Оле
      
 
        Тяжело мне было в то утро. Вечер вчерашнего дня вспоминался неотчетливо. Дождь, барабанящий по подоконнику, откликался набатом в больной голове. Оля, - ты здесь? Комната ответила тишиной. Я взял телефонную трубку, решив, позвонить тому с кем вчера возвращался. Кажанов, как только услышал мой голос спросил: - Как мы вчера ехали? По центру? Или по набережной, вдоль Яузы? Да, подумал я, ясности во вчерашний день разговор этот не внесет, и наврав про то что, пришла жена бросил трубку.
      
 Мрачные мысли опутали мою голову. Вспомнились не к стати антиалкогольные лекции, которые читал молодой психиатр, восседая на раскладном стульчике у озера Селигер. А погода была в тот день на Селигере отличная. И рыба плескалась около берега. И ничего не могло отвлечь доктора от серьёзной и увлекательной темы. И вещал он вдумчиво, с выражением, запивая слова свои, разведенным озерной водой спиртом.
      
 Сколько не пытался я вспомнить, куда сам от себя спрятал заначку, память как глупая баба стояла на своем пытаясь, во что бы это не встало с утра по раньше направить меня на путь трезвости. А мне бы сейчас пошло на пользу небольшое количество того, что вчера осталось.
      
 Звонок в дверь отвлёк меня от размышлений. На пороге стояла Оля. В руках её весела неопределенной формы хозяйственная сумка. За её спиной кто - то переминался с ноги на ногу. И тут я начал понимать, что это тот самый доктор, про которого мне говорили на прошлой неделе. Он кажется психаиглотерапевт, и алкоголики его профиль. Я обреченно впустил эту сияющую здоровьем пару. 

        Мне пожали руку. Со мной попытались бодро говорить. Хвалить мой находящийся в перманентном состоянии, ремонт. С кухни жизнеутверждающе запахло жареной колбасой и свежими огурцами.
      
 Я лежал на диване, делая вид, что читаю. Наконец-то появился этот хиромант. Тощий как пародист Александр Иванов. В чём душа держится. Потирает длинные пальцы, пытается держать себя уверенно. Извлекает из железной коробочки иголки и вкручивает их в моё тело. Одну в руку, другую за ухо и куда то еще. Не помню. Все хорошо, все хорошо - повторяет он, и удаляется на кухню.
      
 Они там пьют чай и ведут светскую беседу. А я лежу как  великомученик обвязанный терновым венком. Ничего необычного вроде не ощущаю. Как вдруг! Через некоторое время. О! Чудо!
      
 Тот, кто представляет себе советских времён диван "малютка" - знает. В разложенном состоянии, в головах у него есть деревянная перекладина, предназначенная видимо для того, чтобы подушка не соприкасалась со стеной. Просунул я руку между матрацем и этой перекладиной, и рука моя наткнулась на то, что стояло здесь со вчерашнего вечера для "лечебных целей".
      
 Через некоторое время появились эти двое. Смотрят на меня и вроде как глазам своим не верят. А доктор такого явного эффекта и не предполагал. Он и сам наверно начал верить в целительные свойства своего ремесла. Румянец заливал мои щеки. Лицо напоминало лицо спортсмена пробежавшего лыжную дистанцию в десять километров при двадцатиградусном морозе.
      
 Потом мы ели жареную колбасу, пили чай с лимоном и говорили о вреде алкоголя. Потом долго раскланивались в прихожей. Договаривались о следующем сеансе. Когда он ушел, стало спокойней.
      
 

        Супруга занялась мытьем посуды. А я вышел на балкон. Закурил. И выбросил, пустую бутылку под окна в густую траву.
      
Назаров Константин