о другом... Проснуться на рассвете, встать с солнышком, и чтоб нигде ничего не болело. И на сердце снова - легко и весело, как было еще совсем недавно... Проснуться... Вспорхнуть с кровати птичкой, и обрадовать доброго доктора -профессора Бергансу - своим отменным самочувствие, отсутствием опухоли в плече, и затянувшимся наконец "операционным полем". Но, увы. Вышло с точностью до "наоборот". Сначала полночи не могла заснуть, - курила в приоткрытое окно, глотала сонные таблетки (целых две штуки), даже стакан самогона на нервах "употребила" - зато потом никак не получалось проснуться. Так и промаялась в полузабытьи почти до десяти часов утра. Но когда колокол на городской ратуше Эль-Эспинара пробил "одиннадцать", все-таки выдралась из липкого и тяжелого, как размокшая глина российских проселков, сна, но чувствовала себя при этом усталой и разбитой. Едва сил хватило, чтобы одеться и умыться. И аппетит, что отнюдь не странно, отсутствовал "как класс" и возвращаться обратно не желал "ни за какие коврижки". Все-таки Кайзерина выпила кружку чая, совой или, скорее, сычиком - то есть как-то боком, искоса - поглядывая то и дело на кусок темного пористого хлеба и тарелку тушеной фасоли, но вместо еды взяла еще чая, и вышла с горячей кружкой в руках на холодок. Вышла, облокотилась на каменную балюстраду, закурила, и начала приходить в себя на самом деле. Вот тут она и обратила внимание на некоторые странности и неожиданности обстановки, царившей с утра в полевом госпитале республиканской армии.

Во-первых, имел место суетливый и неорганизованный процесс переноски раненых - или их самостоятельного неспешного перемещения, коли "увечные" были на то способны - из одного крыла просторной асьенды в другое. То есть, без какого-либо ясно улавливаемого в этом действе смысла или плана, одни раненые передвигались справа налево, тогда как другие - слева направо, то есть в обратном направлении. Но это было всего лишь "во-первых". А во-вторых, в анфиладе первого этажа, как раз у входа в помещения правого крыла возник, ни с того ни с сего, вооруженный пост: два бойца и командир или, скорее, сержант.

"Что за фантасмагория?"

И в довершение всего этого безобразия, как тут же обнаружила Кайзерина, посередине организованного с неизвестной целью хаоса, как раз в центре внутреннего двора асьенды, стояли несколько военных, врачей и легкораненых и жутко орали друг на друга. Только что морды не били, но, судя по накалу страстей, и до этого было недалеко.

"Паноптикум..."

- Не правда ли, впечатляет? - Тревисин-Лешаков, привычно оказался рядом, стоило Кайзерине вслух или "про себя" задаться каким-нибудь "интересным" вопросом.

Просто Вергилий какой-то, а не лейтенант-перестарок из 14-й интербригады.

- Да, пожалуй. - Согласилась Кейт, кивнув "русскому". - А что случилось-то?

- Поумовцы переезжают в правое крыло, а коммунисты, соответственно, в левое. - С готовностью объяснил Лешаков. - Анархисты и прочие остаются пока на своих местах. Но, боюсь, такими темпами... ненадолго.

- А эти? - кивнула Кейт на возникший из неоткуда и совершенно бессмысленный, на ее взгляд, пост у входа в правое крыло.

- Это ПОУМ-овская охрана. - Лешаков достал из кармана пачку сигарет и положил ее на ладонь, как бы взвешивая.

"ПОУМ ставит персональную охрану к своим раненым... однако!"

- А ругаются о чем? - спросила Кайзерина, испытывавшая чувство полной безнадежности: она никак не могла понять, что здесь произошло за то время, что она спала.

"Ну, проблемы... то есть, напряженность между "фракциями" имела место быть, но чтобы так?!"

- Вы проспали самое интересное, Кайзерина. - Вероятно, это должно было стать усмешкой, но не стало. Лицо раненого лейтенанта просто перекосило, словно он съел что-то не то: кислое или горькое...

- И что же именно я проспала? - устало вздохнула Кейт.

- Позавчера в Париже начался судебный процесс над агентом НКВД Марком Зборовским и еще семью чекистами... - объяснил Лешаков. - Там, представьте, даже Сергей Эфрон...

- Стоп! - решительно остановила его Кайзерина, ощущавшая, что сердце готово вырваться из груди. - Подробнее, пожалуйста, и, ради бога, с объяснениями. Я ведь ваших русских не знаю, Алекс.

- А! Ну, да... - смешался Лешаков. - Вот же я какой, а еще интеллигент! Этот Зборовский был чуть ли не правой рукой Льва Седова. Кто такой Седов вы ведь знаете или...?

- Знаю. - Отмахнулась Кайзерина. - Дальше!

- Оказывается, Седов каким-то образом узнал, что Зборовский - агент НКВД...

"И я даже знаю, как он это узнал. Вернее, от кого".

- И что случилось потом? - спросила она вслух, имея в виду, что теперь январь, а памятный разговор с сыном Троцкого состоялся еще в ноябре.

- Не знаю, право, что они с ним сделали. - Лешаков все-таки закурил и спрятал сигареты в карман. - Можно, разумеется, предположить... Мне, знаете ли, приходилось... - чувствовалось, что он с огромной осторожностью выбирает слова. - Хвастаться нечем, баронесса, но... В Марокко, Парагвае... Да и в России, в гражданскую... - снова поморщился он. - Я думаю, Кайзерина, вы понимаете, как это случается... В общем, оказывается, в начале декабря Зборовский сам сдался французской полиции. Ну, то есть, это они так сказали, французы, я имею в виду. Позавчера ... На открытии процесса.

- Они, что же - скрывали подготовку процесса почти полтора месяца? - не поверила своим ушам Кайзерина.

Вот, кажется, взрослая женщина, опытная, и не сентиментальная, а гляди-ка, и ее оказывается можно удивить.

- Но это же противозаконно! - в сердцах воскликнула она.

- Вероятно, вы правы. - Кивнул Лешаков. - Но... Как вам сказать, мадемуазель? Когда очень хочется, можно даже то, чего нельзя.

- Это русская поговорка? - подняла бровь Кайзерина.

- Не столько русская... - Лешаков усмехнулся, и на этот раз усмешка у него получилась вполне сносная. - Но в нашем бытии... Впрочем, неважно. Министр юстиции Франции сделал специальное заявление... Сам я не слышал, разумеется, но ребята притащили ночные записи радиопередач из Парижа. Он сказал, что в виду крайней деликатности предмета, рассматриваемого судом, и в интересах безопасности...

- Понятно. - Ей, и в самом деле, все стало понятно.

Итак, Седов ее послушался, в чем она нисколько и не сомневалась, ведь было же очевидно, что троцкисты ведут себя сейчас совсем не так, как это случилось в известной ей истории. Однако сын Троцкого пошел куда дальше, чем она могла ожидать, сообщая ему "некоторые подробности заговора". Сам ли он это придумал, или кто подсказал, но, судя по результатам, карту Зборовского левые коммунисты разыграли более чем грамотно. А французы... Что ж, откуда ей знать, в чьи именно руки попал этот "золотой ключик"? И если Франции, как государству, большой конфликт с СССР в нынешних геополитических обстоятельствах был ни к чему, то кое-кому в Третьей Республике - персонально и коллективно, имея в виду партии и группировки - было бы весьма приятно "подергать тигра за усы". Ну, и дать понять Сталину, "кто есть кто" на континенте тоже, по-видимому, входило в их планы. Тонко, ненавязчиво... и по существу.

- Он признался? - спросила она о главном.

- И не он один. - Подтвердил Лешаков. - Названы имена тех, кто отдавал приказ о ликвидации Троцкого и Седова, озвучены планы по физическому уничтожению оппозиции... ПОУМ...

- Они назвали ПОУМ?

"Час от часу не легче! Это же война!"

- Информация, как вы, вероятно, догадываетесь, поступает к нам с опозданием... Да ведь и не Мадрид... В общем, когда дошли первые известия... Уже вчера, как я догадываюсь... А ночью в штабе по этому поводу возникла ссора... и командир-коммунист застрелил командира-поумовца. - Лешаков выбросил окурок в пепельницу и полез за новой сигаретой. Чувствовалось, что, даже не желая того, русский переживает возникшую в госпитале и вокруг него ситуацию, как собственную беду. - ПОУМ поднял свои войска. Требуют расстрела коммуниста... У коммунистов тут сил немного, но зато целая дивизия красных...

- Дела... - Кайзерине такой поворот событий не нравился. "Междусобойчик" левых и правых коммунистов мог закончиться большой кровью... и, в частности, ее собственной...


3. Себастиан фон Шаунбург, шоссе Хаэн-Убеда, Испанская республика, 17 января 1937, четыре часа пополудни


- Не нравится мне этот пост. - Мигель среагировал даже раньше, чем Баст разглядел детали.

Очень быстрый человек, очень резкий.

Дорога здесь делала петлю в обход скального выхода, раз - и ты оказываешься на прямом участке: слева у тебя овраг или что-то в этом роде, но в любом случае, туда не свернешь, поскольку падать будет высоко и больно, а справа - ледниковые валуны, скатившиеся с пологого, но непреодолимого склона холма. Ну, а впереди, метрах в ста, максимум, - шлагбаум, пастушья хижина, сложенная из сухих серых камней, и недвусмысленная огневая точка, окруженная подковообразным бруствером из мешков с песком.

- Не нравится мне этот пост.

"Да, и мне тоже"

С утра, как отправились в путь, все время приходилось "петлять и изворачиваться", доверяясь чутью Мигеля. Что уж он там чувствовал, и чем он это самое чувствовал, сказать было сложно, Баст своего проводника, почитай, и не знал. Встретились в условленном месте, сказали друг другу, что положено, вот и все, "что дано нам в ощущениях". Однако кроме первого - для знакомства - пароля, Мигель знал и еще одно "заветное слово", и, следовательно, за него поручились на "самом высоком уровне". Поэтому Шаунбург и не спорил: чувствует, значит чувствует. Делает, значит, знает, что и зачем.

Сначала они ушли с шоссе на проселок, по которому только на осликах кататься, однако объехали Байлен с юга, не въезжая в город, и долго пылили второстепенными дорогами на Ленарес, но и его, в конце концов, оставили в стороне, свернув на север перед самой Убедой. И за все это время, ни поста, ни воинской части на марше, ни карабинера на коне. Дороги большей частью оказались пусты. Людей - даже в деревушках, прилепившимся к тонким ниточкам проселков - попадалось крайне мало, так что создавалось впечатление, что Испания обезлюдела. Но, так, возможно, оно и было. Впрочем, в их положении на отсутствие свидетелей роптать не приходилось. Наоборот, чем меньше людей их увидит, тем лучше.

Но, как видно, на этот раз счастье им все-таки изменило.

- Готовьтесь, товарищ Верховен. - Мигель снизил скорость, и Баст услышал шуршание гравия под колесами автомобиля. - Эти нас так просто не отпустят.

Тем не менее, слова словами, а знать наверняка ничего нельзя. Баст видел двоих, одетых в шерстяные горные шапочки и пальто-накидки, сшитые из одеял. У них и шарфы цветные имелись... В общем, несмотря на наличие винтовок с примкнутыми штыками, солдаты не казались Шаунбургу особенно опасными. Но вот сколько их еще там прячется, за бруствером и в пастушьей халупе, иди знай!

- Давайте, все же я попробую их распропагандировать. - Предложил Баст, которому совсем не улыбалось ввязываться в перестрелку с неясным исходом и с минимум привходящей информации об "участниках соревнований".

- По-немецки? - по интонации было сложно понять, то ли Мигель так шутит, то ли просто уточняет для себя детали предстоящей операции.

- Я по-испански и не умею. - Буркнул Баст в ответ и на всякий случай проверил свой парабеллум. "Pistole 08" был, разумеется, на месте, и Баст поспешно - они уже подъезжали к шлагбауму - расстегнул кожанку, чтобы все видели висящую почти на животе кобуру. Авось, не обратят внимания на оттопыренные карманы...

- Ну-ну. - Мигель косо взглянул на приготовления Баста и кивнул, соглашаясь. - Но будьте начеку... товарищ. Если что, падайте. Так надежнее.

- Хорошо. - Но времени на разговоры уже не осталось. Скрежетнули тормоза, проскрипел гравий, и Баст неторопливо распахнул дверцу автомобиля.

- Здравствуйте, бойцы революционной Испании! - заголосил он по-немецки еще из машины. - Я рад приветствовать вас от лица революционного пролетариата Германии, изнывающей под жестокой властью коричневорубашечников!

Когда-то в молодости - ну, то есть в юности, разумеется, поскольку он и сейчас был еще совсем не стар - приходилось Шаунбургу слушать зажигательные речи Леова и Тельмана, Штрассера и Геббельса...

"А кстати, - подумал он мимолетно и не к месту, не переставая молоть языком. - Леова-то - слух был - еще осенью арестовали...

Солдаты, вернее, милиционеры, если судить по форме, реагировали на трескотню Баста вполне ожидаемо: опустили поднятые было винтовки и раззявили рты. Шаунбург сознавал, что вполне узнаваем в своих галифе и кожане, и в фуражке "тельмановке", но начинал сомневаться, что "пауза" затянется. В дверях каменной хижины появился небритый офицер в форме карабинера и за бруствером из мешков с песком кто-то отчетливо пошевелился.

"Черт!"

- Это комиссар Верховен. - Сказал по-испански Мигель, вылезший из машины с другой стороны. - Закурить не найдется?

- А вы кто такие? - строго поинтересовался офицер с порога хижины. - Предъявите документы.

Все это, хоть и не без некоторого, впрочем, вполне естественного напряжения - все-таки акцент играет роль - Баст худо-бедно разбирал, не прекращая, однако, улыбаться, как идиот, и нести свою собственную агитационно-плакатную чушь. Однако следующую тираду Мигеля он понял буквально "с пятого на десятое". Того буквально взорвало стремительными и мощно интонированными фразами, среди которых то и дело мелькали знакомые на слух "карамба", "миерда" и "пута". А еще через мгновение, выбрасывая в прежнем темпе фразы-скороговорки, Мигель начал стрелять, стремительно перемещаясь по ломаной траектории слева направо вдоль позиции республиканцев.

"Еть!" - Шаунбург не стал заморачиваться несвойственной ему "акробатикой", а выхватил из кармана пистолет и повалился на землю, то есть прямо на камни под ногами, начав стрелять даже раньше, чем упал на левое плечо и перекатился на спину, а потом снова на живот, гася таким не хитрым способом инерцию падения.

Попал или нет, сказать было трудно: упали, теряя винтовки, оба милиционера, а там вдруг грохнуло прямо в уши, и за бруствером поднялся клуб пыли и дыма.

"Граната..."

Офицера Баст, лежа на дороге, не видел, а потому скоренько пополз к шлагбауму по дуге, предполагая разглядеть карабинера оттуда. Стрелять больше было пока не в кого: милиционеры лежали, кто где упал, над мешками с песком рассеивалось облачко недавнего взрыва, Мигель куда-то исчез, и Шаунбург героически полз по камням, все время ожидая, что кто-нибудь додумается стрельнуть по бензобаку "Фиата". Автомобиль оставался на данный момент самой серьезной опасностью, подстерегающей Баста на дороге. Он стоял слишком близко, и если рванет...

- Товарищ Верховен, вы живы? - раздался вдруг откуда-то спереди голос Мигеля.

- Жив. - Сразу же откликнулся Баст. - А...?

- Все кончилось. - Как-то буднично сообщил Мигель, в голосе которого совершенно не чувствовалось ажитации. - Идите сюда.

Опасливо глянув на лежащих на земле бойцов-милиционеров, Шаунбург встал и наконец увидел Мигеля. Тот споро, но как-то буднично связывал руки брыкающемуся и извивающемуся под ним офицеру.

- Идите сюда. - Повторил, не оглядываясь, Мигель. - Он жив, и сейчас мы узнаем, что происходит в стране и мире.

- Вы уверены, что нам никто не помешает? - Шаунбург не любил идти у событий на поводу, предпочитая контролировать происходящее "от и до".

Он оглянулся по сторонам, но, похоже, Мигель был прав: место это было удобное для засады, но уединенное, и свидетелей "скоропостижной" смерти трех республиканских милиционеров не наблюдалось. Но, с другой стороны, а если кто-нибудь приедет?

- А если кого-нибудь черт принесет, - словно читая его мысли, сказал Мигель, - то мы с вами, товарищ Верховен, и есть те двое отважных коммунистов, что нашли здесь страшные следы нападения фашистских диверсантов.

После этой успокоительной фразы, Мигель принялся разговаривать с пленным по-испански, и Баст заскучал. Слушать вопли и брань республиканского офицера было противно, но он к тому же ни слова из сказанного как бы не понимал, и его такое положение вещей страшно раздражало. Шаунбург постоял, посмотрел, как Мигель "потрошит" пленника, пожал плечами и, закурив, пошел сторожить дорогу. Нельзя сказать, что ему нравилось происходящее, но он не испытывал иллюзий: поймай эти парни их с Мигелем, было бы то же самое, только наоборот.

"Среднестатистический уровень варварства..."

Дорога - сотня метров в один конец и километра полтора - в другой - была пустынна. Солнце уже спускалось за горную гряду, воздух заметно посвежел и начал набираться вечерней сини. Впрочем, видимость, как это и бывает в такую пору в горах, хуже не стала. Ясно виднелись камни и отдельные деревья на склоне холма, трещины на скальных выходах. И еще этот "незабываемый" фиолетовый оттенок, так странно сочетающийся с хрустальной прозрачностью воздуха и ощущением предгрозового напряжения...

Шаунбург бросил взгляд вверх. Верховой ветер гнал там, в вышине, темную вереницу туч...

"Грозовой фронт... Эль Греко... Scheisse!"

Все-таки давний сантимент к республиканской Испании глубоко засел в душе и памяти Олега Ицковича, являвшегося, как ни крути, доминирующей личностью в странном симбиозе еврея из двадцать первого века и немца из первой трети двадцатого.

"Испания... Как много в этом слове..."

Как ни крути, но для советской молодежи его поколения Испания - это "Гренада" Светлова, "Но пасаран", Долорес Ибарури, летчики - Герои Советского Союза, "Герника", и всякие личные подробности - у каждого свои - до кучи. В Израиле, где позже жил Ицкович, крайне популярны были имена командарма Штерна и комкора Смушкевича, хорошо показавших себя в Испании вообще и при обороне Мадрида в частности. Однако для самого Олега, гражданская война в Испании - это прежде всего тетя Соня Левитанская, мамина старшая тетя, жившая в Москве. У Софьи Левитанской, майора Советской Армии в отставке, были два ордена "Красного Знамени " и орден "Ленина". И вот что характерно, своего "Ленина" она как раз за Испанию и получила. А чем она там занималась, никогда толком не рассказывала. "Переводила", - отвечала тетя на расспросы молодежи, но разве переводчиков награждают такими орденами?

А теперь Олег Ицкович, ее племянник, одетый по случаю, как комиссар то ли легендарного, то ли "пресловутого" 5-го полка, стоит на горной дороге в Испании и караулит, пока другой "товарищ" допрашивает настоящего республиканца, кем бы тот по своим убеждениям ни был: сталинистом, троцкистом, анархистом или вовсе добропорядочным социалистом европейского разлива. Такой, понимаешь, поворот судьбы, и придраться, вроде бы не к чему. После задушевных бесед с "другом" Гейдрихом, не ему, Шаунбургу, удивляться.

"Судьба".

Баст выкинул окурок в пропасть, и достал из кармана портсигар...

"Много курить вредно... лучше подышать по-китайски... горным воздухом..."

Сигарет оставалось мало, но это не беда. В карманах убитых республиканцев какой-нибудь табачок найдется наверняка. Другое дело, что мысль про китайскую дыхательную гимнастику, судя по всему, пришла на ум не случайно. Подсознание постаралось или еще что, но вопрос, которым все это время задавался Баст, неожиданно нашел вполне очевидное решение. Дело в том, что кому, как не Басту Шаунбургу, было знать, что созданный им "Философский кружок" весьма долек, к сожалению, от того, чтобы считаться полноценной боевой организацией. Конспирация конспирацией, но, как говорится, слишком узок был их круг... Вот и ломал Шаунбург всю дорогу голову, кого же это выслала ему в помощь Цисси Беркфреде, ведь всех членов организации - а их пока по пальцам пересчитать было можно - Баст знал, если не лично, то, во всяком случае, по подробному описанию. Но Мигель...

"Он что, даже имени не сменил?!"

У "крошки Даддль" - Надины фон Хёлтей - был двоюродный брат Михаэль Абт. В двадцатые годы Михаэль служил в Рейхсвере, откуда вылетел в двадцать девятом в звании оберлейтенанта за мордобой, учиненный по пьяному делу в берлинском кабаке. Ну а затем Михаэль стал профессиональным наемником. И, если Шаунбургу не изменяла память, последовательно воевал сначала в Китае у Чан Кай Ши, потом в Южной Америке - мать Абта происходила из знатного испанского рода, осевшего в Мексике чуть ли не два столетия назад, и он свободно говорил по-испански - и снова в Китае...

"А теперь, значит, решил заняться философией?"

Получалось, что так, но о том, что Михаэль Абт присоединился к "Кружку", Баст не знал. По-видимому, просто не успел узнать, часто находясь в последнее время в длительных заграничных командировках...

"Бывает и так". - Шаунбург закурил и пошел осматривать окрестности.

Как и следовало ожидать, кроме двух полупустых пачек паршивых сигарет и початой бутылки деревенского вина, ничего интересного в районе шлагбаума не нашлось. Возможно, еда и какие-нибудь любопытные документы могли обнаружиться в "пастушьей избушке", но ее оккупировал занятый делом Мигель, и Шаунбургу идти туда пока не хотелось. Поэтому он сделал несколько глотков вина прямо из горлышка и вернулся к автомобилю. Подняв шлагбаум, он передвинул "Фиат" вперед по дороге и до времени укрыл среди группы пиний, росших недалеко от поста. Потом вернулся на дорогу и, сделав еще один глоток, закурил.

Дорога по-прежнему оставалась пустынной. Начинало смеркаться, и становилось все холоднее. И еще тишина...Только теперь Шаунбург обратил внимание на то, что офицер прекратил кричать.

"Так скоро?" - удивился он, но, вероятно, так все и обстояло.

Скоро, споро, эффективно...

"Интересно, я должен испытывать муки совести?"

"Хочешь сказать, что не испытываешь?"

"Испытываю... И что? Кому от этого легче? Этому испанцу? Тем троим, что умерли, так и не успев сообразить, что происходит?"

Вот теперь ему стало тошно и он даже пожалел, что бой закончился, и на дороге никого нет. Когда надо стрелять, некогда думать. Но вот после боя...

Мигель появился на пороге минут через двадцать.

- Поехали! - сказал он, безошибочно направляясь к новому месту "парковки" автомобиля. - Нечего нам здесь торчать, товарищ Верховен. А подробности я вам по дороге сообщу.

Интересоваться у Мигеля судьбой пленного было бы верхом бестактности, и Шаунбург ни о чем спрашивать не стал. Сел в машину рядом с Мигелем и предложил спутнику бутылку с вином.

- Спасибо. - Мигель сделал несколько сильных глотков, молча возвратил бутылку Шаунбургу, закурил и тронул машину с места.

- Положение у нас аховое, товарищ Верховен. - Сказал Мигель через несколько минут. - Не безнадежное, но критическое. Ночью по всей республиканской зоне объявлено чрезвычайное положение...

- А до этого, тогда, что было? - удивился Баст.

- Уровень истерии разный. - Объяснил Мигель. - Вчера... Вы, товарищ Верховен, по-видимому, не в курсе, но еще позавчера в Париже начался процесс над сотрудниками русской разведки, ставившими целью физическое устранение Троцкого, Седова и других руководителей Четвертого Интернационала. Я сам, честно говоря, тоже не знал... А жаль. Здесь, оказывается, со вчерашнего вечера начались выяснения отношений между коммунистами и ПОУМ, и кое-кому уже пустили кровь.

- Черт! - выругался Шаунбург, которому совсем не нравилось "просачиваться" сквозь страну, охваченную смутой и кровавой враждой бывших союзников.

- Вот именно. - Согласился Мигель. - Армейское руководство призвало стороны к сдержанности и приказало выставить на дорогах заслоны, чтобы воспрепятствовать несанкционированному передвижению частей, а такие попытки, вроде бы, уже состоялись... В Мадриде с утра идут переговоры, и коммунисты "Марксом клянутся", что ничего против ПОУМ не затевали, и обвиняют троцкистов в попытке переворота и открытом терроре. ПОУМ, понятное дело, в долгу не остается, и анархисты склонны поддержать левых марксистов, поскольку коммунисты их кое-где уже сильно достали. Но это не все.

- Что еще? - обреченно спросил Шаунбург.

- Ночью корпус безопасности объявил тревогу в связи с вероятностью появления в округе "неопознанной" группы диверсантов. В Ибросе - это километров пятьдесят на юго-запад - ночью убиты три офицера РККА...

- Командира. - Автоматически поправил рассказчика Шаунбург.

- Командира. - Согласился Мигель. - И один из них чуть ли не полковник...

- Беда. - Подытожил положение Баст.

- Беда. - Не стал спорить Мигель. - И это ведь вы еще не знаете, товарищ Верховен, что в полдень посыльный из штаба карабинеров сообщил о "переходе линии фронта в районе Пуэрто Альто высоким блондином, предположительно, немцем, не знающим испанского языка..."


4. Майор Габриел де Винсенте, штаб корпуса карабинеров, Куэнка, Испанская республика, ночь с 17 на 18 января 1937


- Проходите, пожалуйста. - Полковник Теодоро говорил по-испански с легким, но отчетливым акцентом неясного происхождения. Венесуэла? Боливия? Парагвай? Габо никак не мог уловить главную особенность произношения полковника, отсюда и неуверенность в отождествлении акцента. Впрочем, скорее всего, дон Теодоро и вовсе - русский, и тогда все сложности с опознанием могут отправляться прямиком в тартар. Все равно, проку от них - ноль, а мороки... Мороки может оказаться непозволительно много.

- Садитесь, майор. - Предложил полковник, кивком указав на стул рядом с письменным столом, и Габо обратил внимание, что обращение "товарищ", принятое везде, в республике, не прозвучало пока ни разу. - Курите...

- Спасибо. - Габо не стал ждать повторного приглашения и, сев к столу, неторопливо закурил.

- Слушаю вас, товарищ Висенте - Усмехнулся полковник, выделив слово "товарищ" ироничным подъемом интонации.

Он тоже сел и тоже закурил, и Габо подумал, что люди этого типа играют всегда и со всеми.

"Как коты с мышами..."

Но поддаваться на подначки дона Теодоро Габо не собирался.

- Товарищ полковник, мне сказали, что вы интересуетесь... - Он сделал паузу, подбирая подходящее слово. - Любыми необычными инцидентами?

Майор Висенте начал служить в корпусе карабинеров еще тогда, когда нельзя было представить себе - даже и в дурном сне, - что возможен обмен информацией с такими людьми, как дон Теодоро. Но Габо сам сделал свой выбор, и жалеть теперь было уже не о чем, потому что бессмысленно.

- Да. - Кивнул полковник. - Интересуюсь.

- Вчера ночью в Ибросе... - Габо встал и, подойдя к карте, безошибочно ткнул пальцем в кружок, обозначавший этот маленький городок на юго-востоке.

Однако, как тут же выяснилось, для полковника Теодоро это уже были действительно "вчерашние" новости.

- Спасибо. - Сухо поблагодарил он, останавливая Габо. - Я в курсе. Нам сообщили... русские коллеги.

"Русские?! - Удивился Габо. - Ты хочешь сказать, что ты...? А может быть, ты поляк или венгр?"

Могло быть и так. Но не испанец. Сейчас Габо в этом уже не сомневался.

- Есть еще одна старая новость... - сказал он скучающим голосом.

Майор Винсенте был не стар, но опытен, и играть в игры "кто кого" тоже умел. На службе научился...

- Что за новость? - полковник медленно встал из-за стола и так же неторопливо подошел к карте, рядом с которой стоял Габо.

- Вчера утром в районе Пуэрто Альто контрабандисты провели через линию фронта одного интересного человека...

- Любопытно. - Пыхнул дымом полковник Теодоро.

"Он не знал?!"

- По описанию речь идет о высоком молодом мужчине. - Сказал Габо, не забыв показать, где именно перешел линию фронта "любопытный человек". - Возраст двадцать пять - двадцать восемь, рост выше среднего, блондин, крепкий, спортивный, но не военный. Нет выправки. - Объяснил Габо. - Одет просто... хочет выглядеть, как небогатый горожанин или сельский учитель... носит очки, но не обязательно нуждается в них. Вроде бы не говорит по-испански...

- Вроде бы или не говорит? - уточнил полковник, с интересом изучая карту.

- Не говорит. - Кивнул Габо. - Но иногда возникает ощущение, что понимает.

- Контрабандисты - ваши люди, майор? - дон Теодоро обернулся наконец и посмотрел Габо в глаза.

- Один из них. - Кивнул Габо, поскольку это все равно было очевидно. - Не мой, но наш.

- Есть еще подробности? - полковника рассказ о незнакомце явно заинтересовал.

- Возможно, он немец, но полной уверенности нет.

- Немец... не знающий языка... - полковник отвел взгляд, он снова смотрел на карту. - Несколько гротескно, не находите? Куда он делся?

- Остался на шоссе Сьера Невада. - Усмехнулся Габо. - Примерно здесь. - Указал он дымящейся сигаретой и едва не прожег по неосторожности карту. - Один.

- Один. - Повторил за ним полковник. - Есть продолжение?

- Возможно. - Габо постарался не показать, что смущен своей оплошностью: еще не хватало прожечь сигаретой дыру в карте начальника!

- Возможно. - Сказал он. - Полной уверенности, конечно, нет, но...

- Продолжайте, пожалуйста! - предложил полковник. - Любые предположения. Я вас слушаю самым внимательным образом.

По-видимому, Габо сумел его заинтриговать.

- Вот тут... - аккуратно, пальцем, показал на карте Габо. - Почти двести километров на северо-восток... Вероятно, часов около пяти по полудни... Точнее, не скажу. - Пожал он плечами. - Вырезан пост карабинеров. Два рядовых убиты выстрелами в упор, сержант - взрывом гранаты... и лейтенант... Его, видите ли, пытали, товарищ полковник... а потом убили. По всей видимости, убийцы - их было трое или четверо - приехали на автомобиле, и карабинеры подпустили их вплотную...

- Люди в нашей форме... - задумчиво кивнул полковник Теодоро. - Но ведь Иброс тоже недалеко... относительно. Почему вы связываете это происшествие с переходом линии фронта?

- Карабинеры, обследовавшие место преступления склонны предполагать, что диверсантов было много... Сельские карабинеры... и ведь там уже темно.

- Понимаю. - Полковник снова смотрел на Габо. - Но пока не знаю того, что знаете вы.

- Есть свидетели, видевшие примерно в это же время и примерно в тех же местах, - Габо провел пальцем по карте, указывая на места, которые имеет в виду. - Старый потрепанный "Фиат"... а в нем двух мужчин в республиканской форме, и один из них блондин...

- Дороги перекрыты? - глаза полковника сузились. - Мне нужен этот блондин! Понимаете, майор, он мне нужен!

- Я понимаю. - Габо понимал, он очень хорошо понимал, что имеет в виду полковник Теодоро. Он и сам чувствовал запах удачи...

- Нет, майор. - Медленно покачал головой дон Теодоро, его глаза вдруг стали холодными как лед. - Вы даже представить себе не можете, как он мне нужен...


5. Кайзерина Альбедиль-Николова, полевой госпиталь республиканской армии в Эль-Эспинар, Испанская республика, 18 января 1937, вечер


Как-то незаметно - за немногие эти дни - вечерние посиделки с Лешаковым-Тревисином превратились едва ли не в традицию. И неудивительно, если вникнуть. Иностранной журналистке, не говорящей по-испански и не принадлежащей ни к одной из левых партий, в испанском армейском госпитале и поговорить, в общем-то, не с кем. Даже врачи, включая профессора Бергансу, кроме испанского не знали толком ни одного языка. Ну, немного французский... Но совсем чуть-чуть... И, собственно, все. Среди раненых, правда, было несколько немцев, англичан и французов, но они по большей части оказались людьми неинтересными, то есть, не интересными Кайзерине лично. С ними можно было, разумеется, переброситься парой-другой фраз, но говорить совершенно не о чем и незачем. А Лешаков, такое дело, и по-французски бегло говорил, и немецкий неплохо знал, да и сам по себе - человек неглупый и непростой. Интересный, одним словом, человек, и собеседник великолепный.

- Интересный типаж. - В восхищении покачал головой Лешаков. - Вот, поверите ли, Кайзерина, все время кажется, ну все! Уж столько всего в жизни видел, столько людей разных встречал... Нечем меня больше удивлять, и некому. Ан, нет!

- Да, бросьте, Алекс! - улыбнулась Кейт. - Можно подумать, в вашей бригаде он один такой!

- А, может статься, что такой, и в самом деле, один!

Речь шла о капитане Натане - теперь уже, впрочем, майоре - неожиданно посетившем Кайзерину с "визитом вежливости" сразу после обеда. Откуда Джордж узнал, что она ранена, как выяснил, в каком именно госпитале находится - все это, как и многое другое, связанное с этим странным человеком, оставалось за кадром. Не то чтобы не озвученное, но и не проясненное. Мыслимое, но не обязательно фактическое...

Про него говорили, что в Великую Войну, когда он стал офицером гвардейской бригады, выглядел он и говорил совсем не так, как теперь. Намекали, что тогда в его происхождении ошибиться было невозможно, "хотя теперь действительно..." Так, да или нет? - хотелось спросить этих рассказчиков, но Кайзерина помалкивала, пытаясь представить, что должен испытывать человек, "ломающий" себя под стандарт. Но действительно ли он "сделал себя сам", как говорят американцы? Возможно. Может быть, но необязательно. С тем же успехом он мог оказаться отпрыском какой-нибудь старой сефардской семьи, на что намекала его фамилия. А старые семьи - это старые семьи, не так ли?

А еще поговаривали, что, разругавшись вдрызг с однополчанами, капитан Натан вышел в отставку и, не имея средств, служил, чуть ли не швейцаром в "Харродсе". Могло такое случиться? Почему бы и нет, но факт, что приехав в Испанию, он показал себя не "галантерейщиком", а отважным человеком и грамотным офицером. Не считая того, разумеется, что со своими честью и достоинством носился никак не менее, истинного джентльмена.

- Я видел его в бою... - помолчав, словно что-то вспоминал, сказал Лешаков. - Пулям не кланяется, хотя я теперь и неуверен уже, что это добродетель. Но бог с ним, баронесса. Бог с ним! Знаете, кто удивил меня в последнее время более других?

- Не знаю. - С удовольствием призналась Кейт, ожидая какого-то необычного продолжения. Интересного рассказа, на которые Лешаков был мастер, парадоксального умозаключения, какие умел он иногда - как бы случайно - высказывать в обыденном, в общем-то, разговоре.

- Вы. - Совершенно серьезно заявил Лешаков. - Вы, Кайзерина - человек, который не перестает меня удивлять.

- Я? - поразилась этому признанию Кейт. - Но помилуйте, Алекс! Вы мне уже это говорили! Баронесса, то да се... Сколько можно!

- Да, много можно. - Улыбнулся в ответ Лешаков. - Красивая женщина, да еще умная... Смелая... Но то, что вы пишете такие стихи, я и представить себе не мог.

- О, господи! - поморщилась Кайзерина.

Ей было неприятно даже упоминание об этой истории, не то, что сама "история", которую ничем кроме "бабской глупости", объяснить она не могла. Но вот на Лешакова ее "интеллектуальный экзерсис", как ни странно, впечатление произвел.

"Впрочем, не странно..."

Джордж тоже "поплыл". Ведь на любого самого тертого мужика всегда найдется своя "простительная слабость". Но вот простительна ли была ее собственная слабость, это уже совсем другой вопрос.

"Вот дура-то! Ох!"

Однако сделанного не воротишь, ведь так? Ну, где-то так, как обычно говорит Баст.

А приключилась с ней вот какая история.

Как-то раз, во время неспешной прогулки по живописным окрестностям асьенды, все тот же Лешаков рассказал Кайзерине, - под настроение - как угораздило его попасть в госпиталь, и почему вместе с ним здесь оказался старший лейтенант Красной Армии Дмитрий Пронин.

- Немцы прорвали фронт на участке наших соседей-испанцев. - Рассказывал Лешаков, прихрамывая рядом с Кайзериной по пустынной дорожке обсаженной по краям пиниями. - Это, если помните, еще 12 декабря случилось... Слева от нас бригада поумовцев стояла, практически без артиллерии. Танки прошли через их порядки, как разогретый нож сквозь масло. Командование пыталось заткнуть прорыв бригадой анархистов из резерва, но те после двух неудачных контратак разбежались. Националисты захватили мост и наступали на Тордесильяс... Впрочем, это история с географией, и ее можно опустить... Скажу только, что если бы немецкие танки прорвались к Тордесильясу, русским танкистам, которые только-только овладели Вальядолидом, пришлось бы разворачиваться, чтобы парировать фланговый удар... Сложно. - Кивнул он, взглянув на лицо Кайзерины. - Без карты просто беда...

В общем, все сводилось к тому, что на пути у немцев, а это был танковый батальон 1-бригады "Дер Нойе фрайкор", оказалась высота, прикрывающая дорогу в речном дефиле. А на высоте - Лешаков не помнил, чтобы у холма было собственное имя, во всяком случае, он его не знал - укрепились несколько танков разведроты из бригады Павлова и группа бойцов-интернационалистов... И было их совсем недостаточно, чтобы удержать высоту до подхода своих, и "легкая кавалерия" не спешила прийти на помощь...

Лешаков рассказывал об этом будничным тоном, - "Война, мадемуазель, одна лишь чертова война" - но за ровной интонацией и простыми словами чувствовался нерв. И как-то так случилось, что повесть Лешакова задела в памяти Кайзерины совершенно неожиданную струну.

Высота, горящая роща, и бойцы, которых осталось всего несколько... Она не помнила, чьи это стихи, и музыку помнила с пятого на десятое, но песня буквально звучала сейчас в ее ушах. Это было какое-то чуть ли не детское воспоминание: черно-белое кино по телевизору, черный дым, белая искрящая ракета, голос за кадром...

И вот что интересно, вернувшись в госпиталь, она обнаружила, что все еще слышит голос безымянного для нее певца, и слова помнит почти наизусть. И ей вдруг дико захотелось спеть эту песню самой. Разумеется это был род безумия. Возможно, истерика, догнавшая, наконец, Кайзерину в этом мире и на этой войне. Но как бы то ни было, проснувшись ночью, она поняла, что пока не выпустит из себя эти слова и эти смыслы, уже не успокоится. Однако и по-русски не споешь...

"Придется переводить..." - решила Кайзерина, закуривая и пододвигая к себе блокнот и карандаш.

"Что ж..."

Логично было предположить, что Кайзерина Альбедиль-Николова станет переводить песню на немецкий или - на худой конец - французский язык. Однако безумие на то и "девиантное состояние", чтобы совершать "всякие глупости".

Ей вдруг вспомнился Джон Корнфорд из роты "Ноль". Он был совсем еще мальчик и писал чудные стихи...

В общем, в конце концов, она перевела песню на английский, что оказалось не просто трудно, а очень трудно. Но дело того стоило. На следующий день - даже зверски не выспавшись - она впервые после ранения почувствовала себя счастливой...

- Чему вы улыбаетесь,... баронесса?

- Да, так... - она даже смутилась.

Вот так всегда: начинает за здравие, а...

"Непоследовательная я!"

А сегодня проехал майор Натан. Он был безукоризненно любезен и чрезвычайно мил. Привез букет цветов и пару бутылок отменного испанского бренди - сладкого, душистого, несущего вкус и аромат созревшего винограда и солнечное тепло... В общем, она растрогалась от его щеголеватой галантности, опьянела от коньяка, и... И, взяв у ирландца, сопровождавшего майора - этого парня звали Фрэнк Макгиди - гитару-семиструнку начала наигрывать, хотя движения левой руки на грифе и отдавались ноющей болью в плече. Перебрала струны раз, другой. Вывела мелодию, удивляясь тому, что получается и вдруг, неожиданно даже для себя самой, запела...

Small copse on hill was burnt by fire,

With bloody sunset spitting lead...


Дымилась роща под горою,

И вместе с ней горел закат...

Нас оставалось только трое

Из восемнадцати ребят.

Как много их, друзей хороших,

Лежать осталось в темноте -

У незнакомого поселка,

На безымянной высоте.


Сержант Макгиди плакал... Слезы стояли в "равнодушных" прозрачных глазах майора, повело и Лешакова, а у нее просто текло и текло по щекам, - градом, словно прорвало, наконец, давно готовую рухнуть плотину...


Глава 11. Мадрид-Рим

1. Турин. Королевство Италия. 19 января 1937 года. 6 часов 30 минут

Как и все большие железнодорожные вокзалы, Порто-Нуово уже в ранние утренние часы наполняется удивительной, порой непонятной стороннему наблюдателю суетой, ускоряя ритм и наращивая громкость по мере движения стрелок часов к полудню. Перестук колес, скрип тормозов, удары вокзального колокола - прибывают и отходят поезда; вездесущие носильщики с гружеными и пустыми тележками снуют сквозь клубы паровозного пара, словно грешные души в Аду Вергилия; и дворники - Ангелы Господни, перекрикиваясь, обмениваются новостями и шутками, заканчивая под шарканье метел свою ежеутреннюю работу. Немногочисленные ещё пассажиры оживляют залы ожидания суетливыми передвижениями, а у билетных касс уже нарастают цепочки очередей. И всё это под аккомпанемент паровозных гудков, железного клацанья сцепок, шипения стравливаемого пара, равномерного постукивания молоточков обходчиков - музыка железных дорог. Быть может, нечто подобное и вдохновило автора Болеро?

Но на вокзалах, как и в жизни, радость часто сталкивается с горем, а встречи чередуются с расставаниями. На перроне спешат, в депо - работают, в кабинете начальника вокзала пьют граппу и курят контрабандные египетские сигареты. В ресторане играет патефон, и чей-то очень знакомый голос с легким акцентом - американец? Немец? - поет неаполитанские песни. В зале ожидания - нервозный настрой задают громкоголосые женщины и кричащие младенцы. А на задних путях у пакгаузов к недлинному составу товарно-пассажирского поезда сцепщики цепляют ещё один - с зарешеченными окнами - вагон. Лязганье буферов, лёгкий рывок состава и вот уже его двери открыты для новых пассажиров и не оставляющих их ни мгновение в одиночестве "сопровождающих лиц". Вооруженных. И в форме.


***


Из выехавшего прямо на рампу перед пакгаузами тюремного фургона, конвоиры-карабинеры вывели несколько человек закованных в наручники, и без особой спешки препроводили в вагон готового к подаче на посадку - всех прочих пассажиров - состава. Простукивавший буксы пожилой седоусый смазчик о чём-то спросил старшего конвойной смены, показав рукой на карабинера с огненно-рыжей шевелюрой, ведущего за длинную цепь, прикреплённую к наручникам, представительного господина в дорогом костюме. Капрал, подтянутый, моложавый, в лихо заломленной на бровь пилотке, сухо ответил. Но, судя по выражению лица рабочего, ответ того более чем удовлетворил.

"Чёрт возьми!" - выругался про себя Роберт, так и не научившийся читать по губам.

Впрочем, за сотню метров даже через бинокль хрен разберёшь: кто кому и что там сказал.

"Самое главное я все-таки увидел. "Инженера" этапируют в Рим именно сегодня и именно этим поездом". - Роберт не удержался и чихнул, пыли на чердаке главного здания вокзала, куда он проник под видом рабочего-электрика, было - хоть отбавляй!

Похоже, почти за семь десятков лет, прошедших с момента завершения строительства, на этом чертовом чердаке никто ни разу не прибирался. Лишь редкие тропинки, протоптанные в слое пыли перемешанной с голубиным помётом, давали представление о том, что может вызвать интерес человека в этом огромном и грязном помещении под гулкой высокой кровлей, подпертой темными балками.

Стараясь не загребать ногами тут же взлетающие к потолку многолетние наслоения пыли, напоминавшие слои придонного ила в заболоченных озерцах, Роберт на цыпочках прокрался к выходу на лестницу. Бинокль был уже надёжно спрятан в футляр и зарыт среди инструментов в глубине объёмистой сумки. Рабочая куртка, кепка и специальная сумка могут превратить практически кого угодно в человека-невидимку.

Нужно лишь верить в то, что эта одежда - твоя. Крепко верить. И тогда никому до тебя не будет дела. Правило простое, но теория суха, как правильно заметил однажды геноссе Гейне, и лишь древо жизни всегда дает зеленые побеги... Старые подпольные крысы обходились без теории, они были практиками.

Роберт неторопливо - спешить и суетиться нельзя - спустился по боковой, служебной, лестнице, миновал просторный вестибюль, заполненный шумными мельтешащими людьми, и вот она - привокзальная площадь. Осталась самая малость - выйти из здания вокзала, остановиться, закуривая на крыльце, и перевесить сумку с инструментами с правого плеча на левое - большой латунной застёжкой к себе.

"Вот и всё. И не надо никому звонить. Что знают двое - знает и свинья, как говорил наш управляющий имением, а он постоянно встречался с ними... и чаще всего в зеркале". - С этой мыслью Роберт спустился по немногим гранитным ступеням и в несколько шагов достиг края тротуара, где и остановился, словно раздумывая, переходить ли ему улицу, или нет.

Впрочем, кареглазому брюнету - невысокому, но крепко сбитому - в одежде рабочего недолго пришлось стоять у края тротуара. Через "полсигареты", урча мотором и стреляя выхлопом, подкатил маленький трёхколёсный фургончик, - сотни подобных, построенных на основе мотоциклов, колесили по всему Турину, - приглашающе распахнулась фанерная дверь кузова, и вот уже тротуар пуст, лишь непогашенный окурок, брошенный около решетчатого люка сливной канализации, испускает тонкую струйку сизовато-белого дыма.


2. Атташе посольства СССР в Испанской республике Лев Лазаревич Никольский, Мадрид, Испания, 19 января 1937, полдень

- Ситуация под контролем. - Еще раз повторил Никольский. Его нервировала взвинченная "истерическая" обстановка, царившая в посольстве, но сказать этого вслух он не мог.

Во-первых, старший майор Государственной Безопасности Никольский прекрасно понимал, что в сложившихся обстоятельствах посол не мог не нервничать. На Полномочного Представителя СССР в Испанской Республике давила Москва и, возможно, не просто "Москва", а сам "хозяин". А во-вторых, Никольский знал - и, вероятно, лучше всех присутствующих - кем на самом деле являлся Марсель Розенберг. Впрочем, командарму Якиру это, по-видимому, тоже было известно. Никольский уже успел обратить внимание, как выстраивает свои отношения с послом командующий армейской группой. Весьма неординарно, следует отметить, и где-то даже изящно.

"Умеет. - Отметил про себя Никольский. - Недаром на ПУ РККА выдвигался... Не солдафон..."

- Итак, - Розенберг был высок и хорошо сложен. Двигался легко. По-русски говорил без акцента, хотя родным языком для него был то ли польский, то ли немецкий. Биография его не афишировалась, и даже сотруднику НКВД Никольскому трудно было судить, что в ней правда, а что ложь. Но то, что этот европейски образованный и аристократически воспитанный человек уже двадцать лет выполняет весьма деликатные разведывательно-дипломатические миссии высшего партийного руководства, он знал.

- Итак. - Разумеется, это был вопрос, хотя и не обозначенный интонацией.

- Ситуация под контролем. - Ответил Никольский.

- Я бы хотел услышать более определенный ответ. - Сказал от окна командарм. Он простецки присел на подоконник и следил за разговором оттуда.

Сидел, крутил в пальцах спичку, спокойный, внимательный. Слушал, демонстрируя отменную выдержку, но тоже нервничал. Теперь вот заговорил.

- Проводится работа по агентурному вбросу информации, компрометирующей троцкистов вообще, и ПОУМ в частности. - Никольский решил, что в нынешних обстоятельствах наиболее уместна такая несколько "казенная" и обезличенная по форме речь. - Намечены и осуществляются оперативные мероприятия, направленные на недопущение...

- Лев Лазаревич! - неожиданно улыбнулся Розенберг. - Не надо "мероприятий"! Скажите лучше, как вы считаете, ПОУМ выступит? Я имею в виду вооруженное выступление.

- При определенных обстоятельствах, несомненно. - Врать не следовало. Розенберг и сам, наверняка, умел "читать" расклад сил.

- Почему же они не выступили до сих пор? - Спросил Якир.

- Потому что существует мнение, что вооруженное выступление будет на руку националистам. - Никольскому не хотелось этого говорить, но в этом кабинете трескучие фразы из передовицы "Правды" не пройдут. Другой уровень осведомленности и ответственности, да и власти...

"Власть кружит головы? Хорошо, если так..."

- Ну, что ж, - кивнул Розенберг. - В этом заключено гораздо больше правды, чем нам хотелось бы.

Знать бы еще, что он имел в виду...

- Да, - согласился Якир. - Это серьезный довод. Одно дело сломать их сразу и бесповоротно, и совсем другое - ввязываться в долговременный вооруженный конфликт.

- Красной Армии в нынешних обстоятельствах делать этого категорически нельзя. - Розенберг отошел к письменному столу и открыл портсигар. Курил он, как заметил Никольский, не папиросы, а сигареты. Он и вообще выглядел европейцем, вел себя как европеец, говорил, одевался... Возможно, и думал. Портрет дополняла молодая жена - фактически официальная любовница - красавица-балерина Марьяна Ярославская.

- Как долго будет себя сдерживать руководство ПОУМ? - спросил он, закуривая.

- Будет зависеть от того, как поведет себя компартия. - Сразу же ответил Никольский. - Чью сторону займут анархисты. Что скажет завтра на суде в Париже Зборовский...

"Или кого еще арестуют в Москве..." - но этого Никольский, естественно, вслух не произнес. Он много лучше других представлял себе, что сейчас происходит в Москве. Знал, например, что второй открытый процесс над троцкистами, который должен был состояться еще в декабре, так и не состоялся. Но и это, если подумать, ни о чем еще не говорило. Теперь могло случиться все, что угодно. Абсолютно все...

- Много переменных, очень сложно предугадать, кто и как вмешается в развитие событий. - Вот что он сказал вслух.

- Я приказал не вмешиваться в дискуссии и держать видимость нейтралитета. - Якир потянулся было к карману - хотел, наверное, достать папиросы - но руку остановил на полпути. Сдержался. - Нам открытый конфликт не к чему. Во всяком случае, не сейчас.

- Согласен с вами, Иона Эммануилович. - Аккуратно выдохнув дым, "подал свою реплику" Розенберг. - Троцкий, к слову, тоже старается сгладить конфликт. - В "Вестнике оппозиции" громы метает, но в шифротелеграммах просит "товарищей из ПОУМ" не спешить, чтобы, как он пишет, "не погубить дело революции".

"Интересно, - сделал заметку Никольский. - Это он специально мне намекнул, что и помимо меня каналы имеет?"

- Террор, однако, на убыль не идет. - Возразил он.

- А террор к делу не пришьешь. - Усмехнулся в ответ Розенберг. - Никто ведь ответственности на себя не берет.

- Да, - кивнул Якир. - Не эсеры...

- Не эсеры... - Задумчиво повторил за Якиром Розенберг. - В восемнадцатом году...

Никольский знал, что происходило в 1918 году, но он был не Дзержинский, и заходить так далеко, как зашел "Железный Феликс", себе позволить не мог.

- Мы работаем над этим вопросом, товарищ Розенберг. - Сказал он.

"Но повод просто замечательный..."

- Однако, - добавил Никольский, едва только уловил искру понимания, промелькнувшую в глазах посла. - Пока мы не создали более благоприятных обстоятельств... было бы крайне желательно, чтобы товарищ Командарм 1-го ранга переговорил с военным руководством поумовцев и вообще с военными... Выехать с инспекцией в войска, произнести речь...

- Неплохая идея. - Согласился Якир. - Но в данной ситуации мой выезд в войска может быть интерпретирован в отрицательном смысле.

- Повод можно создать. - Осторожно возразил Никольский, видя, что Розенберг не вмешивается. Покуривает у письменного стола, слушает, но молчит.

- Например? - а вот Якир, судя по всему, воодушевился, он увидел пути к реальному действию и готов был осуществить его в разумных, разумеется, пределах.

- Под Саламанкой возник тактический тупик...

- Вечная ничья. - Усмехнулся Якир. - Но мы, я думаю, способны переломить ситуацию, и мы ее переломим.

- Вот и повод. - Осторожно предложил Никольский. - Там как раз сильны позиции ПОУМ и Дурутти.

- Повод неплох, но недостаточен. - Покачал головой командарм. - В военном отношении Мерецков вполне способен справиться с ситуацией и без моего вмешательства. Люди это знают.

- Посещение госпиталей. - Предположил тогда Никольский.

- Для командующего армейской группой повод мелковат. - Вмешался в разговор Розенберг. - Но туда едет с концертом Виктория Фар, и это меняет дело.

- Виктория Фар... - Ну, Якир не мог не знать, что она в Испании. В армии только о ней и говорили, но, видимо, ему такой вариант в голову не пришел.

- Сегодня она выступает в Мадриде. - Сказал между тем Розенберг. - А вы... ведь может случиться, что вы были заняты, Иона Эммануилович? Командующий - человек загруженный... Мы с Марьяной примем ее здесь, а послезавтра вы могли бы встретить ее на концерте... Где она выступает? - повернулся он к Никольскому.

- В госпитале Эль-Эспинар, товарищ Розенберг. - Сразу же ответил Никольский. - Это как раз "Саламанкское направление".

- Ну, вот и повод. - Кивнул Розенберг. - И госпиталь, и направление, и мадемуазель Фар.

- Да, пожалуй. - Согласился Якир и все-таки закурил.

"Не подведи, Федя!" - Взмолился мысленно Никольский, глядя на то, как закуривает командующий.

Если бы он верил в бога, богу бы и помолился. Но он не верил ни во что. Теперь уже - даже в коммунизм. Оставалось надеяться на людей.

3. Виктория Фар и Раймон Поль, Мадрид, Испанская республика, 19 января 1937 года, вечер.

- Ну! - Глаза сверкают, и сини в них сейчас гораздо больше, чем обычно.

И прилив крови к лицу ей тоже идет.

"И куда подевалась наша аристократическая бледность?"

Ну и в довершении картины наблюдались ведь еще и трепещущие крылья носа - почти прозрачные крылышки феи - и "бурно вздымающаяся грудь"!

- Ты давно смотрелась в зеркало? - Федорчук даже прищурился, чтобы удержать в себе и, значит, скрыть от нее рвущиеся на волю любовь и восхищение. Впрочем, под синими стеклами очков хрен что разглядишь.

- Не заговаривай... те мне зубы, месье! - Она тоже прищурилась, и теперь там, в тени длинных ресниц посверкивала сталь драгунских палашей. - Ну?!

- Баранки гну! - по-русски ответил Виктор.

Это он зря, конечно, сделал, несмотря даже на то, что они были одни, а стены вокруг - толстые. Достаточно одного раза, чтобы посыпались все легенды и все тщательно выверенные "внутренние конструкции". Но сделанного не воротишь, и на старуху бывает проруха.

- Ты, что! - взвилась Татьяна. - Совсем крыша поехала?!

Возмутиться возмутилась, и лексикон, что характерно, весьма определенного свойства вдруг всплыл, но при том все это шепотом, едва ли не беззвучно.

"Н-да... и кто же это кто, так владеющий телодвижениями души, Татьяна или Жаннет?"

Жаннет как будто легкомысленнее, но это только так кажется. Виктор в этом успел уже отчасти разобраться. Француженка действительно была молода и несколько излишне "весела", но одновременно заметно упрямей и, если так можно выразиться, упертей Татьяны. И коммунисткой-подпольщицей, а затем советской военной разведчицей была именно она, а не менеджер по персоналу Татьяна Драгунова. Однако дела обстояли куда более замысловато, чем можно было заподозрить, исходя из простой схемы: "вселенец" - донор. Виктор и на себе это чувствовал, и в Татьяне видел. Виктория Фар не только по имени, но и по существу не была уже ни Татьяной, ни Жаннет, хотя личность "вселенки" и доминировала. Однако изменилась и она, и, вероятно, по-другому и быть не могло: другая жизнь, другие люди.

- Извини. - Сказал Федорчук по-французски и, подойдя к ней, обнял и поцеловал. С закрытым ртом говорить невозможно.

- Все, все! - остановил он ее, когда поцелуй себя "изжил" - не продолжать же, в самом деле, до завтрашнего утра!

"А жаль..." - подумал отстраняясь.

- Кайзерина в госпитале Эль-Эспинар, - сказал он ровным голосом, пытаясь побороть сердцебиение. - И ты поешь там послезавтра после обеда. Завтра отдыхаем, послезавтра выезжаем с утра пораньше. Дороги здесь, говорят, лучше, чем на юге, так что есть надежда, что проедемся с комфортом, и не без удовольствия.


4. Акви-Терме. Королевство Италия. 20 января 1937 года. 2 часа 08 минут

Стоянка товарно-пассажирского на Рим здесь, в Акви-Терме, всего каких-то десять минут. По итальянским меркам - поезд следовал практически без остановки, но можно было предполагать, что все, кто способен себе это позволить, вылезут на перрон - перекурить на холодке. Погода стояла приятная, хоть и зимняя, и люди наверняка не откажут себе в "маленьком удовольствии". Но, разумеется, не все, отнюдь не все...

Но поезд еще не пришел, и пока ярко освещенный электрическим светом перрон был совершенно пуст - маленький город, маленькая станция - только в самом конце, у края рампы и почти в тени стояли два "Фиата" "Ардита" Железнодорожной Милиции Национальной безопасности. Возле одного из них нетерпеливо переминался с ноги на ногу capo squadra с кинжалом на поясе, то и дело теребя застёгнутый клапан бустины. Высокий, светловолосый, похожий на уроженца Севера, он явно нервничал, - пару раз доставал из кармана форменных брюк пачку "Национале", но огладывался на вторую машину и прятал сигареты обратно.

Гудок паровоза издалека и, в принципе, заранее известил о прибывающем поезде, и тут же на платформу выскочил дежурный по станции. Оглянулся боязливо на чернорубашечника, и припустил рысью к месту остановки локомотива.

Сержант проводил станционного служащего взглядом и подошёл ко второй машине. Он что-то коротко сказал в приоткрытое окно водительской двери, откуда тянулся еле заметный в ночном воздухе сигаретный дымок. Почти сразу же взвыл стартер и завёлся двигатель. Через секунду заработал мотор и другого автомобиля. Сизый вонючий выхлоп быстро истаивал, выходя за освещённую часть платформы.

"А вот и состав, - подумал "сержант", наблюдая за подходящим с шумом и лязгом поездом и в который уже раз проводя рукой вдоль клапана пилотки. - Ну, всё! Все! Работаем!"

Состав шумно тормозил и, окутываясь паром, выезжал из тьмы на свет.

Подобравшись, сержант обогнул "Фиат" и быстро распахнул правую пассажирскую дверь. Из автомобиля, разминая затекшие в тесном салоне ноги, вышел capo manipolo. На его кителе сразу бросались в глаза медали: "В память марша на Рим" и "За десять лет службы в Добровольческой милиции".

- Не мандражи, Венцель. - Вполголоса бросил он по-немецки "сержанту" и широко улыбнулся, переходя на итальянский. - Смотри, ночь-то какая! Отличное время убить врага или умереть самому, как считаешь?

- Не до поэзии сейчас... - настроение у "сержанта" явно не улучшилось. - Согласись, Роберт, только мы двое хорошо говорим по-итальянски, остальные - зубастая массовка... Кстати, телеграф точно не заработает? - Обеспокоенность, просквозившая в голосе Венцеля, была неподдельной, он нервничал все время, и с этим ничего пока сделать не удавалось.

- После того, что Юрг "неосторожно" сделал с аппаратом, а Эрих с телеграфистом? - удивился "лейтенант". - Не спорю, техника требует более бережного к себе отношения, а телеграфист и вообще человек... Это было грубо, не правда ли? - очередной гудок паровоза смазал последнюю реплику Роберта. - Ладно, хорош трепаться! Начали!

"Лейтенант" махнул рукой в сторону станционного здания, тут же распахнулась высокая деревянная дверь и как чёртики из коробочки на платформу выскочили два человека в форме рядовых Добровольной Милиции: один - высокий и худощавый, второй - крепыш среднего роста с тяжелым подбородком. Быстрым шагом они устремились к "командиру", придерживая висящие на плече пистолет-пулемёты "Виллар-Пероза".

Лязгнув сцепками, состав остановился, причём стоящие на перроне "чернорубашечники" оказались как раз напротив хвостового - тюремного - вагона. Зарешеченные окна его были темны, тускло светили лишь ночник в купе кондуктора, да в вагонной уборной - дежурный фонарь.

Роберт подошёл к двери рабочего тамбура и настойчиво постучал. Через минуту дверь распахнулась, и в проёме показалось сонное лицо кондуктора. При виде офицера он начал судорожно застёгивать форменную куртку и даже попытался встать смирно. Суетливость кондуктора в другой ситуации выглядела бы забавно, но сейчас...

- Вызови ко мне начальника караула! - отрывисто бросил "лейтенант" и, видя замешательство в лице железнодорожника, добавил: - Шевелись быстрее, ботва картофельная!

Что больше повлияло на скорость, с которой кондуктор метнулся вглубь вагона, - то ли приказной - непререкаемый - тон Роберта, то ли грозный вид "заслуженного фашиста", - не важно. Но глухой удар тела о полуоткрытую дверь где-то внутри, сопровождаемый изощрёнными проклятьями, говорил о том, что приказание выполнялось со всей возможной поспешностью.

Ещё через минуту на пороге тамбура возник капрал карабинеров, на ходу поправляющий белые ремни портупеи. Из-за его плеча боязливо выглядывал кондуктор, потиравший протянувшуюся наискосок через все лицо широкую красную полосу.

- Capo manipolo Додереро, Железнодорожная Милиция Национальной безопасности! Представьтесь, капрал! - с лёгкой нотой брезгливости, почти "через губу" процедил Роберт, легко отмахнувшись обозначением фашистского салюта в ответ на приветствие младшего по званию, резво спрыгнувшего с подножки вагона на платформу.

- Капрал Чеккини, господин лейтенант! Корпус карабинеров. Тюремная стража "Реджина чели". Начальник конвоя. Доставляю группу преступников в Рим. - Выпалив всё это в темпе обычной армейской скороговорки, капрал стал "есть глазами" чернорубашечника.

- Служили в армии? - понимающе протянул "командир манипулы".

- Так точно, господин лейтенант! - Чеккини упорно продолжал именовать Роберта армейским званием, это была максимально допустимая степень фронды, впрочем, вполне простительная, исходя из ситуации.

- Ну, да ладно. Имею приказ обеспечить дополнительную охрану конвоируемых в Рим преступников... - тут Додерер обозначил желание предъявить капралу соответствующую "бумагу", медленно опустив руку за отворот кителя.

В ответ, всем своим видом капрал показал, что избыточные формальности ни к чему, и он только рад заботе проявляемой фашистской милицией о его, Чеккини, безопасности, но к чему такие предосторожности?

- Есть сведения, - отрывисто и значимо цедил слова Роберт, - что возможна попытка нападения на тюремный вагон с целью освобождения конвоируемых преступников. Нам поручено воспрепятствовать тем, кто хочет помешать отправлению высшего фашистского правосудия!

Вид лейтенанта-чернорубашечника, выпячивающего подбородок подобно "почетному капралу" и вещающему будто с трибуны митинга, не вызвал и тени иронии у свидетелей разговора... Какое время - такие и "песни". Что в Рейхе, что в Королевстве.

В результате краткой церемонии "обнюхивания" иерархия была установлена, и капрал, признав главенство "командира манипулы" в вопросах безопасности вверенного ему "контингента", устало подумал:

"Да, пожалуй, если всё так, как говорит этот фашистский говнюк, то нам с нашими "пукалками" нечего и думать "отбрехаться".

Капрал примерно представлял, кого везет, и неплохо знал, на что способны итальянские бандиты. Могло кончиться и кровью, а эти... милиционеры - что сержант, что рядовые - даже на вид парни суровые и тёртые... Ни одного лишнего слова не проронили. Псы, да и только! Да и "трещотки" у них, хоть и старые, но вполне смертоубойные в умелых-то руках... Но, если по совести, было в них, в этих фашистах что-то странное, что никак не давалось капралу "на зуб"... Да и дьявол бы с ними! Ему хотелось спать, а не загадки разгадывать! Странные и странные, и пусть им.

"Велено охранять? Вот пусть охраняют, нам-то что? "


5. Железнодорожный перегон Овада - Кампо-Лигуре. Королевство Италия. 20 января 1937 года, 10 часов 12 минут

За ночь синяк на лице кондуктора набух, оба глаза заплыли, да так, что не помогали ни медные монеты, ни компресс, наскоро сделанный из намоченного холодной водой полотенца. Болело - страшно!

"И ведь не приляжешь! С момента как в Акви подсели чернорубашечники, - глаз не сомкнул, всё боялся, а вдруг... Вдруг прямо сейчас, как в американском кино появятся всадники с замотанными шарфами лицами, и начнут на полном скаку палить по окнам вагона из огромных револьверов. Даром что зарешёченные - так не бронированные же!"

И была эта тревога кондуктора, - человека малообразованного и впечатлительного, пусть и неглупого, иначе не стали бы держать на такой ответственной работе, - настолько сильна, что даже боль разбитого лица отступала временами.

"Хорошо ещё, что новые охранники не потребовали себе сидячих мест, так и стоят - рядовые в тамбурах, а капрал с лейтенантом - в коридоре. Молчат, почти не курят - вот дисциплина-то!"

Из соседнего купе послышалась какая-то возня и звук как от упавшего мешка с углём.

"Никак кто-то с полки сверзился? Пойду, посмотрю..." - с этой мыслью, кондуктор, шипя от боли, открыл дверь своего купе и выглянул в коридор. Последнее, что он увидел - рукоять пистолета, летящая прямо в его многострадальную переносицу. Остатки стремительно уходящего сознания зафиксировали возглас:

- Gefickte Scheisse! Verpiss dich!

И все кончилось.


***


Роберт посмотрел на часы - восемь минут одиннадцатого, скоро Кампо-Лигуре и ключевая точка безумного, вобщем-то, плана, разработанного отмороженным на всю его британскую башку "геноссе Михаэлем". Совпадение нескольких обстоятельств позволяло провернуть всё дело практически "без шума и пыли", и с минимальными кровопусканиями. Взять хотя бы то, что подозреваемых, но ещё не осужденных возили практически в обычных купейных вагонах, разве что с решётками на окнах и дверями купе запирающимися только снаружи. Если бы "Инженера" этапировали в обычном "кандальном"... Да-а-а... Пришлось бы как минимум отцеплять вагон от состава на ходу и забрасывать охрану и подконвойных через вентиляцию дымовыми шашками с какой-нибудь химической дрянью. С неясными шансами на успех.

"И вышел бы гребаный вестерн... со стрельбой и мордобоем!"

Но, поскольку обстоятельства оказались на стороне "университетской сборной", их нужно было использовать по максимуму. Тем более что британец настаивал - фактически требовал, сукин сын - сделать всё возможное, чтобы сохранить жизнь "Инженера". Пусть даже ценой своих собственных...

"И кем он англичанину приходится?"

А Венцель между тем безмятежно дымил в приоткрытое окно вагонного коридора.

"Ну ладно, хоть "Композитор" успокоился, а то ночью дрожал как рысак перед забегом".

Подойдя к Де Куртису, "лейтенант" быстро пожал ему предплечье и взглядом показал на часы обернувшемуся "сержанту".

"Пора!"

Развернувшись - каждый в свою сторону вагона - они бесшумно разошлись, быстро дошли до противоположных тамбуров, и короткими жестами подали сигнал Юргу и Эриху.

"Пора!"

Юрг наглухо заблокировал дверь в соседний, предпоследний, вагон и быстро осмотрел сцепку - работы на пару минут. Эрих снял с плеча пистолет-пулемёт и плавно потянул на себя цилиндр стального цевья. Лёгкий щелчок, и цевьё вернулось на место, а патрон оказался в патроннике.

"Чёртовы макаронники... не могли попроще придумать! Теперь, главное, не зацепить своих при случае, если, конечно, дело дойдёт до стрельбы. Лучше бы не дошло".

Додерер уже приближался к двери четвёртого купе, как внезапно в коридор выглянул капрал Чеккини.

- Господин лейтенант, можно вас на секундочку? У меня есть к вам очень важный и срочный вопрос.

"Что это ему приспичило? Спал бы у себя в купе и в ус не дул... Ага, а руки-то он на виду не держит, и стоит как-то скособочившись. У него там что - пистолет? Похоже, он нас спалил. Kleine Schwuchtel!"

Широко улыбаясь и изображая крайнюю степень готовности ответить на любые вопросы, Роберт приблизился к дверям купе капрала. Но как только тот, всё также боком, попытался проскользнуть в приоткрытую дверь, Додерер схватил его левой рукой за лацкан кителя и резко дёрнул на себя, одновременно ударив ногой по двери.

На пол в купе упало что-то тяжёлое и металлическое.

"Так и знал!" - и практически без паузы "лейтенант" рубанул зажатого дверью поперёк туловища капрала костяшками пальцев правой руки по горлу. Через мгновение он толкнул оседающее тело внутрь купе.

"Не жилец".

Подобрав валявшуюся на полу "Беретту" покойного Чеккини, Роберт выглянул в коридор - убедиться, что никто ничего не заметил. И в этот момент из-за двери высунулось опухшее лицо кондуктора...


***


Переглянувшись с Венцелем, уже стоявшим у двери четвёртого купе, Додерер прошёл вдоль по коридору и закрыл универсальным ключом, взятым с тела капрала, двери всех купе, кроме четвёртого и шестого. Покопавшись в одном из подсумков, он достал оттуда несколько металлических клиньев и ловко вбил их при помощи рукояти кинжала, не заботясь о том, что деревянные накладки могут треснуть, в щели между дверями и стеной.

"Теперь уж точно: никто никуда не пойдёт без посторонней помощи".

Почти одновременно из всех купе раздались возмущённые крики и стук запертых конвоиров.

Де Куртис нехорошо усмехнулся, обнажив жёлтые от табака, но всё ещё крепкие зубы, и достал из-за клапана пилотки опасную бритву с обрезанной рукоятью, а Роберт потянул из ножен кинжал.

Первым в коридор выскочил рыжий охранник "Инженера" и, увидев оскал Венцеля, начал лапать белую, лакированную, и никак не желающую открываться кобуру. Два шага, лёгкий взмах руки, поворот и толчок... и вот уже рыжий валится лицом вперёд в тщетной попытке удержать перерезанное горло, забрызгивая кровью стенки коридора и окно.

Конвоир, сидевший в шестом купе, посчитал себя хитрым и опытным бойцом - из приоткрывшейся двери сначала показалось карманное зеркальце и только затем ствол пистолета. Но все ухищрения оказались тщетны - Венцель дернул "руку с пистолетом", заблокировав пальцем спусковой крючок, и невысокий, плотный карабинер напоролся грудью на кинжал Додерера, трепыхнулся несколько раз, и застыл как жук на булавке.


5. Железнодорожный перегон Овада - Кампо-Лигуре. Королевство Италия. 20 января 1937 года, 10 часов 16 минут

Роберт широко распахнул дверь шестого купе и шагнул через тело карабинера, не выпуская окровавленного кинжала из рук. На скамье у самого окна сидел седой как лунь грузный старик. Глаза его были прикрыты, а губы что-то шептали.

"Ха, а дедуган-то, похоже, молится. Интересно, кому? Не сказать, что он выглядит испуганным. Ладно, подождём, несколько минут у нас ещё есть".

Окончив молитву, старик поднял набрякшие веки. Взгляд его выцветших, когда-то синих, глаз был полон безмятежности и той мудрости, которая присуща людям, сознательно простившимся с этим светом. В нём не было свойственной молодости, да и зрелости, кстати, тоже, вопрошающей нетерпеливости. Он ждал, что скажет вошедший.

Выдержав взгляд, Додерер мысленно усмехнулся и достал из кармана брюк небольшую коробочку обклеенную бархатом. Откинув крышку, он с лёгким поклоном протянул коробочку старику.

"А вот сейчас я, похоже, смог тебя удивить. - Подумал Роберт, наблюдая за реакцией "дедугана". - Ну, и что ты теперь скажешь?"

- Кто тебя послал, сынок? - голос старика оказался подстать внешности - чуть надтреснутый, но всё ещё глубокий и способный внушать уважение.

- Тот, кто не успел отдать вам долг при жизни, хоть и давал слово. Поэтому, даже смерть не смогла остановить его, она лишь отсрочила исполнение задуманного. - Эта высокопарная чушь входила в обязательную программу плана, и от правильности произнесённого зависело многое. - Его называли "Маркиз".

- Вот как? - старик казался действительно удивлённым. - Я был о нём худшего мнения, но... время идёт и, похоже, смерть пошла ему на пользу. Кстати, сколько у меня есть времени?

- Ещё десять минут. - Ответил Додерер, взглянув на часы.

- Тогда оставь меня одного, сынок... Через десять минут я буду готов.


***


- Вы - Конрад Кёртнер? Инженер из Милана? - вошедший в четвёртое купе Венцель прямо с порога решил "взять быка за рога".

Высокий мужчина, с породистым лицом, на котором выделялся крупный нос, и намечающимися ранними залысинами по бокам высокого лба, медленно повернул голову в сторону Де Куртиса.

- За что вы его так? - Кёртнер проигнорировал обращённый к нему вопрос и задал свой, кивнув в сторону лежащего в луже крови тела рыжего карабинера. - Он был, в сущности, неплохой парень, столярничал в Риме, пока не потерял работу - от бескормицы пошёл в карабинеры, а вы его... бритвой по горлу...

- Он мне мешал, - пожал плечами Де Куртис. - Мог начать стрелять... В конце концов - он мог убить вас! - спокойствие "Инженера" и неуместность его тона могли вывести из себя даже каменную статую, что уж говорить о живом человеке, только что убившем другого человека и, мягко говоря, не испытавшем при этом удовольствия.

- Это вряд ли... Впрочем, грешно было бы предъявлять претензии людям, попытавшимся тебя спасти, не так ли? И, кстати, вы ничего не хотите мне сказать? - Де Куртис вдруг заметил, что перед ним сидит совершенно другой, нежели мгновение назад, мужчина - собранный, жёсткий, привыкший командовать, готовый воевать.

Такой резкий переход из одного состояния в другое оказался удивителен даже для видавшего виды итальянского социалиста, последние пять лет жившего на нелегальном положении.

"Вот это зверь... Хищник. Такой проглотит и не почешется".

- Да, то есть - хочу ... - сказал Де Куртис. - Вам привет от "Директора", товарищ "Этьен".


6. Железнодорожный перегон Овада - Кампо-Лигуре. Королевство Италия. 20 января 1937 года, 10 часов 28 минут

- Смотри! Вот, кажется, и наш паровоз... - Удо Румменигге затушил сигарету о подошву армейского ботинка и сплюнул на гравий железнодорожной насыпи. Яббо не откликался, задремав, как и сидел, на расстеленном поверх большого камня носовом платке.

- Эй, проклятьем заклеймённый, вставай, давай, кому говорю! Я один эту стрелку ворочать не буду. - Удо начинал закипать буквально с полуслова, причем собственного полуслова...

"Что пять лет назад, что сейчас - никакой разницы. Пошипит, поплюётся кипятком и, глядишь минут через десять - добрейший человек. - Фёллер, большую часть ночи провёл за рулём, и действительно очень хотел спать. Но ещё больше ему хотелось поддразнить заводного товарища, как когда-то в юности. - Впрочем, время ли сейчас для дружеских подначек? " - подумал он и медленно открыл глаза.

- И что мы кричим, как на митинге? Тебе-то хорошо... У тебя глаза острые - с такого расстояния поезд разглядеть. А мне недостаток остроты зрения приходится компенсировать ловкостью. - Яббо с хрустом потянулся, встал и, аккуратно свернув по сгибам, сунул носовой платок в карман.

- Ты знак на телеграфном столбе хорошо закрепил? - не унимался Удо. - Ветром от проходящего поезда не сорвёт?

- От этого, точно нет. Это тебе не новый фашистский электропоезд, который шпарит со скоростью гоночного автомобиля... - Фёллер, с его выдержкой и чувством времени, мог позволить себе слегка понагнетать. - Что Удо, хочешь покататься на фашистском электропоезде?

- Du gehst mir auf die Eier! Как ты мне надоел, Яббо! Столько лет тебя не видел и, поверь, с удовольствием обождал бы еще столько же... Если бы не Баст, хрен бы я стал возобновлять с тобой знакомство! На фига ты мне сдался? - невысокий и подвижный как ртуть, крепыш Румменигге буквально подпрыгивал от нетерпения.

- Не светись, Удо... Они прошли контрольную точку... Ещё немного... Есть! Концевой вагон отцепили. - Рука Фёллера легла на плечо друга. - Ещё несколько минут и...

Грохоча на стыках рельсового полотна, поезд проследовал мимо затаившихся у насыпи людей. Хвостовой вагон уже отставал на добрую сотню метров. Удачно выбранное место - небольшой подъём тормозил его движение. А тут ещё и стрелка на редко используемый участок пути. Именно к ней сейчас бегом кинулись Фёллер и Румменигге. Навалились, перекинули тяжёлый рычаг с противовесом, убедились, что остряки вышли в нужное положение и указатель перевода встал плоской стороной... Выдохнули и дружно полезли за сигаретами, когда отцепленный вагон медленно, тренькнув на стрелке, покатился в сторону от основного пути. Туда, где на дороге уже стояли два "Фиата" "Ардита", в одном из которых дремал, положив на колени "Виллар-Перозу", отличный парень из Кракова, худой как телеграфный столб, и рыжий как лис Людвиг Бел.


7. Дорога на Геную. Королевство Италия. 20 января 1937 года, ближе к полудню

"Ну, почему так?!"

Как-то так сложилось, что итальянцы всегда казались Степану несерьёзными, ленивыми и безалаберными. Сталкиваясь с ними, он иногда с искренней теплотой вспоминал испанцев с их вечным "завтра". И начинал понимать, что ещё совсем недавно находился среди обязательных и дисциплинированных людей... Почти англичан, хотя и совсем не англичан... Но так ему казались. Пока не довелось выехать на настоящую итальянскую автостраду.

"Интересно, это дуче на них так повлиял?" - Матвеев старался не думать об операции, как раз сейчас вступающей в финальную фазу, и пытался загрузить голову мыслями о чём угодно, только не о семерых мужиках из группы Шаунбурга - "Университетской сборной", как с лёгкой руки Олега их стали называть - рискующих в эти именно минуты не только, и не столько, своими головами. Рискующих обрушить тщательно создаваемую в течение всего последнего года систему независимого подполья... Ну, и заодно "помножить на ноль" судьбу пятерых "компаньонов" одного из самых странных, но и самых любопытных предприятий в истории человечества.

А подполье... Что ж, подполье строилось на ходу из очень разных людей и представляло собой своего рода "движение Сопротивления страшному будущему Европы". Во всяком случае, именно так написал бы Матвеев в статье, которую, разумеется, никогда не напишет. И, тем не менее, каждое слово в этом определении было правдой, только такого рода правдой, знать которую никому - кроме "авторов идеи" - не надо, потому что нельзя. Есть вещи, не подлежащие оглашению никогда и ни при каких обстоятельствах.

"Но если сейчас завалимся..." - думать об этом не стоило, но мыслям не прикажешь. И ведь самое то время, когда только жить да жить.

"Жить, а не помирать".

Позади, свернувшись калачиком на широком пассажирском диване "Татры", дремала Фиона.

"Хм-м... интересно, а каким ветром занесло в столицу итальянского автопрома этот чехословацкий шедевр?"

Неделю назад, задумавшись об экономии времени и, как следствие, о приобретении собственного автомобиля, Степан не стал просматривать рекламу или газетные объявления, а просто обратился к портье в своей гостинице: "Не подскажет ли любезный сеньор, где можно вполне законно и сравнительно недорого приобрести автомобиль в приличном состоянии? И желательно не слишком старый".

Как ни странно, но буквально через две минуты и один телефонный звонок, во время которого портье что-то, увлеченно нашёптывал в трубку, прикрывая ее рукой, Матвеев стал обладателем вырванного из блокнота листка с адресом "надёжного гаража".

"Самого надёжного в Турине, сеньор! Самого лучшего! Всё, что вы захотите, и даже больше! А самое главное - безумно дёшево... почти даром... для надёжных клиентов, ну, вы понимаете..."

Степан понимал, даже очень хорошо понимал, о чем идет речь. Он успел уже пожалеть о своей инициативе, но портье не унимался, бурно жестикулировал и клялся всем самым святым, что у него есть, и даже заступничеством Девы Марии... Так что, в конце концов, Матвеев сдался.

"Как там, в старом анекдоте? Такому легче отдаться, чем объяснять, что не хочешь?"

- Вызовите такси! Я поеду туда прямо сейчас... - согласился он.

Через полтора часа "сеньор британский журналист" вернулся к отелю за рулём почти новой "семьдесят седьмой" "Татры", поразившей его воображение настолько, что он почти не торговался с жуликоватым владельцем "самого надёжного в Турине гаража".

Но не только забота о собственном времени сподвигла Степана на приобретение автомобиля. Цель его приезда в Турин заставляла иногда бывать чуть ли не в двух местах одновременно, и это притом, что большую часть дня он проводил с Фионой.

В Турине "на почте" сразу по приезду его ждало пространное послание от Федорчука. Расшифровав и прочитав письмо, Матвеев в первые минуты готов был орать, не выбирая выражений, на тех идиотов (хорошо известных ему), что согласились ввязаться в планируемую авантюру. Ничем иным план похищения провалившегося советского разведчика из-под носа у итальянского правосудия быть не мог.

Ну и что с того, что на имя Ольги из Москвы, а вернее - от куратора "источника Паладин" в Вене, пришёл запрос о прояснении обстоятельств ареста австрийского инженера Конрада Кёртнера? Что с того, что Москва решила проверить, а так ли уж всемогущ этот таинственный источник и, если да, нельзя ли использовать его связи на практике.

"И заодно устроить этакую проверку на вшивость... Они там в стратегические игры играют, а мы здесь вынуждены подставлять свои головы и задницы!"

Впрочем, причину согласия друзей оказать помощь советской военной разведке не только дозированным сбросом актуальной информации, но и так называемыми "активными мероприятиями", Степан понял, как только увидел небольшую пометку Виктора, сразу же за именем разведчика.

"Земля, до востребования".

Всё сразу встало на свои места. Матвеев помнил, как поразила его детское воображение в своё время игра Олега Стриженова - одного из самых любимых актёров советского кино - в этом фильме. Похоже, Витька тоже мало что забыл из своего детства. И, раз уж не удастся спасти Чапаева, то хоть здесь можно переиграть не абстрактную историю, а конкретный, известны й с самого детства эпизод, - отомстить за мальчишеские слёзы и сжатые до боли кулаки.

"Избавиться от некоторых детских комплексов? Впрочем, с этим - к Олегу, он у нас мозговед..."

Несколько бессонных часов Матвеев провёл, пытаясь восстановить в памяти всё, что сохранилось от виденного в детстве фильма, но тщетно... Чудес, как известно, не бывает. Тем более, пытаться планировать опасную операцию, основываясь на детских воспоминаниях об игровом кино, да лучше уж сразу пойти и застрелиться.

"По крайней мере, это выйдет менее болезненно и значительно полезнее для сокращения числа идиотов на планете".

Пришлось задействовать все возможные контакты доставшейся ему во временное пользование "университетской сборной" - боевой группы собранной Ицковичем.

"Или Шаунбургом? Связи-то его, старые, но вполне себе крепкие, и я как руководитель исключительно на птичьих правах, с заёмным авторитетом..."

Впрочем, за авторитетом дело не стало. Чего-чего, а уважение, кстати - взаимное, возникло у Матвеева с "ребятами Олега" на третий или четвёртый день работы над планом. И это в условиях, когда встречаться им получалось не более чем на два-три часа в день. И Удо, и Яббо, и даже l'italiano vero Де Куртис быстро нашли общий язык с "геноссе Михаэлем", отдав должное его умению вовремя задавать точно сформулированные вопросы, ответы на которые фактически давали пусть не безупречный, но реальный план, способный привести их безнадёжное предприятие к успеху.

Кстати сказать, на одной из встреч - проходившей четыре дня назад в какой-то полупустой туринской траттории - после особенно жаркой дискуссии о проблемах, вставших перед группой, Степан поднял стакан красного вина и процитировал один из любимых тостов советской интеллигенции семидесятых-восьмидесятых: "За успех нашего безнадёжного предприятия". Собравшиеся смеялись до упада, насколько позволяли правила конспирации, - а они позволяли громко шуметь, много пить и вести себя непринуждённо - оценив тонкость британского юмора.

Но через неделю после приезда Матвеева в Турин, подготовка к операции получила неожиданный толчок в развитии и новое, весьма неожиданное дополнение. На тот момент уже было известно, что Кёртнера собираются этапировать в Рим на судебный процесс по железной дороге в тюремном вагоне, вместе с ещё почти десятком преступников - в основном уголовников разной степени опасности. Среди них, по данным источника в тюремной администрации Турина, должен оказаться не кто иной, как один из донов местной разновидности Onorata Societe, попавшийся карабинерам при попытке перехода границы. И эта новость так бы и осталась забавным штрихом к информационному обеспечению операции, если бы не Федорчук...

Регулярный обмен "горячими новостями" с Виктором мог считаться практически безопасным, если конечно "на хвосте" Матвеева уже не сидела итальянская контрразведка, а месье Раймона Поля не "пасли" их немецкие коллеги. Но, поскольку признаков слежки или повышенного интереса со стороны кого бы то ни было, ни к первому, ни ко второму не наблюдалось, то можно было в эту безопасность поверить, пусть и на время.

Когда Степан поведал сочтённую им курьёзом подробность о местном "крёстном отце" отправляемом по этапу вместе с объектом операции, он не думал, что она вызовет такую реакцию Федорчука.

"Как, говоришь, его зовут? Паоло Миланезе? Паша Миланский, значит... Вот что, Майкл - я тебе отправлю небольшую бандероль курьером, думаю, через три дня она у тебя будет. А пока, слушай, как говорится, сюда..."

Витька, конечно, не знал всех подробностей, но и без них поведанная история напоминала сюжет детективного романа: промотавшийся французский аристократ, его юная любовница - австрийская баронесса, мутные гешефты и уголовные делишки, переданный на сохранение перстень дона, невыполненное обещание, смерть... и посылка, переданная через семь лет. Голова кругом шла от таких раскладов. Просто Монте-Кристо какой-то, или еще где, как любит выражаться Олег.

"И как это наша Кисси всё успевает? И в уголовщину ввязаться, и покойницей побыть, тьфу-тьфу, всего несколько дней, правда... Какая интересная у людей жизнь!"

И с этого момента один из авторитетов местного преступного мира, сам о том не подозревая, стал действующим лицом в операции по спасению советского разведчика. Или даже не так: стал объектом отдельной операции - прикрытия и отвлечения... Сыграть дона "втёмную" и сделать его обязанным - такая случайность стоила того, чтобы за неё ухватиться.

"Кажется, уже близко, - подумал Матвеев, взглянув на дорожный указатель. Часы на приборной панели показывали 11-30. - Ну, ещё один рывок, и главное - ни пуха, ни пера! К чёрту!"

На заднем сиденье, проснувшись, заворочалась Фиона. Вот уже в зеркале заднего вида появилось её милое заспанное лицо в обрамлении спутанных пшеничных волос.

- Не смотри на меня, - кокетливо-жалобно сказала она - я выгляжу ужасно. Если бы не этот дорожный костюм, я была бы похожа не на путешествующую леди, а на какую-нибудь Джуди О'Грэди после ночи на сеновале. - Золотистые глаза леди Таммел постепенно наполнялись искорками, без преувеличения сводившими Степана с ума.

- Не буду, - рассмеялся Матвеев - Тем более что мне нужно смотреть на дорогу. Даже если бы я и хотел тобой любоваться - не могу. И, кстати, с добрым утром, дорогая!

- И тебя с добрым утром, - прозвучало в ответ под аккомпанемент звуков скользящей по волосам щётки. - Мы можем где-нибудь остановиться? Где есть крепкий кофе, свежие булочки и горячая вода?

- Подожди, до Мазоне осталось совсем немного. Там, как утверждает путеводитель, есть несколько неплохих тратторий и даже один ресторан с европейской кухней.

- Всё равно, лишь бы быстро, уютно и вкусно. И горячая вода! Ты мне уже обещал. - Фиона потянулась вперёд всем телом, обняла Степана за плечи сзади, и поцеловала в шею, прижавшись к спинке переднего дивана "Татры".

- Подожди любимая. - Матвеев готов был задохнуться от нахлынувшей нежности, но... Но не время сейчас, товарищ! - Нам, кажется, приказывают остановиться.

Посреди дороги, подняв руку в требовательном жесте, стоял сержант Добровольной Милиции Национальной Безопасности. На обочине, возле "Фиата" "Ардита", взяв наизготовку пистолеты-пулемёты, расположились два рядовых чернорубашечника.

Матвеев прижал "Татру" к обочине и остановился, опустив стекло водительской двери. Демонстрируя свою значимость и важность исполняемого дела, сержант приблизился к машине неспешно. Он даже немного выпятил подбородок, но с точки зрения Степана, всё равно не стал похож на Муссолини.

"Сколько раз говорил: это не театр! Южная кровь играет... Commedia dell'arte, мать твою!"

- Ваши документы, сеньор! - сержант протянул руку в открытое окно.

- Пожалуйста, вот мой паспорт... - Матвеев протянул чернорубашечнику книжечку с "двуспальным английским лёвою".

- Кто ещё с вами в машине? - шелест лениво проглядываемых страниц паспорта сопровождал слова.

- Моя жена, леди Фиона Таммел. - Сказал Степан, и услышал с заднего сиденья сдавленное "ох!".

- У неё есть документы? - сержант приблизил лицо к стеклу пассажирской двери и несколько секунд пристально смотрел на Фиону, отчего та, не смутившись, гордо выпрямила спину и ответила итальянцу таким холодным взглядом, что мог бы заморозить несколько кубических футов воздуха.

- Конечно. Предъявить? - пришло время "напрячься" и Матвееву.

"Играем-то для одного зрителя! Клоунада, блин..."

- Нет. - Чернорубашечник улыбнулся и отрицательно махнул рукой. - Я мог бы пожелать вам счастливого пути, сеньор Гринвуд, но вынужден вас попросить об одолжении. - Несмотря на такую прелюдию, просительных ноток в голосе сержанта так и не появилось. - Не могли бы вы подвезти одного из моих подчинённых, и ещё одного сеньора до Аренцано. Это на побережье... А то наша машина внезапно сломалась...

- Конечно, это мне не совсем по пути, но крюк не велик... Хорошо, подвезу! Только, можно ускорить этот процесс? Мне хотелось бы попасть в Геную сегодня. - Степан сделал вид, что снизошёл до просьбы чернорубашечника исключительно под давлением обстоятельств, и сопроводил свой ответ нетерпеливым жестом - "мол, давайте, быстрее, загружайтесь!"

Сержант с благодарностью кивнул и махнул рукой рядовым. Один из них открыл дверь "Фиата" и помог выйти из машины мужчине в когда-то дорогом, но весьма потёртом костюме.

Матвеев внимательно посмотрел на идущего в его сторону "товарища Этьена" и отчего-то ему в голову пришла странная мысль: "А всё-таки жаль, что он не похож на Стриженова..."


Глава 12. Катарсис

1. Алексей Николаевич Володин, он же Федор Кравцов он же Тео, он же дон Теодоро или полковник Теодоро, конспиративная квартира ИНО НКВД, Мадрид, Испанская республика, 20 января 1937, полдень.


Возможно, это был острый приступ маниакально-депрессивного синдрома. Кравцов терпеливо примерил на себя диагноз, но остался "увиденным" недоволен.

"Дурью маюсь!"

- Давайте, Иван Константинович, еще раз со всеми подробностями. - Предложил он, но, судя по выражению лица оперативника, тот уже "три раза сказал все, что мог".

Однако приказ начальника, он и есть приказ. Как там говорится? "Я начальник - ты дурак, ты начальник - я дурак..."

- Вот предполагаемый график движения. - Сказал лейтенант Вересов и положил перед Кравцовым лист бумаги с тщательно прорисованными линиями дорог и поясняющими надписями. Не карта, но и не кроки. "График".

"Пусть так".

- Насколько уверенно можно утверждать, что речь идет об одних и тех же людях? - Кравцов уже видел этот "график" и на карту местности его накладывал, и вопрос, если честно, можно было сформулировать иначе: короче и не таким канцелярским языком.

- Мы... - Вересов споткнулся об это слово, поднял взгляд на Кравцова и даже чуть покраснел от смущения. - Я. - Поправился он. - Я думаю, что это одни и те же люди, товарищ капитан государственной безопасности. Вероятность ошибки оцениваю в пятнадцать-двадцать процентов. Все-таки возможны и совпадения. Автомобили марки "Фиат" в Испании не редкость. И тип "Balilla" тоже. С другой стороны, свидетели указывают на то, что в машине едут двое мужчин, одетых в республиканскую военную форму. Вот здесь и здесь, - лейтенант указал пальцем на схеме. - И позже, здесь, их видели вне автомобиля. Армейский капитан одет по форме, во всяком случае, по мнению видевших его людей из общего ряда не выбивается. Высокий, худощавый - говорят еще крепкий, поджарый - смуглый или сильно загорелый, темноволосый. Держится уверенно. Говорит - два свидетеля слышали его речь - по-испански с каким-то акцентом. Речь культурная, так что, возможно, акцент мадридский. С ним доброволец-нтернационалист в галифе, крагах и кожаной куртке. На голове необычная фуражка - по описанию похоже на "тельмановку". Блондин, кожа светлая, хотя и загорелая, высокий, широкоплечий, по-испански не говорит, но зато говорит с капитаном по-немецки. Два свидетеля. Тут и тут.

- Два мужчины, один автомобиль... - задумчиво сказал Кравцов. Ему страшно хотелось поверить в свою удачу, но он боялся спугнуть ее "каким-нибудь резким движением".

- Два мужчины. - Повторил за ним Вересов. - Федор...

- Я не Федор. - Прервал его Кравцов. - А вы не мальчишка, которого нужно учить азам. Иначе вас здесь не было бы!

- Так точно. - Вытянулся Вересов.

- А это вообще глупость. - Усмехнулся, закуривая, Кравцов. - И чтобы больше по званию не обращались. Идет?

- Тогда уж, и вы не "выкайте". - Насупился оперативник.

- Идет. - Кивнул Кравцов. - Так что ты мне хотел сказать, когда принял Алексея Николаевича за Федора Георгиевича?

- Я хотел сказать, что все уж больно хорошо складывается: люди, маршрут, время, автомобиль... Но ни с одним свидетелем мы лично не говорили. Все только телефон да телеграф... Нет личных впечатлений, да и разговор по-испански со всеми особенностями местного говора... Высокий... Это насколько? Если по местным понятиям, так и я высокий. А если по немецким стандартам, то совсем даже среднего роста. Поджарый... Еле перевели...

- Ладно. - Согласился Кравцов. - Я понял твои сомнения. И двадцать процентов ты на них правильно отвел. Давай теперь посмотрим откуда и куда они идут, если это все-таки одни и те же люди.

- Идут от Пуэрто Альто. - Лейтенант отошел к стене, на которой висела карта и указал место. - Не точно, разумеется, но с данными о переходе линии фронта совпадает.

- А брюнет откуда взялся? - пыхнул дымом Кравцов.

- Ищем. - Развел руками Вересов. - Я закурю?

- Мы, кажется, отношения уже выяснили.

- Ну, тогда, закурю. - Вересов достал пачку местных сигарет и закурил. - Темная история. С брюнетом, я имею в виду. Возьмет время выяснить. А едут они в Мадрид, я так понимаю, и еще... Что-то им там настолько сильно понадобилось, что они ни перед чем не останавливаются...

- Вот это-то как раз понятно... - Кравцов встал из-за стола и прошелся по комнате.

Если бы не карта на стене, это была обычная гостиная в квартире состоятельных испанцев. Мебель, вещи... Все - настоящее. Ненастоящими, чужими, были здесь как раз он, Федор Кравцов, и лейтенант Вересов.

- Думаю, что идут они без подготовки, без документов, без отработанной легенды. Отсюда и кровь. Это, понимаешь ли, экспромт, попытка взять нас "на арапа".

- Экспромт? - не понял Вересов.

- Что-то в этом роде...

"Ну, пан или пропал!" - Кравцов решился, и теперь по склонности своей натуры уже не медлил и не сомневался.

- Возьми вот, почитай! - он вынул из внутреннего кармана пиджака и передал Вересову несколько документов и фотографий, сложенных в конверт плотной зеленовато-серой бумаги.

"Таких совпадений не бывает".

Он знал, что найдет в конверте лейтенант Вересов. Знал, предполагал реакцию оперативника, и хотел услышать мнение "стороннего" - то есть, не имеющего "личных мотивов" - человека. Когда-то, и не так чтобы очень давно - и года еще не прошло - и сам Федор Кравцов тоже мог считаться "незаинтересованным лицом", но время, а главное - люди вносят свои коррективы. Во все вносят. В дела, в мысли и оценки, в поступки наконец.

Кравцов бросил окурок в пепельницу и достал еще одну сигарету. Вересов, нахмурив брови, читал сводку отдела агентурной разведки...

Около месяца назад агент "Натрий", в задачу которого входило наблюдение за небезызвестным в некоторых "узких" кругах полковником Фернандесом, сообщил о появлении в штабе, вернее, в поразительной близости от разветотдела штаба фронта и Нестора Фернандеса лично некоего гражданского иностранца - немецкого журналиста Себастиана фон Шаунбурга...

Шаунбург... казалось бы, ну, что за дело разведке НКВД до этого мало кому известного берлинского журналиста? Никакого. Мало ли, в конце концов, контактов может быть у офицера-разведчика в среде пишущей братии? Обычная практика, между прочим, и тот, к кому пришло сообщение из Саламанки, так к этому сообщению и отнесся. Проверил по своим каналам, что Шаунбург ни в каких особых списках не фигурирует, убедился, что журналист он настоящий - печатается в "Берлинер тагеблатт" и "Франкфуртер цайтунг" - да и положил факт "под сукно". И все, собственно, если бы сообщение это совершенно случайно - хоть и по долгу службы - не попалось на глаза Кравцову. А вот он знал о Шаунбурге кое-что такое, чего, как вдруг выяснилось, не знал больше никто.

В первый раз этот немец попал в поле зрения советской разведки еще до мятежа. Его даже сфотографировали при подвернувшемся случае в компании все с тем же Фернандесом и другими испанскими офицерами, и тогда же "германец" поступил в разработку. И дело это - так уж вышло по стечению обычных рабочих обстоятельств - попало именно к Кравцову. А он, в свою очередь, имея опыт работы, особых иллюзий не питал, но все-таки - долго ли, коротко ли - раскопал, что немца зовут Себастиан фон Шаунбург. И вот тут выяснилось, что "щелкопер" - вот ведь неожиданность - барон, доктор философии и старый член фашистской партии. Нацистской партии, то есть, НСДАП. Напрашивались определенные выводы, но на самом деле Кравцов сразу же понял, что совершенно случайно натолкнулся на настоящего немецкого шпиона, причем, судя по некоторым признакам, не абверовского - сиречь из разведки Вермахта, - а гестаповского, то есть из Службы Безопасности Гейдриха. Личность оказалась любопытная. Знакомства... жена... любовница... И вдруг как гром среди ясного неба: "Товарищ Кравцов, вы что не в курсе, что у них среди журналистов полно и нацистов и баронов? Экая, вишь, невидаль... Займитесь делом, а не персональными разработками каких-то баварских дворянчиков..."

Приказ не приказ, но было в этих словах что-то такое, хорошо улавливаемое опытными людьми, что Кравцов понял - все. Настаивать не стоит и даже опасно. Ну, он и не настаивал, разумеется, хотя чувство упущенной удачи и не покидало его все это время, и только усилилось, когда в невнятице подковерной борьбы померещился ему в этом деле след Разведупра.

И вот теперь... Человек есть, а истории нет. Снова Шаунбург, опять рядом с разведкой националистов, но нигде никакого упоминания о прошлом расследовании, словно его и не было. Но оно было, и в личных закромах Кравцова кое-что завалялось...

- Интересные факты. - Вересов сложил документы в конверт и протянул Кравцову.

- Но...? - Кравцов вял пакет и вернул его на место, в карман пиджака.

- Блондин, высокий... - Пожал плечами лейтенант. - Но где Саламанка, и где Пуэрто Альто? И потом, по этим документам выходит, что он гражданский, все больше по штабам, аналитик, может быть, или, скажем, резидент полулегальный, но не диверсант... Диверсант из него никак не вырисовывается.

- Ну, я вроде бы про диверсантов ничего не говорил. - Совершенно спокойно возразил Кравцов.

- А что ему тогда здесь делать? - Вересов был явно заинтригован и этого не скрывал. - У вас еще что-то есть?

- Есть. - Не стал спорить Кравцов. - Ты там про его личную жизнь читал?

- Да. - Кивнул Вересов. - Читал. Неплохо устроился барон: жена - красавица, любовница - красавица...

- А любовницу, не припомнишь, как зовут? - Кравцов взял из портсигара сигарету и покрутил ее в пальцах. - Ну, что молчишь?

- Не помню. - Виновато покачал головой лейтенант. - Баронесса какая-то... А это важно?

- Возможно. - Усмехнулся Кравцов, доставая из бокового кармана пиджака тоненькую пачечку газетных вырезок. - Ее зовут Кайзерина Альбедиль-Николова, она, тут ты прав, баронесса, и, что весьма любопытно, представляет в республике, - последнее слово он подчеркнул интонацией. - Ряд австрийских и американских газет. Не коммунистка, не социалистка, вообще крайне сомнительно, что придерживается левых взглядов, но приехала в Испанию, к нам, то есть, и... На вот, почитай...

- Ни хрена себе! - воскликнул через минуту лейтенант Вересов и опрометью бросился к карте.

- Понял теперь, куда он идет? - спросил Кравцов, вставая из-за стола и присоединяясь к подчиненному около карты. - К ней он идет, будь уверен! Потому и без документов, и без языка... Сумасшедший, разумеется. Самоубийца. Но любовь, знаешь ли, такое дело...


2. Себастиан фон Шаунбург, Алькала де Хенарес, Испанская республика, 20 января 1937, вечер.


Машину пришлось бросить, не доезжая до Толедо. Их обкладывали профессионально и, судя по всему, знали уже, как они выглядят и на чем едут. Поэтому "Фиат" спрятали в заросшей кустарником расщелине, замели и забросали камнями место съезда с дороги, и следующие пятнадцать часов, шесть из которых пришлись на темное время суток, двигались пешком и большей частью по пересеченной местности. Решение, что называется, напрашивалось, хотя, скорее всего, подумали об этом не они одни. Тем не менее, уйдя - насколько это было возможно пешим ходом - в сторону от основного направления на Толедо и Мадрид, Мигель и Баст воспользовались пару раз гражданским транспортом (автобус и товарный поезд) и один раз - военным (грузовик с местными милиционерами), и оказались в районе Алькала де Хенарес.

Разумеется, это все еще было совсем не то место, где хотел бы сейчас оказаться Олег, но это было лучше, чем ничего. Алькала де Хенарес находился несколько южнее и восточнее той точки, куда они стремились добраться, не говоря уже о том, что между ними и Эль-Эспинаром находился Мадрид - огромный город, битком набитый карабинерами из корпуса безопасности и контрразведчиками всех мастей и расцветок. Лезть в это "осиное гнездо" без документов и языка...

"Н-да, господин Ицкович, нарубили вы дров, дорогой товарищ..."

С этим всем надо было что-то делать. И как можно быстрее, иначе дикая авантюра могла закончиться тем, чем и завершается на самом деле огромное множество - если не абсолютное большинство - подобного рода эскапад. Плохо могло все это кончиться. Причем не для одного только Олега, но и для Михаэля, который, помогая ему, хладнокровно и разнообразно рисковал жизнью и при этом ничуть не роптал. Ну, Абт не жаловался - он оказался человеком в высшей степени достойным, как раз таким, с которым "можно в разведку пойти " - но и у Олега совесть имелась.

- Подожди, Мигель. - Сказал Ицкович по-испански, останавливая спутника. - Нам надо поговорить. Пять минут все равно вопроса не решают.

- Хорошо. - Михаэль весьма сдержанно отреагировал на вдруг "прорезавшийся" испанский "камрада Верховена", но от комментариев воздержался и вопросов задавать не стал.

Они находились на поросшем лесом склоне горы. Ниже, метрах в двухстах - не больше, проходила дорога на Алькала де Хенарес. Вечерело, часть горных склонов приобрели уже синий или даже темно-фиолетовый цвета, однако и желтые с оранжевым пятна виднелись еще кое-где в последних лучах заката. В принципе, самое время выйти на довольно оживленное шоссе и попытать счастья на предмет "кто до города подвезет". Разумеется, существовала опасность нарваться на неприятности. Но, с другой стороны, и выбирать как будто было не из чего. Поэтому Мигель предложил, что останавливать попутку он будет один, а товарища Верховена они подсадят уже несколько впереди. Метров триста-четыреста по дороге и один, все-таки несколько не то, на что, по-видимому, настраивают ориентировки корпуса безопасности. Но Олег решил, что можно и позаковыристей.

- Как тебе мой испанский? - спросил он, когда они закурили, присев под боком большого ледникового валуна.

- Приличный. - Не задумываясь, ответил Мигель. - Центральная Америка? И акцент какой-то еще...

- Еще. - Согласился Олег, вспомнив какой у него акцент. - Как полагаешь, за Парагвай или Уругвай сойдет?

- Наверное. - Пожал плечами Михаэль. - Машину тоже вести можешь?

- Могу. - Признался Олег.

- Ну, что ж. - Кивнул Мигель. - Тогда, буду останавливать легковушку, чтобы заменить хозяев. Тебя подберу, как и договаривались, метров через четыреста. Тут впереди должен быть съезд вправо, если карта не врет... Машину поведешь ты... Эх пилотку бы для тебя достать, но может и повезет еще... Пошли, амиго! Время не ждет!


***


Ждать долго не пришлось. Максимум - сорок минут, и это при условии, что Олег правильно оценил время, прошедшее с тех пор, как он спустился к развилке, и до того момента, когда сообразил узнать время по часам. Часы у него были с фосфорной подсветкой, так что узнать - который час, удалось даже в сгустившейся темноте. Ночь наступила - как это обыкновенно и случается в горах - почти мгновенно. Вот, казалось, еще минуту назад шел сквозь густые тени в лесу, видя, тем не менее, отчетливо и стволы деревьев, и синеющее небо между крон, и свои ноги, если уж на то пошло. А потом - раз, и все. Словно занавес упал, или электричество отключили. И курить сразу стало опасно, поскольку никогда ведь не знаешь, кто следит из темноты за огоньком твоей сигареты. А потом в очередной раз на шоссе появились мечущиеся пятна слабоватых фар, и затрещал в тишине, упавшей на горы вместе с ночной тьмой, слабосильный мотор.

Разумеется, это мог быть и не Мигель. За то время, что Олег провел на "развилке" - на самом деле это был жалкий съезд на проселок с сильно походившего на проселок междугороднего шоссе - по дороге проехали полтора десятка машин. Весьма интенсивное движение, следует заметить, для этого времени суток и этой местности. Так что очередной автомобиль, хоть и заставил Олега напрячься, никаких особых ожиданий не породил. Однако, как тут же выяснилось, напрасно. Это был именно Мигель.

Фары "воровато стрельнули" по сторонам, автомобиль притормозил, обороты мотора упали, и машина накатом - под хруст камешков под протекторами съехала с дороги на проселок и вскоре замерла.

- Эй! - окликнул знакомый голос по-испански. - Амиго ты здесь, или я перепутал поворот?

- Я здесь! - Олег осторожно подошел к машине, по прежнему сжимая в руке взведенный "Люгер".

Машина при ближайшем рассмотрении - впрочем, почти ничего было не видно - показалась смутно знакомой. Тент вместо кабины... "Форд А" что ли?

- Машинка на "Форд" похожа. - Словно читая его мысли, сказал Мигель и смутной тенью вылез из-за баранки. - Но не "Форд". По-моему что-то русское... Помоги вытащить "доноров".

"Доноров", как выразился Мигель, оказалось трое. Причем застрелен был только один. Остальных Абт убил как-то иначе, но как именно, Олег в темноте не понял и расспрашивать, спутника, разумеется, не стал. Михаэль был тот еще "террорист", но с другой стороны, а кто еще нужен Олегу в такой ситуации? Философ что ли?

Они поспешно оттащили трупы к лесу, и уже там при свете фонариков осмотрели. Двое были вооружены револьверами и одеты в республиканскую военную форму - офицерскую по всем признакам - но без знаков различия. Документы у них, однако, имелись, и получалось, что оба являлись сотрудниками одновременно и корпуса безопасности, и военной контрразведки. Теперь, разумеется, бывшими. Но, учитывая качество фотографий в картонных книжках удостоверений, вполне еще могли "пожить". Надо было только решить, кем они теперь будут, военными или карабинерами. Третий - вероятно, тот, что сидел за рулем - оказался рядовым, и документы это подтверждали.

- Ну, неплохо. - Удовлетворенно сказал Мигель, но одному из нас придется побыть рядовым.

Одежда капитана Салера оказалась сильно испачкана кровью.

- Ладно. - Сказал Олег. - Я не гордый, могу побыть рядовым.

Однако вскоре выяснилось, что есть и другие варианты.

- Э... Людо! - позвал Мигель, исследовавший автомобиль изнутри на предмет выяснить, не сильно ли натекло крови, и нет ли там еще чего-нибудь, что могло бы пригодиться в хозяйстве.

- Иду! - откликнулся Олег, так и не соизволивший до сих пор представиться Мигелю каким-нибудь другим именем, а потому остававшимся до времени Людо Верховеном.

Сам он занимался делом куда как менее приятным - раздевал мертвецов, так что рад был "сменить обстановку", даже если потом все равно придется заканчивать "грязную" работу: они с Мигелем бросили жребий, "проблема обмундирования" досталась Олегу.

- Ну, - сказал он, подходя к автомобилю. - Что ты нашел?

- Да, вот... - посветил Мигель на разложенные на брезенте вещи. - А вот и документы. Тут, оказывается, вещмешок еще был...

Олег долго смотрел на вещи, пытаясь проглотить комок, вставший в горле, потом взял у Михаэл документы и посмотрел, подсвечивая фонариком.

"Твою мать!"

Война часто заставляет людей, принадлежащих к одному и тому же народу, но проживающих в разных странах, поднимать оружие против "своих". А если еще и политика с идеологией к делу примешивается, то вообще "тушите свет"! И идут немцы против немцев, евреи против евреев, а русские против русских, и кто им всем судья? Однако теория теорией, а практика - это все же что-то совсем другое. И Олег Ицкович это сейчас очень хорошо почувствовал, держа в руках удостоверение лейтенанта Государственной Безопасности Ивана Степановича Вольского.

"Черт!"

Разумеется, Олег этого Ивана не убивал. "Вина" лежала на Михаэле, но дела это не меняло. Во-первых, ответственность следовало делить пополам в любом случае, а поскольку инициатором "путешествия через республику" был именно Олег, то по справедливости вся тяжесть ответственности ложилась на него. А во-вторых, и он бы стал стрелять, не раздумывая, да и Иван выстрелил бы, даже зная, что он не фон Шаунбург, а совсем даже Ицкович. На войне, как на войне, не так ли?

- А ведь он, пожалуй, вполне блондин. - Сказал задумчиво Мигель. - И сложением вы, вроде, схожи. Может, примеришь? - И он кивнул на разложенную на брезенте форму с капитанскими шпалами в петлицах.

Было противно, даже мерзко, но, сказав "А", следует говорить и "Б". И если форма подойдет... Иван Вольский служил в Особом Отделе ГУГБ НКВД, то есть, если Олегу не изменяла память, в военной контрразведке, а это в их с Мигелем положении дорого стоило.

- Подожди. - Олег не стал изображать из себя "девственницу" и взялся примерять чужую форму тут же, около машины.

Через пять минут стало ясно. Форма ему вполне подходит - разве что чуть узка в плечах, да сапоги великоваты чуток - и значит, нравится ему это или нет, но придется на время превратиться в Ивана Вольского.

- Ты, вот что, Мигель. - Сказал он, переодевшись и распихав по карманам кожаного плаща (меховой воротник он пристегивать не стал) документы и оружие. - Не удивляйся, друг. Я тут вспомнил вдруг, что по-русски тоже могу говорить. Оно конечно, не без акцента, - тут Олег, которому все равно приходилось раскрываться "дальше некуда", отнюдь не кривил душей: его русский, судя по двум-трем ситуациям, случившимся за последние шесть месяцев, сильно "отдавал нафталином". - Но лучше такой, чем никакой. Просто мне придется - по возможности - говорить поменьше...


3. Кайзерина Альбедиль-Николова, полевой госпиталь республиканской армии в Эль-Эспинар, Испанская республика, 20 января 1937, вечер

"Интересно, параноики могут осознавать свою паранойю?"

Вопрос не праздный, поскольку в последние два дня Кайзерина испытывала не свойственное ей, в принципе, чувство тревоги. Острое чувство опасности, по интенсивности и насыщенности начинавшее подбираться к отметке страх. Чувствовала, осознавала это, и впадала в растерянность от непривычности посетивших ее переживаний. Однако долго так продолжаться не могло, и она должна была, в конце концов, решить: что это, безумие и бред, или - объективная реальность? Одно из двух, но выводы, естественно, следуют разные.

"Попробуем разобраться".

Но это был неэффективный прием в том смысле, что Кайзерина его уже использовала. Нет, не так. Естественно, что проверенные методы не грех применять столько раз, сколько хочется, но рационализировать предлагалось проблему, которую Кейт уже десять раз успела обдумать и разложить по полочкам.

Ей это, однако, не помогало. Ни разу. Конкретных ответов на многочисленные "недоумения" у нее, к сожалению, как не было, так и не появилось, а чувство опасности - возможно, что вполне иррациональное по своей природе - никуда не делось. Напротив, оно только усиливалось.

Все началось в тот день, когда поссорились коммунисты с троцкистами. Сначала было "весело" - все опасались еще одной гражданской войны, но теперь уже не между левыми и правыми, а между одними левыми и другими. Однако это были "простительные" страхи, поскольку все понимали, чем чреват конфликт между союзниками по Народному Фронту в момент острого военного противостояния, читай, войны. Да и враг - об этом не следовало забывать - был из тех, кому, в общем-то, все равно, кого к стенке ставить: сталинистов или троцкистов.

Буквально на следующий день после переезда раненых из одного крыла асьенды в другое, ситуация неожиданно стабилизировалась. Сначала выступили социалисты Ларго Кабальеро и Хуан Негрин - премьер-министр и министр финансов республиканского правительства. Они призвали стороны - то есть, коммунистов и поумовцев - к спокойствию и выдержке и заявили, что готовы, если, разумеется, "стороны" не возражают, быть посредниками на переговорах двух партий, входящих, между прочим, вместе с социалистами в Народный Фронт. Затем, в течение нескольких часов, высказались уже все, кто только мог: генерал Себастьян Пасос и коммунист Хосе Диас, анархист Буэнавенура Дурутти и генерал Хосе Мьяха, полномочный представитель СССР Марсель Розенберг и коммунистка Долорес Ибарури, генерал Рохо и командарм Якир, генеральный консул СССР Антонов-Овсеенко и генерал Эрнандес. Наконец, ближе к вечеру было распространено обращение руководства ПОУМ. Его подписали Андреас Нин, Хоакин Маурин и Хулиан Горкин. Все призывали к выдержке и единству, ПОУМ, впрочем, требовал разбирательства. Коммунисты - что странно - не возражали и, вроде бы, арестовали нескольких слишком "нетерпеливых" товарищей. А Коминтерн - и это уже представлялось настоящей утопией - предложил послать в Париж своих представителей, Куусинена и Готвальда, с тем, чтобы они встретились там с Седовым, Жаном ван Хейенортом и Максом Шахтманом. Встретились - "Подразумевалось, что Сталин готов официально признать Троцкого равнозначной политической силой?!" - и обсудили взаимные претензии между двумя коммунистическими движениями.

Это последнее "телодвижение" Москвы было более чем неожиданно и притом, что послужило поводом к "осторожному оптимизму" у многих, с кем успела пообщаться Кайзерина, саму ее насторожило чрезвычайно. Дело в том, что собственное "потаенное" знание Ольги и ее "видение" истории вступали в острое противоречие с новыми и новейшими ее, истории, фактами. Эдакий когнитивный диссонанс, если выражаться языком иной эпохи. Объективно, после выступления Димитрова - он огласил официальный меморандум секретариата ИКИИ восемнадцатого в полдень, - и после краткого заявления Троцкого накануне - Лев Давидович объявил, что истинные коммунисты-ленинцы не ищут войны в условиях нарастания фашистской угрозы - "дела пошли на лад", и стороны конфликта ощутимо "сдали назад". Но вот что любопытно: вроде бы все в порядке, и поумовцы отозвали вооруженную охрану из госпиталя, а спокойней не стало. Стало почему-то тревожней...


***


Утром гуляли в городе. Эль-Эспинар - городок типичный, узнаваемо испанский, напомнивший Кайзерине старый анекдот про "нового русского в Лувре": "Чистенько, но бедненько". Как ни странно, здесь действительно было как бы "убрано" - подметено, не насорено - и запахи на улицах витали скорее приятные, чем наоборот. Во всяком случае, выгребными ямами не разило, и "мерде" самотеком вдоль улиц не шло. Вполне прилично. Даже мило. Несколько элегично, пасторально...

"Тьфу!"

- Подождите меня, пожалуйста, здесь. - Попросила Кайзерина, обращаясь к Лешакову. - Это личное, вы понимаете?

- Разумеется, мадемуазель! - улыбнулся в ответ постоянный ее спутник. - Всенепременно.

Он демонстративно отошел к фонтанчику в стене дома и стал рассматривать надпись над "источником".

- Ну-ну. - Покачала головой Кайзерина и пошла через площадь к остановившемуся недалеко от таверны братьев Марчена автомобилю. Впрочем, майор Натан не дал ей пройти более половины расстояния.

Он встретил ее посередине площади с элегантным букетом в одной руке и коробкой шоколада - "И где только достал в такое время?" - перевитой шелковыми лентами - в другой.

- Здравствуйте, баронесса! - сдержанно склонил голову майор. - С наилучшими пожеланиями. - Он протянул ей сначала букет, а потом - коробку.

- Один вопрос, фройлен Кайзерина. - Сказал он на прощание. Вы вполне уверены, что не хотите сказать мне большего? Я мог бы привести сюда броневик... на ремонт. И, разумеется, с охраной.

- Спасибо. - Самым искренним образом улыбнулась в ответ на его предложение Кайзерина. - Спасибо, майор, но настолько далеко моя паранойя еще не зашла...


***


В коробке из-под шоколада лежал "браунинг" - модель 1910 года - в армейского образца кобуре, две снаряженные обоймы и короткий, но острый как бритва, "бандитский" нож в кожаных ножнах. То есть, все то, что, следуя своим тревожным мыслям, Кайзерина попросила у майора в их последнюю встречу. Трудно сказать, о чем подумал Джордж Натан, но как истинный джентльмен он выполнил просьбу женщины быстро и безукоризненно точно. Впрочем, в тот момент, когда Кайзерина и Лешаков, который, надо отдать ему должное, не задал ни одного "бестактного" вопроса, возвращались в госпиталь, знать, что именно лежит в бонбоньерке майора она не могла. Собственно, и просьба была сформулирована в самых общих чертах: что-нибудь огнестрельное, но некрупное, и что-нибудь колюще-режущее, но тоже небольшое, чтобы удобно было носить при себе. Так что все остальное приходилось на самого майора: на его физические возможности и творческий потенциал. И он, как вскоре выяснилось, отнюдь не оплошал.

А в асьенде их ждали новости. Казалось бы, всего-то два часа отсутствовали, а, гляди-ка, сколько всего успело произойти. Во-первых, в госпиталь прибыли русские товарищи. "Совьетски" - как сказал им Сташек Крей, только-только начавший ходить после пулевого ранения в грудь.

Русскими, как тут же выяснилось, были врач, две медсестры и несколько человек технического персонала - рядовые и сержанты - под командованием техника-интенданта какого-то ранга. Они составляли группу усиления, посланную в госпиталь вместе с дополнительным оборудованием и медикаментами медико-санитарным управлением Армейской Группы РККА. Разумеется, это был широкий жест, и все его оценили по достоинству, хотя некоторые - и Кайзерина в их числе - обратили внимание, что вместе с "медиками" в асьенду прибыли и полдюжины человек "сопровождения", отправленного штабом фронта. В группу входили двое испанцев и интернационалисты восточно-европейского происхождения. Все они были хорошо экипированными крепкими молодыми людьми, улыбчивыми и как-то уж слишком доброжелательными. Во всяком случае, Кайзерине показалось, что они "переигрывают", но, возможно, это в ней говорила ее подруга паранойя.

Итак, русские стали первой новостью, встретившей Кайзерину и Лешакова в воротах Асьенды. Первой, но не последней, поскольку вскоре выяснилось, что под Саламанкой опять был бой, и в госпиталь доставили очередной транспорт раненых с фронта. Отсюда и суета, царившая во дворе и коридорах асьенды: все как всегда носились туда-сюда и большей частью без всякой видимой пользы. Но переделать испанцев невозможно - темпераментный народ, ну что с них возьмешь?!

Но и это было еще не все. На "сладкое" ей подали королевское блюдо. "Павлин в перьях" или "лань в марципанах". Но иронизируй или нет, а сообщение, что завтра в госпиталь приедет Виктория Фар, заставило Кайзерину всплакнуть вполне искренними слезами.


4. Два солдата, таверна "Маковый луг", Эль-Эспинар, Испанская республика, 21 января 1937 года 9 часов утра.


В полуподвальном помещении таверны было сумрачно. Низкий сводчатый потолок, сложенный из мелких камней на растворе, маленькие полукруглые и как бы подслеповатые окна под потолком, да и то лишь в одной из стен. Неистребимый запах вина, табака и мужского пота... По утреннему времени таверна пустовала. Хозяин неторопливо возился за стойкой, что-то переставляя там, устраивая и налаживая. Старик в ветхом пальто и шляпе с обвисшими полями пил вино - перед ним на столе стояли бутылка и глиняная кружка, - да двое молодых мужчин завтракали за столиком под окном. Они ели крутые яйца, ветчину и козий сыр с серым - утренней выпечки - хлебом и запивали все это местным некрепким пивом. Между собой они почти не разговаривали, разве что обменивались порой ничего не означающими репликами.

- Пиво так себе. - Сказал по-немецки один.

Он был худ, но жилист и, по-видимому, крепок, с твердыми чертами лица и темными волосами. Глаза у него тоже были темными и какими-то "сумрачными".

- Не спорю. - Ответил второй мужчина, прожевав хлеб и сыр. - Но это лучше, чем ничего.

Этот был небольшого роста и очень светлый, хотя Испания наложила уже на него свою печать: соломенные волосы выгорели, белая веснушчатая кожа загорела.

- Оригинальное мнение. - Усмехнулся темный. - Главное, оптимистичное.

- Чем тебя не устраивает мой оптимизм? - спросил светлый.

И в этот момент зазвонил телефон.

Телефоны в этих местах все еще оставались редкостью, да и по военному времени работали не так чтобы уверенно. Но в "Маковом лугу" телефон был, и последние два дня линия работала вполне прилично.

- Кто из вас сеньор Риклер? - спросил хозяин таверны, покричав немного в трубку телефона.

- Я Риклер. - Сказал светловолосый мужчина, вставая из-за стола.

- Вам тут из штаба фронта...

- Спасибо. - Мужчина подошел к стойке и взял протянутую ему хозяином трубку. Теперь стало видно, что одет он в военную форму, и на поясе у него - кобура с револьвером.

- Да. - Сказал он в трубку по-испански. - Риклер на проводе.

- Нет. - Сказал он через какое-то время, выслушав собеседника. - Никаких проблем.

- Картеж выехал в пять тридцать утра. - Сказал он тихо, вернувшись за столик. - К обеду будут здесь.

Сейчас он говорил по-немецки, но чувствовалось, что этот язык - как, впрочем, и испанский - ему не родной.

- Тогда, еще по кружке? - спросил черноволосый. - Ты заказывай, давай, а я выйду, "свистну" ребятам.

- Давай. - Согласился Янек Блум и поманил рукой хозяина таверны. - Еще два пива, дон Лазаро. - Сказал он, переходя на испанский. - И, может быть, у вас есть кровяная колбаса?

- Обжора. - Фыркнул, вставая из-за стола Курт Хениг, и пошел прочь.


5. Алексей Николаевич Володин, он же Федор Кравцов он же Тео, он же дон Теодоро или полковник Теодоро, полевой госпиталь республиканской армии в Эль-Эспинар, Испанская республика, процедурный кабинет, , 21 января 1937 года 10.20 утра.

- Разрешите, товарищ военврач 2-го ранга? - спросил Вересов, заглядывая в кабинет.

- Проходите, товарищ... - Кравцов покачал головой и едва заметно усмехнулся. - Техник-интендант 2-го ранга.

Вересов вошел в процедурную и плотно закрыл за собой дверь.

Кравцов сидел за столом и что-то записывал в раскрытый блокнот. Он был одет в армейскую форму с двумя - майорскими - шпалами в петлицах и медицинскими эмблемами, поверх которой был накинут белый врачебный халат.

- Нравлюсь? - улыбнулся он Вересову и закрыл блокнот.

- Вы не девушка, - улыбнулся в ответ лейтенант. - Зачем вам нравиться?

Сам он тоже был в чужой форме и с чужими знаками различия, но при их службе к маскараду привыкаешь быстро.

- Можно? - обвел он глазами комнату.

- Нужно. - Кивнул Кравцов. - Садись. Кури. Рассказывай.

В процедурной стояла обычная мебель, наверняка оставшаяся от прежних хозяев, но догадаться, для чего предназначалась эта комната при "графах с маркизами", не представлялось возможным.

- Спасибо, Алексей Николаевич. - "Имя-отчество" Кравцова Вересов выделил особой интонацией, но сам "виновник торжества" даже бровью не повел.

Вересов достал пачку папирос, вытащил одну, обстучал, неторопливо закурил.

- Группу Интеллигента выявили. - Сказал он, выдохнув облачко сизоватого дыма и присаживаясь к столу.

- Уверен, что это именно он? Не ошибаешься? - Кравцов тоже достал портсигар, но закуривать не спешил.

- Не уверен, но похожи... Хотя, черт их знает! - Было очевидно, что Вересов находится в диком напряжении, и Кравцов прекрасно понимал, почему. Операция входила в завершающую фазу, и все - буквально все - легло теперь грузом невероятной ответственности на плечи старшего лейтенанта Государственной Безопасности.

- Сколько их? - спросил Кравцов.

- Семеро. - Ответил Вересов. - Или восемь. Двоих мы опознали. Матео Стоцци... исключен из ИКП вместе с Бордигой. В 1929 закончил разведывательный факультет академии Фрунзе. Следы теряются в начале тридцатых. Есть мнение, что работал в Мексике и Аргентине.

- Серьезная птица... - Кравцов открыл портсигар, но было видно, он делает это чисто машинально. - А я все думал, что за спец у них такой завелся? А знаешь, Иван Константинович, я ведь его знаю. Встречались году в 1928 или 1929... Колоритный псих, вот и запомнился. Кто второй?

- Ференц Йокаи из Будапешта. Троцкист. Засветился в Париже в окружении Седова...

- Они уже получили сообщение?

- Получили. - Кивнул Вересов. - Я хотел спросить... а что же товарищ Якир?

- Спросил. - Кравцов достал сигарету, закурил. - Командарма предупредят. Сюда он не приедет, но выяснится это в самый последний момент. И группу следует кончать никак не раньше начала концерта. Это ты понимаешь?

- Понимаю.

- Тогда повторим. - Предложил Кравцов. - Допустим, концерт начинается в два часа дня...

- Примерно без четверти двенадцать они получат "отмашку" из Штаба фронта и начнут выдвигаться к развилке. Другого места мы им, в принципе, не оставили, но на всякий случай, у меня приготовлен запасной "кортеж". Вблизи, конечно, не прокатит, но издали вполне. А нам всего-то и надо, что занять их на пару минут делом.

- Кто у тебя в поле? - Кравцов, одобрительно кивал мысленно, но внешне оставался "бесстрастно-холодным", чтобы не распускать молодого сотрудника.

- Ломов и Шварц.

- А в "кортеже" кто?

- Гера Овсиенко.

- Тогда, порядок. - Согласился Кравцов, но и он чувствовал такой уровень напряжения, что впору пару из ушей повалить от сварившихся вкрутую мозгов. - Дальше, пожалуйста.

- Кончаем их "в поле"... - Чувствовалось, что лейтенанту все эти репетиции уже смертельно надоели, но он стоически продолжал повторять "работу над ошибками". - Работаем максимально тихо, но, с другой стороны, расстояние почти километр по прямой, и на пути холм, поросший деревьями... Должно хватить. Вчера проверяли. В госпитале выстрелы не слышны, но на всякий случай у нас есть два "испанских" патруля. Они любят пострелять, это все знают. Скажут, поймали террористов. Одного доставляем сюда, если удастся - двоих. Но и остальных потом к делу подошьем. Главное, чтобы здесь - на концерте - паника началась, но это, я уверен, в наших силах. Среди зрителей будет сидеть несколько наших людей, они же потом и свидетелями будут. Двое - испанцы, один - поляк, с нами никак не ассоциируются, с коммунистами тоже. Поляк вообще анархист. Испанцы из профсоюзов. Они подтвердят, что стрелял... Ну, кто там будет поцелее, того и стрелком назначим.

- Разумно. - Кивнул Кравцов.

План операции они разрабатывали вместе, но срочные дела заставили капитана уехать из госпиталя еще вечером, так что вся черновая работа досталась Вересову. Впрочем, на "Ивана Константиновича" вполне можно положиться: не мальчик - хоть и молод - и операция эта для него не первая в жизни, да и не вторая.

- Время просчитали? - унять нервы можно было только дотошностью, к тому же не Кравцов придумал "доверяй, но проверяй". Не ему и отменять.

- Проверили. - Успокоил его лейтенант. - С секундомером все этапы операции прошли. И не один раз. Успеваем.

- Стрелки? - Кравцов предполагал, что одним из стрелков будет сам Вересов, отличавшийся крепкой рукой и метким глазом, но хотел услышать это лично от подчиненного.

- Я и Кремер. - Вересов неожиданно успокоился, причем перемена в его настроении была настолько очевидной, что Кравцов даже удивился. - Стреляем с балконов второго этажа, с двух сторон. Он первый номер, я второй. Если что-то ему помешает, или он промахнется, вступаю я, а он тут же уходит.

- Внизу кто-нибудь будет? - уточнил Кравцов, озабоченный обычными в их работе непредвиденными обстоятельствами. Причем, "обстоятельства" эти, будь они не ладны, всегда норовили всплыть там и тогда, где и когда их совсем не ждешь.

- Кроме Богомольца некому. - Развел руками Вересов и обнаружил вдруг, что папироса давно погасла. - У меня, Алексей Николаевич, людей в обрез, - смутился он. - Сами же знаете.

- Знаю. - Кивнул Кравцов. - Богомолец, значит...

- Ну, а кто еще? - Вересов бросил окурок в пепельницу и полез за коробкой в карман.

- Ладно. - Задумчиво произнес Кравцов, думавший сейчас о трех вещах сразу. - Ты ему еще раз все объясни, а я попробую подстраховать, но... Ты же понимаешь, у меня тут и еще дела есть.

- Появился? - вскинулся Вересов, услышавший про "дела", но, увы, Кравцову нечего было ответить.

- Нет пока. - Сказал он, закуривая. - Ладно, иди уж... И... Ну, удачи нам всем!

Вересов, только что доставший из пачки новую папиросу, так и вышел, крутя ее в пальцах. А Кравцов встал и подошел к окну.

Возможно, он все-таки ошибся. Шаунбург был настолько лакомой добычей, что, вероятно, Кравцов поддался соблазну и "сочинил" себе красивую историю про немецкого барона... Да, скорее всего, он переоценил романтизм этого доктора философии, или, напротив, недооценил профессионализм и осторожность фашиста. И все-таки, все-таки... Какой был бы фурор, и какая свечка в зад умникам из военной разведки, мнящим себя великими спецами по части закордонных операций. Это же и ежу ясно, что "товарищи командиры" нашли к немчику подходы, вот и заблокировали так хорошо начавшуюся операцию Кравцова. А операция без ложной скромности на орден "Ленина" тянула, но орден, надо полагать, получил кто-то другой...

Однако два беглеца, один из которых не говорит даже по-испански, обложенные, казалось, как медведь в берлоге, неожиданно исчезли. Ни машины, ни двух мужчин - брюнета и блондина. И так уже почти два дня.

"И где же ты, сволочь баварская, прячешься? Или у тебя тут все-таки кто-то есть? Или это вообще не ты?"

Сигарета почти догорела, и Кравцов хотел уже вернуться к столу, чтобы выбросить ее в пепельницу, когда взгляд его упал на выступ карниза, проходящего прямо под подоконником. Выступ был серый массивный и весь усыпан старым и новым пеплом...

"Здание-то двухэтажное... но... Черт!"

Занятый оперативными проблемами Кравцов, похоже, упустил одну простую вещь. Да, здание было двухэтажным почти по всему периметру, кроме одного единственного места. Вернее, двух. Две башни по фронтону главного здания имели по четыре этажа вместо обычных двух, и третий был заселен.

"Черт!"

Кравцов выскочил из "процедурной" на галерею, повернул, ворвался в соседнюю дверь, взбежал по лестнице на третий этаж и, выйдя на опоясывающий его балкон, посмотрел направо. И там, разумеется, оказалась дверь прямо над дверью в "процедурную" второго этажа, ну, а за дверью предполагалась комната...

"А в комнате окно, около которого кто-то частенько покуривает, сбрасывая пепел вниз, на карниз под окнами "процедурной".

Так просто, так очевидно, но он-то этот фокус прошляпил.

"Дилетант, твою мать!"

Кравцов постоял мгновение, уравнивая дыхание, и постучал костяшками пальцев в окрашенную коричневой краской дверь, украшенную двойным золотым кантом.

- Открыто! - откликнулся из-за двери приятный женский голос.

Не по-испански, по-французски.

- Извините за беспокойство. - На нарочито ломанном французском сказал Кравцов, открывая дверь. - Разрешите представиться, военврач Володин.

- Кайзерина Николова. - За крошечным столиком у окна сидела красивая рыжеволосая женщина, с которой до сего дня Кравцов был знаком в основном по оперативным данным.

- Извините, товарищ Николова. - Сказал он, входя в комнатку, где не без труда помещались кровать, шкаф, да этот столик. - Вы, вероятно, курите у окна... А внизу процедурная... там весь карниз в пепле.

- Ой! - очень искренне расстроилась Кайзерина, услышав упрек "военврача". - Извините, ради бога! Я и не знала...

- Да, ладно. - Улыбнулся он в ответ и успокаивающе помахал рукой. - Я же не в смысле претензии, а только попросить...

- А вы русская или болгарка? - спросил он, неожиданно переходя на русский.

Но женщина, кажется, и впрямь не говорила на славянских языках. Она же была болгаркой только по гражданству...

- Не понимаю. - Развела она руками. - Извините. - Она замечательно улыбалась, но ему было не до смеха. - Все думают, раз Николова, значит, по-русски говорю, а я нет. Я немка на самом деле, господин Володин. То есть, австриячка, разумеется, но для вас это, по-видимому, несущественные различия.... Извините...


6. Виктория Фар и Раймон Поль, Эль-Эспинар, Испанская республика, 21 января 1937 года, 12.35.

К воротам асьенды, где разместился hospital de campaЯa, подъехала небольшая колонна: две обычные армейские легковушки - головная и замыкающая с охраной из штаба фронта, вторым шел роскошный лимузин, далее автобус и крытый брезентом грузовик. Водитель первой машины нетерпеливо засигналил, но тяжелые деревянные ворота, врезанные в глухую беленую стену, распахнулись только тогда, когда офицер охраны - госпиталь, как выяснилось, охранялся весьма серьезно - проверил документы и, коротко переговорив с сопровождающим из штаба фронта, дал отмашку своим людям. На стене рядом с полукруглым фронтоном, венчавшим арку ворот, появился боец в пилотке и, закинув винтовку за плечо, замахал руками, приглашая внутрь. Тогда замершие было в ожидании машины, тронулись и одна за другой въехали в патио - просторный внутренний двор по периметру окруженный апельсиновыми деревьями. Начиналась пора цветения, и деревья были уже помечены белыми всполохами первых распустившихся цветов. Асаар - цветок апельсинового дерева снежно белый, потому и цветок померанца - такой же девственно белый - французы назвали флердоранж.

"Белые как цветы апельсина, свадебные..."

Но в Испании война, и hospital de campaЯa - это полевой госпиталь, и...

"Господи, сейчас я увижу Ольгу!"

Но, разумеется, быстро только блохи родятся, а у них официальные гастроли, и еще, бог знает, что!

Сверкающая лаком "Испано-Сюиза" подкатила к парадному входу особняка, остальные автомобили прижались к дальнему краю двора, где за широкими воротами начинался другой - хозяйственный - двор. А открытые по случаю теплой погоды окна первого и второго этажей уже ожили, наполнившись движением, сменившим сонный покой: раненые, кто мог, выглядывали из палат, спеша увидеть приезд дивы. А еще через мгновение - колеса лимузина еще только скрипнули на гравии подъездной дорожки - несколько "ходячих" уже выскочили во двор.

- Виктория!!! - Звонким голосом выдал ликующий вопль юный боец - совсем мальчишка - с подвешенной на широком бинте загипсованной рукой. - La rubia Victoria

- Вива Виктория! - Восторженным эхом прокатилось по палатам, вырвалось из окон и обрушилось на огромную черную машину.

Её ждали.

"Меня ждали... Я... дива Виктория... Ты видишь, Кисси, я La rubia Victoria!"

Татьяна вышла из машины и первое что ощутила - одуряющий запах цветущих апельсинов: сильный, но не резкий, что-то среднее между жасмином, черемухой и белой акацией...

Еще по дороге из Мадрида Татьяна была ошарашена количеством и видом апельсиновых деревьев. Одиночные деревья, группы и рощи - садами такое не назовешь.

"Их тут больше чем берез в России! И поразительно: на одном дереве и спелые - ярко оранжевые, и зеленые, и цветы!"

Татьяна соблазнилась и попросила водителя остановиться, тот посигналил, и передняя машина с охраной, прижавшись к обочине, притормозила, а колонна встала. Выскочивший из машины охраны лейтенант на бегу крикнул:

- Что случилось?

- Всё в порядке, - отозвался водитель "Испано-Сюизы", - привал!

"Можно оправиться и закурить" - мысленно процитировала Татьяна крылатую фразу из еще не снятой комедии про Свадьбу в Малиновке.

- Месье Поль, - обратилась она к Федорчуку, - не могли бы вы сорвать пару апельсинов?

- Разумеется, мадемуазель! - Виктор подошел к ближайшему дереву и несколько секунд поразглядывав ветки, наметил себе "пару жертв" - наиболее желтые и зрелые плоды. Несколько раз подпрыгнув, он сорвал штук пять и протянул Татьяне на выбор. Она взяла самый крупный и начала снимать корку, - лишь вскользь подумав о ногтях и маникюре и стараясь не забрызгаться заливающим пальцы соком. Затем развалила апельсин на несколько частей и, заметив, что водитель как-то странно улыбается, протянула ему дольку, хотя и не поняла "отчего смех в зале".

- Essayez d'orange.

- Спасибо, - ответил водитель по-русски, взял, но есть не торопился, продолжая загадочно улыбаться.

- Месье Поль, и вы попробуйте.

Попробовали они одновременно. Татьянино лицо сразу же перекосилось: у нее чуть челюсти не свело - апельсин оказался горько-кислым. Глянув на неё, Федорчук захохотал, засмеялся и водитель.

- Они же дикие!

Татьяна сердито посмотрев на заливающихся мужчин улыбнулась, и сжав кулачки, бросилась на водителя.

- Vous le saviez! Vous le saviez!

"Ты знал! Ты знал, сукин сын!"

Знал и молчал...

Из дверей особняка навстречу Татьяне вышли двое.

"Век бы их всех не видела!"

- Доктор Хосе Антонио Берганса, к вашим услугам, - представился высокий седой мужчина в круглых очках, учтиво - на старорежимный лад - поклонившись Татьяне. По-видимому, французским языком он владел "совсем немного", так что услуги переводчика лишними не оказались.

- Профессор Берганса - главный врач госпиталя, - объяснил переводчик.

- А это мой заместитель по хозяйственной части дон Энрике Бестейро. - продолжил главврач, представив Татьяне своего спутника.

"Дон, а не товарищ", - отметила Таня, улыбаясь встречающим и выискивая глазами знакомую головку Кайзерины - бронза, густое красное вино и темный горный мед.

- Очень приятно, Виктория Фар, - вежливо сказала она вслух.

"А вдруг ее остригли? Вот ужас-то!"

Между тем, оба мужчины улыбнулись - кто же не знает диву Викторию. Кинопередвижка от фронтовой агитбригады приезжает в госпиталь каждую неделю.

Переговариваясь между собой и вообще производя, на взгляд Тани, слишком много шума, подтянулись оркестранты из остановившегося в отдалении автобуса.

- Вы как раз после обеда, начал хозяйственник, - не хотите ли перекусить?

- О нет - нет, - откликнулась Татьяна, - если можно, воды и кофе и что-нибудь сладкое, но легкое: печенье или бисквиты. Музыканты, знаете ли, как животные в цирке: хорошо работают только на пустой желудок!

Все засмеялись.

- Сделаем, - сказал дон Бестейро.

"Или мне следует называть его товарищем?"

- А где вы предполагаете, состоится мое выступление? - спросила Татьяна.

- Во втором дворе. - Кивнул куда-то назад и в сторону "компаньеро" Бестейро - Мы там устроили импровизированную сцену и подготовили... эээ... сидячие места для пациентов, то есть для зрителей, разумеется...

Он смешался.

- Хорошо. - Кивнула Татьяна и, повернувшись к Виктору, "сделала ему страшные глаза":

- Месье Поль посмотрите, пожалуйста, что там и как. А мне бы умыться с дороги, - улыбнулась она главврачу и его заместителю.

- Пройдемте со мной, сеньорита. - Предложил Берганса, сопровождая свои слова приглашающим жестом. - И господа оркестранты - прошу вас.


***


Между тем, Федорчук с "хозяйственником" прошли во внутренний двор - вернее, третий, если считать еще и хозяйственный, но богатые люди везде - и в Испании тоже - живут на широкую ногу. И эта просторная, как дворец каких-нибудь французских герцогов, асьенда исключением не являлась. Виктор окинул взглядом патио, окруженный двумя уровнями галерей, удовлетворенно кивнул, и повернулся к сеньору Бестейро:

- Ну, что ж, неплохо.

И в самом деле, все было исполнено просто, но с умом. Невысокую сцену сложили из вплотную сдвинутых и поставленных друг на друга - в два слоя - ящиков. Судя по размеру, окраске, и маркировке, это были ящики из-под тяжелых артиллерийских снарядов. "Сидячие места" - тоже устроили из ящиков, причем в передних рядах использовали ящики поменьше, а в дальних - крупнее. Ну и стулья на галереях второго этажа для тех, кто не мог спуститься вниз...

- Гм..., - начал Федорчук, - а куда мы посадим оркестр?

- Карамба! - Выругался хозяйственник. - Совершенно не подумал! Сейчас принесем из столовой стулья. Сколько человек в оркестре? Я, простите сеньор, не запомнил, двенадцать или тринадцать?

- Двенадцать. - Ответил Федорчук. - И еще в нижней галерее, за "сценой", поставьте, если можно, какую-нибудь ширму что-ли и столик да два-три стула, и попросите принести сюда кофе, и, если можно, сока - это для Виктории.

- Сделаем! - живо откликнулся Бестейро.

"Похоже это его любимое словечко. Хороший завхоз!" - Решил Виктор и поощряющее улыбнулся.

- И да. - Добавил он, увидев на противоположной стороне двора, в тени галереи знакомое лицо. - Еще пепельницу, пожалуйста.

- Пепельницу? - Поднял брови сеньор Бестейро.

- Да. - Кивнул Федорчук, сердце которого, "сорвавшись с цепи", уже летело к покуривающей в теньке женщине. - Вообще-то, - сказал он, преодолевая нетерпение. - Певицам курить вредно, но мадемуазель Фар иногда... Ну, вы понимаете? - Улыбнулся он через силу. - А я и вовсе не певица... Извините!

И он опрометью бросился через двор.


7. Кайзерина Альбедиль-Николова, Эль-Эспинар, Испанская республика, 21 января 1937 года, 12.50


"Райк! О, господи!" - Она так и не научилась называть этого человека Виктором. Виктор - это какой-то незнакомый ей украинский мужик, родом то ли из Питера, то ли из Киева... А Раймонд, Райк, Мундль, как сказали бы в ее родной Австрии, это был более чем друг. Как ни странно, Райка она понимала и принимала даже с большей легкостью, чем новую реинкарнацию старой подруги.

- Мундль! - Выдохнула она, оказавшись в его объятиях. И хрен бы с ней, с болью, ударившей в плечо от неосторожного движения сильных мужских рук.

- Мундль!

- Кисси! Золотко!

- Сеньор! Сеньорита! - Дон Бестейро явно чувствовал себя не в своей тарелке, и, разумеется, он был потрясен, обнаружив, что одна из пациенток госпиталя так бурно "здоровается" со спутником дивы Виктории и, кажется, не просто спутником.

"Провались ты к дьяволу в пекло!"

Но если уж пошла "непруха", так по полной программе.

- У вас необычайно широкий круг знакомств, товарищ Николова.

Военврач 2-го ранга Володин решительно не понравился Кейт еще до того, как она услышала его "приватную беседу" с техником-интендатом Вересовым. Но вот же гнида - ходит за ней, как привязанный!

"Подозревает? "

Но она ведь по-русски, как будто, и не разговаривает. Или кто-то из русских танкистов "стукнул", что она по-болгарски "шпрехает"? А Володин, сука энкавэдэшная, вежлив до невозможности, и по-французски так трогательно пытается говорить.

- Мундль! - Она с трудом оторвалась от Райка и посмотрела ему в глаза, пытаясь сказать взглядом то, что не могла произнести при свидетелях вслух. - Боже мой, Рай, ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть!

Говорила она по-французски, смотрела только на Райка, и всех прочих "присутствующих" игнорировала как несуществующих. Райк, впрочем, тоже.

- А я-то как рад! - Всплеснул он руками, отпуская Кайзерину, и "строго" посмотрел на нее поверх дужек, услужливо сползших на кончик носа круглых очков с синими стеклами. - Кисси, золотко! Мы же чуть не поубивались там все с горя! Ты бы аккуратней была, что ли! А то баварская баронесса при внезапном известии чуть инфаркт не получила, да и у певуньи "крыша едва не поехала". Впрочем, почему "едва"? - Меланхолично пожал он плечами.

"Понял или нет?"

- Где "блондинка"? - спросила она вслух.

- Вероятно, прихорашивается. Пойдем, проверим? - Предложил Райк, взгляд которого явно потяжелел.

- Ну, конечно же, пойдем! - Рассмеялась Кайзерина. - Веди меня, Мундль, мне не терпится пощупать чью-то упругую попку!


8. Себастиан фон Шаунбург, шоссе "Де Пинарес" севернее Сеговии, Испанская республика, 21 января 1937, 12.55.


В результате, теперь к Эль-Эспинару они ехали с севера. Головоломный маршрут, если подумать. Но, с другой стороны, какими вывихнутыми мозгами надо обладать, чтобы предположить, что те, кого ищут к югу от Мадрида, забрались так далеко на север?

"Эквилибристика... - подумал Баст, заметив дорожный указатель на Сеговию. - На оголенном электрическом проводе".

Образ был несколько гиперболизирован и излишне прямолинеен, что называется, "прямо в лоб" - но газета не книга, а журнализм не беллетристика: и образ можно было использовать в какой-нибудь статье. Но только не в письмах к Кейт: Кайзерина такой пошлости не пропустит.

- Могу я вас о чем-то спросить? - Мигель заерзал на пассажирском сидении, устраиваясь поудобнее, и достал из-под ног термос с кофе.

Кофе им сварили в Кабезасе, в маленьком кабачке или кофейне. А может быть, это была таверна, но и сонный, богом забытый городок назывался длинно и величественно - Как-то-там-де-Кабезас, или что-то в этом роде, но Шаунбург не помнил, "что" именно.

- Спрашивайте, Мигель. - Ответил Баст. - И плесните мне немного кофе, если вас не затруднит.

- Не затруднит... Что мы теперь будем делать?

На самом деле вопрос напрашивался.

- Это вопрос доверия. - Ответил Баст. - Вы пару раз спасли мою задницу... Михель, и я думаю, что это достаточный повод для доверия.

Михаэль налил немного кофе в алюминиевую крышечку от термоса и протянул Басту. На мгновение пахнуло крепким ароматным кофр, но сухой пыльный ветер тут же унес чудный запах куда-то назад.

- Значит, вы знаете, кто я на самом деле. - Михаэль не удивился.

Впрочем, Баст не питал иллюзий и на свой счет. Чем дальше, тем больше ему казалось, что его спутник знает, с кем именно путешествует по Испании.

- Спасибо. - Баст отхлебнул кофе, не отрывая взгляда от дороги.

Одно название, что шоссе...

- Знаю. - Сказал он. - А вы?

- Я вас видел. - Просто ответил Михаэль. - В Бонне, в тридцать первом.

- Надеюсь, вы понимаете, как тут все сложно. - Баст сделал еще глоток, и кофе кончился. - Спасибо. - Он протянул пустую крышечку спутнику. - Что скажете?

- Скажу, что вы меня по хорошему удивили, а это не просто. "Огненную воду" будете?

- Да, спасибо. - Откликнулся Шаунбург. - Один глоток для тепла и куража.

- Держите. - Михаэль протянул ему бутылку темного стекла. - Разумеется, все ваши тайны,... товарищ Верховен... это ваши тайны. Вы можете быть абсолютно спокойны. Я дворянин... даже если бы не был членом... "Философского кружка".

- Да, мы философы такие. - Баст сделал не один, а целых три глотка.

Водку они по случаю купили там же, где им сварили кофе. И удача сопутствовала им: это была по-настоящему хорошая пятидесятиградусная "орухо" с севера. Пахла она спиртом и сивушными маслами, но вкус имела удивительно виноградный.

- Я надеюсь на вашу сдержанность. - Сказал он, отдавая бутылку. - Как я и сказал, все упирается в вопрос доверия. Я вам доверяю, а вы мне?

- Я вам доверяю. - Ответил Михаэль.

"Слова, слова... Ты меня уважаешь?"

Но иронизируй или нет, а интуиция подсказывала, что Михаэлю Абту можно доверять. Именно такому, какой он есть, "грязному наемнику" и "хладнокровному убийце".

"Он пошел с нами против Гитлера, когда вся нация во всю глотку вопит "хайль" и тянет руку в нацистском приветствии".

- Значит, вопрос снят. - Сказал он вслух и попросил. - Вы можете закурить для меня сигарету?

"Сеговия..."

Они уже въезжали в город.


9. Виктория Фар и Раймон Поль, Эль-Эспинар, Испанская республика, 21 января 1937 года 13.00.


За сценой, в той части галереи первого этажа, что находилась по другую сторону подиума из снарядных ящиков, поставили две медицинские ширмы. За ними прятались изящный ломберный столик, пара венских стульев, вешалка на высокой стойке и диванчик в стиле модерн с пестрой обивкой. Несколько платьев и шалей на вешалках-распялках, пара шляп да пара туфель на смену, а на столике - горячий кофейник, вазочка с порезанным на куски баскским вишневым пирогом и бутылка красного вина.

Виктор задерживался - но у него всегда дел по горло - и Татьяна присела к столику, налила себе вина в высокий стакан и закурила. Вообще-то, правильнее всего, было бы отправиться на поиски Ольги, но начальник охраны не пустил. Сказал, "найдем, а вы тут пока подождите", и тоже ушел. Он ушел, Виктор ушел...

"Все ушли, одна я бедная..."

- Викки! - Завопила, внезапно появляясь из-за ширмы Кайзерина. - Ну, иди ко мне, моя радость!

Таня вскочила как ошпаренная, и бросилась навстречу Кайзерине, одетой как-то непривычно скромно, если не сказать бедно.

- Мужчины, стоять! - Потребовала Кайзерина, властным взмахом руки останавливая Виктора и каких-то незнакомых Татьяне мужиков, один из которых был даже в форме советского командира. - Имейте совесть! Дайте двум подругам потискать друг друга без посторонних глаз.

Мужчины затормозили и отступили за ширмы, а Кайзерина обняла Таню и вдруг быстро зашептала на ухо.

- Молчи! Слушай. Времени нет! - Она отстранилась, держа Таню за плечи вытянутыми руками.

- Красавица! - Сказала она громко. - Не плачь, а то я сама разрыдаюсь.

Но глаза ее были сухи.

- Покушение. - Прошептала Кайзерина, снова прижимая Татьяну к груди. - На тебя. Будут стрелять. Сразу после перерыва, но могут и раньше.

Текста было слишком много, но, по-видимому, короче не получалось, а слева прямо над ширмой - с галереи второго этажа - на них смотрели несколько мужчин.

- На нас смотрят. - Шепнула она, гладя Кайзерину по спине.

- Плевать! - Ответила та, еще плотнее прижимая Таню к себе. - Стрелки на галереях. НКВД. Видимо, провокация...

Но больше поговорить им не дали. Набежали какие-то увечные, залопотали по-испански, вмешалась охрана, в общем, все было как всегда, но Татьяне от этого легче не стало. И с Ольгой не пообщались, и сказанное подругой, не переваренное и неусвоенное, билось лихорадочно в висках...

"Покушение... стрелки... НКВД... зачем?!"

Но время концерта приближалось, оркестр занимал свои места, и ей предстояло петь. А Ольга, которой Виктор предложил остаться "за кулисами", улыбнулась в своей обычной манере, покачала головой и "растворилась в толпе".

- Рей! - Позвала Татьяна и, когда он подошел к ней, указала глазами на галерею, с которой пялились на них несколько мужчин. - Попроси, пожалуйста, чтобы охрана убрала этих... с галерки.

А потом, когда охрана выполнила "маленький каприз" дивы, Таня закурила новую сигарету, но вино пить не стала, налила себе кофе. Дождалась, пока оркестр начнет настраивать инструменты, заглушая тихий разговор, и, присев к столу, коротко и по существу пересказала Виктору предупреждение Ольги.


***


"Паскуды!" - У Виктора от гнева сжало виски.

Впрочем, всего лишь на мгновение. Физиологию не переспоришь, разумеется, но уже в следующую секунду он был уже весь "товсь" и "ату его". Мгновенная мобилизация. Но он и раньше умел держать удар и реагировал быстро или очень быстро, а в нынешние времена так и вообще, черт знает, в кого превратился. Только свистни! Однако вместо свистка его окликнул из-за ширмы сержант охраны.

- Месье Поль, - крикнул испанец. - Здесь Лошаков!

"Лешаков?!"

Федорчук не вздрогнул, - он был уже "на боевом взводе" и внешне на "вызовы эпохи" никак не реагировал, - он задержал руку с зажигалкой, идущую к зажатой в зубах сигарете, и, медленно обернувшись на голос, попросил сержанта пропустить посетителя.

"Лешаков... Замысловато..."

- Ты как здесь?... - спросил Виктор, задаваясь нелепым вопросом, действительно ли греки были так наивны, изобретя "бога из машины" как думают некоторые?

- А... Длинная история. - Пожал плечами Лошаков и скосил глаза на ногу. То, что он прихрамывает при ходьбе, как и то, что обряжен Лешаков в форму офицера-интернационалиста, Федорчук уже заметил. Оставалось понять, каким бесом, Лешакова затащило в Испанию, и что он делает именно в этом госпитале.

"Таких совпадений не бывает... Или все-таки случаются?"

- Ты как здесь? - спросил Виктор, рассматривая Лешакова сразу же сузившимися глазами.

- Долгая история. - Отмахнулся тот. - После концерта, если будет время, расскажу. Я, собственно, к Виктории... - с извиняющейся улыбкой объяснил Лешаков.

- Автограф понадобился? - не удержалась, чтобы не поддеть "Легионера", Татьяна.

- Ну, в общем-то, да.

- Что серьезно? - удивился Виктор, однако не забыл полуобнять Лешакова за плечи, ненавязчиво подводя гостя к ломберному столику и разворачивая спиной к возможным "читателям с губ".

- Да... У меня сосед по палате... русский парнишка... Митька... - заторопился Лешаков. - В Викторию вот влюблен... заочно...

- А может ему "La soupe de poisson"? - мрачно спросила Татьяна.

Говорили они по-французски, но смысл ее черного юмора до собеседника все-таки дошел.

- Ээээ... - поперхнулся Лошаков, - Ааааа! - засмеялся - Нет! Он не умирает, нет! Ухи не надо, - добавил по-русски. - "Чапаева" им тоже привозили...

Но на этот раз Виктор его остановил.

- Слушай сюда, Легионер! - сказал он, и Лешаков тут же подобрался: раз в ход пошли боевые псевдонимы, значит дело серьезное.

- На Викторию готовится покушение. - Виктор говорил тихо, но разборчиво. "Пиликающий" оркестр заглушал звуки речи, а губ его никто теперь видеть не мог. - ГэПэУ. Будут стрелять с галерей. У тебя оружие есть?

- Найду. - Коротко ответил Лешаков, и Виктор почувствовал, как напряглись плечи собеседника. - Один вопрос... До меня здесь была баронесса...

- Кайзерине можешь доверять, как мне. - Сразу же откликнулся Федорчук.

- Чудны дела твои, господи! - покачал головой Лешаков. - Ладно. Тогда, я пошел... по галереям прогуляюсь...

- Спасибо. - Сказал Виктор.

- С ума сошел?! - поднял седеющие брови Лешаков.


10. Кайзерина Альбедиль-Николова, Эль-Эспинар, Испанская республика, 21 января 1937 года 13.10.


Выступление Татьяна начала с "Бессаме мучо". С сентября 1936, когда вышла пластинка, песня стала просто-таки ультимативным хитом не только по всей Европе, но и по обе стороны испанского фронта. И сейчас - здесь, в Испании - принимали ее, как и везде, впрочем, с восторгом, переходящим в экстаз. Очень подходящая это была песня. Времени и месту подходящая...

Кайзерина прошлась за спинами зрителей, прижавшихся к балюстраде, остановилась у дверей, ведущих внутрь здания, закурила, стараясь унять разгулявшееся сердце.

"Ну же! Давай!"

Но Тревисан-Лешаков точно так же, как и она, бесцельно "гулял" по противоположной галерее. Между тем, Таня пела что-то "киношное", народ внимал, а время уходило, и непоправимое могло случиться в любой момент...

Лешаков вдруг остановился, заговорил с каким-то невысоким парнем в госпитальном халате. Кайзерина насторожилась, но старалась даже не смотреть в ту сторону, "наблюдая" за событиями краем глаза.

"Он?"

У нее не нашлось времени даже "переварить" тот удивительный факт, что по странному стечению весьма непростых обстоятельств Лешаков оказался "своим", хотя разобраться, кто для них здесь свой, а кто - чужой, без пол-литра вряд ли удастся. Но и на "пол-литра" времени не было...

Лешаков что-то сказал. Мужчина оглянулся, и рука его скользнула в карман халата. Но Лешаков, улыбаясь, сказал что-то еще и положил парню руку на плечо...

"Он!" - Поняла Кайзерина, и в этот момент, не прекращая говорить и улыбаться, Лешаков скользнул быстро взглядом поверх головы раненого и чуть кивнул.

"Он!"

Кайзерина перевела взгляд на техника-лейтенанта, стоявшего у балюстрады всего в нескольких шагах от нее, и поняла, что не ошиблась. Вересов, два дня проходивший в форме советского командира, появился на галерее в форме испанского сержанта, в пилотке, и в зимней куртке, под которой так хорошо прятать оружие. А сейчас - хотя "зал" в очередной раз взорвался аплодисментами и воплями "Вива Виктория!", смотрел не на певицу, а на Лешакова и чернявого невысокого мужичка, пытавшегося освободить рабочую - правую - руку из цепких пальцев Легионера.

- Иван Константинович! - позвала Кайзерина, подойдя к Вересову вплотную. - Товарищ Вересов, ау!

- Что?! - Вересов резко обернулся, рука его уже была под полой куртки.

- Буквально на два слова. - Попросила Кайзерина и улыбнулась.

Она говорила по-русски, и от удивления - по-видимому - Вересов несколько растерялся. Нет, он не потерял контроль над собой или событиями, но все-таки оказался не так сообразителен, как должен был бы быть. И не так осмотрителен, хотя и то верно - Кайзерина опасной ему не казалась. Повода не было.

- Баронесса? - спросил он хмурясь.

- Два слова. - Напомнила она. - Полминуты.

- Вы?...

- Из той же организации, что и вы...

Кажется, их разговора никто не слышал. Ор стоял невероятный, да и оркестр начинал уже новую мелодию...

"Листья желтые... Однако!"

- Я...

- Я знаю. - Серьезно кивнула Кайзерина. - Вы при исполнении, Вересов. Полминуты, и продолжайте "исполнять".

- Хорошо. - Решился Вересов. - Идемте!

И первым пошел внутрь здания. Дверь открывалась в короткий коридор - дверь слева и дверь справа, - дальше лежала просторная комната и за ней анфилада комнат-палат, в конце которой лестница в хозяйственный двор.

- Ну! - резко обернулся Вересов, сделав всего два шага.

- Баранки гну!

У Кайзерины просто не оставалось ни времени, ни выбора, и она сделала то, что умела делать только теоретически...

Однажды, много лет назад, в Марселе...

GarГon, j'ai pas commandИ un Иchantillon microscopique mais de quoi bouffer. Remplissez-moi mieux mon assiette.

- Знакомься, милая. - Сказал Луи-Виктор. - Это Гастон Хаш, и он лучше пахнет, чем выглядит, но я думаю, ты и сама уже все поняла...

У Гастона было две клички: Хаш - гашиш, и Херинг - сельдь, но, кажется, он не был сутенером, хотя кто их знает...

- И тогда, - сказал Гастон, вкладывая ей в руку нож. - У тебя, девочка, останется не много времени. Твой враг или убьет тебя одним из тысячи способов, которые знает он и не знаешь ты, или изнасилует, а потом все равно убьет. Ты знаешь, как это происходит? - его глаза налились кровью, и ей стало страшно. - Он завалит тебя на спину, замотает голову подолом платья...

- Не надо! - взмолилась Кайзерина.

Ее охватил ужас, словно, то, о чем говорил Гашиш, происходило сейчас и с ней.

- Не надо!

- Как хочешь. - Пожал он широкими плечами. - Но если не хочешь, запомни, у тебя будет время на один удар. Не коли! Ты не пробьешь ему грудь, да и живот пробьешь навряд ли. И потом, если не попала в сердце или печень, тебе все равно конец. Где печень, знаешь?

- Нет. - Пролепетала она.

- То-то же! - поднял он указательный палец. - А бить надо так и так. - Показал он. - И все. Только нож, - Он назвал нож по-цыгански "шурином", хотя до этого говорил "наваж". - Только нож ты держишь неверно. Держать нужно так. - Показал он. - А бить так...

- Ну! - обернулся к ней Вересов, пистолет был уже у него в руке.

- Баранки гну! - ответила Кайзерина и одним коротким, но сильным ударом клинка, зажатого в руке обратным хватом, перерезала чекисту горло. Раз, и волна крови выплеснулась из широкой и глубокой раны. И Кайзерине оставалось лишь скользнуть вправо, чтобы не замараться, и обогнуть заваливающегося назад и хватающегося воздух руками техника-интенданта.

- Браво, баронесса!

Она успела сделать буквально несколько шагов, миновала проем двери, вышла в пустую просторную комнату и...

- Браво, баронесса! - прозвучало ей в спину. - Славный удар, ей-ей! Работали проституткой в Марселе? Без резких движений!

Кайзерина и сама догадывалась, что резких движений делать не стоит...

- Ах, это вы, товарищ военврач! - сказала она, останавливаясь и плавно поворачиваясь к Володину.

- Руки. - Предупредил военврач, держа ее на прицеле.

- А что руки? - "удивилась" она, рассматривая свои руки. Достать браунинг она уже не успевала, а у Володина в руке был какой-то длинноствольный пистолет. - И, кстати, дружку своему помочь не желаете? Он, поди, жив еще, но это ненадолго.

- Не заговаривайте мне зубы, баронесса. - Усмехнулся в ответ Володин. - Я же врач, не забыли? Приятель мой до операционного стола не доживет, а вот вы еще поживете...

- Так я вроде бы умирать и не собиралась...

Кайзерина была совершенно спокойна. Умирать оказалось не страшно, но жаль. Жаль было Баста, жаль было и себя. И ребят жаль. Таню, Райка... Майкла... Но на то и война, не так ли?

- На каком языке вы говорили с техником-интендантом? - спросил Володин, подходя.

- А вы как думаете, господин чекист? - имело смысл вывести его из себя, хотя, если честно, на такую удачу Кайзерина почти не надеялась.

- Мне показалось, что вы говорили по-русски. - Переходя на великий и могучий, сказал Володин, пристально глядя ей в глаза.

- Я не понимаю. - Холодно ответила Кайзерина. - Я ваших славянских наречий не разбираю.

- Хотите меня разозлить? - Военврач продолжал говорить по-русски. - Не выйдет. А русский ты, сука, знаешь, и ты запоешь! - улыбнулся он мечтательно. - Ты так красиво запоешь, шлюха, так будешь просить прикончить тебя...

- Размечтался. - Сказал по-русски красивый мужской голос, и в то же мгновение девятимиллиметровая пуля, войдя в правый висок Володина, вынесла ему почти всю левую часть черепа. - Говорун, понимаешь...

Кайзерина перевела взгляд влево и чуть не лишилась чувств. Там, с парабеллумом в руке, стоял Баст, одетый в кожаный реглан с советскими знаками различия, и улыбался ей своей, совершенно особой улыбкой.

"Баст... Я сплю?" - Но это был не сон.


Муж Марины Цветаевой действительно был агентом НКВД.

Вероятно, Александр Юрьевич Лешаков участвовал в так называемой Чакской войне (1932-1935) - войне между Парагваем и Боливией за обладание Чакской областью. В этой войне принимали участие и бывшие белые офицеры.

Один из основателей КПГ, расстрелян в 1937 в СССР.

Испанские ругательства.

Пейзаж и "живописное настроение" напоминают Шаунбургу полотна великого испанского художника Доминико Эль Греко (1541-1614).

Дерьмо (нем.)

Картина Пабло Пикассо, посвященная варварской бомбардировке города Герники франкистской авиацией.

Фраза Ленина о Декабристах звучит несколько иначе: "Слишком узок их круг. Страшно далеки они от народа".

Harrods - Один из первых в мире универсальных магазинов.

Экзерсис - комплекс упражнений для совершенствования техники балетного танца.

Старейший железнодорожный вокзал Турина.

Композитор Морис Равель

Розенберг М. И. (1896(1896)-1938) - советский дипломат, в 1936-1937 Полномочный представитель СССР в Испании.

ПУ РККА - политуправление РККА. В 1929 году Сталиным и Ворошиловым рассматривались две кандидатуры на эту должность: Я.Б. Гамарник и И.Э. Якир.

Дочь члена ЦК ВКП(б) Емельяна Ярославского - балерина и художница, являлась гражданской женой Марселя Розенберга. Почему отношения не были узаконены неизвестно, но Марьяна сопровождала Розенберга во всех его миссиях 30-х годов (Париж, Прага, Мадрид).

FIAT 518 Ardita - легковой автомобиль середины 30-х годов, состоял на военной службе.

подразделение Milizia Volontaria per la Sicurezza Nazionale - более известная как "корпус чернорубашечников", военизированная фашистская организация в Италии. С 1924 года стала официальной частью вооружённых сил Италии.

Командир отделения, сержант.

Головной убор итальянской армии и чернорубашечников - разновидность пилотки.

Командир взвода, лейтенант.

9-мм итальянский пистолет-пулемёт, выпущенный ограниченной серией в 20-е годы на основе "располовиненного" лёгкого спаренного пулемёта Ревелли обр. 1915 года.

Одна из тюрем Рима.

"Почетным капралом" Добровольной Милиции Национальной Безопасности был сам дуче - Бенито Муссолини.

- Грёбаное дерьмо! Сдрисни! (нем.).

Мелкий содомит!

Пистолет "Беретта" М35 кал. 7,65 мм.

Электропоезд ETR200. Построен в 1936 году. В декабре 1937 года на линии Рим-Неаполь достиг скорости 201 км/ч.

Ты наступил мне на яйца! (нем.). То есть - как ты меня достал!

Подвижная часть рельсового пути при стрелочном переводе

Татра 77А, легковой автомобиль середины 30-х годов, обладавший необычными и весьма притягательными аэродинамическими формами.

Роман Е.Воробьёва и одноимённый фильм 1972 года о судьбе советского разведчика Льва Маневича.

Настоящий итальянец (ит.)

Общество Чести (ит.) - одно из самоназваний сицилийской мафии.

Маяковский В.В. "Стихи о советском паспорте".

Франсиско Ларго Кабальеро (1869-1946) -- испанский политик-синдикалист, глава Испанской социалистической рабочей партии (ИСРП) и Всеобщего союза трудящихся. В период второй республики занимал пост министра труда (1931--1933) и был председателем правительства (1936--1937).

Хуан Негрин Лопес (1892-1956) - испанский политический деятель, премьер-министр в 1937--1939 .


Генерал республиканской армии.

Хосе Диас Рамос (1896-1942) - испанский профсоюзный деятель, генеральный секретарь Коммунистической партии Испании в 1932-1942 гг

Хосе Миаха Менант (1878(1878)-1958) - испанский военачальник, участник гражданской войны 1936--1939, генералиссимус армии республики (1939).

Висенте Рохо Льюч (1894-1966) - испанский военачальник, генерал.

Генерал республиканской армии.

Андреас Нин - видный испанский (Каталония) анархист, позднее основатель и лидер ПОУМ - Объединённой Рабочей Марксистской Партии. Расстрелян агентами НКВД в Испании в 1937 году во время разгрома ПОУМ (операцией командовал старший майор Государственной Безопасности Орлов (Никольский).

Хоакин Маурин Хулиа (1896-1973) - испанский (каталонец) левый политический деятель, одна из ключевых фигур Рабоче-крестьянского блока и Рабочей партии марксистского единства.

Хулиан Горкин (Хулиан Гомес Гарсиа, 1901-1987) - испанский революционер-коммунист, писатель, один из руководителей POUM во время гражданской войны в Испании.

Лидеры Четвертого Интернационала (троцкисты).

Георгий Михайлович Димитров (Георги Димитров Михайлов; 1882-1949) - деятель болгарского и международного коммунистического движения. 1930-х годах наряду с Эрнстом Тельманом и Долорес Ибаррури -- один из харизматичных лидеров международного коммунистического движения. В 1935 году был избран генеральным секретарём Исполкома Коминтерна (ИККИ)

hospital de campaЯa - полевой госпиталь.

Вообще-то в этих краях апельсиновые деревья цветут в феврале, но авторам показалось, что так поэтичнее. А может быть, все дело в том, что зима 1936-37 годов выдалась в Испании на редкость теплая. Итак, теплая зима, ранняя весна, апельсины цветут...

Блондинка Виктория (исп.)

Дословный перевод названия виноградной водки в Испании (Aguardiente - огненная вода).

Официант, я заказал пожрать, а не понюхать! Наполните тарелку как следует!


1