Николайцев Тимофей: другие произведения.

Свидетели Апокалипсиса

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Опубликовано в журнале "Уральский следопыт"

СВИДЕТЕЛИ АПОКАЛИПСИСА





Глава первая, написанная по случаю, никакого значения и отношения к самой книге не имеющая и добавленная к ней вообще непонятно зачем.


Я всегда хотел быть писателем. Сколько себя помню - всегда хотел. То есть, это не старческое чудачество. Необязательно становиться чудаком, достигнув моего возраста. Мне семьдесят два года, но я перемещаюсь без помощи трости. У меня серые глаза, чуть более тусклые, чем мне хотелось бы и кустистые брови, изумительно их занавешивающие. Что еще рассказать о себе... Я вдовец, как говорят сейчас, вдовец соломенный, не обрадованный детьми и не огорченный родственниками. Я люблю морской ветер, вермишель и штрудели с запеченной клубникой. У меня приличное для моих лет здоровье, большое умение извлечь толику удовольствия из созерцания печатного текста и неприятно неразвитый мочевой пузырь - для того, чтобы оставаться джентльменом, мне необходимо несколько раз за ночь подняться в уборную. Вы видите - насколько я с вами честен. Ведь честность - это несомненная привилегия стоящего писателя. К тому же частые посещения уборной выделяют необходимое для подобных занятий время.
Я думаю, что рассказал о себе достаточно, чтобы вызвать некоторую заинтересованность. Тем более, что речь пойдет вовсе не обо мне.
Речь пойдет о дорожной скуке.
Я уверен, что знаю о ней все.
Знаю о ее силе, перед которой не устоит ничто, знаю о ее коварстве, умении подкрасться в самый неожиданный момент, о ее выносливой изощренности.
Я знаю, о чем говорю.
Мне столько раз приходилось пересекать Континент, сгорбясь в неудобном нутре вагона, одного из многих, которые тянет за собой нескончаемый, медлительный, грузный, роняющий угольную копоть и влажный перегретый пар, прокопченный насквозь локомотив Вечного Атлантического Экспресса.
Вы знаете, сколько времени занимает путь от Западного побережья к Северо-Восточному?
Против скуки даже Боги бессильны. Эту фразу придумал не я. Я ее прочитал - у умного Ницше. Попадалась мне в руки в свое время такая книжонка, затрепанная и захватанная жирными пальцами, с круглым желтым потеком на обложке. Я, помнится, поскреб тогда ее брезгливо ногтем, подумалось, что это засохшая моча, или что еще похуже. Оказалось потом, что не моча, а оттиск чайного стакана. Попутчик, случившийся рядом, скабрезно отметил, дескать, разница-то небольшая. Чай и в самом деле, был отвратен. Едва закрашенный, с привкусом железистых солей, в стаканах с таким изменившимся цветом стекла, что казалось, они никогда, вообще никогда, ни единого раза не были мытыми. Впрочем, должно быть, так и было. Книга нашлась в рундуке под сиденьем, словно монетка запеченная в пироге, в утробе свернутого в рулет полосатого матраса. Матрасами в купе не пользовались никогда, настолько они были неудобны. Вата в них давно свалялась в колтуны и плотные комки перемежались с тряпичной пыльной пустотой. На таком матрасе не можешь отделаться от ощущения, что улегся зачем-то на логово маленьких больных зверьков. Полки просто застилались одеялами. Надо сказать, бока матрасов сплошь были уляпаны такими вот усохшими желтыми кляксами. Видимо на них часто проливали чай. Она, книжонка эта, могла быть утеряна кем-то пару дней назад, а могла уже тысячу раз пересечь Континент, задохнувшись в пыльном ватном полосатом брюхе. У нее был сор между страниц. Крошки, мертвые листья, даже обугленные спички. Я забыл ее в изголовье спальной полки и ее, должно быть, снова зашвырнули в рундук. А может схоронили с почестями, в братской могиле чьей-нибудь личной библиотеки, среди золотых отрезов и паутинных пластов, в доме человека с побитыми молью бакенбардами и с книжным лицом. Или же просто подтерлись ею. Конечно, не всей целиком, а каждой страницей в отдельности. Должно быть глупо сейчас вот, на склоне лет, столь заботиться о судьбе какой-то там книги. И несправедливо к читателю настолько удерживать его внимание на предмете, который не имеет ни малейшего отношения к сюжету. Вот если б это был символ... Ружье, висящее на гвозде в первом акте... Если бы герой снова натолкнулся на нее, уже ближе к финалу, на последних страницах, когда все мысли уже подуманы, когда все ошибки сделаны и благополучно исправлены, когда он уже перерезал гордиев узел своих заблуждений и привязанностей, и теперь осталось только присесть на несколько минут и, уставясь в окно, дождаться, пока автор, довольный проделанной работой, поставит наконец точку, завершая последнее предложение и, чуть помедлив, выведет слово "Эпилог" - вот тогда ему следует опустить глаза вниз, невзначай, неприменно невзначай, и заметить ее, книжонку с вензелями стаканных донышек на обложке. Тогда следует вспомнить, что она уже попадалось на глаза, совершенно так же - невзначай, и он, поторопившись сойти с поезда, оставил ее в изголовье, не продвинувшись дальше двенадцатой страницы. Следует распахнуть на странице номер тринадцать, выдуть из сгиба крошки и прочий сор. Нужно же как-то скоротать время, пока автор смакует свое изжеванное в картон творение. И вот там, на тринадцатой... О, избави нас всех, Великий Боже, избави... Что стоило тогда, в первой главе, увлечься и дочитать. Что стоило... А так - литры крови, пролитой, отданной во спасение или просто прокисшей. Изломанная судьба и култышка отрезанного пальца на правой руке. И деревянный протез... И пожелтевшее, как палый лист, письмо. В котором "прости меня за все, молю, прости..." и "...всегда буду помнить". О, избави Боже от случайных книг, все зло, вся седая печаль этой большой земли - от них. Против скуки даже Боги бессильны. Это Книга Судеб и цвета пролитого чая невскрытые Печати ее.
Но нет. Это все лишь старческое брюзжание. Будь я писателем, никого бы не стал мучить подобными эпилогами. Такой книги просто не может быть на свете. Это что-то фантастическое, но для фантастики не годится - слишком уж заумное и занудное для фантастики. Никто не любит фантастов, которые умничают. Даже сами фантасты. Кому охота выглядеть дураком рядом с коллегой, изрекающим туманные фразы. Только дураку и охота. Профессиональная этика требует четкости и трехногих пришельцев. Поэтому такой книги никогда существовать не будет.
К слову сказать, ее действительно не существует. Я бывал в Пристоуне, в самой большой на Континенте публичной библиотеке. В огромном зале с колоннами и мраморным полом, с потолком, до которого не долетает эхо. Верхние ряды стеллажей, там под потолком, могут показаться складом спичечной фабрики, настолько малы и притиснуты друг к другу бесчисленные тома. Нижний же ярус сработан из крепкого приморского дуба и толщину его колонн не обхватить двумя ладонями. Если там нет какой-то книги - будьте уверены, ее нет вообще. Имени Ницше тоже никто не слышал. Судя по тому, как звук его имени обдирает горло, он гипербореец. У них такие фамилии - словно проглотил перцовый стручок: Высше Густав, Глыбже Меррит, Тынше Абрахам К. Странный народец.
Мистер Присноу, мой сосед, единственный человек, кто слышал таковое имя - Ницше. Тот работал костыльщиком и жил на углу Второй Угольной улицы родного городка Присноу, Шарлотсвилл, штат Верджия, Американский Округ, Котельно-Клепальный Завод. Говорит, тот Ницше тоже был крайне умен.
Так что, скорее всего, эта книга мне приснилась.




- Что все это значит? - спросил он.
- Не знаю, - ответили ему. - Быть может это конец. Конец всему. Ты ведь не ждал этого, правда?
- Я ничего не понимаю.
- Тебе и не нужно понимать. Понимание вредит. Оно делает тебя иным, чем ты есть. Понимание не принесет тебе облегчения. Ни тебе, ни другим. Посмотри вокруг... Посмотри на этих людей... В них нет стремления понять. Они ждут иного - избавления... Каждый из них... они молят прекратить это. Они силятся проснуться, хотя знают, что не спят. Они кусают себе губы, рвут жилы, покрываются потом. Они хрипят в сотни глоток - прекрати, прекрати... У них разные голоса, но они смешались. Я слышу один рев -прекрати. От их криков у меня режет уши...
- Ты очень жесток.
- Да. Но, в отличие от вас, я имею на это право!




Лампу задели плечом и теперь она металась, как цепная псина, натягивая поводок витого провода. Лампа была очень старой - проволочная сетка вокруг стеклянной колбы и суповая тарелка жестяного рефлектора. Рефлектор скрежетал, раскачиваясь, верх его был зеленым в известковых потеках, внутри - белая, засиженная мухами, эмаль. От сбитой кромки шибало наотмашь больным электрическим светом, словно бритвой резало по глазам. Шаткие, вздыбленные тени дышали в углах - как языки черного пламени.
- Дорогу! - кричали над самым ухом.
Обдирающе скрежетало - железом по кафелю. Кафельным был пол, желтые и коричневые квадраты, свет от лампы прошелся по нему наждаком, вышелушивая до лоснящегося блеска. Черными кляксами засыхала кровь меж беспорядочной россыпи следов. На пол у стены натекло крови - квадраты кафеля отмокали в густой малиновой луже. В нее же упирались растопыренные ножки госпитальных носилок, отвислое брезентовое брюхо было прокровавлено насквозь и натужно потело последними тягучими каплями. Тот, кто лежал в носилках уже умер. Через край свешивалась рука - холодной мраморной белизны. Скрюченные птичьими коготками пальцы просвечивали насквозь.
На него налетели, едва не сшибив с ног. Он неуклюже отпрыгнул. Туфли заскользили на каких-то ошметьях. Промчались мимо - с дробным топотом вколачивая в кафель торопливые шаги. Белые халаты вздувались пузырем на напряженных спинах. Промеж лопаток мокро, а через спину широкой лентой - мельчайшие кровавые брызги. Что случилось? С дороги, я кому сказал!!! Каталка дребезжит маленькими колесиками, спотыкаясь о неровности пола. Сверху, притянутый двумя широкими ремнями, визжащий комок плоти. Куда его? Истошный визг прошибает барабанные перепонки - насквозь. Обрубок ноги, задранный кверху, голая кость торчит из бескровных розовых лохмотьев, как металлический стержень. Вон туда, туда. Они с силой толкают каталку, разворачивая, резиновые наболдашники ручек скользкие и пачкают красным. Человек на каталке заходится в крике, выгибается дугой, под лаковыми обручами ремней. Что, черт возьми, происходит? Я вас спрашиваю! Санитар раздраженно вырывает рукав и оборачивает широкую твердую морду. Подбородок торчит вперед, как половинка кирпича. Глаза его совершенно безумные, радужки даже видно - одни зрачки. Ты кто? Лыков... Павел... а что происходит, авария? Какая в жопу... Он делает вдруг стремительный шаг и хватает за рукав - теперь уже Лыкова. - А что такое?... Лыков шарахается. Рукав трещит, словно зацепившись за гвоздь. Сколько ты здесь? - рычит Санитар. Безсвязица, испорченный телефон. Голова идет кругом. Вязкие брызги слюны долетают в лицо вместе с криком. Лыков беспомощно тянет на себя руку, но Санитар держит. Сколько ты здесь? Смысл вопроса никак не доходит. Слова не составляются. Война, подумал Лыков. Что за черт, откуда? Он закрутил головой. Стены, стены, проемы, длинный, заполненный беспорядочным строительным хламом коридор. Рывок за рукав, лицо Санитара, очень близко, чудовищно огромные поры на носу. - Вот хрень!!! Еще один... Эй... - он закричал куда-то за спину. - Э-эй... Здесь еще один...- А как я попал сюда?!...
Где-то зазвенело, рассыпаясь, стекло, не видно где, быть может в другой комнате, сухо шваркнули распахнутые створки. Истошно закричала женщина. Несколько голосов тотчас подхватили - там! там! Загрохотали шаги, звонко задребезжало опрокинутое железо, потом ударил автомат, это было столь неожиданно, а от того громко, что Лыков присел, зажимая уши ладонями. Та-та-та-та-та.... Грохот выстрелов наполнил весь объем помещения, поглотил все, ничего не осталось на свете, кроме тупых харкающих толчков в уши и механического лязга. Неторопливой белесой струйкой посыпалась штукатурка. Потом стало тихо... Совсем...
Санитар наклонился над ним, выпячивая квадратный подбородок, обхватил запястья твердыми ороговевшими клешнями. Рывком поставил его на ноги, потом, рванув еще раз, оторвал от ушей прижатые ладони.
- ... четыре часа... - услышал Лыков.
- Что? - тупо переспросил он.
- Врач? - спросил санитар.
- Фельдшер. - ответил Лыков. - А что такое?... Как вы узнали?...
- Ты в халате. - сказал санитар.
Лыков посмотрел на себя. На нем действительно был халат, но не тот, чистый, для приемов, а лабораторный, измятый, с двумя оторванными пуговицами, в желтушных фурацилиновых пятнах. Этот халат, помнится, висел за приземистым шкафом в углу перевязочной. Когда я успел его надеть, подумал он.
Санитар опять поймал за локоть и потянул . Пойдем!... Куда? - спросил Лыков... Некогда, пойдем!... Возле каталки, на которой бился одноногий, уже наклонился кто-то, длинный и прямой, как жердь, с сухими корягами рук, торчащими из рукавов халата. Скомканная профессорская ермолка распирала затылок - как опухоль. Санитар тащил его чуть ли не волоком - туфли скользили по полу, Лыков едва успевал переставлять ноги. Они миновали полуразрушенный дверной проем, в котором болталась четверть уцелевшей створки. Здесь было полно людей, Лыков даже испугался. Люди стояли вдоль стен, склеенные в единую массу. Оборачивались бледные одинаковые лица. Свет тек от окна сквозь клубы цементной пыли тяжело и вяло. Сквозняки трепали обрывки занавесок. В простенках между окнами, по двое, спина к спине, стояли вооруженные люди, в основном в камуфляже, но были среди них и несколько милиционеров в пропыленных мышиных мундирах, один с блескучими лампасами вдоль рукавов и большими буквами ДПС на спине. Пронзительно воняло - смесью крови и пороховых газов. Под подошвами, звеня, раскатывались стреляные гильзы. Скорее, скорее... Путь перегораживала груда строительного хлама - кирпичное крошево, перемешанное с пластами штукатурки и деревянными обломками. В стене зияла дыра, словно пробитая с размаху чем-то тяжелым и бесформенным, там все еще колыхалась душная известковая пыль. Два человека, неритмично сопя, забрасывали что-то в глубине пролома, выискивая в куче обломков куски покрупнее. Лыков повернулся, чтобы посмотреть. Что-то большое, непонятное, почти полностью погребенное под кирпичным месивом, что-то суставчатое, состоящие сплошь из коротких ломанных плоскостей, в уродливых ржавых наростах и оплывах, горбом выпирало из обломков. Торчащие сквозь кирпич когти... Лыков сначала не понял, что это когти, показалось - куски стекла. Они отсвечивали - тусклым слюдяным блеском. Это было в поле зрения всего мгновение. Лыков не успел даже удивиться по настоящему. Санитар тянул его дальше - у дальней от окон стены, под дергающимся светом люминесцентной пары, на полосатых матрасах, расстеленных прямо на полу, лежали раненые. Много, человек пятнадцать. Шевелящийся клубок тел. Пахло здесь, как на бойне - парным мясом, кровь пропитавшая матрасы выдавливалась с густым вязким хлюпаньем. Прилипали подошвы. Почти у всех не хватало конечностей. Распирали одежду острые обломки костей, скупые витки бинтов придерживали спадающие лоскуты кожи. Лыков ощутил мгновенную дурноту в ногах. Нечто тугое подступило к горлу и остановилось там - плотным горячим комом... Что это? - спросил Лыков. Мужчина, полулежащий у стены, вдруг страшно захрипел, отваливаясь назад, и с этим хрипом словно вышел из его груди последний воздух, обессилено опал живот и огромные, свернутые из тряпок, тампоны провалились внутрь тела. Затылок глухо стукнулся о бетон, отрывисто приподнялся и снова стукнулся, и еще... еще... О, Господи... - сказал санитар. Подхватил мужчину за подмышки. Лыков стоял столбом.
Санитар рявкнул:
- Бери давай, чего смотришь!
Лыков нагнулся, неловко взял мужчину за ноги, все еще скребущие по полу, комок в горле при этом подкатился к самому корню языка и пришлось сильно сжать зубы, задерживая рвотный спазм. Тело было каким-то расслабленно-неподъемным, словно неохватный тряпичный куль, с зашитым в глубине чугунным ядром.
- Куда его? - хриплым шепотом спросил Лыков.
- К жмурам.
- Он же еще живой!
- Уже нет. А эти люди живы. И я не хочу, чтобы он окочурился на их глазах. У нас и так уже пятеро тронулись.
- Почему?
Санитар поднял на него бездонную черноту зрачков и ничего не сказал.
Через несколько шагов мужчина вдруг дернулся, выгибаясь дугой, на миг сделавшись каменно-твердым, Лыков не удержал его ноги, они выскользнули из перемазанных кровью ладоней и с костяным звуком ударились об пол.
- Все! - сказал санитар.
Злобно сплюнул на пол и поддернул тело, перехватываясь поудобнее.
- Все. - сказал он Лыкову. - Иди к раненым. Инструменты в чемоданчике. Черный такой, увидишь. Бинты и ампулы в патронном ящике, только смотри - их мало. Иди, я сам его оттащу.
- Что здесь было? - в сотый, наверное, раз спросил Лыков. - Взрыв, какой-нибудь? Или землетрясение? Или... война? И как я сюда попал?
- Потом. Все - потом. - сказал Санитар. - Сейчас некогда.
Он поволок тело, как мешок с песком, увязая ногами в кирпично-известковом хламе.
Бинтов было - десятка два на дне вместительного дощатого короба. Плюс четыре армейских индивидуальных пакета. Рядом валялась вскрытая цинка из-под автоматных патронов с беспорядочной мешаниной ампул и таблеточных упаковок - обезболивающее, в основном новокаин, пузатые бутылки с пенициллином, что-то септическое... Чемоданчик с инструментами оказался невообразимо затоптанным кейсом, брошенным на пол чуть поодаль, откинутая крышка торчала кверху и из нутра тускло отсвечивала хирургическая сталь: сваленные в кучу, как гаечные ключи, ланцеты, зажимы с кусочками марли, белая пластмасса одноразовых шприцов, все перепачканное кровью, на крышке кейса свешивались перчатки, в коростах от засохшей крови, с дырами на ладонях и прорванными пальцами. Лыков опустился на колени перед первым попавшимся человеком. Это была женщина, худая до ледяной хрупкости, лицо запрокинуто кверху, ломкие синюшные скулы слабо шевелятся, но ничего не слышно - ни слов, ни стона. Голое тело напоминало раздавленную рыбину сплошь в бурой чешуе старой, свернувшейся крови, а свернутая в несколько слоев тряпица на груди встала колом - страшно подумать, сколько крови в ней засохло. Лыков осторожно приподнял тряпку - она отвалилась, как кусок жести. Его снова чуть не стошнило. Грудная клетка женщины, словно вскрытая консервным ножом, была развалена надвое, правой груди не было вовсе, минимум трех ребер также не доставало, остальные острыми сломанными концами протыкали кожу. Из черной запекшейся дыры торчали марлевые тампоны. Лыкова трясло. Он просто не знал, что делать. Здесь не нужен был врач. Тем более фельдшер. Здесь требовался прозектор. Как ни странно, женщина все еще была в сознании, только при вздохах, в глубине месива из костей и плоти, утробно булькало. Как она дышит, подумал Лыков. Легкое, конечно, сложилось. Открытая полость. Даже если повезло и острые края ребер не превратили его в кашу... Он положил тряпицу на место - словно закрыл жестяной кожух. Женщина что-то шептала, губы ее, ссохшиеся и втянутые внутрь рта, мелко, рывками, шевелились. Лыков наклонился к самым губам... Во имя отца и сына и духа святого сохрани и помилуй и прости прегрешения наши и избави...
Лыков тронул ладонью ее волосы, они скрипели, сминаясь, как пакля.
- Потерпите!... - зачем-то сказал он.
Он был беспомощен.
Женщина закрыла глаза, натянув на них твердые скорлупки век, и тот час рядом взвизгнули. Коротко. Краем зрения Лыков увидел, как брызнуло. Красное и горячее. Треснутый мальчишеской голос повторил, сбиваясь - кровь, у меня кровь, кровь...
Задранный кверху обрубок ноги венчал импровизированный лубок - чья-то скомканная рубашка, наспех прихваченная бинтами. Из него, вниз по бедру, проступая сквозь прорехи в джинсах, сочилась кровь, выдавливалась из-под ремня на судорожно втягивающийся живот. Во впадине под диафрагмой трепетала багровая лужица. Лыков дернулся к нему к нему, забыв подняться на ноги. Камешки больно впивались в колени. Под штаниной хлюпало. Чтобы разматывать этот чудовищный лубок не могло быть и речи. Он рассек штанину непонятно как оказавшемся в руках скальпелем - был целый водопад крови - разобрал материю до самого паха. Все было перемазано, скользкое липкое, ничего не разобрать, только из-под коросты повязок вялыми тугими толчками выдавливалась кровь. Жгут. - сказал Лыков. - Скорее. Он оглянулся. Никого не было вокруг. Только лежащие. Страшное медленное копошение. Хриплое беспорядочное дыхание. Столько изуродованных тел сразу. Он застрял взглядом на чьем-то лице. Старик. Лет семьдесят. Седая проволочная щетина. Белое, как известь, спокойное безмятежное лицо. Спит. Нет - умер. Толстенный свитер-самовяз, новый... в елочку... а ниже талии страшная, словно бензопилой, прореха. Шерстяной фарш, закровянелые сосульки. Лыков опомнился, приподняв мальчишке зад, выдернул ремень, перехлестнул середину бедра. Затянул, упираясь коленом.
Мальчишка часто-часто, по кроличьи, дышал верхушками легких. Лицо его бледнело прямо на глазах, из просто белого становясь мертвенным, с заметным налетом синевы по векам. Периферического пульса уже не было, Лыков никак не мог отделаться от ощущения, что держит за руку труп. Жилка на шее слабо трепетала. Еще кто-то рядом, запричитал, потом, словно собравшись с силами заблажил в голос. Больно... больно, блядь... Помираю... Мальчишка закатывал глаза. Со стороны окна, а показалось внутри головы, набатом ударил одиночный выстрел. Лыков вздрогнул, рассыпав звякнувшие ампулы из пригоршни. Они раскатились по полу, почему-то симметричным узором, как в калейдоскопе. Лыков разгребал их, не понимая, что делает. Кардиамин, вспомнил он, и опять слепо зашарил руками. Кардиамина не было. Вообще ничего не было, кроме бесполезных пенициллиновых бутылочек. Наконец, попались две ампулы эфедрина. Лыков пальцами обламывал горлышки, не чувствуя сухих стекольных уколов. Исковырял мальчишке локоть, обнаруживая вены. Обескровленная цианозная конечность висела, как плеть. Столько крови. Пол был просто залит. Колени прилипали в влажным чмоканьем. Запах уже не чувствовался, сделавшись фоном. В человеке не так уж много крови - четыре литра у женщин, и немногим более пяти у взрослого мужика. Мальчишка выглядел щуплым. Сколько он потерял, подумал Лыков. Процентов сорок? Он шел, перешагивая через распластанные тела. За выбитым в щепки проемом было светло. Свеженькое веселое солнце смотрело прямо в окно и широкие полосы света падали от окна наискось, на усеянный обломками пол. Миллиарды пылинок клубились в широком солнечном луче. Эй, крикнул Лыков. Эй, кто-нибудь. Здесь есть еще врачи? В его сторону посмотрели и отвернулись. Лыков прошел мимо. Кто-то в белом халате выпрямился навстречу. Благообразная седина в академической аккуратной бородке. - Пациент с отрывом конечности. Двенадцать-четырнадцать лет, пол мужской. - быстро сказал кто-то внутри Лыкова. Губы были чужие - Лыков их не чувствовал. Ноги подворачивались на обломках. - декомпенсированная кровопотеря, геморрагический шок. Периферический пульс не прощупывается, вены спали. - он шел и шел, но отчего-то каждый следующий шаг нисколько не укорачивал разделяющее их расстояние. И отчего-то чувствовалась необходимость заполнять это пространство словами, и Лыков, сбивчиво и непонятно зачем, словно непутевый студент на экзамене путаясь в оборотах, бормотал симптоматику шока. Меня выгонят, с ужасом подумал Лыков. За профнепригодность. Когда все это кончится, на первой же конференции... меня выгонят... Он увидел вдруг выставленные ему навстречу ладони и остановился.
Врач стоял вплотную, прижатый к стенке.
Клинышек его бородки почти упирался Лыкову в переносицу. Был различим даже желтоватый табачный венчик под нижней губой. Наверное, это от трубки, подумал Лыков. Он курит трубку. Приминает табак пальцем. И у него, конечно, желтые пальцы на левой руке. Мысль была дикая.
Врач осторожно уперся ладонями, прямо в середину мятого халата и - не отодвинул - отодвинулся сам.
- Успокойтесь. - сказал он. - Я понял, понял...
- Что мне делать? - мучаясь спросил Лыков.
- Знаете... - врач отступил на два шага, потом, неожиданным и несуразным движением накрыл лицо чашечками ладоней и мгновение стоял так, покачиваясь. Отнял ладони и развел - широко и беспомощно. - Я не знаю...
- Что...
- Я не знаю... Поймите, это не совсем мой профиль. Нет, я конечно практиковал. Но, поймите, это было давно. Это практическая медицина, здесь нужен специалист. Неотложная хирургия - это даже не мое направление.
- Вы врач? - спросил Лыков.
- Не совсем. - он вымученно улыбнулся. - Профессор медицины. Поймите, я уже лет двадцать не видел живого больного. Конечно, все что в моих силах... Практический навык утрачен... Но я могу ассистировать. - он показал скомканные в щепоть узловатые пальцы.
- Здесь есть еще врачи? - нетерпеливо спросил Лыков. - Там пациент - мальчишка - с отрывом... Геморрагический шок. - внутри него что-то рвалось беззвучно и мягко. - Неужели... нет никого.
Профессор несколько мгновений смотрел молча, потом его взгляд стал тоскливым.
- Вы не врач. - сказал он.
- Я фельдшер. - ответил Лыков. - Фельдшер... - он оглянулся. - Нужен аппарат для переливаний. Инфузионная терапия - срочно. Мне сказали, есть препараты, но я даже кардиамина не нашел. Нужны кровезаменители, хотя бы физраствор.
- Господи. - сказал профессор.
- Эй! - рявкнули над ухом. Лыкова схватили за локоть и развернули. Он уперся взглядом в забрызганный кровью халат - где-то в середине груди. Санитар был огромен, как башня.
- Вы, двое! Надолго консилиум?
- Вы врач?
- Я? Не-е-ет. - Санитар широко ухмыльнулся. - Я - нет. Вы здесь врачи. Причем единственные. Только вам, видать, друг с другом интереснее, а? Треплетесь тут. У-у, п-профессура...
Снова закричал человек - на нескончаемо высокой ноте. Санитар, искривляя рот набок, досадливо поморщился. Звук запрыгал между полом и потолком - как резиновый мяч. Куча-мала у стены вдруг содрогнулась, в одно движение, хриплый рыдающий шепот поднялся и затопил. Господи, помилуй...Господи, помилуй. У Лыкова внезапно заболели уши. Потолок свела мгновенная горячая дрожь. Шорох окутал углы. Мелкая пудра текла с потолка. Что-то дребезжащее упало и покатилось, громыхая жестяным нутром.
Санитар оскалился и дернулся куда-то в сторону.
- Медикаменты. - сказал Лыков.
- В коробке, - ответил Санитар. - Я же тебе сказал...
- Там один хлам.
- Там все, что нужно.
- Один хлам. - повторил Лыков. - Аптечка туриста. У всех такие повреждения.
- Ладно. - сказал Санитар. - Что нужно?
- Во первых, сердечные средства. Кардиамин... - Голова кружилась, сосредоточиться не получалось никак. - Нужны препараты для переливания крови. Полиглюкин - компенсировать кровопотерю. Желатиноль. Вообще, любые крупномолекулярные растворы. Очень срочно и много. Это во-первых... Дальше...
- Хватит. - сказал Санитар.
Лыков споткнулся на полуслове.
- Ничего этого нет. Все, что есть - в коробке.
- Тогда, я ничего не смогу сделать.
Санитар смотрел невыразительно.
- Никто ничего не сможет сделать. Без медикаментов, понимаете... Мальчишка умрет.
- Да, - сказал Санитар. - Он уже умер.
Внезапно ударило. Мягко и совершенно беззвучно. Лыков ощутил давление на лицо. Горячий пыльный воздух потек между пальцами, шершаво обволакивая кожу. Все быстрее и быстрее. На голове Санитара вздыбилась тяжелая спутанная прядь. Он что-то говорил - одними губами, омерзительно их искривляя, словно матерясь. Цементная поземка потекла от окна, потом, сразу, без перехода сделалась ураганом - летели сквозь проем суматошные клочья бумаги, горсти колкого строительного мусора, занозистые щепки стукались о потолок и, крутясь, планировали в угол. Лыков кашлял, закрываясь от ветра ладонями. Это продолжалось всего секунду. Санитар выпростал голову из-под халата и отплюнулся - чем-то тяжеловесным, как кусок бетона. Пыль вокруг стояла туманом, в неторопливо оседающих клубах возились согбенные фигуры, люди шевелились, вытряхивая одежду. Лыков с трудом заставил себя пошевелиться. Халат болтался на нем, как тряпка, ни единой пуговицы не осталось, колючие крошки обдирали спину. Словно пригоршню муравьев высыпали за шиворот. Вздыбленная муть за окном вдруг потемнела, как будто выключили лампу. Глубокая, нереальная, вселенская темнота проступила сквозь пылевую взвесь, поглотила ее и, так же пыльно клубясь, потекла в комнату.
- Что происходит? - жалобно спросил Лыков. - Что...
Легкие снова вывернуло кашлем, Лыков согнулся пополам, выдавливая из себя вязкую от цемента мокроту. Звенело в ушах. Санитар, дотянувшись, сгреб его за одежду, так, что затрещало под мышками, притянул к себе и, мощно облапив, задышал прямо в лицо:
- Замолчи... Замолчи, понял... Раздолбай ты... долбанный... Никого ни о чем не спрашивай, понял... Ни одного вопроса больше, понял ты...
- Почему? - спросил Лыков.
- Я тебе сейчас морду набью. - пообещал Санитар.
Он собрал клешню во внушительный кулак и надавил им на лицо, словно предлагая оценить размеры. Жесткая щетина на пальцах больно уколола щеку. Лыков осторожно отстранился.
- Вопросы - это Гнев. Гнев... - он быстро и воровато оглянулся. - Слушай. Запоминай. Я только один раз повторяю. Все вопросы - это говно. Тот, кто спрашивает вопросы - тоже говно. Только один вопрос ты можешь спросить: "что мне делать?". И я тебе скажу, что делать. Ты здесь в белом халате, так? Значит, ты врач. И дело твое - лечить. Замолчи... - он снова приблизил кулак. - Меня слушай, понял... Мне наплевать, кем ты раньше был. Делом ты занимался, или медсестричек тер. Или зады старухам осматривал. Раз ты в белом халате, должен лечить. Вот он... - Санитар ткнул пальцем куда-то сквозь пыльную завесу. - Он в военной форме. Значит, будет стоять у окна и стрелять. Тебя будет защищать. А ты его лечить будешь. Только так...
Он отпустил было, но словно вспомнив пропущенную реплику, опять ухватил за отвороты халата.
- Неважно где ты... неважно, что происходит... Важно, что ты делаешь. Делом ты занят или ты говно под ногами. Раз ты в халате здесь появился, значит есть тебе дело. Будешь его делать - значит человек ты.
- Да покажи ты ему. - сказал кто-то за спиной.
Санитар осекся и злобно посмотрел за спину Лыкову. И Лыков, перекрутившись в узле стиснутого халата, обернулся.
Круглая, как футбольный мяч, голова, начисто лишенная волос, не разобрать, то ли лысая, то ли обритая наголо, облизанная и обшелушенная пыльным сквозняком, до такой степени, что приходило на ум именно такое сравнение - футбольный мяч, серая, обшарпанная, но крепкая еще кожа, выдержавшая уже множество ударов и привыкшая к ним, и борозды швов, беспорядочная мешанина шрамов, словно старая спутанная паутина улеглась на череп, иные рубцы - чудовищны, словно плугом по утоптанной пустоши, вспученные коросты по краям, иные уже зажившие, стянутые внутрь, сокрытые мертвым фиолетовым эпителием, небольшая, но видимо глубокая рана на темени, зашитая бесхитростными портняжными стяжками, крест на крест, все еще потеющая бесцветной сукровицей. Торчащие в стороны хвостики ниток. Он сидел на корточках, выставив заплатанные колени чуть в стороны и уложив на них запястья - плотные, жилистые и, наверняка, очень сильные. Он весь, хотя и не отличался крепким телосложением, производил впечатление весьма сильного человека. Одежда его, серая, цвета остывшего пепла, состояла сплошь из лохмотьев, впрочем чистых и аккуратно заштопанных, так словно бы одежде этой по меньшей мере лет сто, и все эти годы ее нещадно рвали, резали, протыкали лезвиями, вонзали в нее зубы и запускали когти. Из-под подмышек, не давая опускаться рукам, тускло отблескивала вороненая сталь - два здоровенных армейских пистолета с объемными рифлеными рукоятями.
Круглоголовый поднял глаза и посмотрел в упор, потом, потеряв интерес, отвернулся. Отбросил что-то маленькое - пальцы щелкнули.
- Какого Выбора ты от него хочешь - он же не понимает ничего. Покажи, ткни носом, потом и спрашивай. А так - ерунда все это... Тянешь козла за вымя.
Санитар напряженно дернул щекой.
- Гнев...
- Гнев - это на прямые вопросы. - сказал Круглоголовый. - Показать можно...
- Откуда ты знаешь?
- От верблюда... - кто-то нервно заржал и, тотчас, заткнулся. На них смотрели - со всех сторон. Санитар наконец отпустил одежду.- Верблюд, он знаешь какой начитанный...
Круглоголовый легко поднялся, одним мощным хлопком очистился от пыли. Звякнули пистолеты под мышками.
- А вообще - сами решайте. И ты - сам решай. - он посмотрел на Лыкова и вдруг оскалился. - Тебе ведь и голову разрешили с собой принести, а не только халат.
- Все равно не видать не хрена. - сказал Санитар. - Ночь же...
Круглоголовый пожал плечами и пошел прочь. Его странная манера передвигаться вдруг напугала до судорог. Сильнее, чем залитый кровью пол или автоматная стрельба. Колени постыдно затрепетали, подламываясь. Лыков с ужасом смотрел в след Круглоголовому, на напряженно присогнутые ноги, на руки, готовно разведенные в стороны, на страшно напружиненные плечи. Это не могло быть походкою человека. Люди так не ходят. Так скорчившись и сжавшись. Словно внутри человеческой одежды, внутри человеческого тела, находилось совершенно непохожее на человека опасное существо, хищное насекомое, вроде саранчи, сотканное сплошь из готовых распрямиться хитиновых пружин и рычагов, и вялое человеческое тело, вынуждено следовать чуждым ломанным движениям. Человеческий футляр, вот на что это было похоже. Лыков смотрел, чувствуя медленное кипение паники внутри. Смотрели все. Санитар жевал воздух щетинистыми губами. Шуршали обрывки бумаги по углам. Звонко расщелкивались стекольные зерна под ногами Круглоголового. Он вышел из круга, очерченного электрическим светом, паукообразная тень его, прыгнула на стену и растворилась в кирпичных трещинах.
Слабенький бледный свет, зародившись в окне, заклубился вдруг внутри комнаты, среди не осевшей еще пыли, высветляя стены и оттеняя падающий от лампы конус. Пополз выше и выше, к потолку, светлея, набирая силу, потом вдруг окрасился багровым, высветил низкое облачное небо, и полезло, выпирая горбом из-под обглоданного подоконника страшное, чудовищно распухшее солнце, похожее на кляксу, с хвостатыми брызгами по краям. Оно шло и шло, на глазах увеличиваясь в диаметре, пока не заполнило собой все небо, а потом и небо сделалось ему мало, оно набрякло и начало тускнеть, окутываясь тугими облачными разрывами, сизая дымка проступила сквозь него, загустела в центре этого громадного диска хлопьями, словно свернувшееся молоко и солнце кануло в него, как в лесной пожар.
Было светло, качалась на витом проводе бесполезная лампа. Электрический свет был уже неразличим.
- Знак. - сказал кто-то.
Лыков потерял чувство направления.
- Знак ведь...
- Ладно. - громко сказал Санитар, снова хватая за локоть. - Идем.
- Куда опять? - уперся Лыков.
- К окну.
Сквозь оконный проем тянуло горелым. Что-то чадило во дворе - автомобильная покрышка? - хвост чернильного жирного дыма упирался в низкое небо. Из расщепленного переплета торчали кинжальные осколки стекла, делая окно похожим на оскаленную пасть. Военные с автоматами обернулись в их сторону. Отсверкнули крылатые кокарды на беретах. Значит, все-таки война...
- Пусти, - сказал Санитар парню в камуфляже. - Пусть посмотрит. - Тот кивнул, посторонился, освобождая место у окна.
- Осторожнее. - сказал он Лыкову. - Вон там, чуть левее ЗИЛа.
Он выглянул.
Перед ним была площадь. Рифленый серый бетон. Жесткая ржавая трава пучками торчала меж стыков тротуарных плит. Этой же травой, широколистой и негнущейся, заросли истоптанные газоны, нечесаные космы травы оплетали витые решетки одинокой клумбы. На площади, вразброд, как стадо баранов, стояло с десяток автомашин. Две легковушки лежали на боку, остальные были словно изжеванные, или изувеченные ударами кувалды... тысячью ударов... Два грузовика стояли, намертво сцепившись бамперами, еще один, самый дальний, догорал. Оранжево-черным пламенем исходили колеса, чернильные хлопья сажи, оседая, пачкали бетон. Такие же огненные язычки, быстрые, остренькие, то и дело высовывались из-за решетки моторного отсека. На закопченном капоте, россыпью горного хрусталя, отблескивало крошево ветрового стекла, в пустом проеме обреченно свисали сухожилия уплотнителей, а из задымленной кабины, из самого нутра, торчали ноги, в веселых, новеньких кроссовках...
Отсекая кусок площади от остального пространства, вдоль всего здания, шел частокол водопроводных труб, наскоро вбитых прямо в стыки бетонных плит, между ними, по-видимому, в страшной спешке, была растянута колючая проволока. В самой середине заградительной линии, прогибая трубы до самой земли, под проволоку была навалена целая груда уродливых бесформенных туш, но разобрать что это, Лыков не сумел, только плотные раздутые горбы и костистые сочления, все это совсем недавно было облито бензином и подожжено - бетон вокруг почернел и растрескался - и над кучей все еще поднимался едкий желтоватый дымок.
А под окном, у самой стены, желтели россыпи стреляных гильз.
ЗИЛ, про который говорил парень в камуфляже, замер у самого здания, заехав передними колесами на газон. Дверца кабины была распахнута, на горячем дерматине сидения нелепо пестрело брошенное полосатое полотенце. До него было метров двадцать. И метров пятнадцать до распластанного на газоне существа. Лыков почувствовал, как зарождается внутри него странная сосущая немота, как немеют, съеживаясь, внутренности, и как поднимается под самое сердце волна тоскливого холода. Больше всего ЭТО напоминало насекомое. Бугристое тело, закованное, как в латы, в угловатую костистую броню, скользкое твердое брюшко, склеенное из округлых долек, свернулось полукольцом. Короткая, толстая, как проволока, щетина, блестела сизым металлом. Обрубок кольчатой шеи венчала маленькая злая голова - свернутый на сторону клыкастый череп. Страшные, похожие на старые изогнутые гвозди, клыки заходили друг за друга - внахлест. Свисала с них, растекаясь по иссверленному пулями бетону, клейкая паутинная слизь. Сухими картофельными плетями отслоились от туловища изломанные суставами ноги
Потом был рывок за плечи, Санитар и парень в камуфляже, комкая пригоршнями одежду, оттащили Лыкова от окна. Он поспешно вырвался, после увиденного любые прикосновения казались ему гадливостью, цепкие когтистые паучьи лапки вместо человеческих ладоней. Он попытался отпихнуть Санитара, ладони встретили шуршащую кожуру халата, а под ней - твердость бетонного надолба. Санитар поймал его руки - сдавил локти тисочными зажимами пальцев. Очень сильно, намеренно причиняя боль. Захрустели сминаемые суставы. Кирпичное рябое лицо и кирпичный же подбородок - всё это придвинулось вплотную, едва не задевая поросшими щетинистым мхом скулами. Затем его тряхнули, как выбиваемую пыльную тряпку. Звонко чакнули зубы.
- Всё! - сказал Лыков. - Всё. Отпусти...
Тиски разжались. Он сделал шаг от окна. В коленях застоялась тряпичная слабость. Лыков добрел до стены, оперся о нее, потом прижался лбом. Острые пузырики штукатурки продавили кожу. Внутри, мелко подрагивая, росло что темное и холодное, вспучиваясь и подступая к горлу. Потом его вывернуло, горькой слюной. Желудок был пуст.
За спиной хмыкнули. Лыков отплевывался.
Большинство людей смотрели в сторону. Взгляды выцарапывали стены. Вопрос ушел в пустоту, только кашлянуло глуховатое эхо. Санитар стоял, повернувшись боком. Парень в камуфляже переместился в сторону от окна, узкое хищное лицо его пересекала наискось ядовитая усмешка - наверное, это он хмыкал. Смотрели прямо только люди у стены, но они были не в счет - ледяные бесцветные глаза пугали пустотой. Плечи, притиснутые одно к другому, склеились от тесноты комками вязкого теста. Беззвучно раскрывались немые рыбьи рты. Тишина спрессованных неслышных стонов обволакивала их, как морозный пар дыхания, только клокотали отдельные простуженные всхлипы. Иногда эти стоны и всхлипы, пропотевая сквозь тишину, склеивались в слова, не различимые ухом, но воспринимаемые напрямую - мягким веществом позвоночника.
Господи, помилуй...
- Идем. - сказал Санитар, и рука его, похожая на растопыренного краба, снова легла на плечо. - Идем, ну...


Песок уплывал сквозь пальцы. Не песок даже - летучая, тонкая, перетертая веками пыль. Можно торопливо черпать ладонями, но ее тотчас сносило ветром. В позвоночник, снизу и на всю длину был воткнут проржавленный гвоздь - все болело и ничего не гнулось. Ветер накатывался из-за плеча, завывал, подхватывая, пыль не задерживалась в ладонях. Это наваждение стояло перед глазами. Ветер, песок, пустые ладони. Сизифов труд. Все бесполезно, сказал Лыков. Бесполезно, зачем его мучить? Человек лежал, как труп - вытянувшись. Крупные градины пота трепетали над верхней губой. Он уже не кричал, не выл, словно разорвав в клочья голосовые связки. Слабый шелестящий поток дыхания сочился из глотки. Розовая тонкая пена, не переставая, вытекала из раны в основании шеи.
Профессор что-то делал в брюшной полости. Лыков не видел что, и не понимал, что там может видеть Профессор, операционного поля, как такового не было, сплошное месиво, с выпирающими острыми углами костей. Буднично, куском гофрированного шланга, торчала выпавшая кишечная петля. Они истязали его больше часа, ворошили полость, извлекая оттуда, один за другим, лоскуты одежды. Они все находились и находились, один лоскут Лыков выудил даже из остатков уретры. Словно попал мясорубку. Саранча. Будем называть ее так, хотя она - совсем не похожа. Не просто увеличенное насекомое - что-то другое. Как она это сделала? Такие повреждения и, чудом, не тронутый позвоночный столб, паралича нет, чувствительность не нарушена, он все чувствует, каждое прикосновение. А область таза, суставы бедра, толстый кишечник - все в кашу. Должно быть опрокинула его на спину, и навалившись, начала вгрызаться, в пах, выше, выше, а он должно быть брыкался, сучил ногами, пока слушались, пока не обвисли, отломленные в суставах. Какая боль, Господи. За что такое... Огрызок прямой кишки изжеван вдоль, пузырящиеся каловые массы зеленели повсюду. Кошмар хирурга. Пузырь также располосован и зашивать нечего, моча сочится прямо внутрь полости, жжение, наверное, жуткое. Господи, как он кричал. Санитар привязал ему руки, растянув крестом. Слышен был стекольный хруст, когда выломались оба локтевых сустава. Они кололи ему новокаин, вводили инфильтрационно - промокая раны смоченным новокаином тампонами, но он, казалось, не действовал. Рененый не терял сознания, ни на мгновение, это было непостижимо, даже когда Санитар, обернув чем-то увесистую деревяшку, ударил его по голове. Ударил очень сильно и несколько раз. От крика закладывало уши. С ума можно было сойти. Лыкову казалось, что он, наверное, уже сошел. По крайней мере, чувства были, как обмороженные. Профессор механистично ковырялся во внутренностях, раздвигая их пинцетом. У него было сонное, очень усталое лицо. Все было бесполезно. Зачем мучить, спросил Лыков. Новокаин не действовал, совершенно точно. Лыков ввел себе немного подкожно, ткнул в середину вспучившегося волдыря иглой. Как в поролон. Выдавилась прозрачная, с кровяной паутинкой, капля. Кожа послушно одеревенела. Это несомненно был новокаин. Надписи на ампулах соответствовали. С тем же шприцом в руках он нашел кого-то с необширной раной, рваная борозда на плече.
- Чем она тебя?
- Лапой схватила. - ответила она. - Прыгнула, схватила, а потом начали стрелять, она меня бросила.
Ей было лет четырнадцать. Нескладная, как цапля. Сидела, подтянув тощие брючины к подбородку. Рана была страшная на вид, но неглубокая - вскользь. Лыков обколол ее циркулярно, десятью кубиками, гораздо больше, чем требовалось. Она терпела, изредка дергая голым плечом. Комкала кофточку у груди, прикрываясь. Волосы нависали сосульками, лицо терялось за ними. Лыков ждал, пока подействует блокада. Нужно было убедиться. Пальцем он тронул рану у края. Она поджалась и заскулила судорожными губами.
- Больно? - спросил он.
Она часто закивала.
Он надавил еще в нескольких местах.
Новокаин не действовал.
- Бесполезно. - сказал Лыков.
Профессор поднял на него голову. Отстранился, зачем-то начал вытирать друг о друга ладони. С пальцев у него капало.
- Не теряет сознание... - он избегал строить вопросительные фразы.
Профессор шевельнул рыбьим ртом.
- Я ушил кишечник. - сказал он. - Нужно еще раз промыть полость. Хотя бы просто водой. Это уменьшит раздражение. И вот здесь. - он показал длинным кривым ногтем. - ввести катетер. Из чего-нибудь... не знаю. Соломинки для коктейлей. Отвести мочу наружу.
Лыков нагнулся над лежащим, оттянул жесткое птичье веко. Вывернутые белками наружу глаза слепо таращились. Он отдернул руки - словно током ударило. Из надорванной криком гортани прерывистыми неритмичными толчками шел воздух.
Его толкнули в бок. Просунулась рука с ведром и перевешенной через край тряпкой. От ведра обильно валил пар.
- Вы с ума сошли. - сказал он, отталкивая ведро. - Это же кипяток.
- Тут везде только горячая вода в трубах. - сказал Санитар.
- Нельзя. Отставьте ее, пусть остынет.
- Она неделю будет остывать.
- Почему? - спросил Лыков.
- А ты не понял, козел? - Санитар с грохотом поставил ведро на пол. Веером плеснули горячие брызги.
Лыков отвернулся.
Разбитые губы до сих пор саднило. Он потрогал их языком. Опухли, как вареники. Санитар ушел. Не кулаки, настоящие копыта. Сволочь. Профессор, обжигаясь, звякал в ведре - мыл инструменты. Кипяток был единственной доступной дезинфекцией. Были правда, таблетки гидропирита, но Лыков, улучив момент, когда рядом не было Санитара, засунул их в какую-то щель. Чего доброго, заставит употребить их в дело. Промывать полость гидропиритом. Бр-рр-р... Несчастный... Лыков посмотрел в полотняно-белое лицо.
Санитар притащил его с нижних этажей. Так он сказал. Что там, на нижних этажах? Откуда там люди? Лестничный пролет, единственный путь вниз, был засыпан строительным хламом, засыпан видимо, нарочно. Узкий, как барсучья нора лаз, постоянно сторожил один из автоматчиков. Санитар в эту дыру не пролез бы. Никто бы не пролез.
Но раненые появлялись.
Лыков все равно не знал, чем им помочь. Большинство было уже наполовину съеденными. Повреждения, не совместимые с жизнью. Все до одного оставались в сознании. Шок почему-то не развивался. Кровь вытекала литрами, обескровленные тела мутнели, но продолжали жить. То одного, то другого начинало колотить в агонии. От судорог выхрустывались пальцы. Лыков метался от одного к другому с бесполезным шприцом, потом перестал. Раненые все равно не реагировали на обезболивающее. Возможно, требовалось что-нибудь более сильное. Лыков в это не верил. Слишком много "почему" накопилось.
Первым это сказал человек с откушенным подбородком.
Его не принесли, как остальных. Он приполз сам, откуда-то с верхних этажей. Было полной неожиданностью - сверху, по обрушенным лестничным пролетам, запрыгали вдруг обломки, едкая цементная пыль потекла сверху, расходясь пухлым облаком. Вокруг всполошились, кто-то даже выстрелил, пуля, разбрызгав бетонное крошево, ударило в перекрытия, но тут с обломанного карниза свесилась рука, и замерла, как сухая ветка. Через звездчатую трещину в потолке часто-часто капала кровь. Он лежал не двигаясь, никак не реагируя на крики снизу. Снять его смогли, только выстроив пирамиду из трех человек. Санитар, вскарабкавшись по плечам, поймал твердую раскоряченную кисть и потянул за собой. Тело свалилось, как куль, его еле успели подхватить. Уронили, когда перевернули лицом кверху. Саранча, должно быть, схватила его прямо за лицо, лохмотья кожи прилипали к рукам, прорванная мешковина щек топорщилась, выставив напоказ чистые белые зубы. Кусками бороды, как паклей, был набит непомерно увеличившийся рот. Лыков стоял над ним, не представляя с чего начинать. Как гвозди торчали отовсюду сломанные челюстные кости.
Он слепо вдруг поднял руку, вцепился в отворот халата и со страшной силой потянул вниз, к себе, к булькающему провалу на месте рта.
- Шс-лу-шшш-ай...
Лыков обмер, нагибаясь. Показалось, его сейчас вытошнит, прямо на лицо.
Я ее ударил, сказал человек. Она вцепилась... Аж потемнело... я ее ударил. Правый кулак его был размозжен, багровели сбитые казанки. В морду ей, в морду. Бил пока не отпустила. Упал вниз, на камни... пополз. Слушай меня, слушай...
Вытекшие глазницы были забиты мусором. Налипла кирпичная крошка, он не давал подступиться с тампоном, тянул к себе, слушай меня, слушай... Растянули антенну, от шпиля, до парапета, батарея была говно, но приемник работал, я тебе клянусь... Работал. Дырявые щеки со скворчанием выпускали воздух. Я сам его собрал, я в этом понимаю, я из чего хочешь могу собрать... Лыков отворачивался, костяные иглы едва не касались лица. С хрипом брызгала кровь. Мы и не думали, что кто-то ответит. Эфира просто не было. Слушай меня, слушай. Мы все слушали, там, наверху, ветер, горизонт, антенна хорошая, сорок метров, медная спираль. Свинцовое одеяло. Пустота. Ни фона, ни статики, ничего. Должно быть. Ведь солнце есть - оно... ионизирует. Город, город кругом, крыши, крыши. Мост, как подкова. Столько железа, должно же фонить. Закон физики. Слушай... Закон... Я верю, я материалист. Не может быть Земля. Не может быть другая планета, я бы отличил. Я сорок лет слушаю космос... Слушай меня.
Он умер два часа назад.
Трупы складывали в самой дальней комнате, без окон. Они лежали штабелями, три тела вдоль, четыре поперек, мягкие как пластилин. Их было очень много. Последний четвертый штабель доходил до груди. Они кряхтели, взваливая тело. Профессор не смог вспомнить, сколько они здесь лежат, спросить у кого-то еще Лыков не решился. Запаха разложения, по крайней мере, не ощущалось. Трупных пятен он, чиркая спичкой, тоже не разглядел. Тонкая, мучнистая пыль, из-под штабеля высеивалась на пол.
Тряпка, которую макнули в кипяток, до сих пор оставалась горячей.
Солнце висело в третьей четверти неба, маленькое, далекое и тусклое.
Апокалипсис, подумал Лыков. Конец света. Но почему?
Поверилось сразу. Не приходило даже мысли подыскать другое объяснение. Хотя оно, несомненно, нашлось бы.
Во-первых - как он здесь оказался?...
Это был не его город. Странные, волнистые крыши, грибными шляпами накрывающие типовые многоэтажные свечки. Несуразность размеров затрудняла восприятие. Нелепые многометровые карнизы, пучки рыжей, как ржавчина травы, растущей прямо сквозь кирпич.
И было ощущение невидимого, но пристального, всепроникающего взгляда. Так, что съеживалась кожа на затылке. Все вокруг затравленно крутили головами. Словно массовый психоз. Сводящее с ума ощущение. Камни, падите на меня и сокройте...
Около часа назад налетел град, короткий, как молния и убийственный.
Не разверзались хляби, но что-то неуловимо сместилось в небе, преломив взгляд, половинка расколотого солнца светила теперь откуда-то сбоку, а прямо, через небо, протекли быстро испаряющиеся струи. Автоматчик, тот, с насмешливым лицом, вдруг позеленел и, прикрыв затылок оружием, ринулся прочь от окна, вломившись в плотную молящуюся толпу. Словно шрапнелью сыпануло по стенам, вспучилась пробитая штукатурка. Одна из градин врезалась в подоконник, тот брызнул в стороны горячей крутящейся щепой. Жалобно хрупнув, переломились створки. Кто-то застыл напротив проема, то ли растерявшись, то ли нарочно, воздевая костлявые руки. Градина ударила его в шею, пробив, как наполненный бурдюк, он вяло повалился, расплескивая сквозь дыру густое и горячее.
Лыков застыл столбом. К счастью он был далеко от окна, сюда долетало только рикошетом, большие, с наперсток, градины катились, звеня, как монеты на подносе. Пронзительно воняло какой-то химией, выщипывая ноздри. Он пятился, загородившись патронным ящиком, бинты из него вываливались на пол. Секло в оба окна, нещадно, как пулеметный обстрел, порхали обрывки занавесок. Толпа у стены сбилась в сплошной завывающий ком, обреченно барахтались придавленные.
Алыми кляксами брызгало на стены.
Лыков увидел Круглоголового. Он медленно, застыв на полушаге, опускался на корточки. Сначала показалось - на колени, но в последний момент он выставил ладони, оперся ими об пол и так и остался сидеть. Глаза его были зажмурены накрепко, сдавленные морщины уходили чуть ли не внутрь черепа. Сразу две градины ударили чуть ли не в него, прямо между ладонями, брызнув кафелем, еще одна, чиркнув по отвороту рубища, с треском впилась в косяк.
Потом все кончилось.
Круглоголовый так же медленно, неторопливо, с каким-то даже сожалением, распрямился. Посмотрел на небо, где подсыхали инверсионные следы, затем почему-то зацепился взглядом за Лыкова. Тот обнаружил, что все еще прикрывает ящиком причинное место. Стыдливо, как тазиком в бане. Смутился и принялся подбирать разбросанные бинты. Повсюду шипел, испаряясь, мутный пузырящийся лед. Клокотали лужицы на выщербленном полу. Кто-то доковылял до Лыкова и обвис на нем, завывая. Он посмотрел мельком. Расщепленная кость торчала, протыкая рукав. Ничего серьезного, сказал Лыков. Зажмите здесь. Пойдем. Мужчина был грузен, как медведь, ноги подламывались его удерживать. Он хватался, пачкая кровью. Лыков, затвердев под здоровым плечом, потащил его к раненым. Мужчина с ужасом уставился на потеющие кровью матрасы и уперся, ни в какую. Кто-то упавшим деревом валялся поперек дороги, сквозь аккуратное отверстие в середине лба сочился белесый химический пар.
- Садитесь где-нибудь, - сказал Лыков. - Садитесь. Ложиться нельзя. Руку держите повыше.
- Куда ты... куда. - голос его тоже был медвежий, рыкающий. - Ох...
Он плюхнулся на свой неохватный зад, прямо там, где стоял.
Странно, подумал Лыков, на вид такой здоровый.
- Нужен жгут. - громко сказал он. - Я сейчас принесу. Сожмите и не отпускайте.
Ремня на мужчине не было. Объемный живот облегали затасканные треники, с пузырями на коленях и следами засохшей краски. Свежий еще запах солидола процеживался сквозь кровяной дурман. Его, наверное, выдернуло прямо из гаража.
Лыков прошелся среди раненых, высматривая, не умер ли кто-нибудь со жгутом на конечности.
Мужчина сидел, раскачиваясь - убаюкивал боль. Джинсовая рубаха, в которую были упакованы его мощные телеса, с трудом поддавалась лезвию. Притупленный скальпель скрежетал, выпуская ремкающиеся лохмотья. Столько им уже разрезано... одежды, внутренностей, сухожилий. Все одним ножом. Уже притерпелся, перестал рефлексировать. Словно тушу свежуешь. Господи, как быстро. Всего один день... и совсем другой человек. А еще удивлялся, глядя на профессора, подумал Лыков. Сколько он здесь, вряд ли больше трех дней, раз еще держится на ногах. Видно же что не спал. Но... три дня... Господи. Почти вечность. Непрекращающийся кровавый кошмар. Саранча... Ткань скрипела, как брезент. Он сосредоточенно вспарывал. Он видел ее только мертвую, там, на площади перед домом. Перепугался до обморока. А их здесь, наверное, миллионы. Библейские полчища... Одна из них запрыгнула в окно, прежде чем ее убили. Пять автоматов - в упор. Снесла кирпичную перегородку и издохла. Ее похоронили под грудой обломков, шептались, что некоторые, взглянув, умирали на месте. Паралич дыхания или сердечный приступ. Неудивительно, это же исчадие. Лицо почти человеческое. Что будет, если они пойдут на приступ, две или три одновременно. Шансов ведь вообще никаких. Вообще. Господи. Все бесполезно. Меня она, наверное, и укусить не успеет, я умру от испуга. Возле кучи, в которой ее закопали, и проходить было страшно...
Не так ведь все представлялось. Не так... Укус ее подобен укусу скорпиона... Чего проще, лежи, да поскуливай. Подумаешь, скорпион. Но тут же - в куски, в лохмотья... оторванные гениталии. Никакой надежды. Ужас кромешный.
Он докромсал, наконец, рукав, распустил обе половинки. Перелом был безнадежный. Кость вдребезги. Расслоенные мышцы, как от гидродинамической пули, кожа вокруг вздулась пузырями. Можно было прямо сейчас - отрезать, перетянуть и забыть. Этим же ножом.
На плече у него, во всю ширину синела наколка. Как у матерого рецидивиста, беспорядочная мешанина куполов и крестов. Аккуратные вытянутые луковки. Стилизованный облачный пар. Спаси и сохрани.
- За что... - произнес мужчина. - Ох... Да за что... Да я же... Всю жизнь верил...
- А меня за что? - спросил Лыков, утягивая руку пониже куполов.
Он посмотрел, соображая, потом сказал уверенно.
- Тебя-то... Тебя, видать, есть за что... Свечку-то хоть раз ставил? У-у, сволота...
Круглоголовый захохотал - через всю комнату.
- Все из-за тебя. Г-гад! - уже в спину Лыкову сказал мужчина. - Развелось вас, безбожников, за семьдесят лет. Давить бы вас. Ох... Гнида ты...
Круглоголовый уже сворачивал за угол. В раках у него болтался какой-то мешок, серый, как рогожа. Кроличьими ушами свешивались лямки. Лыков ускорил шаги. Горяченное ведро в руках мешало, задевая за ноги. Он тащил его для отвода глаз. Конспирация. Санитара не было видно поблизости. Круглоголовый скользнул в проем и растворился.
- Эй! - крикнул Лыков. - Эй, подожди...
Поозиравшись, он оставил брякнувшее ведро, и, торопясь, выскочил в ослепший пустой коридор. Здесь было темно, пахло мокрым бетоном и горелой изоляцией. Пустые патроны свисали с потолка, как сосульки. Хрустело стекло под подошвами. Со стороны лестничных маршей, тянуло сквозняком, стелясь клубами, текла вездесущая пыль. Круглоголового нигде не было. Лыков всматривался в темные повороты. Показалось, впереди шевельнулся ускользающий силуэт. Лыков шел следом, двигаясь почти на ощупь. Наваленный хлам сплошь устилал пол. Кирпичный бой рокотал под ногами, Лыков избил щиколотки, протискиваясь. Стены были шершавыми, лишь изредка руки нащупывали уцелевшие кафельные заплаты. Может, через этот коридор таскают раненых? Значит, впереди мог быть выход вниз. Лыков не представлял, зачем ему выход. Зачем он вообще сюда полез? Время от времени он останавливался, прислушиваясь, но эхо от его шагов бежало на многие метры впереди. Коридор был слишком длинным, он никуда не вел, просто тянулся - отсюда и до Австралии. Сверху, под невидимым потолком листопадно шелестело, он вдруг с размаху вляпался лицом в пыльные тенета и, взвизгнув от омерзения, принялся выдираться из них. Паутина была огромной, ощущались даже отдельные нити. Она скрипела, натягиваясь, а потом рвалась с отчетливым хлопком. Часто-часто, как горох в кружке, прыгало сердце.
- Ну... - сказали откуда-то из-за спины. Лыков замер, прислушиваясь. Этот шорох под потолком мешал отчаянно. Немного приблизившись голос повторил. - Чего?..
Где-то совсем рядом сипела перегретая вода в трубах. Струился знакомый отопительный жар, обволакивая кожу. Он вслушивался, боясь пошевелиться.
- Да выпутывайся скорее, горе... - это был голос Круглоголового. - Нельзя в паутине долго...
Лыков поволокся назад, елозя о стену. Клейкие нити отрывались чуть ли не с кожей. Пальцы уже зудели, как от стекловаты.
- Чего ты ходишь за мной, как за вожатым?
Круглоголовый должно быть тоже отошел назад, голос его звучал не рядом, шага три-четыре, так, чтобы не дотянуться. Лыков всматривался, выворачивая глаза. Коридор был темен, как угольный мешок. Нелепая мысль набухла вдруг в голове - Круглоголовый оставил здесь свой голос, поставил как часового сторожить тылы, а сам ушел вперед, скорченный, немой и страшный. С вялым отвисшим языком.
- Ну, говори, говори. - подбодрил голос. - Таращится, как филин.
Лыков клокотнул горлом.
- Чего? - переспросил голос.
- Я спросить хотел. - сказал Лыков.
- Спросить?
- Ну... да. Обо всем этом.
- Почему меня?
- Не знаю. - Лыков, не переставая, чесался. Лицо жгло огнем. - У кого же еще?...
- Ну...
- Ты что, видишь меня? - он пощупал пустоту перед собой.
- Конечно. - сказал голос. - Ты ж протопал мимо, как слон.
- Но как?... Каким образом?...
- А Гнев?... - Голос понизился до трагического шепота. - Не боишься спрашивать?
- Не знаю. - признался Лыков.
- Бу-уу-у... - крик, словно осязаемое существо, ринулся на него из темноты. Прямо в лицо. Лыков в испуге шарахнулся и, с костяным хрустом, вломился затылком в стену. Цветная вспышка полыхнула перед глазами, на короткий миг высветив вдруг весь коридор, выключатели на стенах, мосластые переплетения труб, Круглоголового, с растопыренной пятерней. Все - в мельчайших деталях. Всего мгновение это длилось, мгновение абсолютной ясности, потом оплавленный волдырь расплылся посреди негатива, слепящий белый свет хлынул через него и выжег глаза, заходясь от боли, Лыков потек вниз, скрежеща затылком о кирпич. Боль пузырилась внутри, человеческий череп ее не вмещал. Лыков свалился мешком, острые углы, из которых состоял пол, вывернули позвоночник. Несколько мгновений он корчился на полу, обессиленный, как кусок на противне - подходи и ешь. Потом он смог, опираясь о стену, подняться на ноги. Колени тряслись - не держали.
Голова гудела, как котел. На затылке наливался пульсирующий желвак, с яйцо величиной.
- Вот так, - сказал из темноты невидимый голос Круглоголового. - Все через боль... Все через боль, дружок.
... Он вел Лыкова назад, сквозь темноту. Смятое пятно света маячило впереди, настолько далеко, что Лыков никак не мог поверить в длину коридора. Стены все не кончались. Круглоголовый не позволил к себе прикоснуться - бесшумно скользил чуть впереди, время от времени подавая Голос, а Лыков карабкался следом, увязая ногами. Лицо, там где прикасалась паутина, ощутимо припухало, он с трудом подавлял желание почесаться, пальцы зудели тоже и на них вполне могла оставаться какая-нибудь липкая гадость. Чудовищные тенета - как сети. И, вероятно, чем дальше, тем гуще. Кто же их плетет? Лыков представил сучащие волосатые ноги и содрогнулся. Истерика, мороз по коже. Пауков он всегда не любил. Хитрые таинственные твари, безмолвные и ждущие. Откуда они тут? Лыков силился вспомнить, упоминались ли в Откровении пауки...
- Они везде... - сказал вдруг Круглоголовый.
- Везде?
- Абсолютно. Куда не придешь, они или есть или были. Чаще есть. Проникают и вьют.
- Такие большие. - сказал Лыков. - Огромные просто. Они опасны?
- Нет. - ответил Круглоголовый. - Если не уснешь в паутине. Они тупы и пугливы. Прячутся по темным углам. Вообще паутина не для того, чтобы ловить, а для того, чтобы не пускать. Насекомых ведь здесь не бывает.
- Здесь... - заторопился Лыков. - Ты говоришь, здесь. Подожди, слушай... это ведь не Земля, так... - Круглоголовый промолчал. - Я имею в виду - не наш мир... Тут все какое-то... не такое... Слушай, не могу отделаться от ощущения, что сплю. Как-то все... Приблизительно что ли. Словно набросок. Дома эти странные... Что это за место?
- Может еще в города поиграем? - насмешливо спросил Круглоголовый.
Они внезапно вышли на свет. Лыков зажмурился. После темноты коридора слабенький пыльный свет резал глаза. Они остановились возле дверного проема, за которым по прежнему текло разворошенное - бу-бу-бу-бу, частые всхлипы и бормотание. Словно никуда не отходили. Лыков повернулся и заглянул в черный провал коридора. Шелестели сквозняки - пыль утягивалась в коридор, как в дымоход. Он представил себе многие километры темного пространства, закупоренные паутиновыми пластами, вглубь, вдаль, в боль и темноту. Зачем вообще туда ходил Круглоголовый? Спрятать что-нибудь? Или наоборот, взять? Лыков посмотрел на рогожный мешок, утянутый грандиозным узлом. Ни черта он мне не скажет, с тоской подумал он. Ни черта. Зачем я только пошел за ним. Кошмар какой-то - никто ничего не понимает, но все мечутся, как угорелые. Словно весь смысл именно в действии, а вовсе не в результате. А если подумать - пустая суета. Судороги. Медикаментов нет, а те которые есть - не действуют. Трупы не разлагаются, так что сепсиса, видимо, можно не опасаться. Зачем я нужен, они все равно умирают и будут умирать, им даже лучше, если никто не подходит. Это все что мы можем, таращиться из щели, в которую забились. Автоматчики у окна - глупость. Им овладело вдруг безраздельное отчаяние. Нет надежды. Ему очень не хотелось возвращаться в комнаты, где этот непереносимый взгляд с неба. Раскалывалась голова, мешался налипший мусор. Перемазался весь. Он стянул халат, вытряс его, как половик, и путаясь в рукавах, принялся напяливать.
Круглоголовый терпеливо ждал, пока он закончит. Потом, глядя в сторону, сказал:
- Возвращайся. И не ходи больше за мной.
- А что в мешке. - спросил Лыков и прикусил язык.
Круглоголовый затвердел взглядом и, протянув руку, ворохнул полой халата.
- Наизнанку одел. Быть тебе битым.
Не отворачиваясь, он отшагнул в чернильную тьму и уже оттуда, обратившись снова в безликий Голос, произнес:
- Терпение...

- Терпение. - говорил Профессор. - Терпение, так сказать, и труд... все перетрут. Все оказалось просто на самом деле. Немного времени подумать, и немного терпения. Эй... эй, вы слушаете?
Лыков встрепенулся, выходя из ступора. Они стояли над распростертым телом - каким уже по счету? - Профессор, показывал куда-то внутрь развороченной полости, дотрагиваясь тонкой никелированной лопаточкой. Словно царственный венец людоеда полукругом торчали острые ребра. Раненый был надежно привязан и, видимо уже готовился к агонии - выкаченные белки пламенели в трещинах век. Мелкие разряды судорог наводили рябь на лицо - толстые щеки трепетали.
- Что нам от него нужно? - устало спросил Лыков.
- Как же... - Профессор поджал губы, отчего лицо сделалось обиженно-изумленным. - Я ведь только что...
- Я вас не слушал. - сказал Лыков.
Он снова принялся объяснять, тыкая никелем как указкой, что-то совершенно постороннее и потому не воспринимаемое начисто. Что о септической изоляции полости. Обернуть полиэтиленом, подшить здесь и здесь. Толстяк изворачивал прокушенные губы, слюна вытекала из угла рта, жирная и тягучая. Лыков в отупении накрыл уши ладонями:
- Стойте. Хватит.
Профессор замолчал.
- Вы видели хоть у кого-то признаки сепсиса. - сдерживаясь спросил Лыков.
Его поташнивало. Очень хотелось пить. Не остывающая вода имела выраженный привкус желчи. Он не сумел проглотить ни капли, дремучий панический инстинкт наглухо блокировал гортань.
- Нет... но
- Этот человек умирает. Уберите инструмент из раны... Пожалуйста.
Профессор виновато отстранился.
Он, видимо, и сам все понимал. Любой, имеющий медицинское образование понял бы. Слишком уж все откровенно. Сухая трава щетинилась сквозь камень. Горькая пыль укутывала все. Птиц не было в небе. Мертвый мир и стерильный воздух, искривленный искусственный горизонт.
Трупы, минуя стадию разложения, рассыпались серым прахом.
- Что же мне делать? - спросил Профессор. Было видно, что он очень огорчен. Он так хорошо все придумал. - Послушайте... Пожалейте меня - я старый человек. Я не могу так - взять и отринуть... Вы молодой - вам проще. А я - не могу. Нас так учили, всю жизнь, нужно работать, пытаться сделать лучше... Даже если больно и грязно. Сделать лучше, понимаете...
Пустые ладони черпали воздух.
Он выглядел совершенно убитым. Словно опору выбили из-под ног. Так, медленно и беспомощно, сползает улитка со скользкого, заиленного течением камня.
- Если все бесполезно, зачем здесь инструменты?... Зачем я в халате, скажите... ЗАЧЕМ Я ЗДЕСЬ? Чего от нас хотят? Я не могу так больше...
Он вдруг мелко затряс головой, словно собираясь разрыдаться. Лыков отвернулся, чтобы не смотреть. Зря я так с ним. - жестко подумал он. Профессор видимо, был уже на пределе. Три дня. Он сморщился от ощущения шершавой сухости во рту. Неизвестно еще, какой я буду через три дня. Кошмарно долгий срок. Жалость должно быть выкипит, как забытый на плите чайник. Насухо. Буду копаться в кишках, как в моторе. Складывать головоломку из обрывков печени. Кусочек к кусочку. Надо сказать бы что-нибудь... ободряющее. Профессор шумно плескался в ведре. От горячего пара потемнели белые докторские манжеты. Руки у него были красные, обваренные.
Почему-то нигде не было видно Санитара.
Лыков смотрел на Профессора, на то, как он, поджимаясь от боли, дезинфицирует ладони, окуная их в кипяток, и ощутил вдруг странный укол внутри. Перевел взгляд на собственные руки, припухшие от недавних паутинных прикосновений, на цементную копоть под ногтями. Он ведь не полоскал их в ведре - горячо, больно. Больно! Все через боль, сказал Круглоголовый. Умирающий толстяк чуть заметно корчился, искривляя судорожные ноги. Спелые щеки его сморщились и полиловели, уже проступала от глаз, расплываясь на пол лица, особая мятая чернота. Звонко чакали друг о друга сухие квадратные зубы. Вероятно, ему предстояло умереть в ближайшие минуты - студнем сотрясался запрокинутый подбородок. Затылок съехал с матраса и скрипел, елозя по кафельному полу. Лыков осторожно, как хрупкую вазу, придерживал его за виски. На секунду, прошло мимоходом, едва коснувшись мохнатым крылом, странное чувство всеобщего и полного понимания, такое огромное, что Лыков даже задохнулся и, тотчас, схлынуло, оставив неровное трепетание в основании шеи. Толстяк распахнул вдруг тяжелые веки, распахнул, как оконные ставни, во всю ширину - вывернутые белки судорожно, в разнобой, вернулись на место и растресканые страданием зрачки вдруг остановились на Лыкове, распался надвое обессиленный рот и, отхлебнув воздуха, зашептал...
- Что?... - Лыков пригнулся, безнадежно вслушиваясь. - Что?... Что?...
Мягкие губы выплеснули шелестящее ЧТО-ТО, едва не в самое ухо. Что-то неимоверно важное. Ответ на все и сразу. Лыков не разобрал. У окна громко топотали каблуки, кто-то торопясь пробежал через комнату. Уронили нелепую деревянную конструкцию, со штакетным грохотом. Потоки клубящейся пыли ударили наотмашь, внезапно сделалось шумно и тесно, все разом загомонили, комната сделалась вдруг похожей на квадрат штормящего моря, ограниченный четырьмя стенами, словно тяжеленные валы вспучивались и опадали людские головы, плечи, руки, беспорядочные всплески и взмахи, поднятая пыль висела, как туман, Лыков, отчаиваясь, прокричал в него - тише, люди, прошу вас..., а когда снова согнулся, приблизившись к самому лицу - что?... говори... что?... - остановившиеся губы были уже как наросты коры, твердые и мертвые. Толстяк лежал, окаменев на полувздохе, жесткие веки топорщились, как крылышки насекомого. Потухшие глаза неприглядно пучились сквозь них - гнойными пузырями. Зрелище было жуткое. Лыков чувствовал, как поднимается изнутри, обволакивая внутренности, вязкая дурнота. Эта последняя смерть чрезвычайно сильно на него подействовала. Словно он прикоснулся к чему-то запретному. Не прикоснулся даже, случайно, ненароком задел. Он попытался сокрыть эти страшные выпученные мертвые глаза, смыкая щепотью веки, но они упирались, словно пересушенный целлулоид и Лыков шарахнулся прочь. На щеке, там, где он прикоснулся к мертвым остановившемся губам, бесформенной кляксой настаивалось ощущение холода. Лыков скреб кожу ногтями.
Он вдруг обратил внимание на то, что творилось вокруг - словно вынырнул с глубины.
Вокруг уже не просто суетились - клокотала паника. Гомон стоял страшенный. У дальнего окна возились, смыкая напружиненные спины, подхватывая с пола что-то тяжелое и громоздкое, потом, выдохнув разом, приподняли, начали ставить вертикально, подклинивая плечами, огромная тяжеленная решетка из разнокалиберных брусьев, скрипя проволочными скрутками в узлах, поднималась, перекрывая оконный проем. Моментально стало как в темнице - перечерченное перекошенными квадратами небо. Крепостные ворота, лучники на стенах. Средневековье. Решетку, шаркнув деревом, припечатали к стене и теперь лихорадочно подклинивали, вбивая в пол измочаленные торцами укосины. Грохотали о дерево половинками кирпичей. И сквозь этот дробный грохот, сквозь выкрики и всхлипы, сквозь потуги и кашель, как-то незаметно, но миг от мига все набирая силу, просачивался далекий, нарастающий скрежет, приблизившись он рассыпался вдруг на миллиарды отдельных одинаковых звуков, похожих на те, что издает острие лопаты, натыкаясь на сокрытый черноземом булыжник, нечто среднее между звяканьем и скрипом, Лыков как во сне двинулся ко второму окну, подле которого, он отметил это только сейчас, валялся приготовленный заранее дощатый щит, сколоченный из нескольких слоев корявых расщепленных досок, затоптанный до полной неотличимости от пола, он обошел этот щит, совершив прямоугольный зигзаг, и, вжимаясь в стену так, что заныла обдираемая кожа, осторожно выглянул...
За окном была та же площадь, правда, как показалось, несколько уменьшенная в размере, те же шестиугольные бетонные плиты, с оранжевыми травяными метелками в стыках, столкнувшиеся лбами игрушечные автомобильчики, пустые ободранные фронтоны зданий, на той стороне площади, слепо таращили темные провалы, сплошная их череда, смыкаясь жуткими крышами, уходила наискось, теряясь в поземке, стягивалось в серое бетонное ущелье и оттуда, из смазанной тени, выпирала, вспениваясь сизым металлом, неисчислимая, неудержимая, непредставимая орда.
Лыков чувствовал, как обрываются в горле тонкие слабые ниточки.
Они шли плотным сомкнутым строем, притиснувшись друг к другу боками, непонятно было, как вообще возможно двигаться в такой тесноте. Ни единого просвета, спины... спины... спины... и поршневое мелькание изломанных суставов поверх спин. Словно еж с пульсирующими колючками. Опущенные, спрятанные внутрь строя головы, напряженные до треска загривки. Страшное неуловимое копошение. Движение их рождало ветер, клубилась выбитая из бетона пыль, скрывая передовые ряды, расходилась плотной широкой волной. Словно охваченный ужасом, взметывался вверх разнообразный мусор.
Странным образом Лыков успел воспринять все это за одно мгновение.
Полчище саранчи выплеснулось на площадь, моментально заполнив ее собой, и огромное пространство внизу превратилось вдруг в русло стремительной металлической реки, кольчужная чешуя тел ободрала бетонные берега, здание неустойчиво покачнулось, треск потревоженного камня наполнил стены и хлынул из содрогнувшихся кирпичный швов. Часто и тяжело сыпалось с потолка, штукатурка слетала целыми пластами, обнажились гладкие сухожилия арматуры. Жалобно тренькнула бесполезная колючая проволока, захрустели выламываемые опоры. Легковушки исчезли, цветными заплатами закружились уносимые течением крыши. Здание тряслось, как в лихорадке. Стены плыли, как марево. Что-то где-то суматошно искрило и брызгало. Ходуном ходила решетка, запрокидывая лицо кверху плакал человек в засаленной мазутной робе, обхватив рассыпающуюся крестовину. Расползались избитые подпорки. С глубоким, трагично-возвышенным стоном, разорвалось жестяное нутро внизу за окном, взрывом вспучились разноцветные газетные хлопья и посыпались, листопадно кружа.
Их было - не миллиарды даже... Бездна. В природе не существовало столь огромных чисел. Они проносились мимо - тягучий общий поток, спаянный из отдельных стремительных силуэтов. Мимо... мимо. Скрежетали когти, вспарывающие бетон. Мельтешащие коленные суставы обгладывали углы. Витали над всем изодранные в клочья газеты - им некуда было приземлиться.
Невозможно было не смотреть.
Даже когда подняли деревянный щит, перекрыв окно, и подперли здоровенной хвостатой трубой, Лыков продолжал таращиться. Вялая структура дерева почти не мешала. Сквозь нее, как сквозь тонкую ткань на просвет, было видно все: бесчисленные стремительные спины, пыль, грохот. Лязгало железо - военные у окон, торопясь, дергали затворы своих игрушечных автоматов. Почему-то это навело на мысль о мастурбации. Потом все покрыл Шепот. Люди-у-стены зашевелились, синхронно двигая ртами. Они тоже слились воедино - бесформенное многоглазое и многоротое существо. Неожиданно из общей кучи-малы, выдавился один, высокий, черный, неприятно-костистый. Тесная черная одежда, рубашка и брюки, распираемая изнутри острыми суставами. Плечи, таз, колени. Пупырчатые локти. Непропыленная свежая ткань топорщилась. Он выступил на свободный участок пола, распростер руки ладонями вверх, потом, пачкая брюки, стукнулся коленями об пол. Неожиданно и очень громко запел. Голос граничил с фальцетом, моментально взвился под потолок и потек поверху, нависая. Все затравленно зашевелились - разом. Запрокинув костистую шею, он двигал остреньким, как птичий клюв, кадыком. Зазвенела гортанная латынь, ладони порхали в такт. Незнакомые звучные фразы гвоздями всаживались в мозг. Общий смысл был понятен - верю суду справедливому, отдаю себя в руки, всех отдаю в руки... Кто-то шагнул навстречу и, не тратя времени на замах, коротко ткнул кулаком в лицо, звук был как от удара в картонную коробку, пение оборвалось, словно провода перерезали. Но что-то уже изменилось. Лязгающий поток по-прежнему летел мимо, но из тесного его нутра выскользнула быстрая металлическая тень, незаметная, словно водопадная искра, отлетевшая от основного потока чуть дальше остальных. Долю мгновения она находилась в неловком падении, потом обретя цель... и плоть... и вес... приземлилась на крышу одной из легковушек. Фейерверком плеснули ветровые стекла. Крыша кривовато просела. Коротко ударили когти, взвизгнуло распоротое железо. Саранча неторопливо распрямила шишковатый хребет. Лыков видел ее прямо сквозь дерево, необычайно ясно, только пестрели беспорядочно гвоздевые шляпки. Она застыла, как на постаменте, страшный нечеловеческий памятник идеальному хищнику. Ходила из стороны в сторону маленькая злобная голова. Словно выцеливая. Одного клыка недоставало - топорщились карандашные обломки. Бугристые губные наросты ритмично двигались, словно что-то пережевывая. Лицо было почти человеческое... ничего человеческого в нем не было... Господи... господи. - говорил кто-то. Заметила, заметила. Господи... ШЕПОТ оглушал. Саранча остановила голову, вперившись в окно, потом выпустила вдруг клейкие слюнные нити. Сейчас прыгнет, - выдохнул автоматчик. - Держите. Упирайтесь, упирайтесь... Мать-перемать... Саранча стиснулась, словно пружина, костистые пластины на спине наехали одна на другую, и нацелившись на зарешеченный проем, закричала... Прямо в лицо. Лыкова словно отбросило от окна. Держите... - голосил автоматчик. Какое там... Прочь. Сердца не было - матерчатый треск внутри. Лыков споткнулся о чье-то тело, вздыбилась стена, он ударился наотмашь, разбив лицо о кафель. Саранча прыгнула - словно пушечное ядро ударило о деревянный щит. Третий этаж. Конец трубы дернулся, на полметра провалившись в кирпичное крошево. Щит угрожающе накренился. Захлебываясь, ударил автомат. Звонко сыпануло гильзами. Еще одна быстрая тень метнулась - и упала не долетев, шаркнув когтями по наружному жестяному подоконнику. Снова ударило в щит, так что он подпрыгнул и надломился. Трещина чиркнула снизу вверх, обнажив свежие желтые пласты и гвоздевые крепи. Уцепившаяся саранча, почуяв слабину, давила на разлом - тот выгибался, хрустя щепастым нутром. Когти молотили, выцарапывая дерево, озвякивая на попадающихся гвоздях. Горохом сыпанула очередь - брызнули горячие щепки. Тень за щитом шарахнулась прочь и, тотчас, словно срекошетив обо что-то, ринулась во второе окно, прямо сквозь деревянную решетку. Казалось, ничто ее не удержит. Решетка рассыпалась спичечным веером, отлетела подламываясь и сминаясь, как деревянная паутина и громыхнув сочленениями рухнула на пол, придавив кого-то. Саранча замерла, мгновенно окостенев на подоконнике. Один из автоматчиков мучительно-медленно разворачивался к ней, выламывая поясницу, выволакивал из-за спины дергающийся, стреляющий автомат. Палец заклинило на крючке, очередь хлестала веером, в рикошетном визге кто-то упал, всплеснув бечевками рук. Было ясно, что он не успеет... Саранча выстрелила лапой, ухватив за плечо, автоматчик заверещал, страшно вспузырилась одежда. Сразу хлынула кровь, широко, обильно, обдав пол и стены. Не отпуская его, Саранча ртутью протекла в комнату. Она двигалась слишком быстро, автоматные пули крошили пол, запаздывая на целые мгновения. Она приземлилась как раз напротив людей-у-стены, те окаменели, распахнув провалы шепчущих ртов, Лыков, отбрасывая из-под себя мусор, полз прочь, хотя и так был безумно далеко, отгороженный грядками распластанных тел, но ничего не мог с собой поделать, полз извиваясь червем, ни чести, ни трусости сейчас не существовало, одни панические инстинкты, заползти в щель и умереть. Саранча прыгнула и, уже в полете, одна из очередей ее достала, брызнул панцирь, но она не обратила внимания, словно отряхнулась хитиновыми обломками. Люди шевелили ртами, в последний раз выдавливая "Господи...", Саранча врезалась в толпу, разметав их как кегли. Во все стороны, словно пух с одуванчиков, полетели ошметки. Хлынула кровь - водопадными всплесками. Все утонуло - в крови и крике. Щелкающая пасть металась от одного корчащегося тела к другому, мощные боковые жвалы смыкались со скоростью автоматного затвора. Кровь текла от стены - будто ведро перевернули. Лыков не мог понять, как автоматная стрельба проникает сквозь этот истошный визг. Очереди били наотмашь, уже не разбирая кого и как. Сварочным огнем сверкали рикошеты. Парень в камуфляже, пятясь, выломил свальтованный проволокой магазин, лихо, по ковбойски, крутанул его в пальцах, с лязгом воткнул на место, и опять ударил. Кто-то в милицейском мундире, грузно топая в пыли, пробежал через комнату, стреляя на ходу. Затормозил, едва не налетев на оскаленный череп, полоснул длинной очередью прямо под ноги, в упор, полетели осколки панциря и яркая зеленая сукровица. Саранча, масляно зашипев, извернулась клубком, взметнулись, поднимая пыль, хлещущие плети, одна из них, намеренно или случайно, щелкнула милиционера поперек туловища, срубив как полено. Но к ней уже бежали с двух сторон, рассыпая дымящие латунные ворохи. Звездчатые дыры застрекотали по панцирю, роняя тягучую зелень, она еще сучила ногами, сопротивляясь, но все, видимо, было кончено. Парень в камуфляже, прицелившись с двух шагов, выстрелил ей в голову, прямо в частокол зубов. Окна. Окна. Пузырем всплыл слабеющий окрик. Они метнулись к окнам, дребезжа затворами. Переломленный щит стоял раскачиваясь - на честном слове, второе окно, словно нагое, зияло насквозь, торчали жестяные заусеницы с той стороны. Уходят... уходят. Лыков силился подняться, стряхивая с себя штукатурные пласты. Ноги не держали. Уходят... Ох. Автоматчик, пожилой усатый, в сбитом на сторону берете, вдруг подломился в коленях, словно враз обессилев. Нащупал стену лопатками и потек по ней вниз. Оружие его сигаретно дымилось. Ох. Да что же... Всего одна...Обвел вокруг совершенно белыми глазами. Словно обмел. Как обглоданные мышиные хвостики валялись кругом руки и ноги. Кровяные лужи на полу уже почернели, оседала горькая коричневая пыль. Да что же... - причитающе сказал военный. Ухватил вдруг себя за погон и оторвал - с треском и нитками. Звонко запрыгали звездочки. Да как же... Скособочился, да так и окаменел, комкая погон в кулаке. Пыльные усы топорщились. Парень в камуфляже отомкнул магазин и угрюмо посмотрел внутрь. Лыков шел к стене, балансируя на ватных ногах. Внутри было пусто - выжали и бросили. Раскатисто звенело в ушах. Откуда-то проявился Санитар. Только что его не было, и вот, маячит его широченная, затянутая в белое спина. Перед глазами плыло, халат Санитара трепетал язычком белого пламени, Лыков шел на него, как на отблески маяка, ничего не видя вокруг. Ноги скользили. При чем здесь Санитар? Зачем он ему? Он споткнулся и прилип ладонями. Как в глину. Желтели перед лицом рассыпанные металлические зубы... Это был предел. Все. Жаркие объятия безумия. Так нельзя. Должен быть какой-то лимит восприятия. Потерять бы сознание. Мозг никак не отключался. Три года назад он, впервые увидев вскрытую полость трупа, неожиданно для себя сразу окунулся в черное. Очнулся на кушетке в подсобке анатомички, от нашатырной рези в глазах. Всегда считал себя чрезмерно впечатлительным. Чавкая брючинами он поднялся. Желудок был - где-то у горла. Противно щипало в носу, перед глазами сплошное марево, расплывчатые силуэты. Трус, сказал он себе, трус, позорище. Хотелось провалиться сквозь землю. Словно голый на митинге. Трус, тряпка, мышь потная. Он задыхался. Слизняк. Но почему, откуда... Никогда не боялся быть битым, даже глаза не закрывал, когда бьют... откуда это - темный ужас, пузырящийся в груди. Бежать... мокрая вата в коленях, скользкие постыдные судороги. Не обоссался хоть?... Он доковылял до первого раненого, со вспоротой брюшиной и болтающимися ремками ниже талии, обрушился подле. Стиснул напряженное бессильное предплечье. Отпустил. Снова по кругу - ничего нельзя сделать. Выпотрошен, как рыба, от хвоста до ребер, лохмотья диафрагмы свисали, трепетали сморщенные листочки легких. Тотальный пневмоторакс. Текла, не прекращая, розовая пена. Он на четвереньках полз к другому. Тот был еще хуже. Сипели трубочки артерий, кровили обрубки. Мозговое вещество липло к пальцам, как разогретый пластилин. Он метался от тела к делу, не поднимаясь с четверенек. Наконец, нащупал кого-то, не разваленного на куски. Женщина отталкивала его руки, не позволяя прикоснуться к ране. Изыди... Изыди... в его руки вверяю я... Кровь вытекала, пропитывая платье, женщина слабела с каждой секундой, наконец он смог уложить ее на спину. Она непрестанно крестилась здоровой рукой. Правая висела плетью, платье изодрано в клочья, вываливались высохшие мешочки грудей, она даже не думала прикрыть их, безостановочно крестясь. Рана, видимо, была не слишком глубокой. Свисал скальпированный пласт кожи, подвернутый, как бумага, за ним открылась собственно рана - зигзагообразный порез в области подмышки, близко от лимфатического узла, но все же в стороне, сосудистых рассечений также не было, можно сказать повезло, если такое вообще уместно. Лыков сунулся к ране с лигатурой, но его вдруг привычно схватили за халат, стиснув в узле одежды, и потащили прочь... прочь... он заорал, вырываясь, и Санитар перехватил его за загривок, сдавив до позвоночного хруста.
- Гаденыш. - сказал он и, протащив еще несколько шагов, бросил Лыкова, как мятое полотенце, вперед, к разломленному хитиновому панцирю. - Прицепился к этой дуре. Ничего, не сдохнет. Ему помоги, понял, ему...
- Ему? - с ужасом сказал Лыков.
Милиционер, тот самый, застреливший Саранчу, сотрясался, лежа на животе. Шлепали раскинутые руки. Сквозь располосованные форменные брюки просвечивали молочной белизны, волосатые ягодицы. Крюком изогнутый коготь торчал, вонзившись как раз между ними, в курчавые заросли. А выше поясницы была каша - выпирал изломанный хребет и, вздыбясь, как крылья ангела, висели вывернутые лопатки
- Ему?... Ему?... - повторял Лыков.
У него вдруг кончились слова. Это же было очевидно - человек разрезанный вдоль. Пристрелите его, кто-нибудь. Санитар ткнул под ребра утюгом ботинка. - Шевелись, давай, ну... - и Лыков, почти теряя сознание прикоснулся к когтю. Он был шершавый на ощупь, состоящий сплошь из пилообразных зубьев, сидел в ране, как клин, намертво. Лыков осторожно потянул. Распластанный милиционер - неподвижная осевшая туша, живыми были только руки и голова на лоснящейся шее - вдруг заскреб ладонями, как полураздавленный краб и произнес совершенно без интонации: "Мама... мамочка...". Голос был совершенно безжизненный. Патефон со стертой иглой. Он, видимо, сделал попытку вздрогнуть, сократились рассеченные мышечные пучки, заклокотала кровь в разрезах. Лыков отстранялся, загораживаясь ладонями. Санитар хлопнул его по затылку - как сковородкой, в глазах потемнело.
- Вот гаденыш, а... Он тебя защищал, а ты...
Он снова поднял толстую, как палено, руку, но кто-то сказал вдруг:
- Ладно... оставь...
Добавил еще что-то, негромко и выразительно. Санитар отпустил одежду и потянулся к нему, возмущенно напружиниваясь. Лыков пополз прочь. Находиться рядом с Саранчой, даже мертвой, было превыше сил.
- Это - основа. - шумно выдыхая говорил Санитар. - Всех касается. Сначала помогают тем, кто дело делал. Кто себя не жалел. Не валялся, как говно, под ногами. Потом, если успеем, остальным... бесполезным.
- А ты сам... где был?
Санитар сбился на мгновение, потом принялся энергично отвечать, Лыков не услышал, что именно, потому что, обхватив ладонями мокреющее от слез лицо, рыдал взахлеб, как ребенок.

Черная, непроглядно чернильная ночь, клубилась за истерзанным окном. Вязкая темнота комками налипала на кирпич. Скрипели невидимые наждачные сквозняки, полируя растресканный камень. Внизу, за окном, шелестела тревожимая ветром бумага, сухие газетные листья, как призраки бродили по мертвой площади. Непостижимо проступало сквозь слепую чернь полуночное солнце - размытая бурая клякса с твердыми наростами по краям, висело, занимая собой половину неба.
Гипсовые разводы в нем нависали, как свод.
Тяжелые вздохи будоражили тьму, волнами накатываясь издалека. Страшно было думать о тех, кто их исторгает.
Призрачно, как фосфор, светилась горячая вода в ведре. Тонкий зеленоватый пар, возносясь, колыхался, как газовое пламя.
Качалась лампа, сгущая тени вокруг, желтушное больное электричество, берущееся ниоткуда, слоилось, вытекая из мутной потресканной колбы. Срываясь временами в тихую истерику, Лыков прошелся вдоль провода, выуживая его из известковой чешуи, перекрученная медная пара пробегала по потолку и стене, совершая дикие нелогичные зигзаги и, в конце концов, оборвалась голым растопыренным двухвостием.
Лампа горела - отрицая электродинамику. "Ток движется от плюса к минусу. - От чего, отрок? - С Божьей помощью, отче!"
Лимит восприятия все-таки срабатывал - голова напрочь отказывалась соображать.
Лыков был вымотан до предела - пальцы не ощущали прикосновений. Скальпель вываливался. Приходилось прилагать огромные усилия, словно стискивая его двумя кусками дерева, и все равно - он тыкался наугад, совсем не туда, куда нужно. Больше вреда было от него сейчас, чем пользы.
Ему казалось, стоит остановиться и он уснет. Как мертвый.
Но от долгого пребывая на полу ничком, он только отлежал ухо. Оно онемело, впитав знобь цементного пола. Секунды текли, как вечность, не склеиваясь в единое целое. Стоило лечь - время останавливалось. Сон не приходил и он перестал пытаться. Ночь текла над миром - тягучая и вялая и все никак не могла истечь. Часы на руке шли исправно, стрелки их, неприятно подтренькивая, пробегали оборот за оборотом. Лыков не смог вспомнить, когда заводил их, ребристое колесико не подавалось, словно пружина окаменела, навек остановившись во взведенном состоянии.
Эти мелкие детали сводили с ума.
Словно текст без знаков препинания.
Можешь так прочитать, а можешь этак...
... А можешь и не читать вовсе... Все равно не разберешься. Полная бессмыслица. Механизм с проскальзывающими шестернями. Недавно с потолка, без всяких видимых причин, отвалился здоровенный пласт штукатурки, и, накренившись, недоуменно завис под потолком, словно позабыв, что теперь необходимо падать. Лыков смотрел на него, думая что вот-вот проснется, но конечно же, не проснулся, а тот, словно опомнившись, скользнул вниз и грянул об пол, разлетевшись на множество твердых как уголь, кусочков.
Круглоголовый сказал: напрасно ждать от мира полного соответствия. Напрасно пытаться понять что-то, сделанное не тобой. Так никогда не бывает. Лыков его не понял. Круглоголовый перешагнул через него, лежащего, и ушел. Серый мешок, скрывая нечто тяжелое в рогожном нутре, свешивался через плечо. Лыков чувствовал апатию ко всему на свете. Просто лежал - ворохом пустой одежды. Отмякало сдавленное картонное ухо. Теплая еще гильза подкатилась под щеку, он щелчком отшвырнул ее в темноту.
Клубилось в небе, меняя очертания, страшное несветящееся солнце.
Профессор сказал: я уже перестал запоминать лица. Они приходит и уходят, приходят и уходят... без конца. Я сначала пытался всех запомнить, потом перестал, с какого-то по счету... Мне чудилось, что я центре листопада - стою, один, в темноте, дождь, куда идти не знаю, а вокруг меня - падают и летят... Мятые одинаковые лица. Падают, кружатся и улетают. Три дня... Уже четыре... Будет четыре, когда кончится ночь. Вы не представляете, что это значит - четыре дня. Словно амеба под микроскопом. Когда-то давно... о, давно... мне снилось, что я - амеба. Что у меня такое вот жидкое, студенистое, старческое тело. Слабое. Очень отвратительное тело. Я вздрагивал от омерзения, прикасаясь к себе случайно. А сверху смотрели на меня любопытные ребячьи глаза. Любопытные такие детские глазенки. Школьники, мальчики-девочки, восторженно-конопатые лица... Смеясь. Толкались у микроскопа. И смотрели - во все глаза - на мое отвратительно старое тело. Амеба. Показывали пальчиками. А ты - словно голый. Словно увеличенный в тысячу раз, словно все в тебе выделено и усилено - если страшно, то прямо в груди заходится, если стыдно, хоть провались, если захотел чего-то - аж поджилки трясет. А оттуда смотрят - и ты весь, как на ладони. Противно, словно мясная пленка в бульоне. И начинаешь чувствовать себя этаким комком липкой жирноватой грязи. Очень неприятно. Потом проходит, конечно. Но... три дня. Четыре... Вы не представляете, как это долго. Когда она напала в первый раз... то есть не в первый, конечно... просто запрыгнула в окно и начала всех жрать... у нее гузка подергивалась от нетерпения. Куцая гузка - как у ощипанной курицы. Откуда-то я знал, что меня она не тронет. Совершенно точно знал. Поэтому просто стоял и смотрел - как она жрет... И эта проклятая гузка - трепетала... Я думал, это никогда не кончится. Стоял, как приклеенный. В центре листопада - они падали... падали... падали... Одинаковые лица. Невыносимо... Хорошо, когда находишь дело себе. Очень помогает, будто опору нащупал, скользко... зыбко, но - стоишь. Перестаешь тонуть. Облегчение огромное. А вы говорите - бесполезно... Говорите - зачем... Эх. Они умирают, конечно, всегда умирают. Но ведь легче так, легче... когда занят делом... Даже дышишь свободнее...
...Санитар сказал: где этот, второй? Ну, который - Паша. Фельдшер. - напряженно всмотрелся сквозь темноту и отвернулся, не узнав. - Ну, сволочь... ну - найду...
... Парень в камуфляже сказал вполголоса: слышь, офицер. Полтора рожка, три обоймы к тэтэшке - и все. Пусто. Если еще попрут - не устоять. Хуже, чем в Чиграме... Ты как знаешь, а я считаю - отходить надо. Как только рассветет, а... А что... им я присягу не давал.
... Раненый сказал: я прощаю вас, я всех вас прощаю... Бедные злые люди... Вы не можете понять сами, насколько вы жестоки и несправедливы... Насколько глупы и невежественны... Глаза ваши пусты, мысли ваши черны, руки ваши тяжелы и дрожащи... Хребет ваш помнит гордыню, рты помнят Богохульство... Сердца помнят Грех Первородный... О, эти вместилища согрешившей когда-то крови, о эти сгустки трепещущего мрака... Никогда вам не отмыть ладоней, никогда не очистить греховную грязь от ногтей ваших... Никто из вас не уцелеет... Ибо суров и непреклонен Сидящий на Престоле, Смотрящий Сверху... Не вас Он судит, но матерей ваших и отцов ваших... и осудив, не их карает, а сынов их и дочерей их, как они карали Святого Сына Его. Но я вас прощаю... - его голос был чистым, тихим и печальным, с едва заметными страдальческими переливами, сидя на полосатом брючном заду, он размеренно покачивался из стороны в сторону, словно младенца баюкая руку со скрюченной прострелянной ладонью. - Прощаю вас... потому... Не за свои нечестивые деяния примете вы кару... Не за ваши скудные прегрешения злобные твари растащат по углам ваши хрупкие кости... Но искупите вы больший грех, чем тот, что может вообразить ваша сонная потерянная душа... Искупите грех, замысленный против Святого Его, против Святого Сына, Святого старшего Брата... Как и Он сам принял на себя грехи отцов ваших и искупил... скорбью и страданием... и простил вас всех... Я прощаю вас, бедные злые люди...
... Кто-то, незнакомый, вытаращенно-бледный, выступил из неосвещенного угла и, ошалело озираясь, сказал: А-а... м-м-м... что происходит? Где я? А!... кто вы... Что происходит? Что... - заметался по комнате, наступая на раненых, истошно мекая и вздергивая поджимающиеся ноги. - Что такое?... А... Чрезвычайная ситуация?... Где мы... Кто здесь? А... кто... - растопыренные ладони порхали, ощупывая тьму. - Кто здесь? Не смотрите на меня... Что происходит? Кто?... НЕ СМОТРИТЕ НА МЕНЯ...
...Неприятный, словно тявкающий голос, из противоположного угла сказал: ему хорошо говорить - подумаешь, живот да ноги... А здесь... Эх... Что за невезуха...
... И еще кто-то, почти неразличимый в темноте, сказал: Каждый человек, а это утверждение справедливо, наверное, для каждого, считает, что именно он понимает Божий промысел так, как надо. Это основано на глубинном убеждении человека в собственной избранности, в собственном превосходстве над другими. Так и в жизни - куда ни копни, каждый считает, что именно он живет правильно, а остальные заблуждаются. С чем это связано - хотелось бы проштудировать психологические тексты по этому поводу, какие непреодолимые инстинкты заставляют избирать философию, адаптированную собственной натуре? Человек, убежденный в своей исключительной правоте, не обращает внимания на множественные логические противоречия избранной теории. Из чего же проистекает подобная фанатичная убежденность?
Чего же хочет Бог?
Бог заставляет страдать. Слишком ли важно, для чего? Слишком ли важно, что Им движет. Слишком ли важно, какие цели Он преследует? Можно догадаться с определенной долей вероятности, что происходит некий отбор и все происходящее - не более чем жестокий, но необходимый для чего-то экзамен. Бог заставляет страдать - и наблюдает за тем, что ты делаешь. Можно предположить, что это суд, в котором каждому воздадут не по прошлым делам его, а по тому, как ведешь себя в присутствии судей. По логике отсюда вытекает - неважно, кем ты был, важно кто бы теперь. Все равны. Прошлые заслуги аннулированы, как, впрочем, и прошлые грехи. Модель искупления сжата по времени и тем самым упрощена - действительно, отсутствует извечный конфликт между благополучием и моралью. В земной нашей жизни на одной чаше весов лежала мораль, на другой долгие, долгие годы благополучия. В стремлении устроить свой быт, придать себе значимость в глазах окружающих и в собственных глазах, мы все привыкли закрывать эти самые глаза на определенные моральные принципы, делать себе уступки, мелкие и незначительные, которые, однако, соединяясь в долгую цепочку, тянутся за нами через всю жизнь. Теперь же понятие быт, понятие благосостояние - насильственно удалены. Полистай социологический "Вестник" и посмотри мою статью об идеальных моделях и неидеальных средах... Осталась только мораль - делай то, что угодно Богу и будешь оправдан. Это так просто, ибо впереди видна ясная четкая и приближенная цель - быть яростным моралистом гораздо легче под пристальным оком, нежели наедине с собой. Это снимает все побочные отвлекающие факторы, это устраняет оправдательные соблазны. Так как экспериментальная среда теперь близка к идеальной, реакции на внешний раздражитель так же становятся более выраженными, утрачиваются некоторые нюансы и тонкие моменты. Но сложность вот в чем: чего хочет Бог? По каким критериям Он оценивает твои действия. Видимо, это опять к разговору об идеальных средах, оценок только две - добро ты творишь или зло...Тот вечно недостижимый черно-белый мир... Но что есть добро и что есть зло. Это даже не вечная дилемма, типа - добро для одного есть зло для другого. Что есть добро и зло для одного человека? Где проходит эта граница? Например, граница между христианским долгом спасения умирающего и состраданием физической боли. Как определить, помогаешь ли ты ближнему, цепляясь за слабую призрачную надежду или продлеваешь его страдания. Причиняешь умирающему боль, потому что не можешь иначе, или исполняешь свой долг, оставаясь глух к его мукам. Другими словами делаешь что-то для него или делаешь что-то для себя. Творя добро, не творишь ли зло? Помогаешь ли Богу или мешаешь Ему?
Придя сюда, каждый принес с собой багаж своего характера, привычек, взглядов на жизнь. Каждый действует, согласовываясь со своим темпераментом. Это тоже понятно.
Кто сказал, что страшный суд - дело отдаленного будущего, до которого не доживут множество поколений и, что еще более важно, множество уже не дожили. Моя гипотеза в том, что на Страшный Суд человек вызывается внезапно, неподготовленным и не предупрежденным. Он просто появляется в мире, отличном от привычного, в котором Апокалипсис уже идет, более или менее давно, с большей или меньшей цикличностью. Появляется в нем совершенно один, без друзей и близких, перед которыми привычно носить излюбленную маску. Для людей, в окружении которых он появился, он всегда человек новый и отношение к нему - на первых порах - отрицательно-нейтральное, как ко всякому новому человеку в коллективе. Все это вкупе с эффектом неожиданности и непониманием происходящего приводит к тому, что человек вынужден проявить все свои скрываемые стороны и оставаться самим собой на протяжении...
...Санитар, хватая за одежду, сказал: Я объясню. - Поднял на ноги и спокойно, без затей, ударил его кулаком в лицо. Лыков видел, что его собираются ударить, но будничность движения вызвала в нем странный столбнячный спазм - он успел только судорожно поджать плечи - широкий и твердый, как лошадиное копыто, кулак выбил из него всякую способность связно действовать. Голова, роняя кровь из разбитых губ, дернулась назад и потянула за собой все туловище - он кулем повалился назад, ободрав щеку и ногти об изглоданный кирпичный угол. Санитар возвышался над ним, посматривая со сдержанным брезгливым интересом, как смотрят на вредное, но диковинное насекомое, перед тем, как раздавить. Он был гораздо сильнее, да и вряд ли позволил бы подняться, сам не веря в успех, Лыков попробовал лягнуть его не вставая, но Санитар был готов и к этому - наступил на щиколотку и с силой надавил всем весом. Боль была страшная. Показалось, кости хрустнут и переломятся. Но не хрустнули. Санитар переместил ботинок выше - на икроножную мышцу, повернул ногу так, чтобы упереться краем подошвы и снова надавил. Потом, нагнувшись, поймал за кадык, припечатав ладонью, и чуть ли не полностью обхватив шею, потянул наверх. Лыков перестал дышать. Его поставили вертикально, впрессовав лопатками в стену, и Санитар свободной рукой ударил его, сначала под ребра, а затем в низ живота, в переполненный мочевой пузырь. Лыков с ужасом обнаружил, что по левой ноге течет.
- Повторить? - участливо спросил Санитар.
Лыков замотал головой, но Санитар все равно ударил. На этот раз - костяшкой большого пальца солнечное сплетение. Лыкова сложило пополам, боль из живота поползла к глазам, он упал лицом на каменное плечо Санитара и зарыдал, неожиданно для самого себя, обильно и стыдно, как раскаявшаяся проститутка. Слезы были - как рвота, сплошным неудержимым потоком.
- Вот-вот, - ласково сказал Санитар. - Так-то лучше. - Той же самой рукой ободряюще похлопал по затылку. - Ты что же думаешь, Паша. Думаешь, я - такое чудище, да. Думаешь, мне нравится всех вас тут прессовать. Эх... дурак ты, Паша. Дурак. А ты знаешь, что здесь было, пока я не появился? Знаешь? А? Молитвенный дом здесь был, вот что. Они - вот они... - он показал пальцем на Людей-у-Стены, а потом, стиснув затылок, вывернул ему голову, нацелив вдоль этого пальца. - ... сидели тут в кружок и твердили, как заведенные - Господи, избави. Господи, избави. А их рвали на части. И каждый просил за себя - Господи, избави. А рядом дохли, как скоты. Тонули в собственной крови. В этом, что ли, милосердие? Когда каждый за себя? Ты раньше-то в Бога верил? А, Паша? Нет? Я - тоже не верил. А здесь я, знаешь что подумал? Знаешь, что понял? Бог - он ведь не наказывает. Он научить хочет. Чтобы не каждый за себя. Он вас, как скотов давит, чтобы вы поняли - не каждый за себя, Паша. Я тут все организовал. Я людей у окон поставил. Мы медицинскую помощь оказываем. Я сам их руками таскаю. Я же не для себя. Мне-то какой в этом прок? Я все для них. Бог ведь этого хочет. Чтобы - милосердие. Чтобы все вместе, сообща. Царство Божие. Только так его можно построить - все вместе и друг для друга, а не каждый за себя. Ты понял, Паша. У нас так - или ты с нами, бок о бок, как говорится. Или с ними. С ними, Паша. Стоять и причитать. И ждать, пока сожрут. Ладно-ладно, вижу. Ты хорошо меня понял. Иди, Паша, иди.
... Круглоголовый сказал вполголоса: ну надо же... Тупое чучело пытается философствовать... Удивительно неуклюжая гипотеза...
... Парень в камуфляже сказал, громко: Эй!... Вижу сигнал в здании напротив...

Под утро из посветлевшего неба наволокло туману и он, слоясь словно сигаретный дым, укутывал площадь. Бетон парапета подмок и лоснился - мокрым тюленьим боком. Ржавел оголенный металл в трещинах, и ржавели жестяные листья растений, растущих сквозь камень. Сырость напитывала одежду. Пузатые капли наливались, дрожа, на обратной стороне подоконника. Непрестанные метущие сквозняки туману не мешали - изворачиваясь вялыми клубами, он нависал над миром и догоревший за ночь остов грузовика тихо и безнадежно тлел в нем. Шестиугольные плиты, мостившие площадь, тонули как в молоке.
Должно быть рядом был водоем. Может быть даже река. Лыков зажмурился, представив: тесное бетонное русло, ломкие трещины берегов и саму реку, тягучую, как лимфа, бессмысленное и вечное движение горячей водяной глади, исходящей в пространство лоскутами белого тумана.
Стикс. Воды мертвой реки.
Течет из мира в мир - непонятно зачем.
Вонь, наверное, стоит ужасающая - запах проколотого желчного пузыря. По крайней мере, вода, шелестящая в трубах, пахнет именно так.
Туман, однако, запаха не имел.
Лыков подцепил пальцем влажную бахрому на подоконнике и осторожно понюхал. Обыкновенная вода. Даже пить можно. Слизнул несколько крупных капель, они сразу же растворились на языке. Лыков прислушался к ощущениям. Словно природный дистиллятор - вода испаряется, потом конденсируется. Елки-палки, а ведь жить можно. Он зашарил по карманам, потом, ничего в них не обнаружив, оторвал полосу от полы халата. Сложил салфеточкой и прошелся по росистым сломам и трещинам, сдаивая драгоценную влагу. Свернул отяжелевшую тряпицу в жгут и выжал в чей-то высохший запрокинутый рот. Потом - в другой. По глотку, по глотку, ребята...
Раненые глотали жадно, выкатывали непонимающие бельма... Откуда?... Один шевельнул сухими корягами рук - не отдам... Мое... Лыков с усилием вырвался... Крестящаяся старуха сомкнула судорожно коросточки губ - не приняла, капелька скатилась, оставляя блестящий след по щеке.
Лыков вернулся к окну, но подоконник был уже вылизан - насухо. Он с сожалением потрогал холодный пористый камень.
- Ну, что за люди... - сказал приземистый мужчина в синем. - Не люди - просто звери какие-то... Ничего ведь другим, а... Все для себя.
Рукавом промакнул мясистые губы.
Лыков наткнулся вдруг взглядом на Круглоголового. Тот смотрел, не отрываясь, стискивая свои морщинистые веки. Взгляд был - тягуче-задумчивый, словно Круглоголовый никак не мог на что-то решиться. Очень неприятно было под его взглядом, Лыков, повернулся спиной, привычно и бесполезно засуетился около инструментов, что-то там перекладывая, плывущее от бессонницы зрение уже не различало деталей, и спиной же почувствовал, что Круглоголовый подошел, близко-близко и наклонившись к самому уху, сказал вполголоса:
- Не ходи...
Лыков подавил желание обернуться. Вместо этого, ворохнул звякнувшее хирургическое железо, изображая занятость, и так же тихо переспросил:
- Куда?
- Не ходи... - повторил Круглоголовый. - Не ходи с ними...
Сказал и, тотчас, отошел. Весь этот обмен репликами не занял и секунды. Лыков опустошенно смотрел вниз - на размазанные никельные блики. Вытряхнул из зажима закровянелую марлю. Надо же... не ходи. Дельфийский оракул снизошел до прямого совета. Он почувствовал мгновенное раздражение. Не ходи... Как будто от его желания что-то зависит. Как будто он волен сам принимать решения. Он посмотрел в сторону окна, где пребывал Санитар и военные, они что-то горячо обсуждали, кругом смыкая головы - совещались. Санитар недобро посматривал поверх голов.
Ночью от окна его просто погнали - он попытался было сунуться под каким-то предлогом. Парень в камуфляже говорил, указывая в светлеющую темноту автоматным стволом. Санитар слушал недобро прищуриваясь. Было видно, что это новое известие застало его врасплох. Он не был готов. И теперь - лихорадочно - обдумывал и взвешивал. Теребил отворот халата. Усатый военный тоже слушал, ерзая плечами. Ему было страшно. Покинуть укрытие - да вы шо... с ума сошли... Мы ж як на ладони будем... Он растопырил пятерню и показал, як мы будем - голое пустое пространство и огневого прикрытия почти никакого, два автомата - це ж разве прикрытие... Бачили ж яки прытки... - А тут сидеть - кого дожидаться? Патронов нету ни хрена. Не то что заградительный огонь - вообще ведь стрелять нечем. Да был бы пулемет комплектный - я бы и сам никуда не ушел. Хорошая берлога, не спорю, только защищать чем? Ты, кстати, хорошо внизу смотрел? Может завалялась цинка-другая, а?... - Да, нету. - сказал Санитар, искривляя рот. - Все выгребли начисто, одни пустые. Винтовочная рассыпуха набросана, и все... - И проемы нечем закрыть. - добавил парень в камуфляже. - решетке - капец, щит тоже на соплях, пни - развалится. Не, пацаны, тут вообще нечего ловить. - Ты хоть точно его видел. - спросил Санитар. - Да в натуре... - обиделся парень. - Сигнальный фонарь, с рефлектором. Две серии подряд, прямо в нашу сторону. Я что - слепой? Грамотный сигнал, точно говорю, там военные есть. А может и офицеры... - Санитар недовольно поморщился. - Услышали нашу стрельбу, дождались ночи и отсигналили. Все грамотно...- сильно закашлялся, заперхал кто-то из раненых. Они, словно опомнившись, понизили голос до горячего шепота и продолжили неразборчиво препираться. Лыков с трудом разбирал слова - через два на третье. Речь шла о том, как и когда уходить. Утром, через туман. Так лучше всего. Метров восемьсот, очень далеко... Снова шепот. Парень в камуфляже сказал вдруг довольно отчетливо: да на херу я их видел. Да я что... приписанный?... - Санитар объяснял, жестикулируя перед носом. Он послушал, согласился - отмахнувшись кивком, и тут же спросил. - А бараны?... Да я что... нанятой?...
Утро еще не совсем наступило, но туман уже светился, отрываясь от земли. У бетона площади настоялась полоса чистого воздуха, узкая, доходящая примерно до колен, а выше и до самого неба - разлитое разбавленное молоко. Было ясно, что туман не продержится долго, поднимется, колыхаясь и канет в небо. Солнце уже закипало, где-то в глубине тумана, призрачно багровея, наворачивало творожистые хлопья по краям. Туман был обречен.
Поэтому Санитар вдруг решился.
- Выходим!
Все вокруг зашевелились, задвигались разом. Кряхтя, начали отряхиваться. Никто не спросил куда и зачем. Парень в камуфляже, сразу ставший похожим на конвоира, поднимал Людей-у-стены. Их оставалось немного - человек пятнадцать, но они по прежнему сбивались гуртом. Возносились костлявые руки, белели открытые лбы. Плечи тесно соприкасались - прилипая. Давай, давай, торопись. Поднимайся. Они нерешительно топтались, сгрудясь. Действительно, как стадо. Погружали ноги в осевшую пыль, по щиколотку. Лыков заметил вдруг, что многие стоят босиком. Коричневые пятки тонули в пухлой пыли. Пошли, пошли. Двигаемся. Они вразнобой поднимали ноги, пестря следами. Нестройно потянулись к выходу - словно поползла, увязая, мохнатая гусеница. Парень в камуфляже поправлял стволом особенно отрешенных.
Раненые смотрели из угла, напряженно блестя зрачками.
- Браточки... - сказал усатый военный, стягивая берет с багровой лысины. - Браточки. Дождитесь. С подмогой вернемся. Только дождитесь, а...
Всплеснул рукой и заторопился, придерживая автомат.
Круглоголовый посторонился, освобождая дорогу. Уселся на корточки чуть поодаль, выставив заплатанные колени.
- А ты что... - спросил у него Санитар. - С нами... или как?..
- Нет.
Он даже не повернул головы, отвечая.
Санитар с сомнением посмотрел ему в затылок, потом на рукоятки пистолетов, торчащие из подмышек. Коротко облизнул губы.
- Не хочешь?... Или как?... Знаешь что-нибудь...
- Нет.
Санитар помялся еще секунду, потом, дернув плечами, отошел.
- Ну и хрен с тобой. Как знаешь.
Людской поток с натугой выдавливался в коридор. Лыков обернулся в дверях. Выходить наружу, в туман, было страшно. Оставаться - тоскливо. Пустая комната, голые окна. Распластанные тела, запах крови, разносимый ветром. Запечатанный паутиною темный коридор. Они правы, должно быть - здесь оставаться попросту глупо. Третий этаж для Саранчи - не высота. Такие огромные окна - во всю стену. Не окна, просто ворота какие-то. Заходи и ешь. Круглоголовый сидел, замерев, как статуя. Древнее изваяние с иссеченным шрамами затылком. Один человек. Но это же вздор. Не ходи... Лыков вспомнил вдруг руки Круглоголового, вывихнутые напряжением в сантиметре от пистолетов. Внутри у него похолодело. А Саранча ведь была - рядом. Расстояние одного прыжка. Меньше мгновения - повернуться и щелкнуть челюстями. Он не будет стрелять, понял Лыков. И никуда не уйдет. Будет сидеть и ждать, пока сожрут. Не хочу... Санитар хрустя ключом отпирал двери, какие-то громадные технические ворота из толстенного пупырчатого железа. Отшвырнул глухо звякнувший замок. Потянул тяжелую визжащую створку. В комнату сразу дохнуло ветром и пустым пространством, потек клубящийся, ватной плотности туман. В комнате сделалось очень пусто. Открылись рифленые ступени пандуса, наклонно уходящие в белизну. Лыков постоянно оглядывался. Круглоголовый так и сидел - без движения, наклонив голову и уперевшись локтями. Сквозняки бродили через комнату, обтекая его со всех сторон. Серое рубище и серая кожа почти тонули в них. Треснувшая гипсовая глыба - ткни, рассыплется угловатыми кусками и пылью.
Голые пятки звучно шлепали по железу - где-то уже далеко внизу. Лыков не заметил, как очутился на площади. Туман налипал на ресницы, руки исчезали в нем, оглоданные по локоть. Он поделал маховые движения, ощупывая мутную пустоту впереди. Последние осторожные фигуры отшагнули и растаяли в тумане. Словно промелованная тряпка, размазав, смахнула их со школьной доски. Лыков заторопился следом. Хмурая серая громада здания неторопливо отступая, погружалась в туман. Кирпичные углы источали безнадежность, покинутое здание выглядело мертвым, возвышаясь вылущенной скорлупой и вездесущий туман затекал в пустотелые окна. Темнел мокнущий, проржавевший до оранжевой шелухи, пандус.
Он все-таки замешкался, оглядываясь на окна. Цепочка людей окончательно утянулась в туман. Они не могли отойти больше, чем на десяток шагов, но ощущение было - один в пустыне. Колыхалась влажная мгла, поглотившая мир. Звуки глохли и искажались. Тугое шлепанье шагов было еле различимо - сразу со всех сторон. Лыков опустился на четвереньки и приблизив лицо к исчирканному когтями бетону, заглянул в нижний горизонт, свободный от тумана. Там, удаляясь, мелькали чьи-то рубчатые подошвы. Лыков застыл в положении низкого старта, запоминая направление, и тут бетонные плиты площади едва заметно содрогнулись... самую малость, он ни за что не заметил бы этого содроганья через обувь, но оно застало именно в тот момент, когда он стоял согнувшись и опираясь на ладони, тонкая нежная паутинки каменной дрожи пробежала, потревожив, он холодея нутром, застыл, вслушиваясь, но она больше не повторялась. Отчаянно хотелось вернуться, но с каждой секундой промедления люди уходили все дальше, если они изменят вдруг направление, он рискует просто заблудиться в тумане. Хотя блудить особенно было негде. Лыков помнил очертания площади, вытянутый овал, наглухо огороженный домами, фасады смыкались, по крайней мере так виделось издалека. Он шел, наступая на исцарапанные шестиугольники. Трава, упорно лезущая в стыки, была проволочной жесткости, не приминаясь, всаживалась в подошвы. Лыков старательно через нее перешагивал. Она росла - чем дальше, тем гуще. Плотные гривы окаймляли плиты, приподнимая их по краям. Гладкая площадь закончилась, начиналась окаменевшая морская рябь, покатые волны, наползающие друг на друга бетонными краями. Туфли то скользили, то застревали на траве. Намертво. Шуршали, сминаясь жестяные дырчатые листья. Откуда столько травы, Лыков не понимал. Из окна комнаты ее не было заметно. Площадь, как площадь. Ровная, как стол. Насколько все иначе в тумане... Или она выросла за ночь. Трава, растущая ночью, питаемая туманом. Что-то темное и большое надвинулось призрачно - сердце словно споткнулось - но оказалось пустым автомобильным корпусом. Промятая крыша пучилась внутрь - бугристым беременным брюхом. Голые барабаны колес срастались с площадью, пучками рыжей травы щетинились вспоротые сиденья. Лыков осторожно обошел машину со стороны капота. До самой дальней легковушки - он точно помнил - было метров пятьдесят. Сколько он уже прошел? Казалось, не один километр. Туфли зияли прорванными носами, гудели исколотые ноги. Как там остальные - с голыми-то ногами. Наверное - в кровь. Сколько всего идти через площадь, они говорили - метров восемьсот... Это максимум. Но он уже прошел больше. Откуда эта машина, она должна была оставаться в стороне. Пятьдесят метров - это примерно семьдесят шагов... или восемьдесят, если шаги осторожные. Было ясно, что он заблудился. Глупо, как школьник в темной прихожей. Ходит кругами. Он снова припал к бетону и посмотрел понизу, но ничего не увидел - топорщились вздыбленные плиты и громоздились травяные курганы. Они не дойдут, подумал он, выпрямляясь. Никто не дойдет. Что-то было не так. Площадь изменилась за ночь. Вообще эта вылазка была идиотизмом. Неизвестно куда, неизвестно зачем, в тумане, на ощупь. Не ходи, говорил Круглоголовый. Он пошел назад, потом побежал. Плиты качались под ним, подпертые травяными пружинами. Он смутно и мимоходом вспомнил что-то о короткой левой ноге, что-то путанное, из детства: когда нет ориентиров, идущий человек отклоняется по дуге влево и постепенно описывает круг... Он стал нарочно забирать вправо и вскоре совсем запутался - все время попадались, преграждая путь, автомобильные корпуса - все одинаковые, но в разных положениях. Их было очень много. Площадь была заполнена ими - так, что не протолкнуться. Кладбище погибших автомобилей. Некоторые стояли грядой, доминошно наползая друг на друга, через них требовалось перелазить, обдирая колени. Горным хрусталем повсюду проступали рассыпанные стекла. Лыков беспомощно остановился.
Площадь под ногами снова дрогнула, уже гораздо ощутимее. Звякая, расползлись наваленные курганчиками осколки. Затухающая дрожь шершаво облизнула пятки. Туман вдруг, плотно завихрясь потек мимо. Лыкова против воли развернуло - словно щепку в водовороте. Тотчас исчезли все возможные направления. Заскребла жестяная трава. Лыков побежал, озираясь. Остовы машин темными пятнами проступали справа и слева. Еще раз дернулась площадь, словно шагнул кто-то, немыслимо тяжелый. Плиты, глухо соприкоснулись краями. Ветер усилился, задувая откуда-то сбоку, пугающими вспышками шныряли обрывки бумаги. Удар... Лыков вскрикнул от боли в отшибленных подошвах. Площадь ходила ходуном, плиты, скрежеща арматурой, качались, как болотные кочки. Он с трудом попадал в них ногами. Что-то тягучее и жаркое, как огненный нарыв, набухло во чреве тумана, и лопнуло, разбросав шипящие жирные брызги. Туман прогнулся волной влажного жара и, извернувшись плевком на сковородке, вспенился и поредел. Мгновенно ожгло горло. Он бежал, не чувствуя ног. Клочковатая дымка сипела, испаряясь. Кто-то вылетел навстречу, сломя голову, Лыков не успел уклониться, они столкнулись грудью, Лыков шарахнулся было прочь, но человек повис, по бульдожьи вцепившись в одежду. Затрещал халат и рубашка под халатом, веером сыпанули пуговицы. Новый удар сотрясший площадь опрокинул их обоих. Лыков больно стукнулся локтями и с размаху въехал распластанной пятерней в траву. Руку крапивно полоснуло, тоненько брызнула кровь. Он, надрываясь, поднялся. Вцепившийся человек тянул вниз, как чугунное ядро. Весил он наверное, тонну. Якорно искривленные пальцы протыкали отвороты насквозь. Лыков с трудом выпростался из халата, он смятой тряпкой полетел вниз - человек моментально отпустил его и снова полез цепляться.
- Беда... - кричал он. - Беда.
Тянул умоляющие руки. Лыков отстранялся.
- Беда! Три всадника въезжают на площадь. Земля пылает под копытами их. Один всадник худ... и конь под ним бел...
Лыков метнулся прочь, не слушая. Он был сыт по горло такими цитатами. Они кричат не о том, что видели, а лишь о том, что всплывало ненароком в памяти. Он и сам бы так мог. Человек какое-то время бежал следом, вопя и задыхаясь, потом отстал.
Издалека долетели смятые крики, многоголосый, как на демонстрации, рев... р-р-ра... р-р-ра... Лыков летел, сигая через бетонные курганы. Трава хлестко секла по штанинам. Он несколько раз падал, прокатываясь кубарем. И упав в очередной раз, отшиб колено... какое-то время валялся ничком, оглушенный и ослепленный болью.
Должно быть это его спасло.
Что-то огромное, темнеющее, смутное, пронеслось над ним распластанной тенью. Сквозь поредевший туман было отчетливо видно растянутую цепочку людей, замерших, опустивших руки, несколько метущихся фигур, обоих военных, размашисто бегущих прочь, они были совсем близко - расстояние, позволяющее различать лица. Две массивные размытые колонны, возвышаясь над площадью, упирались в туман, теряя в нем очертания. Они были - не правильной цилиндрической формы, а искаженные наплывами и утолщениями, какие-то веревочно-сухожильные вздутия спирально изгибаясь, перечеркивали их, какие-то тугие узлы напружинивались и опадали. Лыков никак не мог понять, что это. Зрение, сбитое с толку туманными завихрениями и искаженной перспективой, не охватывало картинку целиком, а разум не в силах был эти кусочки совместить. Фрагменты увиденного не стыковались. Только когда одна из колонн, порскнув розовато-дымным подшерстком, пружинисто поднялась, вздыбив ломанную мосластую голень и нависла, нацелившись вниз круглым костяным копытом, с роговыми мозолями и заусеницами торчащих гвоздей, длинной в метр, Лыков понял, наконец, что это такое.
Страшный, выдирающий уши визг ударил сверху.
Многие упали, не удержавшись на ногах.
Лыков покатился по площади, запечатывая уши ладонями. Травяных порезов он просто не чувствовал. Визг сидел внутри головы, занозистым штырем протыкая оба уха. Насквозь. Пенилась за височными костями вскипающая кровь. Лопались шершавые пузыри внутри черепа. Плавилось бутылочное стекло в деснах. Господи, как больно... Его волокло, переворачивая - кулем, тряпичным комом, теряющим лоскуты. Гороподобный конь взбрыкнул, сдвоенно ударив копытами, они чакнули о бетон, брызнув - искрами и колючим крошевом. Ему показалось, что к одному из копыт что-то прилипло, измочаленное в пластилин. Визг смолк на мгновение, сменившись глубоким легочным всхрапом, потом ударил снова. Ладони, сминающие череп, от него не спасали. Морские ежи, соприкасаясь ржавыми иглами, ворочались между ними.
Многотонные удары сотрясали площадь, фонтаном летели выкрошенные глыбы, бетон лопаясь, расходился тугими волнами. Взлетали и опускались копыта - с поршневым рвением. Беспомощные фигурки людей суетливо копошились, ежесекундно падая и поднимаясь. То тут, то там среди них набухали вдруг жирные кляксы - словно комки красной глины растирали по площади. Это не могло продолжаться дольше мгновения, но почему-то продолжалось: визг, лопающийся от боли череп, кузнечные удары, прыгающая взбесившаяся площадь. Его бросало по ней, как горох по барабану - он взлетал, не ощущая тела. После одного из кульбитов он неожиданно приземлился на ноги. Это был подарок судьбы. Он бежал по шевелящимся бетонным волнам. Визг циркулярной пилой полосовал позвоночник. Почему-то он не упал, ни разу. Даже когда копыто ударило совсем рядом - выдвинулось из тумана едва не задев, он разглядел даже полосатые костяные разводы и сгнившее до черноты расплющенное гвоздевое железо, венцом оплетающее белесый след утерянной подковы, пронеслось прямо над плечом, заставив пригнуться от ощущения неимоверной тяжести, и, преградив дорогу, рухнуло впереди - он не упал, хотя его бросило отвесно вверх и внутренности подобрались, болезненно ёкнув, ерзая ногами по воздуху он приземлился, оглушенный и ослепленный снопами колючих звездчатых искр, осколочной пылью, наотмашь ударившей в лицо, запрыгал по хаосу трещин, чудом не переломав ноги, хрустящий бетонный вал, вздыбившись, понес его вперед, как легкую щепку, он увидел вдруг пандус, знакомые рифленые ступени в коросте ржавчины, увидел неожиданно, в последнюю секунду, прямо перед собой и прыгнул на пружинящее железо из рассыпающихся бетонных брызг. Шлепнувшие босые пятки словно обожгло - не удержавшись, он налетел грудью на острый угол швеллера, заменяющий перила и, промахиваясь мимо ступенек, взлетел на самый верх, задыхаясь, обхватив отшибленную грудину. Провалился в пахнущий пылью коридор.
Обрушился на пол - кашляя и царапая грудь.
Легкие горели.
В ушах клокотала кровь, как после подъема с большой глубины.
Сердце прыгало влажным комком - где-то у горла.
Сил не было. Вообще. Ни на что. Сырые валежные сучья вместо рук.
Кто-то дробно затопотал по железным ступеням. Это мог быть кто угодно. Саранча, иная, неизвестная еще хищная мерзость. Свинорылый демон. Сам Дьявол - во плоти. Лыков лежал, бессильно отвалившись на стену. Пропади все пропадом. Легкие судорожно трепыхались - воздуху им не было. Душная, пахнущая туманом, пылью и кровью газовая каша им не подходила. Кто-то, добежал, наконец до верха, остановился в проеме - парень в камуфляже - хотя теперь, скорее, в камуфляжных лохмотьях, просвечивали багровеющие ссадинами плечи, посмотрел безумными глазами - не узнавая - опрометью метнулся через комнату - к окну. Проскочил мимо, шаркнув ботинками по плечу. Взметнулась потревоженная пыль. Запах пота, пороха, и разогретого металла прорезался и остался висеть. Нырнул в простенок, вжался истрепанной спиной. Часто, сбиваясь, задышал. Зубы звенели, соприкасаясь. Как фарфоровые. Автомат скрипел о пересеченную ремнями грудь.
Круглоголовый сидел на прежнем месте, затворив тяжелые веки.
Парень посмотрел на него дико, несколько раз, словно промахиваясь взглядом. Отомкнул магазин, подозрительно в него заглянул, защелкнул на место и, сразу подобравшись, выдохнул:
- А ты... это... чего?...
Круглоголовый открыл круглые, без зрачком глаза.
Посмотрел вопросительно.
- Чего ты... это... Я говорю... ты почему не там!... - парень показал автоматом за окно. Потом, быстро высунувшись, посмотрел сам.
- Я не с вами. - сказал Круглоголовый, отворачиваясь.
- Что... - он аж задохнулся. - Что... - тусклое серебро сочилось с шеврона на рукаве. Незнакомая зубатая ящерица пружинила гибкое тело перед прыжком.
Дребезжало гулкое железо. Колотили шаги по ступеням. Люди влетали стремглав и падали, как подрубленные. Скребя коленями, расползались по углам. Хрипели и кашляли, поднимая дыханием легкую пыль. Лыков был удивлен, что столько вернулось. Человек десять. Топорщась бородкой возник Профессор, бледный и ломкий, как пересушенный морозом лист. Взбежал, сигая через три ступеньки, замер, придерживая колотящееся сердце и начал вдруг медленно опускаться. Халат был прорван на бедре, торчал клок стеганой жилетки. Надувались фиолетовые щеки. Он был совсем плох - пузырились синюшные губы. Уголки глаз источали мутноватый старческий воск. Это была асфиксия - неживые блеклые пятна проступали на скулах. Видимо, он порвал легкое, пока бежал. Организм просто не выдержал. Тяжело, по-бычьи отфыркиваясь, забежал Санитар. Что было в его руках. Округлый бесформенный ком. Ворох брызжущих кровью тряпок. Свешивалась тонкая рука. Паклей забивая пригоршню, торчали спутанные волосы. Блестела капелька сережки в надорванном ухе. Багровела щека. Санитар уронил ее на хлюпнувший матрас. Что-то - лопнуло и потекло. Влажно шлепнули лохмотья внутренностей. Лыков поднялся по стене, ничего не понимая. Она была вдвое короче, чем нужно. Он решил - что-то с глазами. Пропорции не соответствовали. Ростом с ребенка, но... слишком длинные руки... слишком широкие плечи...
Потом он увидел хрупкий огрызок позвоночника, теряющий сгустки розовой пасты...
Увидел неровный, как край расколотого кувшина, реберный пояс - там, где ожидались маленькие детские ноги...
Санитар, отдуваясь и сплевывая, заметил его...
Позвал - нетерпеливым жестом. Потом, взъярившись на столбнячную неподвижность, рванулся прямиком к нему, напролом, схватил за плечи - подволок вплотную. Он был страшен. Бугристые крокодильи скулы хрустели от бешенства. Разевался онемевший, глотающий воздух рот. Лыков подумал, что его сейчас убьют. Вот этой костяной кувалдой кулака. Взмахнут, опустят и его не станет... Он стоял, как окаменевший. Человеческая половинка копошилась на матрасе, шлепая излохмаченным низом. Кровяные мазки ложились слоями - один на другой. Хребет хрустел, задевая пол размочаленным концом. Последний, отломанный позвонок болтался на спутанных липких ниточках. Это был - апофеоз страдания. Так нельзя. Почему она не умирает? Господи... почему. Грудь отрывисто поднималась, веревками надувались шейные вены. Глаза, едва не лопаясь, лезли из орбит. Лицо было пухлое, как подушка. Набрякшие складки пучили подглазья. Так нельзя, - в голос заверещал Лыков. Это был клапанный пневмоторакс - лоскут разорванной легочной ткани закупоривал плевру на выдохе, воздух с клокотаньем втягивался в полость, начинались спазмы, легкие трещали, пытаясь совершись выдох, затем следовал новый рефлекторный вдох, и новая порция воздуха переполняла легкие. Дыхание в одну сторону. Хрустели, раздаваясь, хрящи грудины. Лопались капилляры в выкаченных глазницах. Трепетали белые от напряжения губы. Санитар рычал, пихая инструменты. Он был как глухой. Ничего не понимал. Так нельзя. Она выгибала дугой обрубок туловища. Разевался страдающий безмолвный рот. Выпученные глазные яблоки плавали в слезах, как в луже. Нельзя...
- Хватит!
Санитар крутнулся волчком, выискивая того, кто сказал.
И Лыков обернулся тоже...
И все обернулись...
А Круглоголовый повторил, стискивая перекошенный рот: хватит, черт, возьми... - и порывисто шагнул к ним и ударил обеими ладонями Санитара в грудь около шеи и Санитар вдруг откачнулся назад, неуклюжий как башня, и повалился вдоль стены, царапая штукатурку, но до крови содрав ногти, зацепился и устоял, распрямился, взбешенный, как потревоженный медведь, навис над ними, угрожающе раскачиваясь, но заметил движение руки Круглоголового к подмышке и замер, не закончив последнего шага, а Круглоголовый, сказал еще раз: хватит! - и, не сдерживаясь более, выдрал клацнувший затвором пистолет, огромный, с ребристыми насечками вдоль ствола, и, прикоснулся дульным срезом к раздутому багровому лицу рененой, отчего пистолет оглушающе громко выстрелил...



Круглоголовый лежал, затворив жесткие веки. Под ними был песок, обдирающие крупицы, и насколько это возможно, он старался не двигать глазами. Нужно было просто лежать, и просто ждать, давая отдых глазам. Если удастся пролежать достаточно долго, слизь, выделяемая роговицей свяжет попавшие песчинки и удалит из глазных яблок. Очень просто. Так организм освобождается от мусора. Тело, созданное по образу и подобию. Хрупкий несовершенный агрегат, потеющий грязной смазкой. Очень неприятное зрелище для того, кто способен взглянуть со стороны. Хотя обычно это происходит во сне... Сон... Круглоголовый вздохнул мечтательно. Одно из самых больших неудобств - здесь невозможно заснуть. Можно сколько угодно валяться с закрытыми глазами и неважно, как сильно ты устал. Мозг не отключается, хоть тресни. Он давно перестал пытаться, хотя поначалу было дико. С ума сходил... Что поделать - сила привычки. Здесь человек многого лишен. Настолько многого, что все загнутые пальцы на руках - это даже не число, даже не самое мелкое деление, просто вздор. Абстрактно малая величина. Он вспомнил вдруг Железного Прапора и вспомнив, улыбнулся. Вот же - был человек. Хороший человек, по настоящему хороший, правда, простой как молоток. Легко с ним было. Настоящий, словно из анекдотов, товарищ старший прапорщик. Появился с каким-то подозрительно новым рулоном через плечо. Огляделся деловито: что тут у нас... так... понятно... Хотя по роже, распаренной удивлением, было видно, что не черта ему не понятно... Должно быть, он так и умер - не до конца осознав происходящее. Умер... так же легко и весело, как жил - не заморачиваясь тем, чего понять не в силах. Тогда, ночью, располагая пулемет на подоконнике, сокрушался - не задремать бы... Двое суток не спал. Круглоголовый, поддавшись приливу симпатии, сунулся с объяснениями, а он - выслушав оторопело, только покрутил головой: ого... дремать - только время терять. Танк рассчитан на тридцать минут встречного боя и все... Гы-гы-гы-гы...Краснознаменный, ордена Ленина, военный юмор... Да что бы вы понимали, пехота... Не ссыте, друзья - на Свете два раза не умирать... Невозможно было на него сердиться. Твардовский - и тот бы не обиделся.
Круглоголовый посмаковал это воспоминание, хотя лица Железного Прапора припомнить не смог - не удивительно, столько времени прошло... и незаметно - память скользила дальше и дальше, погружаясь в скользкие темноватые, размытые глубины - увидел сон наяву. Знакомо раздвоилось сознание, ощущаемое пространство комнаты, заполненной мертвыми, ранеными и пока-живыми, чуть поблекло и сквозь нее, ослепляя грифельной четкостью линий, проступило мельтешение быстрых, наползающих друг на друга, картинок... они мелькали, мелькали, сознание выхватывало едва ли одну из сотни, но выхваченные они вспыхивали, затмевая остальное и медленно гасли, потом подхваченные потоком стремительно летели прочь и на их место приходили другие... Круглоголовый, замедляя дыхание смотрел на их бесконечную, шелестящую круговерть. Мелькали - серый, обвернутый жарой крошащийся камень, мощеная булыжником площадь, горькое прозрачное небо, яркой синей полоской подернувшая далекий горизонт, желтые растресканные заплаты глиняных тыкыров, пустыня надвигалась с запада и осыпалось ниц остановившиеся время, серый песок забвения накрывал пустеющие города, худые птицы сворачивали жесткие крылья и падали - камнем... Вставало солнце над влажной и черной, копошащейся клубками жирных червей, землей, нагревало ее, наводя слюдяной блеск на жерла разрытых ям и луночки шатких, оскользающихся следов тянулись неровной цепочкой от края мира, липкими языками возносились из земляного нутра и бродили, чавкая грязью белесые призраки, протаивая, всплывали из грязевой каши гнилые от рождения клубни, распускались чудовищные, цвета протухшего мяса, тяжелые бутоны... Надвигался глухой бетонный лабиринт улиц, закричала Саранча, изготовясь к прыжку, взметывалась оскаленная пасть, роняя клейстер слюны, подламываясь с суставах, валился человек, умерший от страха, другой бессмысленно загораживался локтями, смыкались пружинящие жвалы и человек беспомощно повисал, гудела трубная медь, разом подернувший пленкой пламени вспыхивал воздух, тяжелыми клубами пучился жирный дым от почерневшей и растресканной, как корка горелого пирога, земли, накатывался воя, сплошной шевелящийся визжащий щетинистый ком, антрацитово блестела, растекаясь неостывающая смола, в которой растворялись скорченные головешки тел, багровым туманом, как поволокой нечеловеческого наслаждения, заволакивалось распахнутое на всю ширину неба, око... Поднимались, сверкая недоступным серебром, огромные необозримые звездные пространства, клубилось искрящееся сияние тех Мест, куда каждый хотел бы попасть, и колыхалась черная, сотканная из мрака патина, оплетающая вселенные, проступали из их тесных ячеек редкими росистыми крупинками древние Символы, не имеющие видимого смысла, Буквы, которые невозможно прочесть, а возможно только увидеть, это было очень опасно, нужно было сразу же отвести взгляд, иначе темнота вокруг приходила в беспокойное невидимое движение... Потом вдруг надвинулась, кружа, панорама зимнего города, синие снежные тени накрывали улицы, горели гирлянды окон, водовороты автомобильных огней закручивались на перекрестках. Бросая в вечернее небо электрические вспышки, проползали угловатые трамваи. Эта картинка - зимний, наполненный снегом, людьми и светом, город - удерживалась, мерцая, гораздо дольше остальных, Круглоголовый смотрел на нее, содрогаясь сухими веками - шел на посадку самолет, похожий в сумерках на пузатую сигару, роняя вниз нереальный, восхитительно нездешний грохот и люди внизу запрокидывали гладкие пуговки лиц, картинка задергалась по краям, словно собираясь исчезнуть, но не исчезла, напротив - придвинулась, провернувшись с отчетливым щелчком, и поменяла ракурс - вечерний проспект лежал, распластавшись, пухлые сугробики громоздились на тротуары, прохожие обходили их, заступая ногами в снег. Трое девчонок, сцепившись руками, протиснулись боком, запинаясь друг за друга и друг на друге повисая. Рассыпали вокруг - неслышимо-дробное. Мелькали разноцветные вязаные шапочки. Расплетались тугие шарфы. Идущий навстречу мужчина в сером, посторонился и пропустил, с улыбкой придерживая шляпу. Прополз мимо, с трудом обгоняя, переполненный разноцветный автобус. Светились, испещренные прижатыми ладонями, морозные окна. Зеленые газовые трубки на детском мире плескали искрящийся свет. Было весело. Было весело всем... Топталась, приплясывая, укутанная в шаль лотошница, оранжевели, присыпанные снегом, твердые, словно стеклянные апельсины. Какой сон. - расслабляя челюсти подумал Круглоголовый. - Какой чудесный сон достался на этот раз...
- Не мы выбираем сны, которые смотрим... - усмехнувшись произнес сидящий напротив.
Круглоголовый снисходительно покивал - правда.
Он смотрел в окно, сквозь драный, чешуйчатый от краски переплет, сквозь чудную морозную бязь на стеклах. Обитатели проспекта плыли за окном, сменяя друг друга. Светофор на углу помаргивал яркими новенькими стеклами. Очень хотелось распахнуть окно, но он сдержался - старуха-уборщица особо предупредила: и не вздумайте окно распечатать, а то шлепаете рамой туда-сюда, а мне потом - заклеивать... Курите в фортку... Полотняные ленты были приклеены мылом и закрашены поверх, окна здесь, наверное, никогда не открывались. Вообще никогда. Между рамами жили истлевшие листья и окостеневшие от старости хабарики. Могучие сургучовые наплывы наглухо запечатывали шпингалеты.
Кто достоен снять печати сии?
Развалами газет был погребен подоконник и на столе, заменяя скатерть, лежали они же - пестрели распахнутые передовицы. Желтые бессмысленные лица щурились из фотографического зерна. Наболдажники микрофонов торчали, как ограждения. Накатывали чугунные заголовки, стискивали бумагу вороха производственных отчетов: столько-то километров проката выкатили, столько-то тонн горячего чугуна расплескали по формам. Он на них не смотрел. Батарея под подоконником все равно была - чуть теплая. За окном, которое не открывалось, медленно перемешивался людской круговорот. Одни исчезали, на смену им приходили другие...
Так всегда будет.
Что бы ты не делал, чем бы не забивал тот кратчайший отрезок времени между детством и старостью - так будет всегда.
Мы уйдем, и не останется после нас пустого места, нетерпеливые и вездесущие другие, займут его, бережно тебя отодвинув, и сомкнутся плечами, и поплывут вдаль, сами же сменяясь еще более другими. И ничего не изменится с нашим уходом. Не станет ни лучше не хуже. Никак... Ну и чем это плохо. А я и не говорю, что плохо. Вообще все хорошо. Страна у нас отличная - одного чугуна вон сколько наплавили. Про прокат я уж и не говорю. Бурные аплодисменты, почти переходящие в овации... почему почти... вот... вот... еще немного... ну, перешли... Да здравствует... - да выключи ты этого говорилку. Достал, чесслово... да, не выключается... ну так громкость убавь...Так чем плохо-то? Да ни чем не плохо. Вообще город у нас хороший. Посмотри в окно... Люди. Эх!... Наверное, лучший город на земле... ты как считаешь? Наливай, давай...
Вообще все в этом мире относительно. Смотря с какого взгляда посмотреть... Ну, это ты выдал. Сам-то хоть понял?... А чего?... Ты вообще - кто?... Да, чего?... Национальность твоя какая, говорю?... Русский я... Так чего же ты, русский, с родным языком-то творишь, г-гад?... Мужики, он - чего?... А я того, что десять лет в школе отработал, а сейчас вот - обкопщиком. Потому что - надоело. Потому что - бесполезно. Десять лет талдычил, как горохом в стену. Рассказывал, как баба под поезд бросилась. Таким вот как ты, которым смотря с какого взгляда... Каво? Миня? Да я!... Ладно-ладно, мужики, успокойтесь. Что за свара-то. Петюня, усади их... Михалыч... присядь, Михалыч. Пусть его. Некрасиво, Михалыч... Ладно, бывает. Накипело у человека, не видишь? Эй, там... налейте Михалычу...
Ладно... Будем...
Народ у нас все ж таки еще темный. Мысли свои грамотно обозначить словами не может. А мысли-то у него - правильные. Народ наш, он вообще, мудрый. Он хошь книг и не читает, но мудрость черпает - отовсюду. Из работы, из разговоров. Из шахмат. У него потенциал, знаешь какой?... Да, точно, мужики, мне тут один фикус из снабжения рассказывал, он с американцами ходил в экспедицию, так нашего брата они сильно уважают, ученым нашим, так вообще в рот заглядывают, говорят - у вас, дескать, Образование... Да, мужики, если разобраться, на таких как наш Михалыч, все и держится... ну, в смысле, держалось... Не, Михалыч - человек. За Михалыча...
Так о чем говорили-то... Относительно все. Глядишь с одной стороны - вроде хуже некуда, а отойдешь-присмотришься, да нет, нормально... К примеру, форточку вот не закрыть - перекосило, так с другой стороны, сидим, народу много - и ничего, дышим... Батарея не греет, ну так зато водка не теплая... Да и мы сами - вроде, оторви да брось, бригада, голь перекатная, спим в ватниках, живем в гостиницах, колесим по всей стране, а как упрешься рогом в работу, не видишь ничего кроме лопаты. С другой стороны - вечер такой, сказка, снежок, огоньки цветные, а работяги на фабриках фурычат, выйдут за проходную - не до того, глаза склеились. Ну и кто больше свободен, а?...
Да, подожди ты... не о том же речь... Человек сказать хочет - есть такие решения... их примешь - все!!! Хоть застрелись - назад дороги нет. Как ты назвал... больно мудреное что-то?... Необратимое Решение... Вот-вот. Такое, что сказал - как язык откусил. Теряешь - до хрена. А получаешь еще больше. Только другое. Совсем другое. А потом сидишь - репу скребешь: что же тебе больше нужно... Правильно я тебя понял, товарищ?... Ну, в общих чертах... И никак, сколько хаер не взъерошивай, не понять заранее, что тебе дороже - то или это? Никак не узнать, прав ты или нет, пока это решение не примешь?... Практически никак... Мужики, я так скажу... это о-очень серьезная поебень... Чтобы такие решения принимать, надо быть или отважным до дури, или трусом, каких свет не видывал... Или дураком... Не-ет... дураку-то зачем такие решения принимать. Ему и так хорошо. Дурак - просто отмахнется... Ладно, а трусом почему?... Ну... допустим, приперли тебя к стенке, смелый - он спиной стену подопрет и вперед. Стоять до последнего. Два раза не умирать и так далее. Только чудится мне, тут не столько смелость, сколько скудоумие. Вообще, всякая смелость на нем замешана. А трусость - на подлости. И на воображении. Вот он представил, что будет и тошно стало - испугался. И выдумал такое, что в трезвом виде и в голову-то не придет, извернулся, нашел лазейку. Выкрутился. А смелый хотел представить - не смог... ну и не дрогнул. Или испугался представить. Или представил и испугался, решил - лучше уж сразу. Этого в одном человеке так бывает намешано, что не разберешься, чего в нем больше. Я на фронте видел, я знаю... так что только герой или трус может на такое решиться... или от тоски великой... Ясно?... чего молчите-то... Да ты вообще запутал, Петрович... голова кругом идет... Тебе бы очки носить, Петрович, а не дизелистом... у кого стакан-то?... пей давай, не задерживай... а ты сам-то, мил человек, что скажешь?... Вы очень верно ухватили суть, уважаемый Петрович. Все именно так. Это и есть дилемма - ситуация, имеющая два противоречивых одинаково верных решения. Или - одинаково неверных. Я ответил на ваш вопрос? Впишите же в кроссворд... Да, ты видать, человек грамотный. Говоришь умно, совсем как Михалыч... кстати, Михалыча уложите... Как, еще раз, величать-то тебя?...О! чего это за имя такое?... Латышское?... Латынское!... ненашенский что-ли?... Слышь, Петрович, и фамилия-то, тоже не наша... То-то я смотрю - ведет тут среди нас разговоры... у-у, контра... Петрович, может ему по очкам дать, а... для профилактики... Пошли-пошли, мужики, неудобно - угощал человек... Не, ты скажи... он че, сильно умный, да?... ща как дам!...
Они сидели вдвоем, не включая света, разделенные столом.
Мутновато белели расстеленные газеты, хлебные крошки кололи локти, закисали хабарики в миске с водой. Сырая пепельно-табачная вонь возносилась от них и утягивалась лохматым шнуром в приоткрытую форточку. Запах был очень важен. Необходимый для обряда компонент. Еще пахло немытым полом, ветхостью старой бумаги, слежавшейся мукой и слюнявым алкогольным выхлопом. Постанывал во сне ослабевший Михалыч, бывший учитель литературы, убежденный лицеист и противник школьной реформы - перевешивалась через скомканное одеяло растопыренная веником кисть.
Стемнело за окном, и разноцветная толпа схлынула. Карнавально веселый светофор щедро бросал цветовые волны под ноги случайным редким прохожим. Проползла с натугой пузатая, похожая на растопыренного жука, оранжевая машина - веер песка рассеивался от ее срезанного зада.
- Ну, так что? - спросил сидящий напротив.
- Здорово. - сказал Круглоголовый. - Знаешь, действительно потрясает. Неужели ты это можешь?...
Сидящий напротив пожал плечами.
- Почему бы и нет.
- Но как?... - Круглоголовый щепотью потер темный воздух. - Как это все работает?
- Понятия не имею. - сказал он. - Нет, я, конечно, имею представление об основных принципах. Но оно настолько общее, это представление, настолько поверхностное... я подозреваю даже, что оно имеет довольно слабое отношение к действительности. В конце концов, не я же конструировал Мироздание. Не я задумывал и воплощал все эти сложнейшие механизмы. Вообще, моя значимость сильно преувеличена легендами, - он страдальчески поморщился. - Я никогда не считал себя равным - это просто вздор. Интеллект такой мощи неподъемен больше не для кого. Я даже не знаю с чем сравнить. Слушай, я не хотел бы останавливаться на этой теме, она слишком сложна...
- Но в то же время ты уверен, что все сработает... - недоверчиво сказал Круглоголовый.
Сидящий напротив с треском надорвал газету и, раздраженно подминая пальцами, принялся сворачивать. Было заметно, что разговор начинает его утомлять. Табачные крошки просыпались, он стряхивал их, скрежеща локтем. Наконец, он справился с самокруткой и закурил, морща щеки и почти не затягиваясь.
- Давай условимся, - решительно сказал он. - Я говорю не то, в чем уверен, или в чем не сомневаюсь, я говорю то, что знаю. Разница между этими понятиями огромна. Как между бубликом и его дыркой. Например?... Хорошо - например... - он отложил окурок, теряя рубиновые искорки. - Ты знаешь, как устроен телевизор?
- Ну... - с сомнением сказал Круглоголовый.
- Понятно... Но, предположим, что ты... допустим... телемастер и уверен, что знаешь. Понимаешь принцип действия. Ну, там: испускается пучок электронов, отклоняется магнитным полем, светится люминофор. Тогда вопрос - как испускается... почему светится... не успели оглянуться, свернули на квантовую физику. На теорию частиц. Знаешь, что это? Конечно, откуда? Ее выведут только... - он посмотрел на циферки наручных часов, для усиления эффекта, видимо... - через пятнадцать лет. Но телевизор-то - вот он. Ты можешь его включить. Не разбираясь в квантовой физике. Ты это знаешь, потому что уже включал. В этом вся разница... Кстати, его и обезьяна может включить. Если удачно ткнет пальцем. Она в физике разбирается еще меньше. Она даже не знает, для чего этот телевизор нужен, но хлоп... живая картинка... трам-там-там - в мире животных. Красная обезьянья задница на весь экран. Понимаешь, о чем я?...
Опустел проспект за окном. Мерзли погашенные окна. Снег плыл над миром, расходясь тугими волнами. Колючие звезды высеивались в прорехи лохматых туч, словно чиркая спичкой - падали в далекие, отгороженные пятиэтажками пространства. Размазанными кляксами протащились ослепшие фары - снег налипал на горячее стекло.
Просеменил кто-то запоздалый, с опаской оглядываясь на темные подворотни.
Круглоголовый следил за ним, сцепив руки на затылке.
Каждого гложут страхи, свои, особенные, не понятные большинству окружающих.
Кого-то пугает темнота, кто-то теряет сознание, посмотрев вниз с балкона. Кто-то живет на табуретке, увидев мышь. Слоны боятся мышей, неужели правда. Есть еще много всякого - пауки, водоемы, замкнутые пространства. Их факультетская староста, например, до судорог боялась бабочек. Не могла объяснить, почему, просто орала, как дурная. Как она сейчас? Солидная строгая тетка, в клетчатом брючном костюме, за версту обходящая газоны и скверы.
Его же всегда пугала смерть.
С самого детства. Была причина, взрослые говорили - увидел случайно, как рубят голову утке и побледнел, как саванн. Летом, перед самой школой- большой уже был, должен помнить. Но он не помнил. Память цепенела, приблизившись к тому моменту. Что-то просачивалось, но смутно, как сквозь кисею. Словно начал жить первого сентября, начало учебного года - самое раннее воспоминание. Букеты, банты, белые переднички. Дальше - туман, болезненные судороги. С тех пор тянулось. Терял сознание на кладбищах, из кинотеатров, где чередой шли военные фильмы, за руку выводили на воздух. Что? Конечно, мешало: какие музеи... какая рыбалка... Был бы рыбой, всю жизнь просидел бы под корягой, набивая рот донной грязью. Пионерлагерь, мучительные страшилки по ночам. Жили отец, мать и брат с сестрой. И вот однажды... переехали на новую квартиру... А под обоями что-то жило... А они не догадывались... А потом проснулись... а мать мертвая... Ужас. И главное, ничего нельзя сделать. Не с кем сражаться, некого победить. Что-то шевелится под обоями - не имеет названия... Отец ударил топором - потекла кровь, оторвали обои... а там пусто... Солдаты бежали через экран, через широченное, распаханное взрывами поле, прыгали через воронки... то тут, то там - вспыхивало - летела земля, дым, оторванные руки... Ничего нельзя сделать... Как метко бы ты ни стрелял, сколько медалей "за отвагу" ни умещалось бы на груди - впереди только распахнутое дымное поле... метко стрелять не в кого... Воздух темнеет от падающих снарядов... Метрономно раскачиваются обглоданные взрывами деревья без веток - на... золотом... крыльце... сидели... На... кого... бог... пошлет... Любит... не любит... Тяжело ухает взрыв, взлетают обрывки дерна с торчащими травинками, чья-то пустая каска, подпрыгивая, катится далеко вперед... Воронка, присыпанные землей тела, окаймляющие ее... Никогда ничего нельзя сделать... Мальчик, тебе плохо? Пойдем на воздух...
Сочувствующие пятна вместо лиц...
Стыдно, аж слезы наворачиваются...
Конечно, пытался перебороть... а как же... Пацан же... Лез на все заборы подряд. Там была собака - зубы во!... До сих пор помню. Цепь даже звенела, натягиваясь. Отогнулись бы гвозди - все, амбец... Порвала бы, как грелку. Да и мяч-то был старый, истертый дворовым футболом, такой, что и не жалко - воздух совсем не держал... Однако полез... Хрипящая, пережатая ошейником глотка, глаза, тусклые как пуговицы, ничего в них не отражалось, вообще ничего, никаких эмоций. Жуткое существо. Зубы - не смейся - показалось... растут рядами до самой жопы. Стоило только клацнуть и рука отлетела бы, как сломленная веточка. Они почти дотягивались, почти... Мяч упал слишком близко... Назад не побежал даже - полетел... забора просто не заметил перед собой. Там торчал гвоздь, здоровенный такой, чуть-чуть изогнутый книзу, некоторые забивают их специально, от мальчишек, и об этот гвоздь... ну, да ладно...
Вот так и рос.
И страх рос вместе с ним, рос внутри него, пучился комком, вязким и жирным, ворочался холодной ледышкой в солнечном сплетении и на языке проступал горьким привкусом. Как желчь. Он начал задыхаться ночами. Боялся, что заснет и не проснется. Истаял, как свечка - кожа натягивалась на костях. Жег огарок в тарелке около кровати, нервный шаткий язычок пламени вплавлялся в зрачки. Он смотрел подолгу - невесомый сгусток огня, повисший над скорченным черным фитилем, непостижимая хрупкая субстанция - Жизнь - превращающая тупой парафиновый стержень в нечто осмысленное. Язычок качался, оглушая шаткостью мгновения. Он смотрел - словно на свое отражение. Наваливалась ночь, углы комнаты, набрякшие темнотой, пропадали, звезды растворялись - беззвучно и навсегда. Бродили, невидимые равнодушно-жестокие сквозняки, трепетали от ужаса занавески, мертвые листья ощупывали стекла. Что делать? Случайное движение воздуха могло закончить все. Кроме того - свечи догорали. Всегда. Приходило время, усталость, закипающая в уголках глаз, заставляла моргнуть и картонные веки склеивались, он тихо соскальзывал в сон и, тотчас, вздрогнув, просыпался - блеклое утро текло от окна, а тарелку около кровати коростой покрывали неопрятные желтые хлопья, со впаянной в них черной ниткой.
Очень важно понять - пугала не сама смерть, пугало бессилие что-либо в этом изменить - он стал старше, сильнее и злее. Улыбался одной половиной рта. Ленка испуганно тянула его за руку, пойдем... пожалуйста... Было темно и фонари чуть теплились, ничего не освещая. Зубные коронки влажно отсверкнули навстречу - как вызов. Рот был словно заполнен маленькими утюгами. Ему показали руку с ножом, подвигав им так, чтобы лезвие поймало хищный размазанный отблеск. Лужи лежали ничком - как обморочные. Он подшагнул и ударил сбоку, потом еще раз прямо перед собой. Добавил ногой - с хрустом и оттягом. Нож глухо звякнув, улетел в темноту... Офонареть, девчонки, говорила Ленка, полоская ладонями, тот здоровый, как бугай, в наколках весь, а этот... Откуда в нем столько смелости, а... Ерунда, сказал он и сплюнул, как учили - через два зуба, подумаешь - дырка в шкуре, зажму и все...
Откуда?...
Смелость пришлось делать из страха. Больше ее не из чего было сделать.
- Расчудесный мужик этот Петрович. - сказал сидящий напротив, с треском очищая луковицу. - Мыслитель. Все на ощущениях. Информации - кот наплакал, а вот надо же - обобщает. Анализирует... Эх... Смотрю вот я на вас - ничего не могу понять... Загадка вы... Желаете одного, просите другого совсем... Потом - все вокруг виноваты, все искусители, все педерасты... Прометей огонь принес, выложил на блюдечке - берите, грейтесь... только не орите. А в нем людей жгли, заживо. Младенцев швыряли, как хабарики в костер. Целые народы - в пыль, в золу. А делов-то - ну... порох начал воспламеняться... побочный эффект... бывает. Что, Прометей - тоже педераст? Эх, вы...
Круглоголовый молчал, уронив лицо на ладони.
Он всегда так делал, оставшись наедине с темнотой. Пальцы срастались с щетинистой кожей щек. Бродячие сквозняки охлаждали горячий затылок. Медленно, по капле, уходила жизнь. Секунды просыпались сквозь щели в половицах и там, под полом, в другом неведомом измерении, скапливались, слеживались в ком, в твердый пласт, в часы, в месяцы, в годы.
Годы... годы-годы-годы...
Тридцать шесть лет - как один натянутый струнный звук.
У него уже начали седеть виски - он заметил недавно.
Бессилие рождало бессмысленность.
Бессмысленность угнетала. Она лежала на всем. Словно маслянистая пленка на бульоне, она покрывала каждую вещь, каждое лицо. Каждый новый вдох, был по сути, бессмысленным, он только приближал неизбежное. Свечи всегда догорают. От их пламени можно зажечь другую свечу, но это будет другая свеча, так же обреченная догореть. Здесь не было выхода. Мать умерла давно - время сомкнулось над ней. Отец был еще жив - сидел в каком-то закрытом НИИ, корпя над непостижимо-вечными загадками природы, словно пытаясь обмануть судьбу и успеть сделать что-то важное. Он знал, что не успеет. Никто и никогда не успевает. Как не спеши, все равно, упадешь с разорванным сердцем за многие мили от финишной ленточки. Тем самым отодвинув ее еще дальше.
Люди вокруг облетали, как листья.
Истлевали тела, и угасал огонь в глазах.
Уже умирали одноклассники. По одному. Не от старости, конечно... Причины разные.
Это была осень.
Он знал.
Тридцать шесть лет - не возраст, но это была осень. Ноздри трепетали, чувствуя ее горький запах. Стекленело небо меж сонных ветвей. Ночи становились более длинны и прозрачны. Спать не хотелось - совсем. Слух становился чувствительным к мелким шорохам. Качались ветки, задевая стекло, воробьи чиркали клювами. Скрипели стебли травы, протискиваясь сквозь дерн. Белое безмолвие ночей укутывало все... Конечно, это игра воображения, но он так чувствовал - осень...
Это означало - впереди зима...
Еще не скоро, но грядет... Отдаленная, но перспектива...
Это означало - все конечно...
Это означало - нет смысла что-либо начинать...
Пустой вагон... темно и скорость...
Впереди много зим, но одна из них будет последней.
Дергалась бессильная щека...
- Этого я не могу сделать. - сказал сидящий напротив. - Я просто не умею.
Смерть - это сложнейший ограничительный механизм, встроенный в человеческое тело.
Отключить его - не по силам никому.
Смерть - это неизбежный мультипричинный финал, имеющий - в этом мире! - весомость физического закона.
Я не могу открывать все карты сразу - это противоречит моей этике - но предположим... предположим!... что в некоем другом мире... неважно... этот закон размыт, или вовсе отменен, как впрочем, некоторые другие физические законы. Не исключена... я подчеркиваю - не исключена возможность того, что там отсутствует механизм биологического старения. Неполная идентичность и недостаточная детализация при копировании. Внешне все почти так же, а под микроскопом видны отличия. Почему нет?... Творцу необязательно следовать своим правилам всегда. Возможны качественные отступления.
Это что, гром?
Оглушает, мешая думать - частые удары, нутряной металлический звяк и деревянный треск.
Раскатисто.
Не думаю. Скорее всего - это в дверь стучат...
... Мужики, откройте... Михалыч у вас?... Тьфу... спит он. Понесете?.. Не... мы съезжаем, у нас рейс четыре тридцать... Мужики, вы его не бросайте уж... Поднимите с утра, билет у него в пиджаке должен быть... Сейчас, посмотрю... да есть... до Казани... он что, оттуда... Да хе его знает... на татарина не похож вроде... хороший мужик - не бросайте... Ну... Михалыч - это святое!..
Гудки полощутся снаружи - в серой рассветной мути за окном. Густо, ослепляя хлопьями, летит снег, светофор утонул в них, пустив расходящиеся желтые круги. В коридоре, за дверью - тоже свет, гремит ведро и звучно шлепает тряпка, наползая под дверь.
...Любую дверь...
Доносится, словно сквозь толщу воды, голос уже неразличим, внятен только смысл.
Слишком давно не спал, голова уже не черта не соображает. Целая ночь - это очень долго. И две ночи перед этим, по три-четыре часа на сон. И в теплушке дежурного, спать было негде, сидели кругом у печки - грелись. Да и полторы недели вахты - частый мелкий тающий на лету снег сверху, хлюпающая зыбь снизу, а посередь ты сам, в промоченном насквозь ватнике, брезентовая накидка уже не гнется, скрипит, выдавливая сырой лед, намерзший по сгибам - вот напасть, снег, который тает в воздухе, но замерзает на одежде, всегда думал, что наоборот - а ночами горячий дизельный бок и вибрация, крошащая зубы, тоже не сон, а неровное забытье, почти не дающее отдых...
Мысли - словно рассыпанный бисер. Никак не собрать.
Зрение плыло, колыхая гостиничные стены.
Водка, тяжеловатым комком теплилась в желудке. Но дело не в водке. Конечно, не в ней.
Мне бы выспаться, подумал он обреченно. Выспаться. Глаза жгло, словно засыпанные песком, он осторожно потрогал их пальцами, прикасаясь сквозь веки... Любые двери... Где-то должен таиться подвох. Если верить мудрым книгам, намертво сросшимся корешками, подвох есть всегда. Паутина мира слишком сложна, чтобы ее распутать. Выбирая одну из нитей, непременно потянешь и другие. А затем - слишком хорошо известно, что будет затем - минутная радость обладания и сразу же... нить провисает в руках, распущена мелкая, но неимоверно важная петля, треск тугих расходящихся узлов, вселенная рушится, уходя из-под ног и тянет за собой, вниз, в пустоту, падает дрожащая сеть и чьи-то волосатые цепкие лапы свешиваются в поле зрения. Никому еще не удавалось - шагнуть и уцелеть. Как учит ветхая книжная мудрость - закрой глаза и беги. Не верь и не слушай. Почему-то мудрость - всегда учит. Словно прекратив учить, она перестанет быть мудростью. Я знаю только то, что не знаю ничего. Высший эталон. Оракулы либо молчат, либо говорят банальности. Мыслители - тоже. Дремучие мудрые бороды, рассыпанные по титульным разворотам. Утомленные знанием глаза. Они все, наверное, состоявшиеся члены общества, счастливые отцы многих будущих поколений. Румянец на округлых мясистых щечках, проступающий из-под бороды. Он их почти ненавидел. С треском отскакивали переплеты, желтоватым дождем вытекали страницы. Треск и шорох. Буквы корчились и строчки наползали одна на другую, им было неуютно и тесно. Они предостерегали - от многого, не предлагая в замен ничего. Здесь тоже не было выхода. Проглоченный ком, вечный покой, пыль между страницами.
И это пройдет.
Изрекший сие был весьма доволен собой.
Банальность, отвердевшая в бронзе.
А если не проходит? Тогда - как?...
Вдох-выдох. Уходит время, скручивается почерневший фитиль.
Ницше сошел с ума, отстраненно подумал он.
И многие другие - сошли. И многие - просто канули. Будто не было никогда. Даже кругов не поднялось. Некоторые могли дойти. У них могло получиться. Просто следов не сохранилось. Они ушли, и имя их - ушло. Но тогда, многовековая мудрость, спрессованная библиотечными полками, это сонмы тех, кто не смог... или не захотел. Длинные шеренги неудачников - предостерегающе раскрытые рты...
Это мои мысли или твои слова?
Отчасти. Это эмоции - эмпатическая индукция. Я постараюсь сдерживаться... Все они не стоят кусочка грязного ногтя с мизинца Петровича.
А вот мои слова - еще никто никогда не встал и не ушел. Никто не закричал "заткнись" и не ударил кулаком в губы. И я тут не причем. Сделавший первый шаг, всегда идет дальше. Не знаю, почему... Если и есть какие-то ниточки, не я за них дергаю. Я их даже не вижу. Хлоп... пустые ладони. Есть подозрение, что их не существует... В любом случае, это твой выбор. Я не даю никаких гарантий, никаких обещаний и посулов. Только факты. Только голое определение - закон сохранения энергии выполняется не полностью и, как одно из следствий, жизнь не ограничена старением. Я не навязываю выбор. Напротив, присоединяюсь ко многим и мудрым, и предостерегаю - подумай еще раз. Вряд ли это то, чего ты ожидаешь. Вряд ли ты окажешься счастлив.
Видишь ли... мне нечем поклясться. Действительно нечем. Я очень одинок.
А душа?...
Душа?... господи, а это-то мне зачем. Что мне с ней делать, скажи пожалуйста?
Любой двери...
Он вдруг очнулся - словно вынырнул с большой глубины. В ушах, в глазах, в затылке отмякала упругая тяжесть, зрение плыло, закручиваясь немыслимой спиралью и стены, бумажные, в розовый мелкий цветочек, расплывчато меркли. Свешивались бесчувственные сухожилия проводов. Локти тонули в газетном море на столе, мелком, измятом, забросанном крошками. Было светло, свет потоком валил от окна, контрастно проступали контуры газетных заголовков, а лицо сидящего напротив по-прежнему было неразличимо, густая грустная бесцветная тень укрывала его, и тянулась через стол тонкая сухая ладонь, особым образом складываясь для прощального пожатия. Это был - обвал, это был рассвет, утро только намечалось, и вот-вот должно было проскочить рубиновой искрой вдоль заснеженных крыш, коснуться прутьев антенн и прутьев балконных решеток и голых, облизанных морозом, негнущихся прутьев тополиных изваяний в излучине проспекта, и тогда - наступит утро и грядущий день растворит без остатка и эту комнату, и ночной разговор, и сидящего напротив и слабую мягкую крупинку надежды. И тот самый шанс, который, если верить книгам, слаб и призрачен и выпадает в самое неподходящее время. И не дает срока для раздумий. И не оставляет времени попрощаться. Рука, протянутая навстречу, тверда, как кость, и пальцы ее тверды и холодны, и ногти остры и впиваются в ладонь. Береги это, говорит стоящий напротив и с опаской оглядывается на утро, укрывай от человеческих глаз, это нельзя показывать людям. Это - нельзя. Хорошо, говорит Круглоголовый, но стоящий напротив повторяет, приподняв узловатый палец. Береги, прячь, укрывай. Они - придут за ним. Они - всегда приходят. Они протянут руки и в их глазах будут и мольба и слезы, и бешенство и угрозы. Они готовы будут убить, и быть убитыми. Будь тверд. Считай, что это - плата. Потом ты поймешь, насколько она высока. Но это нельзя отдавать людям. Это - подрывание основ, а значит, угроза всему, что есть. Никогда не отдавай это людям, слышишь, никогда. Они придут, и все рухнет. Хорошо, говорит Круглоголовый. Губы словно костяные, двигаются с трудом. Обдирающе скрежещут веки, смаргивая острый песок. Песок набился в глаза, зрение плывет, стены расходятся в стороны а потолок, наоборот, нависает, тонкая пленочка слез проступает сквозь зрачки и свет меркнет, схлопнувшись в волосяную полоску рассвета. Разом мертвеет небо, стиснувшись в гипсовый слепок. Комната набита искрящейся пылью и сквозь пыль, как сквозь вату, плывут стоны и всхлипы и редкий кашель и осторожные, с четырех сторон сразу, переступающие с пятки на носок, крадущиеся шаги.
Они пришли, подумал Круглоголовый. Как всегда.
Ломкая цементная знобь пропитавшая пол, пока он лежал пропитала и затылок, он был тяжел и мягок, как мясной ком, запеченный в тесто. Так тоже было всегда, но приходилось выбирать, или мягкая тяжесть в затылке или резь в утомленных глазах, он предпочитал избавиться от последнего.
Они должно быть думали, что крадутся совершенно бесшумно, но ухо привычно выделило из общего фона осторожные прикосновения тяжелых подошв, хрупкие прогибы кафеля и скрип пыли, проступающий сквозь его поры, и камертонные переливы стреляных гильз, набросанных всюду, когда эти осторожные ноги задевали их ненароком. Эти четверо были даже неповоротливее всех прочих, приходивших ранее, поэтому - и еще потому, что, шипя, испарялась панорама заснеженного, завешенного искрящимся утром города, и от этого было грустно - он позволил им подойти достаточно близко, позволил этому молодому, в камуфляжных лохмотьях, ухватить поудобнее автомат и прицелиться, позволил Санитару грузно наклониться над собой и скомандовать: "встать!". Он легко потянул под себя ноги и поднялся, нарочито неторопливо, чувствуя, как подобрался и напружинился тот, молодой, безжалостный и опасный, как змея, как двое других, чуть отшатнулись и придвинулись снова, смыкая вокруг вооруженное кольцо.


- Пашка... сюда. - позвал Луковкин. - Посвети.
Был столб, затертый до блеска, до слюдяных наплывов, его глянцевый гладкий бок отчетливо выступал из темноты, свешивались пустые раскрытые ремни, железные скобы слабо светились. Столб был утоплен комлем в бетонный пол, отрезки швеллеров подклинивали его с четырех сторон, чернели проволочные скрутки. Еще была деревянная, из строганых брусков, решетка, сквозь ячейки которой просматривался затоптанный пол, подсушенные огнем торцы деревяшек крошились, и шляпки гвоздей пестрели оранжевыми блямбами. Луч фонарика обшарил ее, задерживаясь на продольных трещинах, и пошел дальше, на стену, на прожилины рельсов, уходящих в темный проем, на промазученные ступицы рельсовой тележки, на приземистый, обитый листовым железом верстак. Здесь не было окон, и тьма словно пружинила, расступаясь. Нинка прикрылась ладошкой и вышла из света. Луковкин тоже прищурил блеснувшие пуговки глаз. Перестань, слепит же... Пашка послушался и посветил наверх, на тяжеленные металлические балки под крышей, с которых, как паутинная бахрома, свешивалась крупная кристаллическая ржавчина.
- Класс. - сказал Луковкин. - Что я говорил?...Отличное место, правда?
- Здорово. - сказал Пашка.
Свет фонарика выхватывал картину большими неопрятными ломтями, это было словно перемешанные слайды, как только луч смещался, одно изображение навсегда пропадало, сменяясь другим. Впечатление они производили потрясающие. Словно замурованный в толщу старинного фундамента каземат. Помещение было глубоким, как колодец и сырым как погреб. Стены потели тяжелой влагой с крупинками растворенного в ней ржавого железа. Оранжевые разводы мазками расходились по стенам, и в редких просветах выступал багровый, спекшийся в монолит кирпич, немыслимо старой, дореволюционной еще кладки. Швы между кирпичом были - спички не протолкнуть.
Нинка поморщилась и вышла в центр - подальше от стен. Медленно, обойдя кругом, осмотрела столб, металлические крепи, изъеденные причудливой ржой, сквозные дыры, забитые жирным спрессованным нагаром. Потом спрятала руки под мышки и замерла в позе "подумаешь!...", упершись взглядом в какую-то трещину у притолоки.
- Чувствуешь? - толкнул его Луковкин.
Пашка прислушался к ощущениям. Было действительно жутковато, хотя - что такого, комната без окон, темно и холодно, подумаешь... Правда шли сюда очень долго, по пустынным, неосвещенным коридорам. Никогда не думал, что в школьном подвале столько свободного места. Просто катакомбы какие-то. Признаки человеческого присутствия - а ими были штабеля раскисших от времени и влаги мебельных упаковок - заканчивались во втором помещении из многих других, нанизанных как бусинки на бечевку, третий бокс был завален невообразимо старым и бесполезным хламом, который вместо очистительного сожжения был заботливо погребен здесь, через эти рассыпающиеся курганы пришлось перелазить, рискуя ногами, Нинка даже отказалась было идти дальше, так что пришлось пойти на крайнюю меру и бросить уговаривать, а дальше - дальше начинались пустынные необжитые пространства, в которых пыль лежала толстенным слоем, глушащим шаги, в котором сухая штукатурка обволакивала стены и дышать было боязно из-за странного запаха, оседающего пленкой на языке, и эта сплошная анфилада тянулась и тянулась, потом начались ступени, уводящие в низ, не просто в темноту, но в кромешный мрак, непроглядный как могила, и тогда он впервые ощутил покалывание страха, тогда впервые начал чудиться затаенный шорох по углам, и только невнятный намек Луковкина, что он дескать здесь уже бывал, причем один, заставил спуститься и пройти по узкому и слепому, как кишка коридору, который сразу, без какого-либо перехода, превратился вдруг в комнату с высоченным потолком и блестящим в свете фонаря столбом посередине.
Они находились на два яруса ниже первого школьного этажа, но казалось, что над головой миллионы спаянных вместе глыб. Пашка с опаской осветил кружевную ржавчину балок. Из одной балки торчало, словно кость, что-то вроде подвесного крюка, но действительно ли это крюк, Пашка не разглядел. До потолка было - метров пять.
Бетон пола крошился от времени.
- Метров двадцать до солнца, - сказал Луковкин, густым подражательным басом.
Пашка засмеялся.
- Ты чего. - обиделся Луковкин.
- Загнул... - сказал Пашка. - Двадцать метров, это как дом пятиэтажный, даже выше. Чего это - шахта что ли...
- Что бы ты понимал. Знаешь, как определить глубину? - Луковкин скатал свою длинную ладонь трубочкой и, нацепив ее на ухо, приложился к стене. Замер, напряженно шевеля губами. - Ни звука снаружи, понял? Да убери ты фонарь - и так уже круги перед глазами.
Пашка перевернул фонарик лучом кверху и осторожно поставил на пол - на плоское донышко. Свет от него сразу же стал другим: чужим, пугающим, рождающим чугунные тени.
- Нинк. - позвал Луковкин. - Иди послушай.
- Вот еще... Здесь на стенах наверняка гадость какая-нибудь.
- Ну, через мою руку послушай.
Нинка неопределенно дернула плечом и осталась на месте.
- Тоже мне - спелеолог. - сказал Пашка. - Начитался книжек и туда же - двадцать метров... глубину определить... Специалист. Как ты вообще сюда залез-то?
- А вот так! - сказал Луковкин, отряхивая ладони. - С завхозом спускались в подвал, за черенками, ну ты помнишь - для метел... Я спросил, Николай Петрович, а что там дальше, он смотрит, как баран, и говорит, представляешь: где? Вот там говорю, и показываю за штабели, а он отвечает, там - подвал. Представляешь. Понятно, говорю, а за подвалом. А он говорит, конец подвала. Стена, что ли? Он только плечами пожал, может и стена, мне, говорит, какое дело. И пошел наверх. Ну я - момент уловил и сунулся. Подвал-то не запирают.
- А зачем?...
- Ну, не знаю... - Луковкин пожал плечами. - пошел и пошел. Интересно же...
- Что интересного в подвале? - капризным голосом спросила Нинка.
- Как же... - Луковкин мягкими губами пожевал воздух. Вид у него был ошарашенный.
- И вообще. - сказала Нинка. - Пойдемте-ка отсюда. Холодно тут. И противно... Плесень всякая... Бр-р-р... И ржавчина эта - ужас. Фартук перемазала...
- Подумаешь - фартук.
- Тебе хорошо думать - тебе-то брюки мать постирает. А мне - самой. - сказала Нинка. - Ты знаешь хоть, как она трудно отстирывается.
- В натуре, Ген. - сказал Пашка. - Пойдем. Потолклись и хватит.
- Ребята, да вы что... - голос у Луковкина был совсем упавший. - Это же - тайна. Понимаете? Куда эти рельсы уходят, а?... А если...
- А если подвал запрут. - сказала Нинка.
- Никогда же не запирают.
- Никогда, никогда, а вот сейчас возьмут, и запрут. - сказала Нинка. - Что тогда? Ночевать здесь?
Луковкин посмотрел на них с непривычным взрослым сожалением и отодвинулся в сторону, словно отгородившись разом чем-то невидимым и прочным. Видимо, был виноват свет, идущий снизу - отдалившись, он перестал быть привычным Луковкиным, нескладным и большеруким соседом по лестничной клетке, знакомым с детства, с ободранных коленок, у этого, другого Луковкина было незнакомое лицо, четкий грифельный рисунок скул и совершенно чужой обиженно-усталый взгляд. Лицо было густо перемазано - ржавчиной и тенями. И Пашка, обмирая, подумал вдруг, что Луковкин оказывается чрезвычайно сильно похож на эту комнату со столбом посередине, будто он родился тут, в ржавой темноте, и вырос тут же, среди гулкого падения пузатых капель с потолка, среди шороха медленно наростающей пыли и хруста стареющего бетона, в двадцати метрах от солнца, от футбольных шлепков и шелеста велосипедных шин. Эта мысль была ужасной. Он смотрел, как Луковкин движется на фоне стены, то полностью растворяясь в ней, то проявляясь снова, причем проявляясь все реже и реже, как он, отойдя в противоположный угол, наклонился, уже почти неразличимый, раскорячившись по паучьи, заглянул в темный пролом, вдоль жирно блестящей рельсовой колеи. Глаза его блестели в точности как рельсы - словно сгустками остывшего жира были наполнены глазницы. Вдруг стало трудновато дышать. Свет от фонарика не освещал уже ничего, просто ограничивал видимое пространство. Это длилось всего мгновение - ощущение дикого нарастающего ужаса, потом оно вдруг свернулось в плотненький ком и перестало быть страшным, грязные стены, перевернутый фонарь, Луковкин, с замазанной бледной щекой... Чего мы здесь торчим, подумал Пашка. Глупо же... Пустой заброшенный подвал в здании старой постройки. Никто сюда не ходит. Потому что темно, грязно и далеко. И главное, незачем... Подумаешь - тайна. Паутина с тоннами пыли. Замучаешься отряхиваться потом. Брюки вон - как половая тряпка, Нинка права. Влетит теперь. Чувствуя себя рассудительным и взрослым, он принялся осторожно отряхиваться. Правда же - не пацаны ведь... Пару лет назад, конечно, прониклись бы восхитительной таинственностью места-о-котором-никто-не-знает, сподобились бы устроить здесь штаб, или что-то вроде, шмыгали бы сюда вечерами, таская сухари и свечи. Пару лет назад - да... Теперь же глупо. Все равно как выйти на улицу в шортиках и пройтись на виду у всех.
Луковкин же так и не повзрослел.
Нинка стояла, отвернувшись. Спина ее выражала - да провалитесь вы все... Пашка опустил робеющий взгляд пониже, на круглые Нинкины ягодицы, скорее угадываемые, чем видимые под складчатой школьной юбкой. Она словно почувствовала - крутнулась на носочках, поворачиваясь, отчего юбка прильнула к телу и ягодицы на миг обозначились довольно отчетливо.
- Вы как знаете... - сказала она. - А мне тут надоело.
Луковкин не отвечал, и тогда Пашка, хрустнув занемевшими плечами, добавил: - Ладно... Мы пошли... Генк...
Луковкин выпрямился и, вновь сделавшись похожим на обычного человека, сказал:
- Идите.
- Чего? - не поверил Пашка. - Ты что, не с нами?
- Нет. - сказал Луковкин. - Я не с вами.
Нинка преувеличенно горестно воздела глаза и всплеснула руками. Жест получился слишком театральный и она, рассердившись от этого, энергично покрутила пальцем около виска.
Пашка был, в общем, того же мнения.
Раздражало еще и то, что сам он, пожалуй, не решился остаться здесь в одиночестве. Ни за что. Ребячество, конечно, но засело как заноза. Луковкин же темноты не боялся никогда, даже в детстве. Даже в пионерском лагере, где скрипели, качаясь в темноте, старческие сосны. Пашке всегда требовался провожатый. Это странное необъяснимое превосходство рождало глухую зависть.
- Мы фонарь-то... того - заберем. - сказал он угрюмо.
- Ладно. - спокойно сказал Луковкин.
- Заблудишься ведь...Или лоб расшибешь.
- Да тут не обо что. - Луковкин повернулся стриженным затылком. - Вы - идите. Я ненадолго. Пройдусь вдоль рельсов и все. Очень хочется узнать, куда их тянули. И главное - зачем...
- Все равно же увидишь ни хрена в темноте...
- У меня спички. Идти можно на ощупь, а если найду что-то, посмотреть коробка хватит.
Нинка фыркнула выразительно и пошла в сторону выхода, шурша подолом. Словно не допуская сомнения, что за ней последуют. Пашка, ощущая момент некоего перелома, посмотрел на нее, на белые округлые колени, на чугунные завитушки волос, на то, как юбочные складки колышутся, намечая неуловимые изгибы, потом посмотрел на угловатые Генкины плечи, на торчащий из левого кеда носочный язык, тот снова скособочился и почти полностью нырнул в проем, цепляясь плечами за неровную арочную кладку. Рельсы терялись под ней, словно обглоданные темнотой. Конечно, было неправильно оставлять его одного. Что такое коробок спичек - тридцать неярких вспышек и все... абзац.
- Генка. - предложил он еще раз. - Ну... Куда ты со спичками.
- Паша. - разделяя каждую букву, сказала вдруг Нинка. - Паша, мне темно.
Он отошел и наклонился за фонарем. Металлический ободок стал горячим - не прикоснуться. Он перехватил рукой пониже, за пластмассовый стержень, внутри которого бултыхались батарейки. Свет сузился, превратившись в пятно на стене, потом оно скользнуло прочь, скопившись под ногами у Нинки неглубокой желтоватой лужицей. Видно, спросил он. Пойдем, выдохнула она нетерпеливо, надоело уже. Пусть ОН остается, если ЕМУ так хочется. Надвинулся сдавленный тесный коридор, похожий на кольчатую глотку. Нинка шла быстро, на ходу обстукивая запыленные каблучки. Они оставляли круглые дырочки и мягкая пыль, потревоженная движением, неторопливо заполняла их. Двадцать метров до солнца, подумал он, обреченно вышагивая следом.
- Я понял. - ударил вдруг в спину голос Луковкина. - Я все понял... Здесь убивали лошадей!...
Эта фраза, кроме своей абсолютной неожиданности, имела должно быть какие-то иные, необъяснимые магические свойства, голос, произнесший ее, обдал щекочущим набатным гулом, завихрилась невесомая пыль в углах, с высоты, с пористых ржавых балок, одновременно оторвались и полетели вниз пузатые набрякшие капли и, подобно ржавеющему дождю, с негромкими - пок... пок... - посыпались в рябую пыль, и она осела, подалась вниз, темнея и покрываясь оспинами, словно корка подгорающего пирога, а голос, уже договоривший фразу до конца все висел и висел, расходясь тугими кругами, искаженный нутряным каменным эхом и стены, которых он касался, начали так же непостижимо звучать и потек, задевая лицо, горячий воздух, пахнущий трубным железом, и что-то еще, невообразимо далекое, сокрытое в мрачных каменных глубинах, чуть слышно, но отчетливо захохотало... Что-то сместилось в сознании, Пашка одновременно шел за Нинкой, наступая на круглые дырочки ее следов, и вместе с тем, заслоняясь от медленно моросящих капель, падал в пухлую пыльную бездну, на дне которой, словно болотные пузыри, закипали и гасли холодные белые звезды. А потом, когда он почти упал, до него вдруг дошло, что он всего лишь споткнулся, и рухнет сейчас носом в пыль, насмерть что-нибудь отшибет и, уж конечно, раскокает фонарик, что немедленно и случилось. Он ткнулся в пол локтем и фонарик, зажатый в той же руке, грянулся рядом, рассыпавшись насмешливыми искрами.
- Ну и придурки. - громко сказала Нинка. - Какие придурки вы оба...
Он поднялся, кряхтя.
Локоть мозжило болью, такой старческой и нутряной, что рука воспринималась трухлявой валежиной. Хотелось отломать ее и отбросить - только бы не болела. Почти часовое лежание на полу облегчения не принесло. Совсем. Затылок набух холодом, как тряпичный куль. Весь этот час он пытался уснуть. Пытался изо всех сил, пересчитав миллионы овечек, прыгающих через изгрызенный прутик. Сон так и не пришел. Вместо сна он вдруг, непонятно почему, вспомнил Луковкина, которого оставил тогда в подвале, и с которым быстро и незаметно перестал дружить. Вспомнил Нинку, которая не менее быстро и не менее незаметно превратилась в шикарную крутозадую стерву, а потом уехала куда-то, ничего ему не сказав. Почему-то он вспомнил их, странный подвал, который нашел Луковкин, и блестящий отполированный ствол, проступающий сквозь кромешную темень. Что-то очень важное стояло за этим. Он обхватил тяжеленный затылок. Рядом трудно, с присвистом, дышал человек. Кровь выцеживалась сквозь бинты. Лежал умирающий Профессор - вытянутый и сухой. Тонкие щеки провалились внутрь и мутные глаза невидяще смотрели куда-то сквозь близкий потолок.
В центре комнаты, на свободном от лежащих тел пятачке, теснясь плечами стояли люди.
Лыков не понял сначала, в чем дело, но потом, тупо вглядевшись, увидел - Круглоголовый стоял посреди них, стиснутый со всех сторон, Парень в камуфляже, кривовато оскалясь, держал его под прицелом, а Санитар, возвышаясь напротив, медленно, по-крабьи, разводил свои огромные клешни, словно собираясь схватить и придушить. В одной из клешен он удерживал громоздкий черный пистолет и, довольно неуверенно прикоснувшись стволом, вдруг ткнул им в серые лохмотья Круглоголового, прямо в середину груди. Круглоголовый покачнулся под нажимом, но остался стоять, так же несоразмерно спокойно, словно все происходящее его не касалось.
- ...думаешь, да. - сказал Санитар.
Это, видимо, был конец фразы.
Круглоголовый пожал плечами.
Санитар, накручивая себя, еще раз ткнул пистолетом.
- Самый умный... А мы все тут что - идиоты?... Да?... Мы все делаем... А ты что сделал?... Я - на своих руках... - он говорил, задыхаясь. Щеки багровели пятнами. - Пристрелил ее, тварь... Как собаку пристрелил. Думаешь, мне ее не жалко?... Кто ты такой - чтобы решать? Кто тебе право дал?... Ты что себе думаешь... - сузил побелевшие веки. - Думаешь, ты - Бог?... А?...
Круглоголовый молчал.
Санитар остановился, с хрипом гоняя воздух через трепетавшие ноздри, коротко оглянулся через плечо. Парень в камуфляже быстро, кончиком языка обметнул губы, и шевельнул автоматным стволом. Дульный срез, облизанный пороховой копотью, едва не задевал затылок.
- Короче... - сказал Санитар. - Ты арестован. Оружие сдать...
Что-то похожее на тень улыбки тронуло губы Круглоголового. Сразу же пропало. Санитар, чудовищно раздувая ноздри, вглядывался в лицо. Бугры желваков надувались и опадали. Он был как взбешенный бегемот - маленькие яростные глазки, скребущая челюсть, каменная твердость жевательных мышц.
- Что в мешке? - спросил он и, взъярившись на ответное молчание, рявкнул, упираясь пистолетом в лоб. - Что в мешке, спрашиваю!?...
- Не трогай. - сказал Круглоголовый.
Санитар чуть отступил, загораживаясь пистолетом, и вдруг улыбнулся, показав сточенные до корней зубы.
- Так и знал!... Нет, я так и знал. Как только увидел твою рожу, так сразу подумал - этот что-то знает. Непрост, ох, непрост. Сидит среди нас - спокойный, как Будда. На все ему наплевать. На все с усмешечкой... - пальцы, сжимающие пистолет, белели от напряжения. - Меня не проведешь. Я знаю - если насрать на все, наверняка джокер припрятан. А... брат, прав я?... Вон сколько людей - и никому не насрать... потому что пусто в карманах. Нету джокера. Один ты такой... Ну, ничего!...
Он сделал быстрый знак бровями.
Парень в камуфляже шагнул по дуге, обходя сбоку, и автоматный приклад вдруг метнулся вперед, с сухим хрустом врезавшись в лицо, голова Круглоголового мотнулась в сторону и медленно вернулась на место, уронив рубиновую струйку от рассеченной брови. Он поморщился. Струйка усилилась, пересекая щеку и кровь часто-часто закапала со скулы.
- Еще! - сказал Санитар.
Приклад снова ударил, наотмашь, с оттягом, хрустнул свернутый нос, Круглоголовый всем телом накренился назад, но снова устоял, тряся головой и отфыркиваясь, как лошадь, только кровавые пузыри вспучились из разбитого рта. Санитар смотрел не веря. Кровь выливалась обильно, перетекая через подбородок.
- Что ж ты за фрукт такой?!... - сказал Санитар. - Ну - ладно... Дернется - убей его. - Медленно, не переставая целиться, стал нагибаться к мешку и тут Круглоголовый дернулся.
Выглядело это именно так - словно вздрогнул всем телом. И вдруг оказалось, что стоит уже в другом месте - за пределами тесного круга, куда не направлен ни один из автоматных стволов, и в одной его руке - пистолет, с наполовину отскочившей назад затворной рамой, и другая рука уже рвет пистолет из подмышки, и, вырвав, чертит в воздухе стремительную дугу, усатый военный поджимает голову, пытаясь спрятать ее между плечей, но не успевает, рубчатая рукоять буднично продавливает его висок и валит оседающее тело в сторону, тем временем затворная рама первого пистолета, сизовато курясь, прыгает назад, и опадает жирный огненный плевок, а Парень в камуфляже, складываясь как перочинный ножик, рушится на пол, и еще чей-то автомат выплевывает сдвоенный выстрел, не в сторону Круглоголового, в то место, где он только что стоял, в рикошетных вспышках выплескивается из стены горизонтальный кирпично-кафельный фонтан, и похожий, только алый, тряпично-кровяной, бьет из необъятной груди Санитара, он оседает грузно, теряя вдруг и объем и форму, а Круглоголовый, крутнувшись на пятках с механистичностью орудийной башни, снова сдвоенно стреляет - кому-то в лицо и еще кому-то, не успевающему повернуться - в затылок.
Это заняло время, отведенное на выдох.
Лыков потянул ноздрями изменившийся воздух, наполненный пороховым выхлопом и распыленной человеческой кровью, и услыхал, как топнуло сердце и зашумела в ушах нагнетаемая кровь, тотчас пришли остальные звуки - шорох оседающей одежды, звон долетевшей до пола латуни, и страшные мясные шлепки падающих тел.
Тонко шуршала выбитая из стен пыль.
Круглоголовый мотанул головой, словно отряхнулся - крупными брызгами отлетела кровь. Он промакнул рукавом, подбирая половинки разваленной надвое губы. Перешагнул через мертвого Санитара и встал рядом с мешком. Пистолеты он так и держал в руках. Потом, словно опомнившись, посмотрел на них, почти с ненавистью, Лыков подумал, что сейчас отшвырнет их, но не отшвырнул, а что-то сделал с ними, произведя два металлических резких щелчка, и сунул в чехлы под мышками. Он оставался совершенно один у окна, напротив распахнутого проема, за которым, торопливо набухая, изменялось небо. Лыков понял вдруг, что смотрит уже не Круглоголового, а смотрит именно на небо. И что все смотрят туда же... Облитый красным глянцем голый череп Круглоголового мешал, загораживая. Лохматые перекрученные нити проявлялись в небе, словно наплывая из невообразимого далека, сквозь полупрозрачную небесную муть, превращаясь из еле видимых волосяных проблесков в огромные, канатной толщины тенета, они соприкасались друг с другом, моментально срастаясь чудовищными узлами, обретая тем самым полное сходство с гигантской сетью, медленно планирующей вниз. Частые сполохи мелькали там - в вышине, жирными хлопьями проступал коричневый дым, тугие его кольца носило ветром и там, где нити касались этого дыма, они истончались и рвались, сворачиваясь подпаленными обрубками. Что-то далекое и невидимое пыхнуло в небе, разом, во всю ширь, и обдав стремительным искрящимся жаром, сразу угасло. Сухие черные струпья, появились, как снег, и полетели, кружась. Словно мгновенно выгорела до тла целая вселенная. Отвердевший воздух давил на лицо. В ушах стоял рев. Как от близкого водопада. Лыков различал в нем разные голоса. Орали все, даже раненые, заслоняясь бинтованными культями. Кто-то хрипел, по самые фаланги погрузив пальцы в пузырящиеся глазницы. Лыков не заметил, как оказался у выхода. Там было тесно, как в трамвае. Все лезли в проем одновременно, хрустели ребра, падали вывороченные кирпичи. Кто-то затихающе ворочался под ногами. Дышать было невозможно, как под водой, обручи ребер прогибались внутрь. Давили локтями - сразу со всех сторон. Кто-то грузно и неуклюже подпрыгнул, полез поверх, больно цепляя за плечи, его не то сбросили, не то повалились под тяжестью - всплеснули хватающие руки и канули... Лыков мельком увидел, как Круглоголовый пятится от окна. За ним творилось что-то невообразимое - пузырящиеся желтые волны летели отвесно вниз, излохмаченные канаты натягивались и рвались, гулко шлепая в небо излохмаченными концами, это была уже не сеть, падающая сумятица обрывков, перемешенная с пеплом. Воздух в конце площади кипел, дымно и нехотя полыхали космы оранжевой травы, швыряя длинные, долго не гаснущие искры. Внезапно за окном дымно помутнело, словно опустили закопченное стекло, и быстрые язычки пламени проросли сквозь кирпич. Затрещали, скручиваясь, волосы на головах. Толпа с визгом продвинулась еще на миллиметр и встала намертво - сразу несколько тел рухнули в проходе. Лыкова как прессом сжали плечами и вытолкнули прочь, полураздавленного и оглушенного. Он повалился на пол, под ноги кому-то, бегущему... Это был Круглоголовый, одежда на нем дымилась. Он ухватил Лыкова в охапку, может просто потому, что налетел на него, но отпускать не стал - рывком выдернул на ноги и потащил... Он почти ничего не видел - малиновый жар выедал глаза. Они бежали не к проему, а куда-то в противоположный угол. Перепрыгивая через мертвых. Нестерпимо воняло паленым волосом и горящими тряпками. Впереди была стена. Никакого выхода - трескалась нагретая штукатурка. Они умрут под этой стеной - Лыков знал это совершенно отчетливо, но отчего-то продолжал бежать, бежать что есть силы. Прилипали горячие подошвы. Круглоголовый тянул за собой, как буксиром. Он выбросил руку с пистолетом и выстрелил несколько раз в надвигающуюся стену. Эффект был, как от удара кувалдой - брызнул кусковатый кирпич, взвились раскрытые трещины, что-то дробно посыпалось с той стороны, Круглоголовый с разбегу ударил ботинком и повалился ничком в пробитую брешь, увлекая Лыкова за собой. Лыков дважды ударился распахнутым ртом о кирпичный угол, боль была дикая, зубы хрупнули, как фарфоровые, потом груда обломков навалилась сверху, ломая и калеча, он сделал какое-то нелепое плавательное движение, и вывалился в коридор.
Все вокруг осыпалось, дробясь и падая.
Он сжался и пополз.
Сквозь дыру в стене, облизав растресканные края, дохнуло пламя.
Что-то чадно полыхало за поворотом коридора, тонкие комариные писки тонули в сухом огненном треске.
Зашевелилась груда кирпичного боя и что-то поднялось, роняя обломки с плечей.
Лыков не узнал Круглоголового, возможно это и был кто-то другой, но он показал пистолетом в темноту коридора и заорал:
- Давай! Пошел отсюда!... Пошел!...
- Куда? - спросил Лыков, но Круглоголовый уже исчез. Загрохотало железо, он увидел перед собой ворота технического выхода, за которыми должен быть пандус, они были задвинуты, но не закрыты, как раньше, на замок, и их выгнутое железо гудело, все больше и больше вспучиваясь, словно какая-то громоздкая тяжесть накатилась на них с той стороны. Скрипя, подались внутрь болтовые головки, железо вокруг них вытягивалось заусеницами, звонко сыпанула отлетевшая клепка, металлический лист прорвался посередине и поплыл, заворачиваясь, и что-то бугристое, хитиновое, лязгающее поперло сквозь эту ширящуюся дыру, скуля и повизгивая.
Лыков бежал прочь, оглядываясь.
В стене коридора вдруг обнаружилась фанерная заплата двери, странно, что он не заметил ее ранее. Лыков ткнулся в нее. Закрыто. Он панически подергал за ручку, потом, разбежавшись, ударил ногой. Толстая фанера с хрустом подалась и спружинила. Стон рвущегося железа и натужное харканье достигло ушей. Он еще раз набежал на дверь, ударив всем телом. Сломанные зубы чакнули, соприкоснувшись. Он завыл и ударил еще раз. Створка отлетела и кривовато повисла. Темный шелестящий поток потек навстречу. Книги, увидел он. Великое множество книг. Рассыпающийся курган. Щелкали, распадаясь мягкие переплеты. Лыков полез через них, увязая ногами. Библиотека, что ли?... Черт, нашли же место для библиотеки. Ходить по книгам оказалось немыслимо трудно. Хуже, чем по болоту. Шаткий ворох рассыпался под ногами, непрестанное, хлипкое уползание, зацепиться было не за что, Лыков все и полз и полз, чувствуя себя мухой в сиропе, потом, внезапно, обнаружился гребень, он перевалился через него и скатился кубарем, корежа бумагу и картон. Внизу, у рассыпающего подножья он встал, зачем-то отряхнулся и побежал дальше. Вернее, попытался побежать. Было некуда. Противоположная стена отсутствовала, уцелевшая треснувшая свая подпирала верхние этажи, несколько метров чистого от книг пола еще оставались, далее пол обрывался, словно откушенный и сквозь спутанную арматурную бахрому был виден внутренний двор, заваленный сплошь битым камнем, бетонным крошевом, сизыми остриями торчали вверх металлические отломки, белел раскрошенный стекольный сахар, припорошивший хмурые лбы утонувших в мусоре строительных блоков. Лыков чудом сумел остановиться. Двор был замкнутым - маячила впереди глухая стена без окон, широкая, с ладонь, трещина змеилась по ней сверху вниз, исчезая под обломками, справа поднимались закрученные в спираль решетчатые фермы, темнели какие-то узкие длинные лазы у самой земли - то ли подвальные отдушины, то ли засыпанные доверху окна первых этажей, сам же двор, наподобие бухты вгрызался в здание, присоединив к себе лишенные перегородок этажи, и тот жалкий бетонный язык, на котором замер Лыков, висел над двором, словно доска для прыжков.
Разбегались черные трещины, сизая окалина арматуры просвечивала сквозь них.Каменное крошево внизу кипело, он не сразу понял, что это беззвучно трясется здание. Тренькали стальные поджилки, скребущие ручьи штукатурки стекали со стен. Где-то вверху рассыпалось уцелевшее стекло - полетели осколки, сверкая и красиво кружась.
Осторожно ступая - нависшая плита вполне могла отделиться и ухнуть вниз - он приблизился к самому краю. Символика была прозрачна до крайности. Намек, предназначенный идиотам. Он расхохотался бы во все горло, если бы не был так напуган. Книги, нагроможденный курганом человеческий опыт, за гребнем которого - конец мира, обрыв, высота, острые грани... Все зло - из-за книг... Это не походило на откровение Бога - слишком прямолинейно. Слишком безыскусно, словно кнопка на стуле. Не откровение - насмешка. Поскуливая, Лыков заглянул через лохматый от арматуры край. Двор лежал внизу, обморочно распластавшись, твердые углы готовно щетинились навстречу. Слишком высоко. Слишком. Он попытался сглотнуть вязкий ком в горле. Не получилось. Слишком высоко. Он разобьется. Расплескается по камням, как непроваренный студень. Он содрогнулся, представив - сломанный позвоночник, вбитые внутрь ребра. Хлопья внутренностей, расползшиеся в пыли. Даже если прыгать головой вниз - быстрой смерти не будет. Здесь никто не умирает мгновенно. Чаша наполнена - она должна быть испита. Он пятился назад, спотыкаясь об увесистые тома.
Что-то тяжелое упало, железно взгромыхнув. Ворота, холодея подумал он. Ворота упали. Почти тотчас взвыла раздираемая в клочья фанера, остатки двери, невидимые за книжным развалом, рассыпались торопливым дождем обломков, и книжный холм содрогнулся - твердое грузное тело, ударило в него с размаху, на мгновение замерло, словно прислушиваясь к бешеному биению сердца, потом шумно отдуваясь, полезло наверх. Оно, должно быть, было очень тяжелым, книжный холм заскрипел, проседая, теряющие страницы тома посыпались сверху. Лыков заметался по осыпающемуся краю. Кирпичная бездна прыгала внизу, ожидающе распахнулось пыльное пространство. Будь перед ним глухая стена, было бы легче. Да, насколько было бы легче. В стену можно вжаться и закричать, умирая. По крайней мере, не пришлось бы выбирать. Это настоящий ад - когда приходится выбирать. Из двух смертей. Между ними все равно нет никакой разницы. Можно прыгнуть вниз и расплескаться по камням, эта невидимая тварь скользнет следом, и начнет меланхолично и тупо подъедать его изломанное тело. Как корова, мусолящая простынь. Непредставимо. И все равно приходится выбирать. Отсутствие стены было пыткой. Рассыпающийся холм трясся, книги падали сверху. Увесистый том шлепнулся рядом и раскрылся. Тараканами сыпанули черные буквы. История одного предательства. Шопенгауэр. Взметнулись над гребнем мясистые волосатые лапы, с тусклыми крюками на концах. Лыков упал ничком, обхватил пальцами торчащие стебли арматуры и, перевалив тело через край, свесился вниз. И сразу увидел хмурую балку, наклонно прислоненную к стене. До нее было - две вытянутых руки. Лисица и виноград. Он что есть силы раскачивался, чувствуя, что вот-вот оборвется. Сбитые ладони соскальзывали. Когда из-под ногтей ушли последние миллиметры - швырнул тело вперед. Балка чуть приблизилась и начала уходить вниз, он падал параллельно ей, но каким-то чудом сумел дотянуться, ладони наждачно шаркнули по бетону, оставляя красные мазки, он проелозил так несколько метров, прежде чем сумел обхватить балку ногами. Колени ожгло, затрещали брюки, разодранные на паху, забывшись, он стиснул обломки зубов, навалилась обморочная дурнота, и он, боясь, что сорвется, вяло обжался вокруг балки, скользящий зазубренный край рванул щеку, потом - словно невидимый гигантский молот опустился на крышу здания, брызнули и посыпались, обгоняя его, первые обломки, пухлое облако раскрошенного кирпича вздыбилось и опало, несколько угловатых кусков ударило по плечам, балка дрогнула и загудела, как басовая струна, его швырнуло прочь, но дно колодца было уже рядом - он плашмя рухнул на кирпич, и замер, пережидая прилив боли... Потом перевернулся и поднялся, пошатываясь...
Вокруг плотным одеялом висела пыль. Ничего не было видно. Корчились шаткие тени. Кирпично-багровые завихрения сменяли друг друга. Сверху текло - сухой колючий поток. Бритвенно резало засыпанные глаза. Лыков старался не дышать и все равно - грудь раздирало мелкими коготками. Не обращая внимания на крупные обломки, которые падали вокруг - инстинкту самосохранения давно был положен предел - он брел через двор. Переставлял ноги. Все равно - куда. Смятое перекрученное железо строительных лесов, выступив из пыли, преградило путь - он задел его плечом и зашагал дальше. Откуда-то, из оглушенного звона внутри головы, всплыло вдруг: _это только начало_ фраза, непонятно кем сказанная, была вырвана из контекста, непонятно, что означающая, не имеющая ни начала, ни продолжения, но среди рассыпанной пустоты она обрела вдруг непостижимый смысл, даже целую вереницу смыслов, матрешками вложенных одна в другую, и все мысли сгрудились и запрыгали вокруг нее... _ начало_начало_начало_... до ломоты в затылке, до сладкой оскомины на сломанных зубах, она, эта фраза была осью, на которой вращался мир, со стуком смыкались шестерни, проворачивались дырчатые колеса, похожие на червяков цепи, с натугой подрагивая, уходили в гулкую темноту... наваливалось пустое, лишенное звезд небо, медный солнечный диск тускнел, остывая по краям, растворяясь в небе на одну треть, и вода становилась полынью, и вся трава зеленая горела и валил жирный дым от кладезей, и бездна клокотала, испуская прозрачное марево огня, и целый мир, огромный и непостижимый, созданный из этой фразы и ради этой фразы, корчился, сворачиваясь внутрь себя. Это был конец всему. _Это было начало всего._ Время, место и причина сливались в одно, а потом это одно замыкалось в окружность, сужалось до точки, до математической абстракции, и наконец, выходило за пределы вычислений. Это было сумасшествие, неподъемный груз, пустота между Символами, скрывающая миллионократную информационную нагрузку. Оседала горькая пыль. Падали обломки, брякая и рассыпаясь. Это была боль. Искаженность восприятия, неточность понятий. Двоякая терминология. "Лингвистическое удушье". Иная понятийная структура. Иные следственные связи. Невозможность определения. Невозможность внятных объяснений. Теорема, отвергаемая составными частями. Глухое крепнущее раздражение. Жестокая несостоятельность наглядных примеров. Это было бессилие. Бессонница, искусанные губы. Безбрежное стеклянное море, семь чаш гнева, пролитых ниц. Лыков дошел до стены, почти невидимой в пыльном хаосе, оперся плечом и пошел вдоль нее, потом через какой-то нелепый звездчатый пролом - словно просверленный гигантским буром - проник внутрь здания. Там был обрушенный квадрат межэтажной шахты, и сходились в него черные жерла трех коридоров. Без колебаний Лыков углубился в первый попавшийся и зашагал в гулкое темное нутро. Немного света сюда проникало - сквозь частую перфорацию под потолком. Чуть теплились мутные пятна. Откуда идет этот свет, Лыков даже не думал. Он был как кукла, из которой выдрали набивку. Комок пустоты неторопливо оттаивал внутри головы. Эта чудовищная неохватная мысль, это мгновенное зарево понимания, едва не растворившая его в себе. Все силы уходили на то, чтобы стоять прямо. Ломко подгибались колени. Босые ноги хлюпали, кровь сочилась из-под штанины, рана была, видимо глубокой, но боли он не чувствовал. Крохотный краешек истины. Это едва не убило. Теперь оттаивало вязким комком. Слезилось влагой из глаз. Исчезало навсегда. И хорошо. Не хочу, подумал он. Что именно он не хочет, было неясно, но сил на эту, вторую мысль, уже не оставалось. Просто не хочу. Ничего. Коридор медленно надвигался, размытые световые пятна плыли мимо. Странные муаровые узоры тягуче дрожали в них. Редкие жидкие лужицы рябили в выбоинах. Углы на поворотах прорастали зеленоватым мхом. Тянуло плотным сырым теплом, левая стена коридора была чуть теплее правой, соответственно мох на ней топорщился гуще. Сознание отмечало эти детали, совершенно не тревожась о сути. Не хочу. За -надцатым поворотом обнаружились пучки труб, протянутых под потолком, свет померк, паутина свисала с них мертвыми языками, похожими на отросшие бороды, дальше - больше, она покрывала весь потолок, свет просеивался совсем тусклый, Лыков с трудом угадывал очертания коридора, кое-где паутина свешивалась очень низко, но почему-то не сплошным пластом, а обвислыми языками. Словно разорванная... До него вдруг дошло, что она действительно разорвана, причем как раз на высоте человеческого роста, и он заторопился вперед, загоревшись неясной надеждой... Поворот... еще поворот... Еще... Паутина висела, портьерами обрамляя проход... Отдельные ее языки заметно покачивались. Кто-то прошел здесь совсем недавно. Лыков перешел на шаткий небыстрый бег, чувствуя как телу возвращается чувствительность и боль... Саднило лицо, распирающая боль полосовала ногу. Движение за поворотом. Выливался навстречу жидкий спрессованный свет от мощной промышленной лампы. Самой лампы видно не было - паутина укутывала ее, выпуская наружу лишь яркое световое пятно. Но его было вполне достаточно - Лыков пробежал вперед, прикрывая привыкшее к полумраку глаза, вляпался в свежий, не потревоженный паутиновый пласт, содранные пальцы ожгло, он поспешно отодрал налипшие нити, и пробежав еще чуть вперед, остановился как вкопанный...
Размашисто топнуло сердце - и тоже остановилось.
Он увидел лишь часть приземистого напружиненного туловища - остальное скрывала паутина - но и этого было достаточно. Подрагивали хитиновые наросты вдоль хребта, негромко стукая друг о друга, гладкий, словно полированный наболдажники трости, сустав торчал вертикально. Твердые веревочные вздутия мышц трепетали - тело, подвешенное между ломаными линиями ног, чуть раскачивалось. Бесстыдно торчал куцый костяной огрызок у округлого зада и бугрился спекшийся рудиментарный рубец на месте, где предполагался анус.
Саранча медленно и неуклюже обернулась - насколько позволяла короткая кольчатая шея - и посмотрела через плечо. Лыков, обмирая, увидел два своих перевернутых отражения в лоснящихся костяных наростах, пучившихся на месте глаз. Бугристая морда чудовища действительно напоминала человеческое лицо, какие-то мелкие детали совпадали - например, очень человеческими были костяные полоски бровей, они почему-то выделялись сразу из многочисленных наростов и вздутий и были чуть изогнуты кверху, словно в трогательном удивлении. И очень человеческим был интеллигентный подбородок под кошмарными растопыренными челюстями. Эта похожесть, вызывающая странное чувство нереальности, длилась всего мгновение - она мелко чакнула хищным нетерпеливым ртом, стригущим движением дернулись боковые жвалы, и выпустила вдруг клейкие слюнные струйки. Раскрылись широкие провалы ноздрей. Обрывая занавески паутины, она развернула туловище в тесноте коридора - передние, стрекочущие когтями лапы, чиркая прошлись по стене. Лыков осторожно пятился. Отчего-то она медлила. В принципе, Лыков ее понимал - куда он денется. Внутри закипал пузырящийся, как от щекотки, смех. Надо же - сам пришел. Догонял, торопился. Успел. Всю жизнь, если подумать, всегда торопился куда-то. И вот - успел... Бороды паутины, за которые он задевал плечами, падали, налипая на лицо. Он не обращал внимания. Саранча приподнималась на лапах. Глазные кости источали ртутный отблеск. Выплескивалась жадная слюна. Чего она ждет? Расстояние одного прыжка. Он, наверное, и вздрогнуть не успеет. Боль будет жуткая. Он продолжал пятиться. Куда она вцепится? Ноги? Лицо? Хотя, наверное, он рефлекторно закроется руками... Значит - руки... Локтевые артерии в первую очередь. Это опасно. Кровь. Впрочем - вздор... о чем это я - геморрагический шок не развивается, это уже понятно. От потери крови здесь никто не умер, насколько я знаю. Она просто выливается. Как вода. Господи, подумал он, только не в пах, как тому несчастному. Только не это... Барсуки, потревоженные в норах, бросаются в пах. Потому что - пахнет. Так говорил дед - льняная борода и хитроватые льдинки в глазах. Подмой клубни - на барсука идем. Чтоб самцом не пахло. Сам он в это не верил - потому и не мыл никогда. От меня, старого, какой запах - сожаление одно... Мой, не мой, все равно туда попытается куснуть. Барсук - животное подлое. Не столько победить, сколько унизить. И имя у него - подходящее. Поэтому - обмотанное одеялом колено вперед, пусть вцепится в колено, а мы его - палкой по затылку... Смех пузырьками истерики проносился по венам. Как много почтения своему паху. Как много опасений за его сохранность. Словно он еще может понадобиться зачем-то... Ха-ха-ха... Пятиться с выставленным вперед коленом было крайне неудобно. Смех душил, воздуху в перехваченной спазмами гортани не хватало, и он глуховато перхал, похожий больше на неглубокий горловой кашель.
Лапы дрогнули, сгибаясь в скрипучих натянутых суставах, Саранча просела мордой вперед, задирая кверху кургузый огрызенный зад.
Все! - обреченно подумал Лыков. - Сейчас!
Саранча развалила надвое зубатый рот и произнесла что-то - долгое и рокочущее. Именно произнесла. Это было настолько неожиданно, что Лыков споткнулся и замолчал. Щекочущий смех опал, словно грязная пена. Он медленно распрямился, подрагивая выставленным коленом. Саранча сохраняла каменную неподвижность, только громко шипела слюна, вытекая из-под дырчатых щек. Лыков даже не удивился, увидев Круглоголового. Тот выступил, словно из стены, из-за нагромождения паутиновых покрывал, их драпирующих. Кровяная корка на его черепе успела подсохнуть, и отлетала тонкими чешуйками, оголяя розовую обваренную кожу. Сломанный прикладом нос был кривовато вправлен - пучился сквозь кожу острый, как птичий клюв, горбик. Свисала рука, оттянутая пистолетом. Он придвинулся и встал рядом, покачиваясь. Саранча шевельнула жвалами. Звук повторился. Абсолютно нечеловеческий, прыгающий, но ясно интонирумыей. Круглоголовый медленно кивнул, наклоняя череп. Лыков снова ощутил мгновенную дурноту, как тогда, во дворе, под душным пледом кирпичного обвала. Это, несомненно, была речь. Пистолет смотрел стволом в пол. Ярко алел флажок взведенного предохранителя. Сквозь прорези в рукояти блестели бутылочные тельца патронов. Лыкову казалось, что он сейчас упадет. Саранча снова шевельнулась и тотчас дернулась, полуподнявшись рука с пистолетом. Звук, испускаемый кольчатой гортанью, надвинулся и затопил. Нотки кромешного полного одиночества страшно проскакивали в нем. Тоска, понял Лыков. Тоска, сводящая с ума. Голая площадь, колючая пыль, ветер, метущий обрывки. Одинокий бег - от края до края. Пустота вокруг. Словно отсутствие воздуха. Это было неправильно - пустота вокруг. Должно было быть по-другому - должна быть теснота, слитные прогибы тверди земной, мелодия топота, единый ритм миллиардов движений, спаянных в одно, общий бег, общая цель - от края за край. Пустота - это боль, смятение. Тоска. Черный пепел траурно опускался с неба, засыпая обугленные до черноты кочки на площади. Хрустел выгоревший хитин, раздувались провалы ноздрей. Одиночество. Лыков судорожно вцепился в спину Круглоголового и обвис беспомощно. Натянулась и опала струна внутри позвоночника. Падали вязкие комья с перекрещенных клыков - затрещав сросшимся хитином, Саранча развернулась в проходе и ушла прочь.
Ушла.
Тонко колыхнулась потревоженная паутина.
- Отпусти, - сказал Круглоголовый, убирая пистолет. - Отпусти же... Ну...
Лыков с трудом разжал побелевшие пальцы.
- Если хочешь сесть - садись. - сказал Круглоголовый.
Лыков пожал плечами и плюхнулся на твердый пол.
- Если хочешь стоять - оставайся стоя. - сказал Круглоголовый.
- Я не понимаю. - сказал Лыков, поднимаясь. - Господи... Я не понимаю... Отчего все говорят загадками? Я ничего не понимаю... - он подумал и опять уселся, навалившись спиной на стену. - Я же человек. - сказал он, всхлипывая. - Просто человек, понимаете? Мне ничего этого не надо! Ничего не надо, понимаете?...
Он действительно так думал. Не надо ничего! Череп трещал, раздаваясь по сросшимся швам. Круглоголовый, угрюмо улыбаясь, вел его по некончаемому коридору. Он сбился, считая повороты. Паутина то исчезала, открывая голый крашеный потолок, то нарастала вновь и тогда приходилось продираться сквозь шелковые дебри, роняющие невесомую пыль. Паутина рвалась со звуком, напоминающим человеческую речь. Лыков понял это и начал прислушиваться. Это бывает, говорил Круглоголовый. Последствия. С теми, кто наиболее восприимчив. Я такое видел - жуть. Хотя специалисту должно быть интересно. Был здесь один такой. Светило. Хлестал пар из продырявленных труб и с тяжелым стуком падали пузатые капли. В них тоже была речь. Когда нагрузка на логический аппарат превышает пороговое значение, мозг, спасая себя, пробует отключиться. Это встроенный механизм защиты. Но забытье невозможно в этом мире, ни сон, ни потеря сознания, поэтому и происходит череда отключений-включений. Сплошная непрерывная трель. Совмещение парадоксов. Я и сам толком не понимаю, как это возможно. Восприятие плывет. Это словно ворох фотографий вывалили на стол, и начали перемешивать. Ты еще не видел снов наяву? Эй? Эй!... Трещал паутинный шелк, громко расщелкивались секунды, слова катились горошинами. Свет темнел и усиливался. Наваливалась грохочущая тишина. Скворчание крови в ушах смешивалось со сдвоенным топотом, со шлепками шагов, в этом тоже была речь. Лыков шел сквозь нее, как сквозь водяную толщу. Два противоположных состояния, совмещаясь локусами, порождают третье. Мозг - очень сложная штука. Не просто - вкл-выкл. Мыслительные процессы обладают инерцией. Они не могут просто так взять и прекратиться. Или начаться из ниоткуда. Требуется время - набирать номинальную мощность, гасить стохастические колебания. Темный лес. Но в паузы сознания вываливается что-то - точайшие пленочки огромного Знания. Что - почему? - смешавшись, спросил Круглоголовый. - Нет... это-то как раз, понятно. Информационно поле-то - общее. Лыков зажмуривался и продолжал видеть его сквозь затворенные веки. Шевелилась паутина, светился зеленоватый мох. Оборванные провода нагревались под штукатуркой. Кто-то над самым ухом, капризно и громко просил пить. Профессор закатывал мутноватые бельма, ему было очень плохо, асфиксия, он умер у Лыкова на руках. Вечность назад. Я надеялся, что этого не увижу, сказал он. Сами убиваем друг друга. Словно некому больше. Я так надеялся... Закрылись высохшие, в синюшных прожилках, веки. Листопад шелестел над миром. Профессор уплывал, подхваченный желтым сумрачным ветром. Тяжело и злобно, как отравленное животное, подыхал Санитар. Скрипели квадратные челюсти, выкрошенный зубной камень просыпался на подбородок. Воспламенился воздух и тугое пламя забило распахнутый рот... Многие другие... Действительно, как рассыпанный ворох фотографий. Беспорядочный ворох. Месиво. Суматошное мелькание. Придвинулось - близкое слепое лицо Саранчи, хлещущая из пасти пена. Это просто инстинкт. - сказал Круглоголовый. - рефлекс слюноотделения. Они вечно голодны. Созданы такими. Почему она не напала? - спросил Лыков. - они ведь созданы - нападать и мучить... Ни ты, ни я не знаем, для чего они созданы. - возразил Круглоголовый. Голос его был сух, а губы неподвижны. Людям свойственно искажать услышанное. Религия - яркий пример. Столько говорится о смирении, о побежденной гордыне, и все равно раскаявшийся грешник ставит себя в центр мира. Этот эгоцентризм неистребим. Если и признается высшая сила над собой, то только затем, чтобы объявить себя единственным ее созданием. Апофеозом творчества. Пределом совершенства. А ты в этом не уверен? - спросил Лыков. - Не уверен. - ответил Круглоголовый. - Мне непонятен и неприятен творец, вечно лицезреющий одно и тоже полотно. Пусть даже любимое. Пусть даже самое лучшее. Творчество - это направленный процесс. Когда оно останавливается - оно перестает быть творчеством. Превращается в любование. Мне более близок творец, например, стыдящийся юношеских стихов. - А наука? - спросил Лыков. - Наука - это та же религия. Правда, имеющая несколько иную цель. Раскрыть все свойства сущего, овладеть методами и, в конечном итоге - сравняться с творцом. То есть - встать на его место. Опять эгоцентризм. - Мне не нравятся такие рассуждения. - сказал Лыков. - слишком далеко они могут завести... Они и заводят. - сказал Круглоголовый. - заводят и - бросают... одного в темноте. Ты же слышал - Крик! У каждого существа есть собственный ад. Физическая боль - только один из множества аспектов. Одиночество - как это должно быть ужасно для них. - Они что, все сгорели? - спросил Лыков. - Скорее всего - все... Ну, может быть, осталось несколько тварей, случайно укрывшихся в подвалах. Это не имеет значения. Они, конечно, очень опасны. Но... убить одиночную тварь не так уж сложно. Так, что сейчас снаружи относительно безопасно. - Снаружи?...спросил Лыков.- А что там - снаружи. - Сгоревший Мир. - не совсем понятно ответил Круглоголовый. - Ветер и печаль. Ладони, полные горького праха. - Мы туда идем? - спросил Лыков. - Да. - сказал Круглоголовый. - Хотя - нет! Ты идешь один. - Зачем? - Несколько часов у тебя будет... - сказал Круглоголовый. - Прежде, чем разверзнуться... ну да ладно... Стоит поторопиться. Тебе нужно найти неразрушенное здание... Относительно неразрушенное... Нужно будет зайти в него. - И все? - спросил Лыков. - Все! Зайти и встать у окна. Тогда - зажжется свет и начнут приходить люди. Они будут приносить с собой какие-то вещи. Чаще всего - совершенно бесполезные. Иногда - оружие. Так что материальная база приложится. Некоторое время - пока более сильные тебя не сомнут - ты будешь у них главным. Абсолютная власть, - он слегка улыбнулся. - Говорят, она ценится куда выше денег. - Так просто? - сказал Лыков. - Конечно... Вообще, большинство человеческих проблем - это тьфу... - он сдул с ладони щепотку воображаемой пыли. - Немного упорства, уверенности в себе и совсем чуть-чуть везения...Построить Империю вовсе не сложно тому, кто по настоящему этого хочет. Человеческая история много раз это доказывала. Можешь провозгласить себя кем хочешь. Вестником Бога, например. Многие так и делают. Причем совершенно искренне. Ты ведь уже знаешь об этом мире куда больше остальных. Вот и заяви - громогласно. Придется, правда, много чего пообещать. Главное - побольше туману. Народ это любит. Выдели нескольких избранных, скажи им что-нибудь вроде: "идущие за пастырем спасутся" - пускай роют землю. В общем, все как обычно. Учебник истории за шестой класс. - Зачем все это? - спросил Лыков. Круглоголовый пожал плечами. - А ты? - спросил Лыков. - Ты куда? - Я ухожу, - сказал Круглоголовый, поправляя серую мешковину на плече. - Уходишь? - не понял Лыков. - Куда ты уходишь? - Не куда... - сказал Круглоголовый. - Просто ухожу. Отсюда. Прочь. - В смысле - совсем?... Из этого мира? - Круглоголовый кивнул. - Ты действительно можешь отсюда уйти?! - пораженно спросил Лыков. - К сожалению, могу... - Вернуться на Землю? - На какую Землю?! - взорвался Круглоголовый. - На какую Землю, черт тебя дери. Ты как глухой. Ты что - так и не понял ничего. - он раздраженно взмахнул рукой и отвернулся. - Невозможно обрести что-то, ничего не отдавая в замен. Тукали глухие шаги, рвалась паутина. Напряженно клокотало в трубах. Шелушились подсохшие раны на затылке. Они шли и шли. Километры вытягивались под ноги. Мелькали замшелые углы, отсекая горизонты новых пространств. Обратный путь невозможен. Это закон. За спиной рушится вселенная. Горят мосты, падает ничком литое зарево. Кровавые отблески уплывают по сонной реке. Разбегаются потревоженные жуки. Гнилые жабьи глаза преломляют тревожный огонь. Человек меняется с каждым поступком. Чем значимее поступок, тем глубже изменения. Другое время, другой взгляд. Все течет, точка отсчета, как лунный стержень, пронизывает тягучие воды, страшная суставчатая ива летаргически наклоняется к воде. Другая вода. Блестит, словно смазанная жиром. Трухлявая колода, упавшая поперек течения, шипя растворяется в нем. Листья испаряются, не долетая. Кислотные пузыри сочатся из-под творожистых откосов, и берега - другие, полчища одинаковых шаровидных растений спускаются, теснясь, к фиолетовой глади. Человек изменился и изменилась вселенная принадлежащая ему. Невозможно войти в одну реку дважды. Не в реку, а в воду, - поправляет Лыков. В реку - можно. Только это будет совсем другая река. Чужая. Он помнил - лоснящаяся поверхность. Не то, что войти - прикоснуться было превыше сил. Пусть течет себе. Не понимаешь? Невозможно встретить старого друга, после долгих лет заочной напряженной ссоры и - не ощутить неловкости. Невозможно вернуться к прежней женщине и любить ее так же, без поправок на прошлое, обязательно всплывет какая-либо скользкая муть. Невозможно, говорю тебе... Естественно, речь идет о настоящих чувствах, суррогатные состояния в расчет не берутся. Много чего невозможно. Мир несовершенен. Это вытекает из его устройства - обратный обмен невозможен, даже при согласии сторон. Это как блестящая теорема, опровергаемая доказательством от обратного. Наверное, этим и объясняется раздражение Бога. У него есть свой личный кромешный ад. - Вы видели его? - немея губами спросил Лыков. - Вы... ты... видел Бога?! - Я - атеист, - ответил Круглоголовый. - Я не верю в мудрого старика с бородой, сидящего на престоле небесном. Но - этот мир создан... И еще другие... не важно. Он создан, он существует, а значит - он совершенствуется, идет созидательный творческий процесс, а значит, существует нечто, его породившее. Создатель. Творец. Космическая сила. Можно бесконечно жонглировать терминами. Для простоты я называю его Богом. Мы пришли...
- Что? - не понял Лыков.
- Мы пришли. - сказал Круглоголовый. - За следующим поворотом дверь. Петли наверняка прикипели, но если поднатужишься - откроешь. Я не знаю, что там - но просто беги вперед. Старайся пореже дышать и поменьше поднимать пепла.
- Подожди, - затараторил Лыков, цепляясь. - Ты и правда можешь уйти?... Правда?... - Круглоголовый нетерпеливо дернул порезанной шекой, проклюнулись тугие рубиновые капельки. - Зачем же ты приходил?
- Хламида скитальца тесна и неудобна! - произнес Круглоголовый, не двигая губами. - Коснувшийся ее - проклят, как посягнувший на одно из свойств Божьих. Я думал - мне удастся... если не исправить, то хотя бы искупить... Я ошибся!... У меня не хватает сил - остаться!... Чтобы носить одеяние Бога - нужно перестать быть человеком... Ну... довольно. Иди! - громко сказал он. - Иди же... Время, отпущенное миру истекает. Мои слова не прибавят к нему ничего. Иди!...
- Все будет, как ты говоришь? - спросил Лыков. - Здание... окно... свет и люди... Так все и будет?... Ты не ошибся?...
- Видишь ли... - сказал Круглоголовый, разводя руками. - Случилось так, что и мне оказалось нечем поклясться!...


(C) Николайцев Тимофей 2005


 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"