Никитин Виктор: другие произведения.

Если рухнет весь мир

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Создай свою аудиокнигу за 3 000 р и заработай на ней
📕 Книги и стихи Surgebook на Android
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Прогулка, начатая как обычно, заканчивается трагически, но и трагедия - начало чего-то более кошмарного. [03.05.2015]

Если рухнет весь мир

Полгода назад я установил для себя правило - вечерняя прогулка от дома до шоссе. Не бог весть какое расстояние, всего-то пять километров туда и обратно, но для моего возраста это немалая нагрузка. К тому же я никогда прежде не увлекался спортом и не помышлял о здоровом образе жизни.

С чего мне взбрело в голову совершать короткие путешествия? Просто показалось неплохой идеей. На возраст и связанные с ним изменения не обращаешь внимания, пока не заболят суставы, не станет мучать одышка, вдруг наваливающаяся около магазина, когда несешь два-три пакета молока.

- Нужно держать себя в тонусе, дорогой, - говорила жена.

- Сынок, ты похож на старичка, - посмеивалась моя престарелая мама, - и рядом с тобой я кажусь намного старше, чем есть. Возьмись за себя.

- Папа, в день надо проходить не меньше пяти километров, - поучал мой всезнающий сын.

Я не сопротивлялся, не откладывал доброе начинание. Поначалу компанию мне составляла жена, но дела по дому отнимали у нее много времени, и совместные прогулки остались в прошлом. Она изредка провожала меня из дачного поселка до поворота.

Прогулки стали приносить ощутимую пользу: улучшился сон, исчезла одышка, чуть меньше болели суставы. А для мужчины за шестьдесят это, знаете ли, не кое-что. Это великое достижение.

Ходил я одним и тем же маршрутом. Шел по лесной дороге до шоссе, поднимался на обочину и некоторое время стоял там, любуясь озером вдалеке. Со временем я превратился в некую достопримечательность, такую, какой сигналят водители проезжающих мимо автомобилей. Меня действительно узнавали и приветствовали.

За полгода только пару раз мешала погода, а готовясь к зиме, я даже купил себе в охотничьем магазине специальную одежду, чтобы встретить ветра и морозы во всеоружии. Я привык к прогулкам и бросать уже не собирался.

Свою юность я посвятил серьезной учебе, что представляло большую редкость для моего поколения и моего исключительно крестьянского происхождения. Отец окончил шесть классов и сразу же стал работать. Его посылали на курсы механизаторов, однако война спутала карты. Отцу казалось, что планы на будущее осуществятся, как только одержим победу и он вернется в родные края. Не вышло. После войны забот только прибавилось, а тут еще я маленький. Поэтому родители с детства настраивали меня на учебу.

Молодость, уже окончившим институт, я целиком и без остатка отдал работе. Страна ставила задачи, подчас грандиозные до безумия, посылала на стройки, увлекала, закручивала и выжимала молодых специалистов. Но я и не сопротивлялся, колесил по Союзу, просто не представляя иной жизни. Видимо, пример моих родителей не позволял выбрать другого пути.

Так что нет ничего удивительного в том, что моя семейная жизнь сложилась поздновато. Мне было без пяти минут сорок. И тогда я впервые сбросил скорость, сменил темп жизни.

Я сменил, а вот страна наоборот. Начались странные, непонятные и в то же время интересные времена, когда государство и общество лихо развернулись на месте, отказались от прежних планов, при этом и близко не представляя, в какую сторону двигаться. И ведь не просто двинулись, а побежали. Так и не понятно, бегством это было или продолжением старой игры в догонялки?

Я работал, поскольку со своей специальностью и опытом был востребован. Молча, безропотно я наблюдал за происходящим вокруг себя, иногда оказываясь в центре чего-то неприятного и ужасаясь так, как не ужасался фронтовым историям отца. Так что в середине девяностых, не раздумывая ни секунды, я вышел на пенсию, все чаще и настойчивее предлагая жене переезд.

Наличие семьи накладывает большую ответственность, заставляет задумываться над вещами, которые никогда ранее не были существенными для тебя лично. И мне неожиданно захотелось выбраться из города. Не отказаться от цивилизации, нет. Просто поселиться под ее теплым бочком так, чтобы сопутствующие ей сложности и опасности не напрягали, не мешали растить детей. Вариант был найден преотличный, о котором, признаться, я изначально и не мечтал.

***

Недалеко от города, в тридцати километрах, находилось старое лесное хозяйство, отпущенное в свободное плавание в начале девяностых и потому заброшенное. Оно быстро приходило в упадок. Жившие в деревеньке старики умерли, а их дети, сбыв за бесценок наделы и доли в отжившем свое хозяйстве, рассыпались кто куда в поисках лучшей жизни.

Деревня не успела обратиться в прах и приобрела облик небольшого поселка, на восемь домов, аккуратного и с неплохими земельными участками. Сразу скажу, это не Рублевка, разве что в героических песнях не увековеченная, не современные обнесенные высокими заборами удельные княжества где-нибудь в центральной России. В наших северных краях такого, наверное, до сих пор нигде не встречается.

Моя семья обосновалась в поселке, состоявшем из одной улицы. С первого взгляда могло показаться, что дома строились как придется и вразнобой, однако некая логика в их расположении присутствовала извечно. Во всяком случае, нам, местным жителям, хотелось так думать. Поселок, в котором не отыщешь одинакового строения, получился очень уж веселым. Кто-то выкорчевал все деревья на участках и разбил клумбы, другие круглогодично возились с рассадой и в конце лета хвастали урожаями, кое-кто даже не стал сносить надворные постройки, приспособив их для собственных надобностей. В целом же наше гнездышко мирное, тихое, спокойное, как кладбище, уж простите за такое сравнение.

Люди разные, как и их дома. Большинство жителей бывало наездами. Поздней осенью, вот как сейчас, вообще редко кто оставался в поселке надолго, предпочитая переждать моросящие дожди и унылость природы в городе.

В отличие от всех ближайших соседей мы жили в поселке постоянно. Сын работал в городе. Дочь поступила в этом году в педагогический институт. Утром они вдвоем уезжали и вечером вместе же возвращались. Я любовался своими детьми всякий раз, как выходил встречать. Отпирал и распахивал ворота перед машиной, потом с улыбкой подавал знак проезжать. До чего же ладными они выросли, мои дети.

И стоило их представить, как меня бросило в холод, внутри все обмерло и тут же затряслось мелкой дрожью. Непонятный приступ отпустил так же резко, как и нахлынул. Нечто похожее бывает, когда совсем рядом раздается пронзительный звук клаксона, очень неожиданно, а ты до последнего не подозревал о присутствии машины поблизости.

Сердце неистово колотилось. На негнущихся ногах я развернулся, от испуга не соображая, какое расстояние уже преодолел, как далеко от дома нахожусь. Неужели сердечный приступ? Никогда со мной такого не случалось, и тут прихватило от приятных воспоминаний, можно сказать, на ровном месте.

Я настраивал себя, что все в порядке, что ничего опасного со мной не происходит, и отчего-то сердце при этом колотилось еще сильнее. Кажется, я слышал его удары, и мне чудилось, что куртка на груди двигается в такт этим ударам.

Как же далеко я от дома? А от шоссе? В смятении я озирался по сторонам, не находя знакомых ориентиров и сокрушаясь, что в ближайшее время по нашей дороге вряд ли кто-нибудь поедет. Постепенно волнение усилилось, и меня вновь обдало волной холода, вновь заколыхалось в груди, однако вместе с этим пришло понимание того, что сердце здесь совершенно ни при чем.

- Что-то случилось дома, - уверенно пробормотал я.

Не знаю почему, но перед моим внутренним взором явственно нарисовалась картина пожара. Я отчетливо услышал крики, вопли и мольбы о помощи, увидел сына, за чем-то бросающегося в огонь под догорающие балки, готовые вот-вот обрушиться потоком пламени.

На недостаток фантазии я никогда не жаловался, и потому тогда сжал руку в кулак и больно ткнул себя в живот, стараясь таким нехитрым способом сдержать свое воображение, сбить его неуместный полет.

Мне стало плевать на сердце, и я со всех ног бросился в поселок, сорвав с головы шапку и изредка оборачиваясь, чтобы заранее услышать двигатель машины, если таковая вдруг появится на дороге позади меня.

***

Отправляясь на прогулку, я никогда не брал с собой телефона. Никто из членов семьи от меня этого не требовал, а сам я не видел серьезной необходимости. Для меня, живущего в собственном доме в окружении близких, телефон не означал ничего важного, да и звонки чаще тревожили, чем приносили важные известия. Теперь же я бранил себя распоследними словами.

Сунуть во внутренний карман куртки мобильник. Что, черт возьми, может быть проще? Правда, не уверен, что он бы поместился. Телефон у меня - скандинавский "Эрикссон", громоздкий и бестолковый, большую часть времени торчащий на зарядной станции.

Я бежал так скоро, насколько хватало сил, озираясь в поисках хоть чего-то знакомого, но складывалось впечатление, будто неведомый разум дурацкой шутки ради переместил меня в совершенно неизвестное место.

В какой-то момент показалось, что за очередным поворотом откроется наконец-то вид на наш уютный поселок. Уверенность была столь крепка, что у поворота, задыхаясь и покашливая, я замедлился. Я убедил самого себя, и очень скоро выяснилось, что напрасно, поскольку за изгибом дороги был все тот же прямой отрезок грейдера, длинный и не имеющий ни малейшего намека на близость поселка.

Мне показалось отличной идеей определить, как далеко я ушел от дома, а сделать это было возможно, взглянув на часы. Стянув перчатку, отдернув рукав куртки, я взглянул на циферблат, который, впрочем, не дал подсказки, потому что я не помнил, во сколько вышел из дома, и мог только предполагать. Я шел минут сорок. Наверное. Скорее всего, меньше. Не уверен.

- Ну и что теперь? - злобно спросил я у себя и, выругавшись, побежал.

Поселок открылся взгляду, когда я не мог ни охнуть, ни вздохнуть. Меня качало, во рту пересохло, больно давило в легких, однако я был рад, и если бы мог, то рассмеялся бы. Я был счастлив, потому как не почувствовал запаха гари, дыма, не заметил над крышами всполохов огня.

Владельца первого дома никто толком не знал. Время от времени приезжал какой-то мужчина, но случалось это так редко, что лично я не был уверен, хозяин ли это. А вот второй дом по улице принадлежал моей семье. Из-за забора я мог видеть лишь крышу и два окна второго этажа. Впрочем, там горел свет, и меня это обстоятельство немало успокоило.

Хотелось верить, что вовсе дома ничего и не изменилось с момента моего ухода. Мама читала в своей комнате свежие газеты, сын возился около сарая, поправляя чуть покосившуюся дверь, а мои милые девчонки за приготовлением ужина кружились по кухне.

Во двор я влетел пулей, активно расходуя последнюю энергию. Крикнуть, позвать родных я не мог, потому что стоило открыть рот, как тяжелое сипение расцарапывало мне горло. И все-таки царившая вокруг тишина не порождала новых подозрений, не подстегивала мою буйную фантазию. Напротив, она в некоторой степени умиротворяла. Мне было достаточно подняться по крыльцу, войти в дом, и сразу же все прояснится.

***

Лампа на крыльце не горела, и я не придал этому никакого значения, памятуя об обыкновении сына то ли экономить, то ли забывать про освещение во дворе. Никак не удосужился поговорить с ним по этому поводу.

Распахнув дверь, я ввалился в прихожую, в которой света тоже не оказалось. Плохо ориентируясь в темноте, я недолго пошарил по стене в поисках выключателя, но потом махнул рукой и шагнул в коридор. От кухни меня отделяли считанные шаги, и я уже слышал тихое бульканье, должно быть, воды, закипавшей в кастрюле, но тут обо что-то запнулся, при этом ничуть не удивившись. Еще одна привычка сына - не разуваться там, где это принято делать у обычных людей. Не могу вспомнить случаев, когда бы он снял обувь у порога, а не прошествовал в ней по всему коридору.

Здесь я все же замешкался, поскольку по ощущениям показалось, что под ноги мне попалась отнюдь не обувь. Я наклонился, чуть отшагнув в сторону, и успел разглядеть грязный кроссовок сына, как опять зацепился за что-то, вроде бы за что-то мягкое. Потеряв равновесие от внезапности попавшегося препятствия, я полетел спиной вперед.

Цепляться за гладкую поверхность стены - занятие нелегкое и нелепое. Сначала я грузно сел, отбив задницу, потом по инерции откинулся всем телом назад и прокатился по полу, издававшему подо мной чавкающий звук.

Очутившись у входа в кухню, я увидел маму. Она лежала в полуметре от меня, прямо на полу. Худенькие ее ручки были плотно прижаты к груди, кулачки у подбородка, словно у дремлющего малютки, чей сон потревожили бессовестные взрослые. Ее глаза смотрели на меня с холодным укором. Она была мертва.

Ни крови, ни ссадин, ни царапин не увидел я на ее лице, когда искал точку опоры, чтобы подняться. Лицо мамы имело какие-то неправильные черты, но скудное освещение не позволяло мне все как следует рассмотреть. Я замер, не сразу отметив, что ее левый висок вдавлен глубоко внутрь, и левый же глаз чуть сместился вглубь глазницы, неестественным образом развернувшись. Вероятно, именно этим и был порожден поразивший меня только что укор во взгляде матери.

В кухне слабо забулькало, не так отчетливо, как прежде. Подняв глаза выше, я разглядел сидевшую за столом жену. Она застыла в классической позе сурового главы семейства, который с нетерпением ожидает ужина, с немым требованием положив руки на столешницу и откинувшись на спинку стула. Голова жены была сильно запрокинута, а шея залита кровью.

Кровью пропиталось все ее платье, от чего невозможно было вспомнить настоящего цвета одежды. Платье или сиреневое, или голубое? Теперь оно было темно-красным от груди до краешка подола. На пол тихо и методично слетали красные капли. Кап, кап. Кап-кап. Кап, кап. Кап-кап. Как весной за окном, когда снег на крыше подтаивает и веселит неумолчной капелью.

В какой-то момент - за поглотившим меня ужасом я не знал, сколько провел в полнейшем ступоре, - булькающий звук оборвался, на пол упала кровавая пена, должно быть сорвавшаяся с губ моей жены. Подняться я не смог, так и сидел на коленях подобно надмогильной статуе. Я держался на грани, едва не срываясь в состояние прострации, и желал лишь одного - проснуться. Да, все представшее передо мной - не более чем морок, наваждение. Да, это видение, в котором мне для чего-то демонстрируют образы из уголка, отмеренного в аду специально для меня, ведь в реальности, нашей милой и трепетно оберегаемой реальности ничего такого просто не может случиться.

Пальцы мои дрожали, хлюпая в луже крови, пока во что-то не уперлись. Это было распростертое тело моего сына, из затылка которого торчал нож с отломанной пластиковой рукоятью.

И тут я заскулил.

***

- Петли совсем разболтались, - констатировал сын, возясь с дверью сарая, когда я собирался на свою злосчастную прогулку. - Попробую сделать, что можно. Шайбочки какие-нибудь подсуну. А вообще надо купить новые петли. Батя, а ты как, не хочешь со мной в "Домострой" скататься в выходные? Мамка про смеситель новый намекала.

Я не возражал против поездки, скажем, в субботу, однако в ответ неопределенно мотнул головой. Боже, ведь я ничего не ответил сыну.

И жене я тоже ничего не ответил на ее вопрос:

- Что будем готовить завтра? Тебе чего бы хотелось?

Пожав плечами, я ушел. Навсегда оставил живых где-то позади, чтобы вернуться к мертвым телам.

В голове у меня все смешалось. Безвольной тряпичной куклой я сидел, привалившись к стене, и тихонько поскуливал. Моя ладонь лежала поверх кисти сына, изрезанной ножом, с торчавшими из-под лоскутов кожи бледно-розовыми косточками.

Утром дочка сбежала со второго этажа, помолчала, буравя меня многозначительным взглядом, а потом спросила:

- Папа, что вы с мамой решили насчет покупки струйника? Матричная стрекоталка из меня уже все нервы вытянула, а мне ведь курсовые и рефераты печатать.

- Нормально все со стрекоталкой твоей матричной, - выступил с отповедью сын. - Папа, не слушай ее. На чернилах для струйника разорение сплошное.

Он с хитринкой подмигнул мне. Только я знал, что новенький струйный принтер стоит в его комнате. Спрятал до декабря, чтобы подарить сестре на ее день рождения. Не помню, сказал я что-нибудь дочери или отмолчался.

Дочка! Где она? Что с ней?

В следующий миг со второго этажа, где царила тишина, раздался крик моей дочери, пронзительный, душераздирающий. Оторопь стремительно схлынула, не оставив следа. В мгновенье ока я вскочил на ноги и полетел вверх по лестнице. Слыша, как к крикам дочки добавились звуки ударов, топот ног и рявкающий совершенно ненормальный голос незнакомца.

- Я оторву тебе чертовы руки, сучка! - хрипел и рычал убийца. - Сначала размолочу в мясо каждый палец, а потом оторву руки!

Он говорил что-то еще, но пульсация крови в висках отдавалась шумом в моей голове, мешала разобрать слова. К тому же большую часть его речи, наполненной матом и уголовным жаргоном, я не понимал.

Носки соскочили с края последней ступени, и, суетливо выставив руки вперед, я растянулся на полу. В ладони и в грудь тут же впились бритвенно острые осколки стеклянного стакана из комнаты дочери. Наверное, побеспокоенная шумом внизу моя дочь столкнулась с убийцей именно здесь. Наверное, именно тут началась ее схватка.

На полученные раны я не обратил никакого внимания и толком их не почувствовал. Не ощутил боли и тогда, когда, поднимаясь, напоролся коленями на другие осколки. Я перестал представлять какую-либо ценность. Только моя помощь, только моя защита единственного уцелевшего члена семьи имели значение.

Послышался удар. За ним последовал хруст, громкий и страшный, несмотря на то, что был он более всего похож на треск сухой доски, разламываемой пополам. Я вломился в комнату. Распахиваясь, дверь снесла упор ограничителя и опрокинула комод, чьи ящики выскочили, сложились с грохотом. По полу покатилась сплющенная и растрескавшаяся дверная ручка.

- Папка! - сдавленно простонала моя девочка, прижатая к кровати неряшливым мужиком.

А может, это был парень лет двадцати пяти или тридцати, но сильно потрепанный, с нездоровым испитым лицом. Первое, что бросилось в глаза: блекло-черные, местами расплывшиеся перстни, вытатуированные на пальцах убийцы. Он сидел верхом на моей дочери с занесенным над головой кухонным молотком. Промедли я, задержись еще немного, и такой хруст, как донесшийся до меня чуть ранее, уже не был бы треском кровати.

В прыжке я снес убийцу и замолотил кулаками, изредка попадая в цель.

***

Кухонный молоток вылетел из лапы противника и отскочил в сторону. Мы схватились не на жизнь, а на смерть, будто измученные и обозленные солдаты на передовой. Тела наши сплелись, мы извивались, закидывая ноги друг на друга, чтобы прижать, придавить, подмять под себя и, оказавшись сверху, размозжить затылок неприятеля мощным ударом.

Несколько раз я укусил убийцу, при этом не разжимал челюсти, а пытался во что бы то ни стало вырвать кусок мяса из ненавистного тела. Случись такое до этих пор, я счел бы желание разорвать человека зубами чем-то ненормальным и постыдным. Теперь же я жаждал впиться убийце в горло да как можно глубже.

Мы молотили друг друга с неистовством, с таким остервенением, какое, вероятно, чуждо даже диким зверям. Не помню, дрался ли я когда-нибудь в прошлом. Скорее всего, нет. Но с убийцей своих близких я бился как в некой третьесортной киношке, что так любил в детстве смотреть в видеосалонах мой сын.

Убийца изловчился и, вывернувшись из моих объятий, дважды мощно приложился локтем к моим губам, разбив их. Я же оставался в долгу недолго. Противник отвел голову, силясь избежать захвата за ухо, и тем самым предоставил мне отличную возможность чуть увеличить дистанцию, чтобы как следует замахнуться и реализовать задуманное. Мой кулак достиг его лица. С резким выдохом, наполненным перегаром, на меня полетело крошево зубов. Тотчас пальцы обдало жаром, и нестерпимая боль ужалила, грозя парализовать всю руку.

Нет, я не содрал кожу. Судя по тому, как скривилась и изогнулась основная фаланга среднего пальца, я его сломал. Впрочем, травма не помешала мне перевернуть неприятеля и усесться на него, крепко прижав к полу. В нос била невыносимая вонь: смрад давно немытого тела и все тот же перегар, ставший, по-видимому, неотъемлемой частью этого существа.

- Держи его, папа, - зашипела дочка, шаря под кроватью. Правая часть ее лица представляла собой сплошную ссадину, а мягкие ткани над скулой обильно кровоточили. - Бей вот этим! Разбей ему башку!

С улыбкой и взглядом безумного шляпника она вложила в мою руку кухонный молоток и даже показала, как именно нужно поставить точку в поединке, завершавшем мою месть. И я ударил в точности так, как дочка мне это продемонстрировала.

Прошло всего ничего с момента перелома, однако травма не позволила закончить начатое, и удар не получился завершающим наши с дочкой бесконечные мучения. Молоток скользнул по черепу, содрав скальп, бухнул об пол. Убийца изогнулся, но держал я его по-прежнему крепко и не позволил вырваться.

Мне требовался верный взмах для точного удара. Я высоко вскинул руку, сжимая рукоять кухонного молотка так, что осколки от стакана впились еще глубже, и тут пелена закрыла глаза, невозможно больно ожгло в груди, и дыхание сбилось.

- Папочка? Папочка! Что ты...

Когда пелена сошла, я уже лежал на боку, притянув ноги в животу и судорожно хватая ртом воздух.

- Чё, падла старая, сердечко ёкнуло? - спросил застывший надо мной убийца, после схватки еле переводивший дух.

Слух мой был заполнен невнятной какофонией, а на некое подобие колокольного перезвона накладывались шумы и вовсе чего-то потустороннего. Громко и с надрывом говорила дочь, однако я, как ни напрягался, ничего не понимал. Слышал. Довольно четко слышал. Просто не понимал. Она, кажется, предлагала своему мучителю что-то сделать в обмен на то, что он не причинит нам вреда.

Взяв молоток, убийца пнул меня в район солнечного сплетения. Перед глазами рванул фейерверк небывалой красоты, и мир через секунду померк.

***

Не имею представления, сколько времени я провел в беспамятстве. Без движения тело окаменело, словно у покойника в морге, и потому скверно слушалось. Я так бы и лежал, уперев взгляд в сломанную пополам кровать дочери, но как-то умудрился перевернуться.

Мысли в голове практически отсутствовали, и сначала я утомительно долго вспоминал обстоятельства, при которых вернулся с прогулки, очутился в комнате на втором этаже. Я даже не был уверен, что нахожусь в собственном доме. Мешавшее мне широкое облако тумана, плававшее перед глазами, постепенно развеялось, и вскоре удалось немного сфокусировать зрение.

Еще не все собралось воедино в моем восприятии, когда я увидел тело, висевшее под потолком, на крюке, предназначенном для люстры. Голые ноги в потеках подсохшей крови медленно крутились надо мной. На стопах, на голенях я различил группы точек в строгой последовательности. Такие следы оставляет кухонный молоток, к примеру, на куске свинины.

Полагая, что смогу дотянуться до дочери, я поднял руку вверх. Средний палец, как это ни странно, больше не выглядел сломанным. Он был грязным, кривым, с пожелтевшим обгрызенным ногтем. И при этом сломанным он не был!

И самые длинные фаланги четырех моих пальцев покрывали татуировки в виде перстней, блеклые, ставшие серыми и плохо различимыми. Я вспомнил, как мне накололи их в мои первые две "ходки", как я гордился ими. К слову, на пояснице у меня есть еще одна татуировка, не такая расплывшаяся, и которой я отнюдь не горжусь. Ее мне сделали насильно.

Оглядевшись, я не признал места. Труп, болтавшийся под потолком, внезапно истаял, исчез. Вокруг царило чудовищное запустенье. Ни обоев на стенах, ни досок на полу, даже двери и обломки мебели отсутствовали. Здесь все было отдано во власть хлама неясного происхождения, грязи и туч пыли.

Память вернулась. Вспомнилось все, до мельчайших деталей. Никаких прогулок, никакой семьи или собственного коттеджа в уединенном поселке на границе с лесом. Ничего подобного в моей жизни никогда не существовало. Забравшись в пустовавший и неплохо обставленный дом, я собрал то, что мог унести, и выглянул в окно, чтобы проверить двор. В доме по соседству, на втором этаже, девочка-красавица примеряла джинсы, а во дворе худощавый парень возился с дверью сарая.

Я всех убил. Не стоило. Понимаю. Откуда-то взявшийся старик едва меня не прикончил, да, вот незадача, свалился сам, держась за сердце и хрипя. Предположи я, во что это выльется в конечном счете, не знаю, решился бы или нет.

Но почему я переживал последний час из жизни старика, чертового старого пердуна? И что стряслось с домом? Где все? Почему на меня напялено вонючее тряпье?

Я ощутил сильный жар. Казалось, даже глаза вот-вот сварятся вкрутую, словно куриные яйца, а сомкнуть веки не получилось из-за того, что они мне не подчинялись. Во рту моментально пересохло, и тело содрогнулось. Одновременно я почувствовал, будто мою жизненную силу высасывает непонятно кто через толстую трубку. Против моей воли стало деформироваться лицо, поплыло и застыло уродливой восковой маской. Затем меня вырвало, после чего наступило облегчение, но лишь кажущееся. Все вокруг окрасилось в цвет пролитой мною крови. Что-то вскипело в мозгу или же лопнуло, породив тяжелые конвульсии, и я умер.

***

Убийство семьи обнаружилось по прошествии трех недель, когда сосед, приехавший из города, чтобы проверить свою дачу, нашел ее разграбленной и направился расспросить местных.

Расследование дела затянулось, поскольку никаких следов преступника выявить не представилось возможным, и тогда в преступлении обвинили главу семейства, скончавшегося в комнате дочери от сердечного приступа. Он как нельзя лучше подходил на роль убийцы: весь в крови, со следами сопротивления жертв на теле, его отпечатки повсюду, в том числе на орудиях преступления. Почти на всех орудиях преступления. Впрочем, это уже сущие мелочи. Уголовное дело прекратили. О нем забыли, как и о скромном поселке.

Жители покинули свои дома, стоило здесь в две тысячи тринадцатом начаться строительству транспортной развязки. В поселке сохранился один-единственный дом, отгороженный от шумного и быстро меняющегося мира высоким забором из бетонных плит.

А безнаказанный убийца вернулся сюда еще раньше, через два года. Днем он бродил по окрестностям, подворовывал, копался на свалках мусора, разыскивая еду и одежду, и вечером, теряя собственную личность, превращался в одну из жертв.

Призрак пожилого мужчины приблизился к покойнику, его бесплотная рука проникла в череп мертвеца, и спустя минуту дурно пахнувшая куча лохмотьев дернулась, зашевелилась. Убийца снова был жив, пусть и напоминал скорее полуистлевшую мумию, чем живого человека. Изможденное изрытое морщинами лицо землистого цвета скривилось, чуть приоткрылся рот, и губы обнажили желтые и черные пеньки зубов. Как у тяжелого больного в шаге от агонии, затряслись его сухие ручки, покрытые язвами, загнившими ранками и темной коростой.

В сознание он пока не вернулся и не увидел еще четверых призраков, склонившихся над ним.

- Он умирает уже в четвертый раз, - скрипучим голоском шепнул призрак престарелой женщины. - Отпусти его, сынок. Ты десять с лишним лет изводишь его видениями нашей гибели и своими переживаниями. Каждый божий день. Он потерял человеческий облик и достаточно настрадался.

- Он никогда не имел человеческого облика, - равнодушно отозвался призрак мужчины. - И я не сожалею, продолжая изводить его кошмаром. Разве над кем-то из вас он сжалился? Вот и я не стану. Мы не позволим ему уйти просто так.

- Папа, - проговорил призрак длинноволосой девушки, - меня уже не переполняет ненависть. Взгляни на нашего убийцу. Посмотри, он убог, немыслимо убог, жалок. Хватит. Ты остаешься здесь только для того, чтобы мстить ему, принуждая снова и снова переживать все им содеянное, но имеет ли это смысл, ведь и после смерти его ожидает кара?

- Четырежды он умирал, и я возвращал его. Умрет в пятый или тысячный раз - я также верну его к жизни, чтобы он вновь пережил то, что сотворил с нами.

- Я с тобой, папка, - решительно ответил призрак молодого человека. - И пусть глубины ада, все демоны преисподней вместе взятые кажутся ему недостижимым благом в сравнении с тем, что делаем с ним мы. До самых последних мгновений Страшного суда эта тварь будет обитать здесь.

- Если рухнут развалины, бывшие нам домом, мы найдем другое место, - кивнул отец. - Даже если рухнет весь мир.


 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана"(Любовное фэнтези) А.Завгородняя "Невеста Напрокат"(Любовное фэнтези) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика) Т.Мух "Падальщик 2. Сотрясая Основы"(Боевая фантастика) Н.Пятая "Безмятежный лотос 3"(Уся (Wuxia)) О.Мансурова "Идеальный проводник"(Антиутопия) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) Д.Дэвлин, "Особенности содержания небожителей"(Уся (Wuxia)) Ю.Резник "Семь"(Киберпанк) Т.Ильясов "Знамение. Час Икс"(Постапокалипсис)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"