Кирпичные стены, взметнувшиеся на высоту пятиэтажного дома, увешанные металлическими конструкциями непонятного назначения, лестницами, переходами, галереями, которые террасами спускаются к выложенному потрескавшимися керамическими плитами полу, где сиротливо пристроились три скамьи - какие можно увидеть в протестантских церквях. Кругом ровный полумрак и тянущий по ногам сквозняк. Такой постиндустриальный пейзаж - примета не только современного мегаполиса, в данном случае - это сценическое пространство (без привычных подмостков, декораций, занавеса) спектакля "Бег" ("Flugt"), пьесы Михаила Булгакова, недавно блестяще переведенной Яном Хансеном и поставленной Королевским Театром в Дании.
"8 снов. Пьеса в четырех действиях" - так обозначил жанр своего произведения сам писатель, оставляя будущим режиссерам свободу трактовки и постановки. Русские зрители помнят кинематографическую интерпретацию Алова и Наумова, прочитавших "Бег" как трагический, но исторически обусловленный исход русского офицерства и интеллигенции. Нынешняя версия в постановке Александра Мёрк-Айдема (Alexander MЬrk-Eidem) трактует "8 снов" как фарс.
Голубков, сын профессора-идеалиста из Петербурга, в исполнении Николаса Бро (Nicolas Bro) с первого момента появления на сцене вызывает смех: неуклюжий, необъятный, с плохо подстриженной бородкой, похожей больше на многодневную щетину, в нелепом помятом картузе, он тяжело и хаотично бегает по сцене, размахивая руками, а его громкий, но тонкий голос высоко взлетает под теряющийся в темноте потолок и словно растворяется в невидимых далях. Разве может подобный персонаж защитить хрупкую, словно прозрачную Серафиму (Хелле Фауралид - Helle Fagralid), в глазах которой плещется вековая невыразимая печаль?
Такой же смех, как и Голубков, вызывает Хлудов (Сёрен Сэттер-Лассен - SЬren SФtter-Lassen): крошечного роста, со полнокровным румянцем во всю щеку, орущий так, что, кажется, вот-вот сорвет голосовые связки, то и дело прикладывающий ладони внешней стороной к вискам. Такой генерал не способен возглавить не только вооруженное сопростивление, но даже беспорядочное бегство - разве что в сумасшедшем доме, пациента которого он больше всего напоминает.
Архиепископ Африкан (Бенни Поулсен - Benny Poulsen), который в сцене бегства из Севастополя, разговаривая с Хлудовым, надевает на себя без разбора огромные нательные кресты и лихорадочно запихивает под рясу серебряные столовые приборы, - неужели этот мелкий воришка и проходимец в состоянии духовно укрепить мучающегося угрызениями совести Хлудова, не говоря уж о целой нации?
Жалкий начальник станции (Златко Бурич - Zlatko Buric) дрожит от страха в первом отделении, во втором же - сказочно преображается в энергичного, ловкого, предприимчивого "тараканьего царя", порхающего по многочисленным лестницам и галереям, расположенным по боковым стенам сцены, бегающего по проходам в зрительном зале, призывая публику испытать свое счастье и поставить на фаворита Янычара. Режиссер сценографически реализует метафору бессмысленных и безнадежных тараканьих бегов русского белого движения: начальник железнодорожной станции, перевоплотившись в хозяина пошлого аттракциона, словно воочию символизирует бесполезность и безысходность борьбы целого поколения россиян против неумолимого рока в буденовке с красной звездой. Три года страшной гражданской войны в России, унесшей миллионы жизней, в т.ч. и приказами Хлудова, - в оценке режиссера, дешевый балаган, в котором царят мошенничество, безумие и слепой азарт пляшущих у последней черты потерявших веру людей.
На фоне этих нелепых и смешных персонажей Серафима Корзухина выглядит человеком не от мира сего. Она словно воплощает извечную тоску женщины по любви, проходящей мимо: ну, согласитесь сами, разве в состоянии Голубков, суетливо набивающий карманы мятыми банкнотами, выигранными в карты Чарнотой у ее бывшего мужа, в тот момент, когда отвергшая их с негодованием женщина отворачивается, - разве в состоянии этот жалкий жадный неудачник реализовать ее мечту о возвышенной, жертвенной, лишенной всяких расчетов и меркантильных интересов любви?
Трагическим олицетворением невинной жертвы я бы могла воспринять Крапилина, великолепно сыгранного Томасом Левиным (Thomas Levin), сутуловатым, ставящим при ходьбе носки кирзачей внутрь, с бледным лицом и с воспаленными тяжелыми веками, с картонным плакатом на груди, если бы не удививший меня смех в зрительном зале - каждый раз при его появлении на сцене, точнее - с момента после его повешения, когда он возникает лишь в горячечном бреду Хлудова, который, к слову сказать, едва достает ему до плеча, - может быть, это и вызывало смех у беспечной публики ХХI века: невинно убиенный своим генералом солдат, воплотившийся в бессловесный призрак и ставший вечным укором неуспокоенной совести своего убийцы, - жертва выше палача на две головы?
Когда же в момент бегства в Константинополь Хлудов открывает боковую дверь на сцене и зритель видит реальную улицу, где в свете прожекторов кружатся снежные хлопья, то я, эмигрантка, на мгновение почувствовала себя такой же участницей тараканьих бегов - азартных, шумных, лишенных всякого смысла. Прочь из удушливой атмосферы тесного зала деспотизма - в ночь, где идет снег, во тьму, подсвеченную театральными софитами иллюзорной свободы, навстречу вечному Вавилону, смешавшему все языки и наречия, рухнувшему в столкновении с дерзким индивидуализмом, но возрождающемуся вновь и вновь с каждым поколением эмигрантов.
И мне, русской, признаться, было не до смеха: ни когда Крапилин, вняв наконец-то в финале призываниям Хлудова и дружески обняв его за плечи, уводит генерала за сцену - в далекую Россию, куда тот так стремится, навстречу свинцовой пуле, что оборвет его жизнь у стены севастопольской набережной или чуть позже в глухих подвалах Лубянки; ни когда, так же обнявшись, уходят туда же Голубков с Серафимой, и не спасут сына бывшего петербургского профессора-идеалиста хрустящие купюры, рассованные им по карманам тайком от Серафимы, да и ее не спасет мечта о чистой любви, ее преданность этой мечте и умение ждать, терпеливо и безропотно снося все удары судьбы, кроме последнего - где-нибудь в безымянном номерном ИТЛ на необъятных просторах заснеженной России, которая скоро станет поглощающим всех и всё ГУЛАГом.
А в финале остаются радостный Чарнота с чемоданом денег и "тараканий царь", тянущий руки к радужным бумажкам, да зрители, всласть посмеявшиеся над забавной эксцентрической комедией из чужой - моей! - жизни, среди которых я - русская эмигрантка "четвертой" волны, с грустью, но и с облегчением понявшая, что для русского - трагедия, то для западноевропейца - фарс. И благодарение Богу, что это так и что их страны никогда не переживали того, что довелось пережить моей Родине.
И все-таки почти все произведения, созданные Михаилом Булгаковым, носят трагикомический характер: в жизни человека рядом с бытовыми и смешными соседствуют бытийные и высокие аспекты существования и, может быть, трагедия каждой личности в том, что бытовое, разрастаясь до гигантских размеров, заслоняет бытийное, как дубовый шкаф, разгораживающий комнату в коммуналке, заслоняет окно, за которым - бескрайнее небо. Фильм Алова и Наумова отразил трагический аспект пьесы Булгакова "Бег", постановка Александра Мёрк-Айдема - комический. Возможно, гениальная пьеса, написанная три четверти столетия назад и начавшая шествие по российским театральным подмосткам с 60-х годов, еще ждет своего режиссера?..
В заключение остается добавить, что по итогам прошедшего 18 апреля датского ежегодного театрального конкурса "Reumert-priserne" спектакль "Бег" занял первое место в номинации "Лучшая постановка сезона".