Николайцев Тимофей: другие произведения.

Последний день Смещения

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Опубликовано в журнале "Порог". Номинация на премию "Бронзовый Икар", за настоящую научную фантастику, 2008 г.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ СМЕЩЕНИЯ






Антон так и не понял - сам он споткнулся и упал, или капитан скомандовал "стой" и они присели, а потом повалились наземь. Голова уже напрочь отказывалась соображать. Крайняя степень усталости. Тело еще можно заставить двигаться, а вот мысли заставить ворочаться - уже вряд ли. Ощущения притупились, сам себе Антон казался похожим на сверло, которое преодолело деревяшку и уткнулось в бетонную стену - можно бодро изображать какие-то действия, не продвигаясь при этом ни на миллиметр. Отчаянно ныло затекшее плечо. Антон сделал вялую попытку его размять. Пальцы были как деревянные. Вминались, словно в тесто. Проклятая "дура", подумал Антон, расплющила все плечо.
- Не спать. - жестко предупредил капитан. - Увижу, кто носом клюет!...
Не увидишь, снова подумал Антон. Темнота была - хоть глаз коли. Кошмарные перепутанные звезды сияли ослепительно, но вхолостую. Их свет был словно нарисован на твердом небе. Люди в этом свете виделись смутными силуэтами. Просто не верилось в их существование.
Антон пощупал землю вокруг себя. Сухая трава пружинила под ладонями. Он надавил посильнее и ощутил твердость и холод подмороженной земли. Какая-то осенняя лужайка что ли? Ни черта стало не разобрать. Земля холодная - это плохо. Антон с усилием приподнялся, убрав зад от земли. Застыл, покачиваясь, на корточках. Сидеть так было труднее, но застудить спину или колени - намного хуже. Если прихватит поясницу, он просто не дотащит "дуру" до следующего ночлега. Он снова пошарил ладонями вокруг. Зачехленная "дура" нашлась неожиданно далеко, Антон даже испугался мимолетно, что чуть ее не потерял - придвинулся вплотную к шуршащему брезентовому боку, осторожно, чтобы не звякнуть металлом, обнял за кожух ствола.
Потом силуэт капитана придвинулся вплотную - Антон послушно округлил глаза и показал, что не спит. Капитан кивнул и неслышно скользнул дальше, к Спичкину. Антон прислушался, раздастся ли шлепок пощечины, но не раздался. Спичкин тоже не спал. Капитан все-таки железный. Железный. Никогда не спит что ли? Гофман сказал как-то, что это необходимо - обходить каждого на марше. Необходимо обходить. Не просто пунктик такой и не стремление задавить панику рутиной. Однажды, сказал Гофман, так вот потеряли одного гражданского. Шли через африканский тростник, кому-то почудилось движение в траве. Остановились, а того моментально сморило. Уже стало инстинктом - легли, значит можно спать. Ночь была такая как всегда - ярчайшее небо и полная непроглядь впереди. Да еще и тростник. Все поднялись, а он не поднялся, только при перекличке отозвался машинально. Так и ушли...
Потом искали - бесполезно. Все ведь меняется. Ни направлений не существует, ни ориентиров. То, что вне пределов видимости, текуче, как ртуть. Когда шли назад и тростника уже не было. А что было, сразу же спросил Спичкин. А какая разница, удивился Гофман. Но Спичкин запросил и заканючил, дескать очень важно, нужно понять алгоритм изменений и так далее, легче было ответить, чем отвязаться, да Гофман и не помнил, что оказалось на месте того тростника. Не помню, сказал Гофман, что я тебе, архив ходячий, все запоминать. Вроде кусты какие-то, колючие мля... А место точно было то же самое, не отставал Спичкин. Легко ведь направление потерять. Чуть-чуть не довернули и все... Уверен?... А сколько времени прошло, вернулись сразу же?... далеко ли успели уйти? Никак не могу понять зависимость изменений - от времени или от удаленности от наблюдателя. Минут пятнадцать-двадцать, сказал Гофман, тысячу шагов без малого. И что, спросил Спичкин, никаких промежуточных изменений? Ну там - остатки тростника, например, или обрывки какие-нибудь... солома... Нет?
Антон покрутил чугунной головой.
Спичкин не исчерпаем. Сколько дней прошло с того разговора? Сколько тысяч шагов? Сколько тростника, песка, снега, пахотных угодий. Всякого леса сколько...
Сейчас под ногами осенняя лужайка. Что будет дальше? Что было до этого? Полнейшая чехарда в голове, не вспомнить и не угадать. Мозг всего этого не умещал.
Отрадно хоть, что осталось в мире что-то неизменное. Капитан - железный, Гофман - угрюм, Спичкин - неисчерпаем.
Антону показалось вдруг, что вокруг слегка посветлело. Он уже видел Спичкина целиком. Тот сусликом окостенел на корточках. Дужки очков разъехались и от этого лицо выглядело перекошенным. Хрустнула трава под подошвами, Спичкин даже не шелохнулся, и Гофман, чья очередь была идти замыкающим, прошел крадучись вдоль их маленькой колонны. Автомат его качался на ремне, обостренным от недосыпа обонянием Антон уловил густой запах металла и смазки. На всякий случай он снова округлил глаза, но Гофман даже не посмотрел в его сторону, пару шагов спустя он снова превратился в неосязаемый силуэт - и силуэт капитана придвинулся к нему. Оба присели.
- Что там? - чуть слышно спросил Гофман.
Капитан помедлил с ответом.
- Точно не знаю. Не нравится что-то.
- Живое? - шепот Гофмана отвердел.
- Нет. - капитан снова помолчал, словно перекатывая во рту камушки мыслей. - Изменения. Да, точно... Изменения...
- Ну и что?
- Не знаю. - повторил капитан. - Не знаю. Очень сильные Изменения, очень. Словно что-то чужое. Не хочется туда идти. Странное чувство. Впереди и слева. Словно шершавое на вкус. Я так вижу.
Он вопросительно посмотрел на Гофмана. Тот хмурился, соображая. Конечно, "я так вижу" - это не довод. Столько тащились сквозь темень, устали, как собаки и вдруг - "я так вижу". Что ж теперь - назад поворачивай. Антон подумал, что он так бы и сделал. Добрести до ближайшего Изменения, господи, пусть это будет, обычный подмосковный березняк с толстенным матрасом из прелых листьев, зарыться в него с головой и заснуть. Ну ладно, пусть не березняк, березняк - это слишком жирно, это как подарок, пусть будет хоть тростник, хоть колючий травяной ворс саванны, что угодно, лишь бы заснуть. Выставить караул, он даже согласен караулить первым, но потом - спать. Уйти только с этой мерзлой поляны - надо же, воздух над ней умеренной температуры, когда стоишь вроде бы и тепло, но ляжешь и околеешь за ночь. Утром - точно уж не подняться.
Это была идея Спичкина - одна из очередных его безумных и крайне утомительных идей. Многодневный безостановочный марш. Проверить подвержены ли Изменениям географические координаты или же они затрагивают только ландшафт. Сохранились ли на планете часовые пояса. Вообще вся это затея была жидкой кулебякой. Водица вместо логических построений. Слишком много "допустим", слишком много "а вдруг". Капитан клюнул на это только от отчаяния. Нужно было что-то делать, как то решать ситуацию или хотя бы понять ее. Военные так устроены - им необходимо действие. Бездействовать можно, только выжидая момент.
Сейчас он молчал, лихорадочно соображая.
- Мы должны двигаться прямо. - напомнил Гофман. - Мы так условились.
Капитан молчал.
- Мы можем двинуться в обход. - сказал Гофман. - Но я не гарантирую, что выйду на прежнее направление, если трасса будет ломанной. Мы можем сделать пологую правильную дугу, тогда я гарантирую направление, но это займет не один день. Вряд ли мы выдержим. Но в любом случае надо двигаться. Ночевать здесь мы не сможем.
Капитан молчал.
- Я могу пойти один и посмотреть, что там. - глухо сказал Гофман.
- Нет. - ответил капитан. - Ни в коем случае. Мы держимся группой. Это самое главное. Иначе опять потеряем друг друга.
Правильно, устало подумал Антон. Это единственное, что мы знаем наверняка. Держаться вместе. Группой. Иначе не найдем друг друга. Он представил вдруг одиночество. Так уже было. Черный метущийся страх, волнами поднимающийся запах опасности. Он мчался не разбирая дороги, сердце колотилось так, что казалось ребра сейчас треснут и рассыплются сухими черепками. И потом - эти Черные. Антон видел одного, днем, с пологой вершины кургана. Черный не делал ничего, он просто стоял и смотрел вдаль, Антон видел только тыльную сторону его удаленной фигуры, но этого оказалось достаточно. Спичкин рассказывал, ухмыляясь, что когда Антон набрел на группу, то плакал, как заблудившийся ребенок при виде взрослых. Скорее всего он говорил правду. Так оно и было. Томительно страшным представлялось остаться в одиночестве. Лично он не отойдет от группы ни на шаг.
- Мы идем вместе. - твердо сказал капитан. - Идем вперед. Порядок движения прежний. Дистанцию сокращаем до трех шагов. По команде сокращаем до предела. Если... - он помедлил, словно собираясь с мыслями. - если препятствие окажется труднопреодолимым... движение прекращаем. Ждем рассвета. Всем ясно? Встали!
Антон выпрямился, обнаружив, что его здорово покачивает. Утвердившись на ломких, как травяной стебель, ногах, он снова нагнулся, подхватив "дуру" за ствол локтевым сгибом, кряхтя взвалил на плечо. Была его очередь нести ствол, Спичкину досталась тяжеленная станина, и по тому как его болтало, можно было догадаться, что никуда они уже не пойдут. Ни вперед, ни в сторону. Проковыляют десяток шагов и рухнут - в помороженную траву носом. Сколько она весит? Килограммов семьдесят угловатого металла. Плечи и поясницу сразу же заломило. Плюс навьюченный на лямки боекомплект - смотанный в громадную бобину и нашпигованный патронами трак. Антон хребтом чувствовал бутылочные донышки патронов. Интересно, в кого капитан собирается стрелять из этой штуки? Однажды, когда "дура" была еще не неподъемной, а просто тяжелой, Антон рискнул обратиться к Гофману - обратиться с подобным к капитану он не решился бы ни за что на свете - зачем мы таскаем ее за собой. Толку от нее - расчехлить, собрать - это ж прорва времени. Я бы и ракетную установку таскал, ответил Гофман, да только взять негде.
К его удивлению они не упали не через десять шагов, ни даже через сотню. Как два муравья, придавленные былинкой, скрежетали зубами, но шли. Один раз, когда Спичкин споткнулся и едва не выронил "дуру" - она амплитудно заплясала в руках и их сгорбленный оружейный тандем потащило в сторону, он подумал, все! Абзац. Но каким-то чудом удалось устоять и выровняться, они снова шли вслед за капитаном отставая на положенные три шага и снова старик Лужин, всхлипывающе булькая горлом, семенил рядом. Гофман замыкал колонну, запах настороженности шел от него, как пар от чайника.
Размеренно шагающий впереди капитан шевельнул плечом и обошел голый, словно высушенный куст, в котором Спичкин, пыхтящий под станиной, очень ожидаемо завяз ногами. Антон так разозлился на его неуклюжесть, уже порядком надоевшую, что не почувствовал плотного запаха, разлитого впереди. Под ногами капитана вдруг отчетливо плеснуло, словно тот наступил в лужу. Он остановился и присел, и они Спичкиным остановились тоже. Старик Лужин, терзаемый легочными хрипами, остановился покорно и безразлично. Подтянулся перекрученный напряжением Гофман, повернулся спиной и отгородил их от всего остального пространства.
Капитан коснулся темной земли, зачем-то понюхал ладонь, потом достал фонарь и прикрывая рефлектор, быстро посветил под ноги.
- Что там? - не выдержал Гофман.
- Вода. - отозвался капитан. - Болото. Или... нет...
Он еще раз понюхал ладонь, осветил ее фонарем.
- Странная какая-то. Грязная вроде.
Антон сделал пару шагов в его сторону, чувствуя, как болтается на прицепе одеревеневший от усталости Спичкин. Запах болота, до сих пор не ощущаемый, вдруг появился, сразу, а на следующем шаге набух и затвердел, заставив съеживаться ноздри.
- Стоять. - приказал капитан. - Куда?
Запах был таким плотным, что напрямую ощущался лицом. Он был странно знакомым и походил на солидольную вонь, источаемую "дурой", только без металлического привкуса.
- Нефть! - сказал Антон. Капитан смотрел, не понимая. - Это нефть.
- Назад. - сказал капитан. - Отходим назад.
Они отпятились - туда, где под ногами не чавкало. Капитан подошел к Гофману и опять коротко мигнув фонарем, осветил перепачканные пальцы. В электрическом свете они масляно лоснились.
- Как думаешь? - спросил он. - По виду - очень похоже, но нефтью вроде не пахнет. А? Что скажешь?
Гофман осторожно понюхал растопыренную капитанскую пятерню.
- А как должно пахнуть? Я вроде не нефтяник?
- Так же как мазут, надо думать.
- Антоха. - сказал Гофман. - Ты - нефтяник, что ли?
Антон отрицающе уронил голову.
- Нефтепровод? - спросил капитан, ни к кому конкретно не обращаясь. - Может это быть нефтепровод, а? Ведь они же длинными бывают. Тысячи километров. Через тайгу.
- Тайгу? - оживился Спичкин. - Где тайга?
Капитан задумчиво всмотрелся вдаль.
- Светает. - сказал Гофман. - Через полчаса - рассветные сумерки. Там посмотрим.
- Необязательно. - сказал Спичкин. - Время не совпадает. Часовые пояса тоже все перемешаны. Я уже понял...
- Понял. - взорвался Гофман. - Чего ж ты молчал, если понял? Шарахаемся в темноте, как колобкова корова.
- Надо было убедиться. - сказал Спичкин. - До конца убедиться.
Его конец "дуры" все тяжелел, Антон с большим трудом держался прямо. Спичкин, надо полагать, уже просто висел на нем. Антон подумал, что сейчас он упадет тоже. Они еще немного поспорят и он упадет. И уже не встанет.
- Это молодая нефть. - сказал он, чтобы не упасть. - Незрелая нефть. Нефтяное болото, как в Девоне.
- Это черт те что, ты говоришь. - отрубил Спичкин и повис уже совсем откровенно.
- Это точно? - спросил Гофман. - Антоха, ты ручаешься? Да? Такая информация - откуда?
- На Земле нет нефтяных болот. - как заведенный твердил Спичкин. - Они были - миллиарды лет назад. А сейчас нет.
Пожать плечами совершенно не представлялось возможным - на одно плечо давила "дура", другое оттягивал боекомплект, насмерть, прогибая ключицу. Поэтому Антон просто стоял и молчал, производя впечатление, должно быть, туповатое. Ему было все равно сейчас. Слишком устал. Отчего, почему, откуда. Сколько можно спорить. Только и делаем, что идем и спорим. До хрипоты, до сердечных перебоев. Молодая нефть, это же очевидно. Запах молодой, незрелой нефти, запах сгнивших под давлением водорослей, сдавленной черной жижи, которая томится под земляной толщей и верхний бесполезный слой которой выносится на поверхность грунтовыми водами. Так очевидно, что не требует пояснений.
Капитан вдруг выпрямился и опять сделавшись решительным и железным, вытер о штаны перепачканную ладонь.
- Уходим, - сказал он.
- Куда? - это был Гофман, голос словно из-за черной ширмы, Антон испугался, что теряет сознание. Потряс екающей чугунной головой.
- Уходим. - повторил капитан. - Назад и правее. Гофман... Гофман! Держи его.
Антон сделал несколько шагов по инерции, потом вдруг дошло, что станину "дуры" больше никто не держит. Спичкин видимо упал. Стоило об этом подумать, так плечи свела мгновенная свинцовая судорога. Его невесомо потащило в сторону. Злясь на себя и на Спичкина и вообще на всех, он переступал по лужайке, наклоненной как штормовая палуба. Потом ноги подломились в коленях. Он уронил с плеч лязгнувшее железо, кубарем полетев следом, в травяной перемороженный хруст.
Потом обнаружил, что стоит на коленях, опираясь на неохватный кожух "дуры", лямка боекомплекта съехала на шею, он загнанно и мелко дышит верхушками легких, и колени уже мерзнут и ноют.
Он напрягся нечеловечески и встал прямо, содрогаясь, как в лихорадке.
Гофман, ругаясь, поднимал Спичкина, тот ворочался, ободрительно мекая и извиняясь, мол, отключился, не понимаю как это, извините, ребята, я встану, я пойду. Ему наверное, и впрямь казалось, что он держится бодрячком, на самом деле тело его совершало вялые бессмысленные копошения. Он никак не мог утвердиться на корточках. Ноги волочились, как плети, не имеющие ни костей, ни суставов. Гофман упрямо тянул его кверху. Антон вспомнил вдруг про старика Лужина и его словно кипятком обдало. Если и старик упал... Он в ужасе оборотился, но старик Лужин стоял, уронив руки, скособенясь, с апатией восставшего мертвеца, но стоял. Крепкий дед, с уважением подумал Антон. Высохший, но крепкий. Как дерево.
- Вставай! Вставай!!! - уговаривал Гофман. - Идти надо. Замерзнем к...
Он добавил что-то до такой степени матерное, что Антон не сумел осмыслить.
Спичкин наконец поднялся - тряс головой, рассыпая вокруг извинения и запах смертельной усталости.
Антон наклонился, обхватил "дуру" посередь ствола и начал тянуть, не особенно веря в успех. Неожиданно она подалась - выворачивая поясницу Антон закатил ее на плечо и оказалось, что теперь они несут ее вдвоем с капитаном, причем именно несут, а не тащат, как было до того - капитан, принимая на себя основную тяжесть, отодвинул его вперед, к тарелке пламегасителя - что широченный Гофман идет впереди, а Спичкин и старик Лужин ковыляют чуть поодаль, сцепившись руками и раскачиваясь, как два усталых бестелесных духа.



Он был абсолютно уверен, что сознания не терял, однако солнце ярко светило прямо в распахнутые веки. Глаза совершенно отвердели от этого света, словно он досуха высушил роговицу. Антон с усилием моргнул, под веками песочно заскребло и из глаз тотчас потоком хлынули слезы.
Заснул с закрытыми глазами что ли?
Поздравляю, сказал он себе. Это впервые.
Он пошевелился и ощутил под собой гладкое струганное дерево. Приподнялся и сел, помогая себе руками. Капитан посмотрел на него и кивнул, а потом отвернулся, наблюдая за открытым пространством. Антон сидел на скамейке, парковой скамейке с изогнутой спинкой и брусчатым ребристым сиденьем. Вторая скамейка стояла напротив, развернутая чуть кривовато. Вместе они напоминали ячейку плацкартного вагона - сиденья обращенные друг к другу. Запрокинув голову и сползая каблуками на землю спал Гофман - сомкнув громадные клешни на автомате. Бесформенным кулем, раскинув руки и ноги и распахнув пиджак, валялся Спичкин. Старик Лужин дремал, примостившись на краю скамейки.
Солнце стояло в зените. Жидкие облака кипели вокруг, не решаясь приблизиться.
Подсыхала пышная клумба, окаймленная розовым камнем. Камень был прохладен на вид, но многие цветы обморочно свешивали тяжелые бутоны.
Расчехленная "дура", полностью изготовленная к стрельбе, стояла посередь, между скамейками, раскорячившись на трехногой опоре. Патронная лента была заправлена, моток, от одного взгляда на который заныли плечи, возлежал поодаль. А над скамейками, вознеся на гладких стволах пенные кроны, шумели высоченные буковые деревья.
Антон смотрел на блескучие, словно вырезанные из кости стволы, на пеньки аккуратно срезанных нижних веток, подкрашенные известковыми белилами, на желтые взъерошенные верхние кроны, которые начали уже терять листья, на прожилки голых сучьев, на листопадный ковер между стволами, на розоватый гранит, окаймляющий цветники, на черные чугунные завитушки ограды, от которой оставался отрезок метров в двадцать длинной, а остальная часть ограды просто отсутствовала, словно отсеченная лезвием.
Дерево скамеек согревало ладони, на которые он опирался.
Парк, старый добрый английский парк, шумел и шумел, и брошенные с высоты двухсотлетних деревьев сонные листья, планировали, слетая к родительскому подножию.
Антон приблизил ладони к лицу и начал тереть его - щеки, глаза, щеки, глаза, виски, лоб, щеки. Как замечательно просыпаться в подобном месте. Замечательно. Просыпаться и мечтать - что наваждение рассеялось, не будет никаких Изменений больше, не надо ни идти никуда, ни тащить ничего, а просто сидеть и сидеть... и сидеть.
Английский парк.
Скамья, яркое солнце.
Он отнял ладони и посмотрел в просветы меж буковых деревьев, зная наверняка, что горечь разочарования не замедлит прийти, как приходило каждый раз, стоило только проснуться. К разочарованию он уже притерпелся. Наваждение и не думало рассеваться, не собиралась исчезать колченогая, развернутая стволом к опушке "дура", не собирались исчезать спящий Гофман и капитан, карауливший его сон.
Английский парк струил прохладу и умиротворение меж стволов, но вплотную к парку подступала каменистая осыпь, где торчали сквозь щебень чахлые и кривые, похожие на кабаньи хвостики сосенки, а с другой стороны распахивалась в неописуемую ширину голая, словно выглаженная катком равнина, с комковатыми гребнями у самого горизонта.
Английский парк шумел осенними листьями, зажатый меж горным склоном, где каменное крошево пересыпано твердыми крупицами снега и степью, насмерть выжженной солнцем.
Английский парк, впадая в ересь, стал лыс и желт, как кришнаит.
Он подумал так и снова уснул...



- Ладно. - сказал капитан. - Давайте думать.
Солнце уже клонилось к закату - к счастью не за горную гряду, иначе сумерек не было бы никаких, а в сторону голой степи - вызолачивая растресканную глиняную корку.
- Говорите свободно.
Таким манером он, должно быть обращался раньше к подчиненным в неформальной обстановке - на ты и без званий. Например, когда откупоривалась бутылка. Говорите свободно. О бабах, о футболе. На подчиненных это должно производить впечатление - либеральный, свойский начальник. На Антона не производило. Они тут все были гражданские. Даже Гофман, сросшийся с автоматом. Даже, наверное, сам капитан - скорее всего он лишь бывший военный, мало ли ходит по свету гражданских капитанов.
Спичкин все еще щурился осоловело, видимо не до конца проснувшись и Антон тоже не чувствовал себя полностью очнувшимся. Хотя целый день они только спали и ели, подчищая запасы провизии. Да бегали за цветник, облегчить животы.
Английский парк стерпел и это.
- Двигаться только днем. - сразу же начал Гофман. - По возможности вбирать открытые места для продвижения. На ночь - укрепленный бивак и дежурства.
Капитан сморщился и наклонил голову - согласен.
- Вообще, дурацкая затея. - продолжал Гофман. - Мы же не налегке. Двигаться нужно размеренно, сохраняя силы. Вообще, давайте определимся с целями.
Капитан вздохнул и выпрямился.
- Я буду честным с вами, ребята. - сказал он. - И с тобой тоже, Миша. - он покосился на Спичкина. - Я очень надеялся, что аномалия имеет локальный характер. Что рано или поздно мы выйдем из зоны действия. Мне и сейчас хочется в это верить. Может быть, я человек слишком ограниченный для понимания проблемы. У меня не укладывается в голове - до сих пор не укладывается - что такая катавасия твориться по всей планете. Этого я принять не могу.
Все слушали молча.
- Поэтому... - сказал капитан. - Я могу решать только тактические задачи. Для определения стратегии мне нужна ваша помощь.
Антон вспомнил вдруг первый день Смещения, когда вывалившись из переполненного автобуса на конечной остановке, увидел вдруг прямо за картофельным полем совершенно нереальные, рассеченные наклонными полосами, жемчужно-красные горы. Скорее всего это был не самый первый день, конечно же - какие-то мелкие незначительные Смещения возникали намного раньше, на них просто не обращали внимания. Никто не обращал. Даже тогда, при виде столь крупной аномалии, при виде этих ненормальных гор, словно нарисованных кистью поверх привычного пространства, на том самом месте, где только вчера были тополиные веники лесополосы и мешанина дачных домиков, никто особо не поразился. Так - поудивлялись, повсматривались из-под козырьков ладоней, потыкали пальцами, пошушукались негромко, а потом - разобрали тяпки и побрели по своим наделам.
И он сам, тоже начал огребать картофельные кустики, то и дело посматривая, наконец - не выдержал, бросил тяпку, отмахнулся от теток и пошел по меже в сторону гор. Сначала казалось - это какие-то отвалы, рытье огромного котлована, расстояния до них было - порядком, но не так чтобы уж очень много. Он рассчитывал обернуться за пару часов и до вечера вдоволь еще "натяпаться".
Через пару часов картофельные поля скрылись за горизонтом, а горы не приблизились ни на йоту. Только тогда он понял, что никакой это не отвал вынутой из котлована земли, раскрашенной неведомыми шутниками, что никакая это не стройка, и вообще - никакая это не земля - самый настоящий скальный массив, посреди гигантской пустоши и что до гор он не дойдет ни за пару часов, ни за пару дней, а вообще видимо не дойдет, так как площадь, этой пустошью занимаемая, просто огромна. Этих сотен километров редкотравянистого дерна просто не могло здесь быть - на месте миллионного города и мозаики пригородных поселений. Все это просто исчезло - видимо бесследно и видимо - навсегда, и здоровенная пестрая змея, с рассерженным шипом поднявшаяся из травы, не убедила, а лишь послужила еще одним неоспоримым доводом.
Он повернулся и поспешил назад, к родному картофельному полю, к родным теткам, к тяпкам и теплому смородиновому морсу. А через час побежал. А еще через час понесся что есть мочи. А через сутки непрерывного - ходьба-бег... ходьба-бег... - перемещения, без сил повалился в траву, содрогаясь от вездесущего змеиного шипа...
Первая ночь была самой страшной.
Стронциановое свечение с неба, созвездия, ломающие привычные очертания, хлопья звезд, смешивающихся, словно в гигантском миксере. Он думал, что повредился рассудком. Ветер тащил целые полчища насекомых. Он исколотил себя ладонями, отмахиваясь. Оводы, слепни, жуки - твердые, как орехи. Родимые комары, такие же перепуганные, как он сам. Какие-то жуткого вида мохнатые мухи с огромными слюдяными крыльями. Гудящий, зудящий, ноющий ковер над степью.
Он был на грани истерики. Вернее, истерика состоялась, но была тихой и осторожной. Метаться по ночной степи оказалось опасным - словно сотни грабель были разбросаны в траве, взметывались змеиные головы на шнурках напружиненных тел. Резиновые сапоги вряд ли бы от них защитили.
Утром он побрел дальше, впрочем и утро было понятием очень условным - словно включили свет над степью, как подброшенное выскочило солнце и застыло на плече полосатой горы. Поток насекомых пал и растворился в траве. Небо налилось синевой и остекленело. Вместе с солнцем пришла жажда. Он снял штормовку, обвязав ее вокруг пояса и шел, натянув майку на затылок. Жгло и через майку - плавились черепные кости. У него был один ориентир - спиной к горам. Тень ползла по траве чуть впереди, она была такая глубокая и прохладная, что хотелось нырнуть в нее, как омут. Ему и правда начинало казаться, что это омут - речной чернильный подкоряжный холод. Недосягаемый, как сад Эдемский. Так чувствует себя осел с морковкой на удочке - уловка понятна, но так желанна... Господи...
Он, конечно, умер бы в этой степи, но к полудню она кончилась.
На выжженную солнцем траву, напирали, пучась, голубые сугробы, петляли цепочки лисьих следов и рябили мышиные натоптыши. Там, где снег выползал на траву, лопалась и клокотала разогретая талая каша.
Он улыбнулся, вспоминая, как приблизился, разрешил тени упасть на темную воду и с наслаждением рухнул следом.
- Эй. - сказал Гофман, обхватывая плечо здоровенной пятерней, чтобы встряхнуть. - Э-эй.
Запах оружия и человеческого пота вновь обострился, как тогда, ночью. Мгновенной судорогой свело ноздри. Ладонь Гофмана, распростертая и корявая, как ветка дерева, нависала, обдавая целым коктейлем запахов. Коктейль этот был чуть мутноватым, но достаточно прозрачным, Антон без особого труда улавливал составные части - резкий запах загорелой кожи, пыльца, растертая пальцами, следы прикосновений к металлу, грязь под ногтями, даже козюля, выковырнутая давеча. Антон не понимал, что происходит. Ночью эта носовая чувствительность показалась естественной - наверное от усталости, от невозможности связно мыслить. Словно, пока он спал, подменили нос, родной умыкнули, а вместо него подсунули этот, новый. Антон с испугом потрогал нос, ожидая нащупать влажную собачью блямбу, но нос был обычным, человеческим, чуть распухшим, но обычным.
- Он что - "проваливается"? - спросил капитан. - Как Ломакин?
- Антоха. - пахуче выдохнул Гофман и его пальцы сомкнутые на плече сделались вдруг железными тисками.
- Да все нормально со мной. - сказал Антон. - Чего навалились-то. Пусти - раздавишь.
Плечо и так болело после ночного перехода, а тут он еще.
Гофман отпустил.
- Чего у тебя с рожей? - спросил добродушно. - Перекосило так... Зуб заболел?
- Да нет. Не проснулся еще, наверное. Голова кругом идет.
- Пойдет тут кругом. - сказал Гофман. - Черт-те что. Мы думали, ты "провалился".
- Куда?
- Да не куда... Черт его знает. Как Ломакин, короче. - он повернулся к Спичкину. - Его перед тобой нашли.
- Не помню. - сказал Спичкин. - Вообще ничего не помню. Как в тумане все.
- А ты и не можешь помнить. Тебя ближе к вечеру нашли, а он утром помер еще.
- Умер? - спросил Спичкин. - От чего?
- Я же говорю - "проваливался". - сказал Гофман. - Может, он сразу был припадочный, а может это "Смещение" так повлияло. Мы когда на него набрели, он синий был, как покойник. Представляешь! Мы втроем шли. С дедом вон. - он кивнул на старика Лужина. - Огибаем распадок, а он стоит там, как столбик. Я его окликнул - эй, парень - он поворачивается... Бог ты мой... Глаза выкаченные, морда синюшная, перекошен весь. Чуть не пристрелили его с перепугу.
Он замолчал, подвигав кожей на голом, как колено, черепе.
- Ну. - жадно потребовал Спичкин. - Ну!
- А что - ну... - сказал Гофман. - Я же говорю - на человека не был похож. Мы думали сначала, что он один из этих - Черных. Только синий.
- Недоразвитый что ли?
Гофман насупился, смыкая розовые брови.
- Ну! - взмолился Спичкин. - Ну!!!
- Не нукай. - сказал Гофман. - Не запряг. Мы за сутки до этого видели этого... Черного. Шарахнулись, конечно, как лошади. Несколько часов чуть ли не бежали. Дед вон - до сих пор не отойдет. А тут - он. И стоит совсем, как Они стоят. - На себе не показывай, быстро сказал капитан. - Торчит столбиком, вытянут, как струна, будточто-то его за маковку тянет, руки висят плетьми, и их будто ветром болтает. Жуть. - Гофман сделал странное движение горлом, словно что-то мешало говорить. - Хотели уйти - он вдруг очнулся - залопотал. Нормальный вроде - только как припадочный... идет, идет, потом встанет вдруг и "провалился" - хоть кричи, хоть тряси его, ничего не чувствует, вытянется кверху, морда синеет, раздувается, пот на лбу, как виноградины. Губами шевелит и не слышно ни черта.
- И часто. - спросил Спичкин. - Часто подобные припадки случались.
- Да когда как. Но раз в пару часов точно.
- А длительность?
- Точно не засекали, но очень недолго. Застынет, потом вдруг задрожит весь и отпустило... Только шатается, как пьяный. Мы и не трогали его даже, пережидали просто.
- А умер - отчего.
- А ты любопытный - зачем? - вдруг сказал Гофман.
Спичкин вскочил, потом сразу же сел и заерзал коленями.
- Это важно. - сказал он. - Любая информация важна. Мы должны понять, что происходит.
- Никогда вас, очкариков, особо не любил. - дружелюбно сообщил Гофман. - Обожаете вы в каждой заднице ковыряться.
- Капитан. - воззвал Спичкин. - Ну капитан же... скажите ему.
- Помер человек. - сказал Гофман. - Помер, и все тут. Даже зарыть его не смогли - нечем. А земля твердая, как кость. Какая разница, как он помер. Вам, умникам, только бы выпотрошить кого.
- Капитан. - сказал Спичкин. - Был же приказ говорить свободно. Даже если информация кажется бесполезной, она важна. Даже если мы не можем пока сделать выводы, мы должны накапливать информацию. Каждый член группы должен обладать всей ее полнотой - мало ли что. Да я не каркаю, не каркаю... - он делал массу размашистых предупреждающих жестов. - Но - мало ли что... Информация должна сохранятся и быть если не использованной, значит переданной кому следует...
Ай да Спичкин, подумал Антон. Ай да сломанные очки. Кого угодно в чем угодно убедит. Получается, капитан ОБЯЗАН проследить, чтобы каждый вывернул душу. Как человек, которому предстоит докладывать и отчитываться, если мы выберемся. Если... Он сам-то в это верит, с тоской подумал Антон. Вряд ли. До вчерашней ночи может и верил, или заставлял себя верить. Но только до вчерашней ночи, пока они не вляпались ногами в эту доисторическую нефть. Теперь капитан выглядел, как человек, начисто лишенный опоры. Облокотившись на "дуру" он наблюдал за бессмысленным и пустым перемещением падающих листьев меж деревьями.
Хотя к взываниям Спичкина прислушался и утвердительно дернул Гофману коричневой щекой - продолжай.
- Ладно. - сказал Гофман. - Ладно.
Лицо его выражало явное неудовольствие.
- Ну. - беспокойно терзался Спичкин.
- Нехорошо помер. - сказал Гофман, осуждающе глядя на капитанскую щеку. - У него и раньше кровь шла. Не в каждый припадок, конечно, но все равно - часто. Из носа в основном. Пару раз было - из глаза. Словно слеза кровавая - пробежала и капнула. И в тот раз тоже из глаза полилось, обильно так, будто заплакал. Потом сразу - бряк на колени, осел на землю и все...
- Уже кое что. - сказал Спичкин. - Мозговое кровоизлияние. На почве чего, интересно?
Глаза его вдруг прыгнули за стеклами очков. Он снова вскочил и снова плюхнулся обратно на скамейку.
- Слишком невероятно. - сказал он, - но вдруг... Я раньше читал о таком. Реакция мозга на усвоение повышенного объема информации. Не просто повышенного - огромного информационного массива. Отсюда и сбой в работе мозга - и судороги, и потеря ориентации, и органические нарушения... И судорожная поза - как у Черных. - всех передернуло при этом упоминании, но Спичкин продолжал. - Что если, он воспринял некий информационный пакет, содержащийся в измененном пространстве...
- Во дает очкарик. - возмутился Гофман. - Чуть что - у него уже, блин, теорема готова.
Спичкин взвился возражать, капитан, потерявший терпение, рявкнул на обоих - Антон уже мало что слышал. Обоняние вновь, одним плотным толчком обострилось, мешающие запахи придвинулись вплотную, почти растворяя его в себе. Ворохнулись, сжимаясь, какие-то тонкие пленочки в носу. Все смешалось и потекло - тяжелый запах разрытой земли, сладковатая лиственная прель, вонь недавних экскрементов дохнула из-за цветника, примешавшись к приторному цветочному духу. Ужасающее сочетание, отстраненно подумал Антон. Просто ужасающее, как например, селедка в сметане. Бр-р. Оживая, шевельнулся один из обморочных бутонов, здоровенный, мохнатый как медведь, шмель - выпростался наружу и тяжело прочертил воздух. Больше не опробованных им цветников в парке не оставалось - шмель отправился прочь, в просветы меж буковых деревьев. Добравшись до того места, где на аккуратно стриженную лужайку вываливался бурый, перемешанный со снегом щебень, шмель недоуменно замер, почувствовав ток холодного воздуха, вхолостую буравя крыльями, потом дернулся и медленно поволокся по пологой дуге, вдоль границы смыкающихся пространств.
Почему-то именно эта картина - шмель, знающий что пора улетать, но не понимающий куда, его доконала. Он едва не затрясся - сдержало то, что это сразу заметят и чего доброго, влепят по морде. Всем и без того тяжело, и наблюдать чужую истерику никому не охота.
Он резко вытолкнул воздух из носа, как собака выталкивает мешающий запах и снова стал вслушиваться.
Тем более, что говорили опять о нефтяном болоте и до вопроса "как ты узнал" оставалось совсем немного.
- А как ты узнал? - возбужденно спросил Спичкин.
- По запаху. - сказал Антон.
Гофман и капитан продолжали смотреть вопросительно.
- Мы тоже нюхали. - сказал Гофман. - По-моему вообще запаха не было никакого. Вода и вода, черная только и мажет.
- Я всегда хорошо запахи различал. - сказал Антон.
Это было почти правдой. Вернее, абсолютной правдой, но не всей... Способность различать тонкие запахи была всегда, с самого детства, он сумел бы отличить на спор портвейн от кагора, но не более того... Но эта сплошная волна, замещающая и вытесняющая остальные чувства, не шла ни в какое сравнение... Он попытался вспомнить, когда это началось. Самое первое обострение. Не вспомнил. Позапрошлой ночью - вроде уже было. Он почувствовал тогда, как пахнет от старика Лужина. Словно от прокисшей огуречной кадки. Слабость. Смертельная усталость. Безразличие ко всему на свете. Этакий перебродивший рассол.
- Ладно. - Спичкин энергично отмахнулся и принялся поправлять очки. - Ладно... В общем-то неважно, как он узнал. Просто примем это за аксиому. Нужно от чего-то оттолкнуться в рассуждения. Итак - болотистая местность, явно не имеющая аналогов в земной природе. Не имеющая - это совершенно точно. Я бы знал... Что из этого следует?
- Задрал уже! - сказал Гофман. - Говори...
- Раньше мы считали, мы просто вынуждены были так считать, что все смещения ландшафтов имеют планетарную привязку. Я хочу сказать, что они ограничены земной поверхностью. Теперь я уверен, что это не так. На Земле нет нефтяных болот, следовательно... либо "Смещение" не ограничено планетарным локусом, либо не ограничено временными координатами. Первое мне кажется гораздо более допустимым, по крайней мере оно не вносит качественных поправок к гипотезе - только количественные. Проще говоря, если мы допускаем, что некая сила перемешала массивы пространства, отчего не предположить что в этот миксер брошена не только наша старушка Земля, но и другие планеты?
Это и так понятно, подумал Антон. Эти чертовы жемчужно-полосатые горы. Словно из фантастического фильма. С ума сойти.
- Вот мля! - сказал Гофман.
Для него это, видимо, оказалось полнейшим сюрпризом.
- Такое допущение не заставляет пересмотреть всю гипотезу. - словно оправдываясь, сказал Спичкин. - Механизм действия остается тем же, требуются гораздо большие затраты энергии, но и только... К сожалению, - добавил он, косясь на капитана, - к сожалению это ставит крест на нашем предположении о локальности аномалии. Столь масштабное действие просто не может быть узко локализовано.
- Что ты хочешь сказать? - жестко расставляя слова, спросил капитан. - Что человечество разбросано по всей вселенной?
- Ну... - сказал Спичкин. - В общих чертах, конечно...
- Я не могу говорить об этом серьезно. - отрезал капитан.
- Это теория тоже не окончательна. - примирительно сказал Спичкин. - В ней много слабых мест. Например, если смешивание пространства хаотично и... бессистемно... то все окружающее... - он обвел пространство руками. - просто растворилось бы в вакууме. Удельный процент твердой материи во вселенной ничтожно мал по сравнению с пустотой. Пока я склонен полагать, что какая-то система безусловно есть. Например - "Смещению" подверглись только миры земного типа. Или, например...
Антон представил вдруг, как посреди голой пустоши появляется пузырь космического вакуума, величиной с... с Кемеровскую область... как со взрывоподобным звуком схлопывается воздух, заполняя зияющую брешь, как дергается и рвется рыхлое одеяло атмосферы, как с высоченных буков единым порывом срывает листья, все до единого, и как, влекомые лиственным ураганом, катятся по земле скомканные человеческие фигурки. Неопадающий вихрь хлопьев отвердевшего воздуха вздувается в центре этого урагана, стеклянно лопается переохлажденная земля... и все...
- Почему это - херня?! - запальчиво спросил Спичкин. - Вы оглянитесь. Нет, вы оглянитесь, я вам говорю. Фрагментация пространственных массивов все равно сохраняется. Вот, пожалуйте - справа жара, как в духовке, слева - снег. А там, где находимся мы - вполне комфортный климат. То есть какие-то границы все же существуют, пусть и полностью проницаемые. Если принести оттуда снег - он растает, вынести туда воду - она замерзнет. Даже атмосферные лоскуты не диффузируют друг в друга. А ведь по физике должны. И по метеорологии - должны. Смотрите - область горячего воздуха, область холодного воздуха... Где ветер, а?...
- Кстати, - он прервался на мгновение. - Когда мы переходим в другую область, никто не замечает... ничего такого?... Пусть на уровне ощущений? Ну там, чувство какое-нибудь? Никто не замечал?...
- А как же! - сказал ядовитый Гофман. - Каждый раз замечаю. Такое чувство, будто с ума сошел.
- Вот! - обрадовался Спичкин. - Вот! Я и говорю - пример с миксером неудачен! Скорее кухонный комбайн - не молотит в пыль, а нарезает крупными кусками. Нет, вы опровергните!... Так что ничего не мешает возникнуть и пузырю космического пространства. - он прищурился, почти мечтательно. - Где-нибудь, посреди океана, например. Бац! Синий лед кружевами. Вот это зрелище.
- Гад ты, Миша. - заметил Гофман. - Сердца у тебя нет, что ли...
- Я же просто пример привожу, - вкрадчиво сказал Спичкин. - Чтобы понять - мы должны представить, на что похоже. Пока что похоже на кухонный комбайн. Или нет... Нет!... - глаза его снова расширенно прыгнули за стеклами очков, поймав очередную сногсшибательную мысль... И тотчас, всполошив белых бабочек на цветнике, выпрямился капитан.
С проворством волчка крутнулся вскочивший Гофман, взяв под прицел противоположную часть парка.
Растерянно замолчал Спичкин. Глаза его медленно возвращались в нормальное положение.
- Что? - выдохнул Гофман, поводя автоматным стволом. Просветы меж стволами выглядели по прежнему мирно. - Капитан, что? Не вижу!
Капитан оглянулся на него ошалело, словно и сам не понимая причины переполоха.
- Что-то есть. - сказал он и показал на пустошь.
Все повернулись и посмотрели - пустошь лежала, палимая солнцем, распахнутая и пустая, ватной пылью курилась далекая гряда и съеживался внимательный взгляд, отказываясь оценить расстояние.
- Пока еще нету, только будет. - совсем недоуменно сказал капитан. - Но уже - как бы есть.
Гофман беспомощно опустил автомат.
Было слышно, как течет желтая листва с деревьев.
От напряжения ныло в затылке. В пустошь глядели все, даже безучастный ко всему старик Лужин, повернулся на скамейке вполоборота и вглядывался, подслеповато щурясь.
- Зреет. - неподвижными губами вылепил капитан.
Антону показалось на миг, что какая-то вертикальная черточка шевельнулась вдали, среди снопов света и температурных миражей. Шевельнулась, мелькнула искоркой и пропала, взгляд замылился и потерял ориентир. Над ухом напряженно сопел Спичкин, облизывая растресканные губы.
- Жаль, оптики нет никакой. - посетовал Гофман.
Антон моргнул и черточка шевельнулась опять. Взгляд зацепился. Антон навесил обе ладони козырьком и вгляделся, казалось до хруста в роговице, черточка дрогнула, обретая очертания человеческой фигуры.
- Это... Черный! - срываясь, закричал Антон, одновременно с капитаном, и Гофман, отшатнувшись повторил, словно эхо.
- Черный! Черный!
Словно плотину прорвало. Темный ужас поднялся стеной и затопил. Что-то, сердито шипя, испарялось в середине груди.
- Уходим! - кричал капитан. - Живо. Живо. Скручивай манатки.
Антон уже терзал вставший колом брезент. Пересушенный солнцем за долгий день, он никак не хотел разворачиваться. Путались картонные сгибы. Гофман, лязгая металлом, отмыкал треногу. Пот брызгами отлетал от разгоряченной шеи.
- Скорее! - надсаживался капитан. - Скорее.
Словно прозревшей кожей спины Антон почувствовал, как опять шевельнулась черточка далекой фигуры, как страшный, жуткий, пугающей одним своим присутствием Черный, вытягивается, заламывая кверху провал лица, как, в последний раз перед тем, как замереть, обводит взглядом окрест и ненароком касается им оголенной Антоновой кожи - и мгновенная корявая дрожь паутиной проступает от этого прикосновения. К счастью это длится совсем недолго - короткую часть мгновения - и истерическое импульсивное желание содрать с себя паутину этого взгляда, пусть даже с клочьями собственной кожи, не успевает оформиться ни во что конкретное. Очень мешал Спичкин, бестолково суетящийся под ногами и наспех хватающий с земли что попало - хватающий, роняющий, нагибающийся за оброненным. Множество мелких бесполезных движений смазывались в одно - большое и бесполезное. Потом Антон увидел вдруг прямо перед собой кирпичное от загара лицо капитана, раскрытый мелкозубый рот, выкрикивающий что-то, целое усилие потребовалось, чтобы включиться в звук - "сейчас лопнет! - орал капитан. - скорее... сейчас... лопнет!..." Этот выкрик, совершенно непонятный, добавил им прыти, хотя, казалось, двигаться быстрее уже невозможно - Гофман, выламывая затвор, выпутывал патронную ленту из горячих оружейных потрохов. Выдернув, швырнул за спину, она больно стукнула Антона по плечу, не обращая внимания на ушибы, тот наваливал ленту на себя - тяжеленные гусеничные сегменты. Скорее, скорее. Они швырнули "дуру" на брезент, кое-как смотали этот чудовищный сверток. Гофман, крякнув, подсел под ношу, рывков оторвал ее от земли, рывком же поправил на плече. Парк словно отлетел назад. Обнимая обеими руками оружейный скарб Антон еле поспевал за тяжело рысящим Гофманом, они обогнали Спичкина, который тянул за собой старика Лужина, потом их обогнал капитан. Перемороженный камень осыпи катился под ноги, ощипанные метлы сосновой молоди шлепали по резиновым голенищам. Гофман, швыряя щебень из-под каблуков, шустро уходил вверх по склону с "дурой" на одном плече. Антон безнадежно отстал. Болталась размотавшаяся лента - пребольно ударяя о колено. Он думал только - не наступить ненароком. Внезапно осыпь закончилась, округлившись в присыпанный снежной крупкой гребень. Антон судорожно через него переполз, увязая ногами. Гофман был уже далеко внизу - летел по склону, вздымая снежно-пылевые облака. По ту сторону снега было побольше - но все равно он был сухой, крупчатый, смешанный с толченым камнем. Белели лишь присыпанные снегом карнизы. Ухая и шлепая, как усталый тюлень, мимо пробежал Спичкин. Антон перевел дыхание, перехватил проклятую расползающуюся ленту, и побежал тоже, разгоняясь под уклон. Слава богу, Черный остался за гребнем. Слава богу. Камень сползал вниз, шелестя как ореховая скорлупа.
Потом камень закончился. Полетел под ногами подмороженный спутанный дерн, должно быть и бывший альпийским лугом. Здесь уже попадались целые островки настоящего снега. Их приходилось огибать - под снегом наверняка таились впадины. Блестела слюдяная корка.
Разогнавшись, Антон обогнал старика и Спичкина. Потом споткнулся и уронил ленту - пока поднимался, пока сматывал, они опять протопатали мимо, брызгая снегом из-под обуви и потом из-под одежды.
Склон никак не мог закончиться. Наконец, он изогнулся под ногами и пошел более полого. Миновав группу корявых сосен - их сучья были словно нарочито и замысловато искривлены - капитан остановился.
Гофман бросил "дуру" на дерн, упал рядом на колени и захрипел, словно загнанная насмерть лошадь.
Добежавший Спичкин, отпустил старика и повалился. Тихо, словно присушенный морозом стебель, осел старик Лужин.
Чувствуя, что тоже сейчас свалится, Антон доковылял и, задыхаясь, принялся сматывать с себя звенья патронной ленты. Они все не кончались. Господи, да сколько же тут. Росла брякающая груда у ног. Лаокоон, удушенный железными змеями.
- Это они!... - задушенно просипел Гофман. - Видели?!... Это они делают!...
- Я понял. - сдавленно сказал Спичкин, растирая пунцовые пятна по щекам. - Я все понял...
- Молчать! - сказал капитан. - Не надо. Все всё поняли...
Клубящийся пар дыхания возносился над головами. Почувствовалось вдруг, насколько здесь холодно. Особый высокогорный холод, проникающий в самые кости.
Они сгрудились плечами в тесный кружок - опаляя дыханием сомкнутые в единый комок руки.
- Это ты что... почувствовал, что ли? - просипел Гофман.
- Да... - сказал капитан. - Почувствовал.
- А как это?
Тот помотал головой.
- Не спрашивай. Все равно не знаю. Просто почувствовал и все...
- Сходить бы. - с тоской сказал Гофман. - Посмотреть... Что там сейчас?
- Море... - приподнял голову Спичкин. - А вдруг море, а?
- Да какая разница. - сказал капитан.
Спичкин опустил голову и вдруг затрясся - ходуном заходили плечи. Очки, дребезжа стеклами, поехали с носа.
- Эй! - Гофман не глядя ткнул локтем. - Уймись!
- Да я просто... так просто... - Спичкин шмыгнул носом. - Только сейчас в голову пришло. Я ведь никогда еще моря не видел. Ни разу. Представляете. Не только моря - вообще большой воды, чтобы без берегов. Я ведь на Урале жил. Какое там море!...
Какое-то время все молчали. Сквозил ветерок, елозя по камню, ерошил дерн, и хвоинки на ближайшей сосне с неживым звуком стукались одна о другую.
- Вот ведь суки. - сказал Гофман. - Давно я чуял, что не без них обошлось. А оно вон как!... Суки Черные... припадочные!
- Не надо! - приказал капитан. - Не надо сейчас.
Гофман выудил свои здоровенные клешни из сердцевины клубка, которым стали их ладони и накрыл ими клубок сверху.
- Много порастеряли-то? - спросил он.
- По моему - ничего. - сказал капитан. - По мелочи может что и пороняли, а так - все на месте.
- Уходить надо. Прямо сейчас. Одеты легко... Это же горы - померзнем на хрен.
- Можно эту штуку вон - развернуть. - Спичкин кивком указал на "дуру". - Взять брезент и использовать как пончо. В горах же солнце всегда, а холод только от камня. Теплая одежда не очень нужна, а нужна защита от ветра.
- Ну, турист. - возмутился Гофман. - Придумал тоже - расчехлить. Если б ты еще не ронял ее через два шага на третий. Она же грязью забьется, стрелять не будет. Чистить чем будешь? А смазывать? Козюльками?
- Ладно. Закончили. - сказал капитан. Вытащил руки, расцепив клубок. - Укладываем снаряжение и идем.
- А куда? - вяло поинтересовался Спичкин.
- За мной! - сказал капитан, изобразив что-то похожее на усмешку судорожным уголком рта. - Только за мной, Миша. В ближайшие теплые страны.


На этот раз оказалось - пустыня. Ребристый полосатый песок. Очень твердый - то ли утрамбованный ветром, то ли просто слежавшийся - ноги не проваливались совсем. Шагалось не как по асфальту, конечно, но как по очень хорошо утоптанной тропинке. Только тропинка была очень широкой - от горизонта до горизонта.
- Стоп. - скомандовал капитан. - Привал.
Они вышли к пустыне после почти восьмичасового непрерывного марша. Хорошо еще, что путь шел под пологий уклон, подъем они вряд ли осилили бы. Проклятый ветер выдул, казалось, все тепло из тела. Страшно мерзли пальцы. Ног Антон просто не чувствовал. Больше всего мучений доставляла патронная лента - перевязать бухту оказалось нечем, веревку потеряли, она постоянно расползалась и приходилось придерживать ее, обжигаясь о накаленные холодом гильзы.
Даже сейчас, распластавшись на горячем песке, он мерз.
Колени стучали, соприкасаясь.
Да падет холод на живот твой, на кровь твою, на твою кость. От кого он это слышал? Не помню.
Неважно, подумал Антон. Главное - живы.
Главное - капитан не ошибся. Повернул куда надо и вывел. Просто угадал, или опять почувствовал? Ох, пора бы разобраться с нашими чувствами, ох, пора бы... Явно что-то не то с ними творится. Обостряются, замирают - когда им вздумается.
Он догадался, наконец, вылезти из штормовки, хрустящей смерзшимся льдом на сгибах. Горячий песок приятно затекал под майку. Отдавливая пятки, он тянул с ног холоднющие сапоги. От носков уже оставались лохмотья и выпирающие кости ступней опасно багровели. Срочно нужно сделать что-то с обувью. Резиновый сапог на голую ногу - неудачное сочетание. Нужно было надеть шерстяной носок, тетка всегда так говорила - надень носки, не порть ноги. Вот старый мудрый человек. Нужно было послушаться.
Они лежали на песке какое-то время, обратив кверху пупырчатые животы, обессиленные, как рыбы. Потом зашевелились, в поисках брошенной одежды. Солнце полыхало немилосердно - внутрь тепло еще не проникло, а кожа уже краснела и сшелушивалась. Сколько мы так продержимся, подумал Антон. Интересно, сколько? Жар, холод, жар, холод. Из огня, да полымя, так кажется. И это на фоне постоянной крайней усталости. Вряд ли долго. Он понял вдруг, что совершенно спокойно, цинично, с какой-то даже отстраненностью, размышляет - кто первый из них умрет. Скорее всего старик Лужин. Хотя кто его знает, со стариками всегда так, есть же порода - гнить будет заживо, а родню всю переживет. Лужин, он и на вид-то уже мертвый, ткни - развалится, но с другой стороны, поклажу на него не вьючат, как на лошадь, налегке идет, да еще и помогают иной раз, а жрет, как молодой, тушенки вон полбанки умял, флегматично так... Он удивился своим мыслям - словно подслушал кого-то чужого внутри головы.
Звереем потихоньку, что ли? Наверное... И если бы не усталость, давно бы озверели.
Пустыня давила. Стиральная доска твердых песочных горбов. Абсолютно голая, если не считать редких былинок, с крючковатой загогулиной на конце. Дно древнего высохшего моря. В отвесных лучах солнца песчаная соль блестела, как стекло.
Из неприметной норы вынырнул скорпион, большой, как комнатная черепашка. Посмотрел на людей, изгибая полумесяцем костистое брюшко и отпятился назад, в горячую темноту.
Для отдыха пустыня годилась не больше, чем каменный склон. Так, перевести дух, и двигаться дальше. Солнце и песочная сушь могли высушить человека за сутки. Они поочередно наполнили водой обе пластиковые бутыли - пришлось бегать туда-сюда - на склон к снежным шапкам, натрамбовывать рыхлые снежки в бутылочное горлышко, потом на песочную сковороду - растапливать темную влагу. На это ушло часа два, тающий в бутыли снег прибавлял в ее содержимому объем не толще пальца.
Потом - а говорят, что подарки не падают с неба - они набрели на тушу винторогого козла, задушенного большой хищной кошкой, немного похожей на барса. Но не барсом. Шкура зверя была косматой, грязновато-белой с рыжими подпалинами. Словно звездчатая. Зверь пронзительно зашипел на них с уступа, но защищать добычу не решился. Гофману даже не пришлось тратить запланированный патрон - когда до зверя оставалось шагов двадцать, тот не выдержал, белой молнией взметнулся на уступ повыше, оттуда - на гребень, еще раз зашипел на приближающихся людей и сгинул.
Они, вдвоем со Спичкиным, Гофман прикрывал на всякий случай, выволокли тушу, отчаянно цепляющуюся рогами за что не попадя, на границу двух пространств и, опять-таки вдвоем, но уже с капитаном - ножей было только два - освежевали, насекли не слишком-то обильное мясо на тонкие полосы и развесили в пустыне на ствол "дуры". Мясо вялилось, издавая неприятный травянистый запах и через еще пару часов обратилось под солнцем в неопрятные бурые лохмотья, лопающиеся на сгибах, как пересушенные лепешки.
- Ничего, - сказал капитан. - Если найдем котелок, сварим похлебку.
Если найдем. Если дойдем. Если сварим. Слишком уж много "если" накопилось.
- А вы уверены, что это земной козел? - встрял Спичкин. Пребывание в пустыне, кажется, давалось ему труднее, чем остальным. Его светлая кожа сделалась цвета вареного рака. Очки он снял - сквозь линзы солнце выжигало глаза - и ходил теперь, подслеповато щурясь. Без очков его глазки оказались вдруг комически крохотными. - Уверены, что это можно есть? Не отравимся?
- Ты о чем? - спросили его. - Он же травоядный.
- Я о совместимости протеиновых цепочек. Мышечная ткань из таких цепочек состоит. Если они сильно отличаются, кровь насыщается непереваренным белком и... В общем, дело тут в различии физиологии. Я что-то слышал про такое, в теории, разумеется. Если, допустим, организм не земной, и его физиологические процессы иные...
Гофман рассердился уже по настоящему.
Почему бы тебе, сказал он, нормальную теорему не придумать. Оптимистическую, а... Чтобы хоть раз жизнь медом оказалась. Так нет... только каркать... А еще очки... снял... Никогда вас не любил, умников... Они вернулись на склон и придирчиво осмотрели козлиную голову - замысловато гнутые рога, распухший синий язык, кустистую шерсть на нижней челюсти.
- Вроде обычный козел. - сказал капитан, заглянув к тесные сточенные зубы. - А?... Миша!... чего молчишь? Обычный козел или нет?
- Не знаю, - уныло ответил Спичкин. - В Свердловске такие не водятся. У бабки был на даче - не похож вроде. У этого глаза грустные.
- Тьфу! - сказал Гофман.
- А разве козлы еще, кроме как на Земле, где-нибудь водятся? - допытывался капитан. - На других планетах? Маловероятно ведь.
- Козлов всюду хватает. - заявил обиженный Гофман.
Они дождались, когда яркость солнца чуть ослабнет, метаясь между пустыней и снежным предгорьем, рассчитывая в недолгих сумерках одолеть километров двадцать. Тащится в полдень по такой жаре, наверняка, было бы самоубийством. Но частая смена климатов убила последние силы. Антон чувствовал, что его серьезно лихорадит. Когда слепящий диск скатился до половины неба, он ходил, словно на соломенных ногах. "Дура" потяжелела, кажется, еще килограммов на пятьдесят. Штормовка драла обгоревшие плечи, как наждак - майкой, равно, как и другими "нижними" вещами пришлось пожертвовать, оберегая от солнца патроны. Гильзы раскалялись моментально - так, что не прикоснуться. Вроде не должны от солнца рвануть, сказал Гофман, но хрен его знает. Лучше перестраховаться.
Спичкин волок тяжелую казенную часть - выставив бледный живот из распахнутого пиджака.
А еще была такая штука - испанский сапожок. Тесный сапог из сыромятной кожи, надевался на ногу связанного человека и того придвигали к огню. Антон смотрел себе под ноги, на размягченную, как пластилин резину картофельной обуви. Шаг... шаг... раз-два-три... Двадцать километров - это сорок тысяч шагов. Нет, считать шагами страшно - слишком уж большие числа получаются. Лучше так - двадцать километров, это четыре часа ходьбы. Уже легче. Хотя, это если налегке... да на холодке. Пять километров в час. Скорость пешехода. В их положении - скорее три километра. Значит часов шесть, шесть с половиной. Господи, подумал Антон. Это же вечность. Лучше уж шагами считать - так хоть цифры меняются. Шаг... шаг... раз-два-три... А, вообще, какая разница - ясно же, что если он и дойдет, то без ног. Или сотрутся или расплавятся. Это же нереально - в резиновых сапогах по сковородке. Даже если эти двадцать километров когда-нибудь кончатся, то что там... за ними... По крайней мере, никакой финишной ленточки не будет, это же ясно. Как божий день. Раз-два-три... Ну, все, сказал себе Антон. Что-то ты зациклился на перечислении тягот. Сколько же можно. Не о том надо думать. А о чем? - сразу же спросил кто-то. О том, что происходит, вот о чем. Искать объяснение, искать решения, бороться. Ну, ищи... - согласился этот кто-то. Солнце плеснуло в глаза, словно расплавленное стекло. Он честно пытался начать думать, и у него почти получилось, но тут - "бу-бу-бу-бу" - за спиной заболботал Спичкин. Против воли Антон начал прислушиваться. Скорпион - жуткое существо, бормотал Спичкин. Жуткое, опасное, и неэффективное. Оно нарушает принцип разумной достаточности. Это самый главный принцип, должно быть. Ни к чему иметь три ноги, если достаточно двух. Недостаточно, подумал Антон. Мне нужны целых четыре. Я шел бы ими по очереди. Возьмем змею, сказал вдруг Спичкин, и Антон перепугался - вдруг и вправду возьмет. Голыми руками. У змеи, сказал Спичкин, очень скупая вооруженность - два ядовитых зуба и все... Все!... Змея - узкий специалист. Тонкий специалист, хотел поправить Антон, но опять не успел. Змея - воплощение принципа разумной достаточности. Теперь возьмем скорпиона. Посмотрите - клешни, когти на остальных лапах, зубы, жвала вокруг челюсти, да еще и ядовитый хвост. Он должно быть опасен самому себе. А нам, сказал Спичкин, нам зачем столько оружия, оно же тяжелое, я считаю, нужно взять только нож для хлеба и нож для отрывания консервов. И тяпку, сказала невесть откуда взявшаяся тетка. Тяпку не забудь. Вдруг найдем нашу картошечку. Ну, хорошо, неохотно согласился Спичкин. Тяпку можно. Но... без черенка - во первых, с черенком тяжелее, а во вторых, можно нечаянно наступить. Солнце немилосердно жгло прямо внутрь черепа - не было сил ему сопротивляться. Вообще не на что не было сил. "Дура" весила уже целую тонну. Причем это была не честная тонна стального сплава, а тонна мертвого, глухого к стонам свинца. Даже глупо было спорить - что тяжелее. Что бы там не утверждали физики... Они же все ошибались, с внезапной ясностью понял Антон. Ошибались все, как один. Мир устроен совсем не так. Это тоже ясно, как божий день... День Божий... громко сказал Антон. Какой же он к черту Божий, если такое пекло. Пекло, громко сказал Антон. Не пекло, поправил сам себя, а пеклО. Пек-лО. Печеные яблоки, понимаешь. Или картошку - пеклО. Ну, ладно, согласился тот, первый Антон, ладно, но все равно - филологически неверно. Второй Антон обрадовался было появлению эрудированного собеседника, но потом решил, что спорить с самим собой глупо и помрачнел. Некоторое время оба Антона молча шли рядом, никак не желая соединиться. Потом первый Антон спросил, сколько времени-то прошло, сколько идем-то... два часа, сказал второй, два часа истекло. Какое стекло, не понял Антон. Зачем стекло, не понял другой Антон, и так все видно. Ты только что сказал - стекло, напомнил Антон. Я так сказал? - удивился Антон. Я не сказал, я перечислил. В том то и дело, что ты перечислил, сказал Антон. Ты не должен был это перечислять. Это несопоставимые понятия. Как это так, возразил Антон. Это имена существительные, они подлежат перечислению. Тогда где здесь стекло, закричал Антон. Где ты видишь стекло. Да кругом, примирительно сказал Антон. Видишь, кругом блестит. Кругом действительно блестело. Кругом. Куда ты, удивился Антон. Эй, вернись... Ты же сказал - кругом, заорал Антон, совершенно сбитый с толку. Сказал - кругом. Что теперь делать? Куда нам теперь идти? А?... Антоша, сказала тетка, выдыхая удушливый запах смородинового морса. - Антоша, сынок. Ты уже покрасил гараж? Да подожди, теть Маш, сказал Антон. Ты слышала - он сказал "кругом"? Вижу, кивнула тетка, вижу, что покрасил. Молодец. Я сказал "стекло", отрезал тот, неуступчивый, Антон. Ты, задохнувшись от тихого бешенства сказал Антон, ты объединил два несвязанных существительных соединительным местоимением, ты... Ни хрена себе, над самым ухом сказал Гофман, но Антон только отмахнулся. Тогда, потребовал Антон, припертый к стенке, тогда скажи куда истекло. Куда, вообще, обычно истекает стекло. Антон сбросил "дуру" на песок и вялой обескровленной рукой замахнулся, чтобы ударить.
Потом пустыня, в которой кругом стекло повернулась кругом, потом еще раз кругом, потом на голову Антону полилась до отвращения теплая вода. Пахучая, как смородиновый морс. Он замотал протестующе головой, и сразу обнаружилось, что он лежит на затылком в чьих-то ладонях, и затылок мокр, и во рту мокро, и прямо в лицо направлено горлышко бутылки, из которого нестерпимо несет снегом и вяленым козлиным мясом. Хватит, хотел сказать он, но вода все текла - худенькой струйкой, едва смачивая растрескавшиеся губы. Потом он вдруг весь стал мокр, с головы до пят. Пробило испариной - словно обернуло мокрой простыней. Сразу стало легче - какое-то неимоверное облегчение. Даже сухой треск в ушах, который, только сейчас понял Антон, был все время - даже треск поутих.
- Ну, слава богу, - сказал Гофман, голосом, становящимся все более четким по мере исчезновения треска. - Живой.
Его лицо было в поле зрения - совсем обычное лицо, только обугленное солнцем до черноты.
- Сколько же он его тащил, - почти с ужасом сказал капитан. - И его и установку. Часа два наверное. И ведь не пикнул даже.
- Кремень. - подтвердил Гофман. - А я смотрю, они даже ронять ее перестали...
- Лучше надо смотреть. - раздраженно сказал капитан. - Ты же замыкающий... едреный корень...
- Дык... - нечленораздельно оправдывался Гофман. - Их же не разберешь... Они же бормочут все время... Кто ж думал, что этот на том повиснет... Они ж бодро топали, только шатались...
- Не знаю, как получилось. - бормотал Спичкин. - Отключился наверное. На жаре голова вообще не соображает... Да я бы не жизнь... Дядь Коля... Я же всегда нормально шел.
- Короче, толстый... - сказал ему Гофман. - Я тебя предупреждал уже - стой сам на своих культяпках... Еще раз повиснешь на ком-нибудь... - Ну, дядя Коля... - сказал Спичкин. - Я же говорю - отключился. Не знаю, как получилось. Ну, давайте - я дальше ее один понесу.
- Понесу! - передразнил Гофман. - А потом - ко мне, на закорки?... Ты же фелонишь - рефлекторно... Патроны лучше возьми. Антоха, отдай ему. И смотри... смотри у меня. - он соорудил пятнистый кулак и показал его Спичкину. - У-у... х-химера...
Капитан снова возник рядом, хмуро посмотрел на обоих, потом перевел взгляд на полурасплавленные Антоновы сапоги.
- А с ногами что?
- Твою ж мать! - спохватился Гофман.
- Не снимай, - предостерег капитан. - Срезай лучше...
Они распороли дымящуюся резину ножом и осторожно отняли от ног мягкие лоскуты.
- Не так плохо еще. - констатировал капитан, осмотрев распухшие ступни. - Ходить сможешь. Сможешь ведь?
- Смогу. - сказал Антон. - Куда я денусь.
Голова уже совсем не кружилась. Только горячая игла вонзенная в темя, чуть-чуть в нем подрагивала.
- Чуни тебе свяжем. - сказал Гофман. - Сейчас тряпок найду.
- А почему нельзя ночи дождаться? - виновато спросил Спичкин. - Ночью хоть не жарко...
- Потому что здесь тебе не Свердловск. - сказал Гофман.
Ночь была совершенно непроглядной, как угольная шахта. Ярчайшие звезды существовали сами по себе, не освещая ничего, кроме небесной выси. Сумерки заняли минут пятнадцать - они едва успели выбрать ложбинку для ночлега, и разложить вещи. Потом свет разом поблек и растворился...
Антон лежал, слыша как стучат, пересыпаясь, песчинки, как звонко щелкают, остывая, горбы барханов и как хрустит песок, вминаясь под лапами невидимых в темноте скорпионов.
Потом он уснул...
Утренние двадцать километров дались не пример легче, хотя довольно часто приходилось останавливаться и вытряхивать из тряпочных чуней набившийся туда песок. Песок был просто вездесущ. На зубах то и дело наждачно поскрипывало.
К полудню - не к астрономическим двенадцати часам, а к тому времени, когда солнце оторвалось от песка и снова занялось выжиганием по мозгу - они добрели наконец до границы очередного Смещения. Капитан, почуявший вдруг какую-то перемену впереди, перестал быть мрачным, как грозовая туча, и заторопил их разморенную жарой вереницу.
- Давайте-давайте. Веселее. Немного осталось.
Через сотню шагов пустыня вокруг действительно сделалась другой. Исчезла слепящая знойная завеса перед самым лицом, исчез полосатый слежавшийся песок, под ногами была пухлая, мучнистая пыль, очень тонкая и летучая, похожая скорее на прах или перемолотый пепел. Каждый шаг вздымал целые облака этой пыли. Страшно что будет, если поднимется ветер.
Другим, грязновато-белым, как шкура того косматого кота, было небо и уж совершенно другим было солнце - пронзительного голубого цвета, очень яркое, но, видимо, очень далекое, с железный рубль размером, абсолютно не греющее.
Гофман снял с плеча "дуру" и осторожно, стараясь не поднимать пыли, положил ее.
- Ну, - сказал он, вытирая лысину. - Чего молчишь, профессор... Давай свою теорему...
- Не будет теории. - сказал Спичкин. - Я ничего не понимаю.
Он осторожно понюхал воздух, сделал непонятное движение ртом, должно быть попробовал его на вкус. - Суховат, вроде. И горьковат... - Потом подпрыгнул, поднимая обильные клубы.
- Явно ведь не Земля! Ничего не понимаю. Атмосфера... силы тяжести... я не чувствую разницы... Если только... - он полез в карман за очками, знакомо округляя глаза. - Или мир подстраивается под нас или же мы подстраиваемся под мир... Очень может быть. Правда, механизм явления не совсем понятен...
- Не пыли! - посоветовал капитан. Присел на корточки, сгружая ношу. - Место вроде бы не опасное. Отдыхаем.
Они присели вокруг груды вещей, заворочались, выбирая положение поудобнее. Такого, однако, не оказалось. Зады проваливались в мягкую пыль, колени шатко расползались. У тому же каждое движение поднимало кубометры пыли в и без того запорошенный ею воздух. Через пару минут уже першило в горле и слезно щипало глаза.
Антона вдруг словно толкнуло.
Как всегда, внезапно, пробудилось сверхчувствительное обоняние - словно жаром обдало рецепторы. Он вскочил, содрогаясь, руки сами собой зажали нос. Немыслимая вонь сгоревшей плоти и паленого волоса затекла в горло и закупорила его - спазмом сомкнуло гортань. Почти сразу же отпустило - шок, должно быть, оказался слишком силен. Была только одна мысль - не закричать. Это же пепел. Пепел. Он боялся шевельнуться - казалось стоит переступить, как хрустнет под ногой уцелевшая, не перемолотая огнем косточка. Такого конечно не могло быть. Не могло. Но в этот пепел он все равно больше не сядет. Ни за что.
На него посмотрели и молчком зашевелились, словно все поняв.
- Ладно, пошли. - не выдержал капитан. - Блин, что за место такое. Не отдохнем толком, только измаемся.
Они поднялись, нагрузились поклажей, и побрели дальше. Ноги наступали в пепел-пыль мягко и беззвучно, пухлые облачка поднимались и оставались висеть. Насыпавшийся в чуни пепел ощущался нежным, как детская присыпка.
Все равно, ступать по нему было до одури страшно.
Голубое солнце отблескивало на выбеленном картонном небе, совершенно мирное на вид.
Пепел под ногами говорил об обратном.
Так, наверное, чувствуют себя приговоренные под занесенным уже топором, подумал Антон. Или перед расстрелом. Предчувствие пули, должно быть, вот так же сдавливает затылок. Смотреть на солнце было страшно, не смотреть - невозможно. Он то и дело стрелял наверх глазами. Чтобы занять чем-то голову, он снова начал считать шаги. Дважды доходил до тысячи, потом сбивался.
В третий раз сбиться не успел - они увидели грузовик. Антон ждал, когда же они остановятся или хотя бы воскликнут удивленно, но удивление почему-то не приходило. Они продолжали монотонно шагать, поднимая ногами концентрические облачка, Антон подумал было, что они безразлично пройдут мимо. Конечно - не прошли.
Кабина грузовика была пустой - топорщилась распахнутая дверца, обреченно лоснился кожзам сидения. Пепла внутрь почему-то не натекло. Лаково блестело рулевое колесо. Они остановились у самой кабины и постояли в нерешительности, словно соображая стоит ли тратить время на очередную бесполезную находку. Потом капитан полез под капот, Гофман же - Антон отметил вдруг, что он еле-еле волочит ноги - обошел грузовик со стороны кузова, грузно повис на заднем борту, потом деревянно шаркая ладонями, полез наверх.
- Что там? - спросил капитан.
- Доски. - отозвался Гофман, перевесившись через борт. - Еще доски. Пиломатериал, короче. Кому-нибудь, надо?
Никто не улыбнулся.
Капитан отошел от капота, вытирая ладони.
- Баки сухие. - мимоходом сказал он. - Пошли.
- А водитель где? - в пустое пространство спросил Спичкин.
Тяготясь молчанием, они снова, как муравьи, облепили поклажу. Антон, опережая непривычно вялого, видимо смертельно уставшего Гофмана, впрягся в тяжелый конец "дуры", грузовичок с распахнутой дверцей незаметно отодвинулся назад, сжался до размеров иголочного укола и, наконец, исчез бесследно. Пепел все тянулся и тянулся, безучастно вытягиваясь километрами под ноги. Теней не было. Направлений тоже. Время остановилось еще вечность назад. Только сердце продолжало по инерции трепыхаться.
Темная полоса забрезжила было впереди, но капитан, неловко дернувшись всем телом, повернул влево и повел группу в обход, по пепельной пустыне.
Голубое солнце незаметно опустилось в прах вздыбленного горизонта, оставаясь однако незамутненно-голубым и непомерные призрачные тени, шершавыми кляксами поволоклись рядом.
Спичкин снова начал бредово бормотать на ходу и Антон с опаской от него отодвинулся.
- Это просто... - говорил Спичкин. - Очень просто и очень понятно. Необязательно обладать специальными знаниями. Нужно просто согласиться воспринимать мировую среду, как информационную структуру. Тогда многое становится объяснимым. Например, похожесть совмещаемых пространств, или идентичность физических параметров... просто Смещение имеет дополнительные условия в виде, допустим, одной размерности информационного массива... или привязки одиночных элементов математического множества к себе подобным... или группировки элементов по совокупной сходности признаков. Дело лишь в том, что алгоритм сортировки массива несовершенен, не учтены все свойства сортируемых объектов, привязка их к выделенным семействам весьма условна, и размерность массива плывет... плывет...
Антон ничего не соображал в математике. Это были жуткие дебри. Некоторые слова были вроде знакомыми, но вместе не склеивались никак. Ни капли смысла не было в этом бормотании. Каша. Рисовая каша. Зернышко к зернышку.
Спичкин тоже говорил о рисовых зернах. Еще древние индийцы... подозревали... дескать, история мира записана на рисовых зернах. Поэтому рис нельзя было ни молоть, ни толочь - чтобы не изменить упорядоченную структуру мира. Варить, только варить... Священнейший, самый святейший из запретов... Корову можешь ты доить... но рис молоть - не думай даже!... Дядя Коля, а ты хоть знаешь, сколько информации можно записать на одном рисовом зерне?... Эх, дядя Коля... До пяти центнеров с гектара... Он шумно упал, вздыбив целый пепельный ураган. - Кстати, - сказал он, выпроставшись из урагана, - отчего все так выгорело. Звезда, которую мы наблюдаем - это, несомненно, голубой гигант... Голубой, хм... - он решил не развивать нахлынувшую ассоциацию... - гигант относится к классу очень крупных и очень горячих звезд. Орбиты их планет обычно имеют огромный эксцентриситет. Проще говоря - не круг, а сильно вытянутый овал. Планета, описывая подобную траекторию, то удаляется от солнца, то опасно приближается к нему...
- Замолчи, - прикрикнул кто-то из медленно тускнеющей темноты.
И из той же темноты, но уже сзади:
- Не отставай. Не отставай! Спичкин!
- Кстати... - оживился он. - Кстати о спичках... На спичке тоже можно записать историю мира. К счастью, это не легенда, это лишь логическая головоломка. В роли спички может выступать отрезок произвольной длины. Теоретически - любой, больше абстрактной точки и меньше бесконечности. Фокус в том, что текстовое послание любой длины можно представить в виде десятичной дроби. Не понимаете? Все еще не понимаете?!... Тогда вот - любой алфавит, а так как мы люди русские, мы будем иметь дело с русским алфавитом, переводим в бинарную систему исчисления. То есть каждый символ выразим цифровой парой. Букву А запишем, как ноль-один, букву Б, как ноль-два, В у нас станет ноль-три... и так далее... десятую по счету букву представим как один-ноль... какая у нас десятая?... да, неважно... Всего букв тридцать две, а максимальное значение, которое можно выразить парой цифр, девяносто девять... То есть комбинаций хватит и для знаков препинания, и для пробелов... И даже для смайликов... Мне кажется, что в истории мира обязательно должны быть смайлики... Вот так... Потом все буквы, слова и предложения, образованные парами цифр, записываем в непрерывную строчку и получаем очень большое число. Чем длиннее текст, тем число больше. Потом в начале строки добавляем ноль и десятичную точку. Образуется этакая длинная сверхточная дробь. Принимаем спичку за целую величину и нам остается лишь найти инструмент, способный поставить на ней отметину, соответствующую данной дроби. Конечно, инструмент подобной точности невозможно себе вообразить, поэтому интерес этот метод представляет лишь теоретический. Важно не это - кто-то, владеющий подобным методом, я не говорю этим, я говорю - подобным, сможет сохранять сколь угодно большие массивы информации на сколь угодно малом носителе. На спичках или рисовых зернах - все равно... Фактически... - он споткнулся и едва не упал, тон его сразу же стал возражательным. - Фактически это означает сравнятся с Богом... Мир... - сказал он. - Мир не познан нами ни на мгновение. Мы видим лишь то, к чему обращен взгляд, не охватывая картины не то что целиком, не охватывая его и более-менее крупными кусками. Наш взгляд, наша мысль, тонут в мелочах. Мы не зрим сути. Не зрим ни концов спички, ни отметины на ней. - споткнулся снова, упал, и больше не поднимался.
Антон устало прошел мимо него и, если бы не замедлил шаги Гофман, несущий противоположный конец "дуры", наверное, так и не остановился бы. Но Гофман замедлился - постепенно, словно освобождаясь от зависимости ритма спасительных шаганий. Они остановились. Постояли, соображая - что теперь. Сняли с плеч давящую тяжесть и сознание сразу прояснилось. Спичкин лежал, погрузившись в пепел, вытянутый как труп и оброненная им патронная бухта валялась шагах в двадцати позади. Медленно, отдыхая после каждого шага, Антон сходил и принес.
Гофман тормошил лежащего. Вставай, вставай-вставай... Сейчас. - очень ясно и отчетливо сказал Спичкин. Сейчас встану... Но оставался лежать в том же положении. Грудь его ходила ходуном и поднятый дыханием пепел свободно затекал в горло... Вставай, заорал Гофман. Спичкин страшно напряг лицо - до помидорной мякоти. Ноги его мелко-мелко засучили, расталкивая пепел. Гофман сграбастал его за одежду и принялся тянуть, ревя, как белуга. Это уже было, подумал Антон. Было ведь. Много раз. Карусель какая-то. Вдвоем они подняли Спичкина на ноги и держали его прямо, позволяя продышаться и прокашляться. Он мягко обвисал на руках.
- Что?... Что такое?... - спросил капитан. У него был такой вид, словно ему пришлось вернуться, прошагав многие километры. Вид бесконечно разочарованного человека.
- Информация - это уникальное понятие... - сообщил ему Спичкин. - Она нематериальна по своей сути, но в процессе своего существования нуждается в материальном носителе. - капитан морщился, но терпеливо слушал. - Мы научились накапливать ее и обрабатывать, но до сих пор не представляем первичного механизма. Ясно одно - информация лежит в основе всего. Это тот самый цемент в фундаменте мироздания. Кто владеет информацией - тот владеет этим миром. И другими мирами, если они существуют, он владеет тоже...
- Это бесполезно. - сказал Гофман. - Я знаю. Если его отпустить, он просто упадет.
Капитан приблизился к лицу Спичкина, едва ли не на расстояние поцелуя.
- Миша! - сказал он. - Миша, послушай меня.
- Когда-то... - ответил Спичкин. - В среде интеллектуалов была популярна следующая гипотеза. Весь мир, а имелась в виду вся познаваемая вселенная, вся мировая материя, представляет собой не что иное, как особым образом организованную информацию, использующую в качестве носителя саму себя. Конечно, частично это возвращение к ветхой головоломке - что более первично курица или яйцо, но все же...
- Миша. - с тоской сказал капитан. - Миша, послушай... остановись... - он вдруг порывисто схватил Спичкина за лицо и бережно, очень бережно, накрыл ему рот ладонью. - Послушай... Не надо ничего говорить - просто послушай меня! Миша!... Четыреста... Ты понимаешь, что значит "четыреста"?... - Спичкин часто закивал из-под ладони. - Это немного... - успокоил капитан. - Совсем немного... Четыреста шагов, Миша... Всего четыреста шагов... Ты должен их пройти. Там другая земля... мягкая трава... тепло, сухо... Можно лечь... Нет! - крикнул он. - Держите его. - Не сейчас, Миша. Четыреста шагов.
- Я пойду! - сказал Спичкин.
- Не донесем. - глухо сказал Гофман.
Капитан отпустил лицо - остались сиреневые, похожие на пролежни, пятна - и откатился на шаг назад. Он все еще старался оставаться железным. Левая нога заметно подволакивалась.
- Можно бросить оружие. - сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. - Можно бросить члена группы... Можно остановиться всем и умереть...
- Я пойду. - повторял Спичкин.
- Я потащу его. - неожиданно для себя сказал Антон.
Стоять на месте было убийственно трудно. Ногам хотелось шагать. Приводить в движение. Спичкин цеплялся, как утопающий. Держать его - это все равно, что тащить, сил тратится столько же - разницы никакой. А так хоть цифры меняются. Четыреста шагов - это действительно немного. Ну - час ходьбы может быть... Антон все ждал, когда ему ответят, но вдруг оказалось, что вокруг никого нет, и что они медленно, с совершенно черепашьей скоростью - левая нога... правая нога... - ковыляют по непроницаемо-черному пеплу, что вокруг уже настоящая, жуткой красоты инопланетная ночь, стеклянный фиолетовый мрак, антрацитовое свечение неба... И гигантские голубые звезды падают на них сверху, расходясь в полете веером... бутоном салюта... метеоритным роем... насквозь протыкая газовый шелк атмосферы. Была настолько нездешняя, настолько щемящая красота вокруг, что Антон не выдержал, наклонился зачем-то к самому уху, и прошептал, мстительно съеживаясь, "я не верю тебе... Спичкин...". На эту простенькую фразу ушли, наверное, последние силы, Антон почувствовал, что внутри у него что-то кончилось, он расслабился и начал падать, но упасть все не получалось... они продолжали ковылять, только теперь Спичкин поддерживал Антона мягким и округлым, как пудинг, плечом, ухо Антона оказалось напротив его рта, и Спичкин горячо шептал в него. - Я тебе по секрету скажу... - Не надо, подумал Антон, но возразить вслух не успел. - Они думают, что от нас что-то зависит. - сказал Спичкин. Слова долетали вместе с комочками слюны. - Ничего от нас не зависит. Ничегошеньки. Мы даже собственные поступки не можем определять. Они же говорили - идти только днем, силы беречь - а вот крохотная ошибка в одном разряде дроби - и мы шагаем уже двое суток подряд. - Двое суток?! - ужаснулся Антон. - Ты говоришь - двое суток?! Быть не может! - они ковыляли, сцепившись в одно неповоротливое шаткое существо. Их мысли и слова, произнесенные и мелькнувшие, тоже сцеплялись в одно целое. - Ты не понимаешь. - убеждал Спичкин. - Если принять то, что вселенная постоянно изменяется, совершенствуется, оставаясь при этом упорядоченной, то информационный массив, ее определяющий, должен быть самоорганизующимся, подверженным постоянным проверкам на структурную целостность. Одна ошибка, всего одна, способна внести сбой в алгоритм сортировки и тогда смещения элементов нарастают лавинообразно... - они оба споткнулись, Спичкин ужасающе громко чакнул зубами и, словно граммофонная игла перескочила на другую дорожку, продолжил невпопад. - Мы говорили о спичках, ты что же - не запомнил ничего? Если вселенную принять за целую спичку, а наше место в ней - принять за значение дроби, можно прочитать историю мира, написанную для человечества. Неужели так сложно понять? Остается лишь один вопрос - что делать с постулатом о бесконечности границ познаваемого. Еще Лейбниц утверждал, что... - что там такого утверждал Лейбниц Антон уже не расслышал - все поглотил треск под ногами. Какие-то сочные плети обвивали колени, потом надламывались и рвались с влажным хрустом. Прямо в лицо дохнуло вдруг развороченным черноземом. Они упали, сцепившись, потом долго и медленно пытались подняться, не разнимая объятий, потом до них вдруг дошло, что это и есть обещанная мягкая трава в конце пути. Мягкая трава за быстрой рекой в тени деревьев. Там и отдохнем, - сказал полковник. - За рекой, в тени деревьев. - Почему - полковник, еле ворочая языком, подумал Антон. - У нас нет никакого полковника. У нас - капитан. Это еще круче. Только ему тоже никто не пишет. Значит, и его можно называть полковником. Он отпустил Спичкина и провалился в черное...
Потом вынырнул - недоуменно посмотрел на измочаленные стебли около лица и снова скользнул в глубину... Проснулся еще раз - от того, что трясли за плечо. Капитан-полковник с лицом, которое поражало совершеннейшим отсутствием глаз, совал ему в руки неподъемный, перепачканный землей автомат и повторял бессмысленную фразу - "охранять... охранять... охранять...". Антон глубокомысленно кивнул ему, капитан исчез, и он смог наконец, снова заснуть...
И снова проснулся - от болезненных сердечных колик. Автомат отдавливал колени - где-то вне пределов досягаемости. Хватая ртом вязкий, как кисель, ночной воздух, он лежал, ощущая спиной комковатую землю и смотрел на смутно знакомый, хотя и несколько искаженный, рисунок созвездий. В астрономии он не был силен, но Большую медведицу узнал, даже развернутую под неприличным углом... так, что Малая Медведица оказалась внутри Большой. Она же беременная, понял Антон, беременная вторым Медвежонком...
Снова заснул и уже не просыпался до самого утра...


Те стебли, в которых они столь безалаберно продрыхли всю ночь, оказались помидорными зарослями. Или томатными, Антон не знал, как будет правильно... Сам момент пробуждения не запомнился, как и процесс поиска оружия, разбросанного повсюду. В памяти теснились обрывки - изломанные сочные кусты с крупными помидорами на них, пунцовая щека Спичкина, деревянные колышки с кукольными веревочными бантиками. Снова Спичкин, который ошалело дотянулся до ближайшего помидора и съел... Потом красные прожилки в глазах Гофмана. Чтобы легче было прятаться в помидорах. Ствол "дуры" с налипшей жирной землей...
Полностью в себя Антон пришел уже около фермы...
Это была именно ферма, а не что-то иное - одинокий просторный дом, в окружении обширных капустных и развесистых помидорных грядок, проволочная сетка забора, маленький, словно игрушечный трактор, лишенный кабины, а от того еще более игрушечный. За домом - они обошли строение кругом - на высоких деревянных опорах, высился цилиндрический, огромный, деревянный же резервуар. Скорее всего бак для воды, обшитый досками.
Вялыми листьями были припорошены ступеньки высокого крыльца.
Далее возвышалась открытая терраса... или веранда... Черепичная кровля держалась на столбах. Темнели простые перилла. Новенькой заплатой выделялась дверь.
Наверное, ее полагалось вышибить ногой - так, чтобы кривовато повисла на одной петле. И прицелиться внутрь. Но вместо этого Гофман просто ее открыл. И так же просто вошел.
И все остальные - тоже вошли, даже старик Лужин.
Распахнулась навстречу передняя комната - громоздкий и приземистый, добротный до оскомины стол, окруженный крепенькими, как молодые груздочки, табуретами, занимал большую ее часть. Какие-то плесневелые корки безнадежно засыхали на нем. Очень картинно, напоказ, совсем как в театральных декорациях, стоял в углу прислоненный веник.
Они прошли и сели вокруг стола, положив сверху тяжелые локти.
Все вокруг казалось чуть более тусклым, чем являлось на самом деле и чуть менее значимым. Пленочка смертельной усталости все еще застила взгляд. Ничего, успокоенно подумал Антон. Ничего... Новый день ее непременно растопит.
Непременно.
Они сидели молча и смотрели - кто на потемневшую изрезанную древесину стола, кто на низкий, с налипшей тонкой паутинкой потолок, кто просто - за окно.
Качался маятник настенных часов - замысловатый, испачканный вензелями стержень. Вручную вырезан что ли?
Стрелки, такие же замысловатые, дергались рывками.
Антон отметил время и сразу же позабыл.
Спичкин, следил за стрелками, судорожно двигая губами.
Оцепенелый от усталости Гофман посмотрел на него и тоже уставился на циферблат. Теперь на него смотрели все. Тяжело, с влажным присвистом, дышал старик Лужин. Потом внутри механизма часов, внутри тракающих шестерней, что-то дрогнуло, сомкнулось, пришло в движение - механизм зазвучал, стуча откинулась заслонка и из чердака часового домика, трусливая птица, затаившись, произнесла: "у-кху-ку...".
- Моменто морэ. - глубокомысленно добавил Спичкин.
- Что? - не понял Гофман.
Шевельнулся капитан, и поднялся, словно разорвав сонное оцепенение. Они обыскали дом, все четыре комнаты - везде пусто - поднялись на чердак, имеющий два входа - из дома и с веранды. Там располагался склад хозяйственных инструментов. Дощатый пол, два окна, неширокий балкончик. Идеальная позиция, сказал Гофман. Установку - сюда. К этому вот окну. Антон высунулся и посмотрел. С этой стороны дома рос, свешивая ветки на балкончик, еще не старый, но очень взрослый вяз с клочком зеленой лужайки вокруг корневища. Дальше лоснилась раскопанная земля огромной грядки, почти поля, усеянного валунами капустных кочанов. Нечесаные космы колючих кустов окаймляли дальний край грядки, а за ним - и за узкой полоской открытого пространства - поднимался фантастический лес. Антону почувствовал, как что-то сдвинулось в голове - странный эффект узнавания неведомого. Словно уже видел нечто похожее. Или сам себе это напридумывал. Вознося на высоту фиолетовое кружево стеблей и листьев, смыкались крестообразно наклонные суставчатые стволы с мясистыми наростами в месте их визуального скрещивания. Росли они вроде бы не густо, но разглядеть, что там, за ними, никак не удавалось - непрерывно горбилось что-то плотное, моховое, да трепетали занавесками огромные, растущие прямо из земли листья.
Гофман всмотрелся в лес и покривил коричневое лицо.
- Враг у ворот. - сказал он.
Они занесли на чердак "дуру", не без труда развернувшись с ней в узком проходе. Тренога заняла почти весь балкончик. Гофман приник к ней в позе стрелка и поводил стволом из стороны в сторону, проверяя, велик ли сектор обстрела. Дырчатый кожух вокруг ствола с шелестом раздвигал ветки. Лес был как на ладони.
- Далеко она бьет? - осторожно спросил Антон.
Гофман пожал плечами.
- Никто не проверял еще. Но две тысячи - запросто возьмет. - он потянул на себя ленту и с лязгом закатил первый патрон. - Пойдут клочки... - оживленно добавил он. - По закоулочкам...
Сверху установку венчала трубка с резиновым раструбом на конце. Гофман бережно разматывал дерюжный бинт, высвобождая - верньеры, жгутики проводов, линейку кнопочных переключателей. Обнажился стеклянный зрачок - мутный, как глаз больной ящерицы. Гофман пальцем поправил проводки и что-то нажал - обрамленный резиной экранчик слабо затеплился, потом высветил прощальное "backup battery very low"* и погас.
- Ну, что? - спросил капитан, выглянув из-за плеча. - Наводится?
Гофман помотал голым теменем.
- Ни хрена... Даже не включается. Батарея сдохла, вроде бы...
- Плохо. - сказал капитан.
- Да, ладно. - Гофман тяжело уронил руку. - Не до жиру. Перебьемся без электроники. Можно и по стволу наводить.
Скашивая глаза на лес, они отодвинулись от балкончика, походили по чердаку, подавили изнутри на кровлю, проверяя, крепко ли лежат черепичные пласты, можно ли их откинуть в случае чего. Если попрут не от леса, а из пустыни. Да кто попрет-то? - не удержался Антон. - Кто?... Капитан тяжело зыркнул и отошел, не сказав ни слова, а Гофман, подождав, когда тот уйдет подальше, ответил. - Да скорее всего - никто... Никто, Антоха... но готовиться надо так, будто - обязательно попрут. Причем - массово. - Да зачем? - не понял Антон. - Зачем делать вид, что мы - партизаны на чужой земле... - Затем, жестко сказал Гофман, - чтобы был хоть какой-то смысл в нашем брыкании. Затем, чтобы людьми оставаться. Вот зачем. - Антон мало что понял, но спорить дальше не стал - дел и без этого было невпроворот. Они словно готовили дом к осаде. Блокировали двери, грудами наваливая домашний скарб, укрепляли оконные проемы. В доме обнаружился погреб - скорее даже подвал с земляными стенами - уходили в темноту добротные ступени. Электричества, конечно, не было, пощелкав неработающим выключателем, Спичкин спустился по ним, светя под ноги красноватым, чуть живым фонарем. Потом вернулся - весь перепачканный паутиной и жирной свечной копотью.
- Ничего себе. - сказал он, подслеповато щурясь. - Как там все вкусно.
Обросшие пылью банки оттягивали обе его руки.
- Сколько там? - спросил капитан.
Спичкин поставил банки - незнакомой, правильно-цилиндрической формы и очень большие, должно быть пятилитровки - на пол и освободившейся ладонью провел черту, высоко над головой.
- Ну - пруха! - восхитился Гофман. - И мясное?!...
Банки были подхвачены с пола, быстро, с каким-то даже остервенением откупорены. Антон опасливо потянул носом, ожидая, что появление нового запаха опять обострит обоняние, обожжет волной трупно-квашеной кислятины и навсегда отвратит от аппетитного содержимого банок. Но - обошлось. Пахло так, как и должно было - консервированными овощами. Довольно вкусно. Многовато чеснока, но это можно было пережить.
Медленно - очень медленно и незаметно вытаивал день. Пурпурное солнце расплывалось в облачных развалах - приглушенные отблески прыгали, задевая окно. Скрипело дерево стола, раскачиваясь под локтями, тренькали часы со стены. Брякали ложки - ударясь о баночное стекло, о зубы, друг о друга... Голод, обжигающий нутро, умер, осталась затяжная желудочная резь. Ватным комом изнутри головы подкатила сонливость. Спичкин, развалясь напротив, тер глаза, забравшись пальцами под очки. Антон пожалел что табурет не имеет спинки, очень хотелось откинуться назад. Деревянный стол был странно мягок на ощупь. Словно вырезан из пробки. Пружиняще подавался под ладонями. Спать за столом, подумал Антон. Никуда не годится. Локти однако разъезжались. Антон ошибочно попытался утвердиться на них и неожиданно клюнул носом. А когда выпрямился снова - все, за окном уже пестрели сумерки, густой красный закат облепил силуэт трактора и, остывающе темнея, отползал в сторону пустыни.
Антон потряс чугунной головой - сонная тяжесть от этого не уменьшилась, но откатилась от глаз и ушей.
Трик-трак - выдохнули часы. Стрелки их конвульсивно шевельнулись, уже неразличимые в полутьме.
- Хорошее место. - говорил Гофман. - Я понимаю... Пожить тут... по человечески. Конечно - хочется... Еще бы... Но ведь, это означает - сдаюсь!... Не знаю. Может мы просто слишком устали, а, Леонид?...
Антон попытался вспомнить, кто из них Леонид, и даже растерялся... Не помню... Вот ведь... Неожиданно заговорил капитан, отозвавшись на имя, и Антон удивился еще раз. Выходит, это он - Леонид. Леня... Железный дровосек. Мы же ничего друг о друге не знаем, екнуло в голове. Даже имен. Или я один такой - с дырявой памятью?
- Это был старый план. - сказал капитан Леонид. - Основанный на недостаточной информации. Мы не сможем двигаться дальше такими темпами. Мы слишком тяжело нагружены и слишком слабо экипированы. Мы не выдерживаем марша. - он посмотрел на спящего лицом в стол Спичкина и на старика Лужина, дремотно окостеневшего на краю табурета. - К тому же - Михаил прав, как это не смешно. Все эти "Смещения", - он скривил лицо, произнося, - конечно же не локальны. Я надеялся - если не выйти из локальной зоны, то хотя бы опередить темпы ее расширения.
- Да. - сказал Гофман. - Да... Выйти к людям.
- Хотя бы - встретить людей!... Увеличить группу.
- Мы их встречаем. - сказал Гофман. - Время от времени.
- И теряем на марше...
- Да, - помолчав согласился Гофман. - Теряем. И все равно - под лежачий камень... даже под удобно лежачий... Надо просто осторожнее быть... Обоих молодых вон - встретили же... И деда - довели - не потеряли... А сидели бы на той даче - так и остались бы вдвоем.
Капитан отрицающе покачал головой.
- Растеряли - в два раза больше. Кого растеряли, кто не выдержал... Пространства встречаются все необычнее... все хуже. Этот пепельный мир... - он понизил голос. - Я решил - все, конец... Чудом ведь дошли, не упали. В таких местах и мы с тобой - все равно, что туристы. Навыков необходимых - нет...
Гофман промолчал.
- И еще. - сказал капитан. - Плотность людей уменьшилась, заметил? Не уменьшилась даже - исчезла. Первый день, вспоминай, люди чуть ли не толклись вокруг. Человек десять набрали за первые сутки.
- Жалко, что плотняком не держались. - быстро добавил Гофман. - Эх... знать бы...
- А последняя встреча, - на миг споткнувшись, продолжил капитан. - Это - Антон. Пятеро суток назад. И то - случайность почти. Нас ведь разносит - как дым по ветру. Или того хуже - бродим мимо друг друга. Следы...
- Какие, на хрен, следы... - согласился Гофман. - Себя - и то уже не помнишь...
- В общем так. - сказал капитан. - Старый план не работает. Обыскивая окрестности мы никого не соберем. Только последних растеряем. Нужен новый план.
- База? - быстро спросил Гофман. - Ты ведь о базе говоришь? Сигнальный костер, место сбора, все дела?
- Да! - кивнул капитан. - База! Место сбора. Оборонный периметр. Пора менять тактику.
Гофман еще помолчал, в сомнении пробарабанив пальцами. Зазвенели брошенные ложки.
- В общем-то складно. - сказал он наконец. - Клочок земли небольшой, зато привычный. Любой человек остановится - просто передохнуть. И мы заметим... или он нас... Только ведь - это все не надолго. Наступит "Смещение" и все - кранты - даже тушенку доесть не успеем.
- Ненадолго - это почему? - размеренно спросил капитан.
- Ну... как почему... - растерялся Гофман. - "Смещение" же... Черные...
- Что - Черные?... - подбодрил капитан. - Ну давай-давай, говори... Приходит Черный... и?...
- Приходит Черный... - повторил Гофман голосом, полным отчаянного непонимания. - Встает в центре... Я думаю, им необходимо стоять в центре, иначе зачем они бродят ногами, помнишь, там - на пустоши... Ну вот, Черный находит центр, это примерно на капустной грядке, встает, вытягивает башку в зенит ну и... начинает вокруг дерьмо клокотать... Так ведь?
- Нет! - очень жестко сказал капитан. - Неправильно. Ничего клокотать не начнет. Будет так - Черный находит центр... и мы его валим!
- Ох, ты! - ошеломленно выдохнул Гофман.
Антон тоже почувствовал, как темным волдырем надувается внутри эта мысль - находится рядом с Черным... пусть не совсем рядом, но достаточно близко... смотреть на него... сражаться с ним...
Шумно заворочался проснувшийся разом Спичкин. Очки его светились в сумраке - как совиный взгляд. - Вы что?! - мятым спросонок голосом сказал он. - Да вы что!?
- Валим! - решительно повторил капитан. - Наглухо! И - никаких Смещений! Появляется следующий - валим следующего! И так - пока есть боеприпасы... А они - есть!...
- Да вы что!!! - беспомощно повторил Спичкин. - Что вы!!!
- Плацдарм. - глухо проговорил капитан. - Плацдарм в тылу врага. Территория Земли! Пусть знают! Если ОНИ начали экспансию... помолчи, Миша - любые действия на территории государства, не санкционированные законным правительством, на любом языке называются вооруженной экспансией. Если оперативная связь утрачена - любые действия по пересечению или из-ме-не-ни-ю границ расцениваются, как вторжение! Вторжение, Миша. Мне очень не нравится то, что эти Черные здесь творят. И я очень зол на них!
Он встал и очень картинно положил лязгнувший автомат на стол.
- Можно ли Их завалить? - с сомнением сказал Гофман.
- Для чего мы разобрали ПВО-комплекс? - напомнил капитан. - Для чего тащили его столько километров?
- Против Черного? - уточнил Гофман.
Капитан коротко кивнул.
- А может, Его вообще оружие не берет? Кто Они, вообще, такие... Может Он - это дух бесплотный?
- Тогда, - сказал капитан. - Тогда наши дела - копейка ржавая. Тогда - ложись и помирай. Мы ничего о Них не знаем - кроме того, что они инициируют "Смещения"... и своим присутствием вселяют в нас панический страх. Этого очень мало для правильной оценки... Но, пока меня не убедят в обратном, я буду считать противника очень серьезным, но, в принципе, уничтожимым. И я намерен попробовать.
- Ура. - уныло сказал Гофман. - Не нравится мне - но надо же во что-то верить. Я согласен.
- Да вы что!!! - это был Спичкин. - Что вы!!!
- Отлично. - сказал капитан, даже не посмотрев в его сторону. - Решено.


Ночь высеивала звездный бисер в пространство над крышей. Черепичные чешуйки в этом свете казались серебряными. Трактор полностью утонул во тьме - тень от дощатой пристройки укрывала его, как одеялом. Веранда оказалась совсем коротенькой - десять шагов на четыре шага. Днем они наколотили уйму деревянных решеток, установив их между перилами и потолочной обвязкой - так, что веранда превратилась в клетку. Противоакулья клетка. - пошутил Гофман. - Мишка, ты хотел в море? Вот тебе - море. Сиди, наблюдай. Они и сидели. Антон - вроде как часовым, Спичкин - просто так.
Клубилась наползающая темнота, светлели плотные кочаны. Смыкаясь, шуршали, как черный шелк, помидорные листья.
Молочно светился не слишком далекий чужой лес.
Мучнистые искры срывались с его верхушек и, беззвучно брызнув, растворялись во тьме.
Антон поправил автоматный ремень на саднящем плече и прошелся еще раз туда-сюда, посматривая в сторону леса.
- Да, не мельтеши. - сказал Спичкин. - Чего ты, правда? Ты "Случай в карауле" - читал?
- Нет. - сказал Антон, останавливаясь.
- Там часового - убили. За то, что ходил всю ночь. Спать мешал. Мне поговорить с тобой нужно.
- Да ну тебя, - отмахнулся Антон.
- Нет, серьезно. - сказал Спичкин и придвинулся. - Они вот говорят - Вторжение. Ты - что думаешь.
- Если честно - ничего я не думаю. - сказал Антон. - Вообще, ни одной мысли в голове.
- Это от усталости. - сразу же объяснил Спичкин. - Мы один раз ходили в горы - всем факультетом. Я - первый раз шел. Потом уселся простенькое уравнение посчитать - и ни в какую. Не могу и все тут. Представляешь? В походе мозг быстрее ног устает - потому что вся энергия идет в мышцы.
- Да понял я, понял. - оборвал его Антон. - Дальше-то что?
- Во вторжение я не верю. - задумчиво сказал Спичкин. - Здесь терминологический скачок. Вторжение всегда имеет целью использование захваченных территорий. Иначе - для чего вторгаться. Нелогично. Вообще вся теория со вторжением никакой критики не выдерживает. Здесь скорее присоединение... к хаосу... А?
- Хрен редьки... - равнодушно сказал Антон.
Он снова начал прохаживаться вдоль веранды, надеясь, что Спичкин отстанет, но тот, задумавшись над чем-то, рассеянно бродил следом. Антон разозлился и присел на ступени.
- Вчера... ночью... - сказал наконец Спичкин. - Такая стройная логемма высветилась в голове. Потрясающе просто... Ни одного слабого места. - он усмехнулся. - Острый приступ гениальности - с кем не бывает... Сегодня ничегошеньки не могу вспомнить - должно быть заспал. Какой-то важной детали не хватает - никак не могу додумать, а без нее... не построение, так - карточный домик. Кашица-жижица, как наш декан говаривал. Слушай, я ведь тебе ее растолковывал - может ты запомнил чего?
- Ничего я не запомнил. - буркнул Антон. - Да и нечего было запоминать. Рис да спички. И математика сплошная. Ты что - математик?
- Да. - Спичкин кивнул. - Я в науке работаю... работал... Хотя и по смежной теме. Структурная лингвистика... Воет ветер дальних странствий, раздается жуткий свист - это вышел в подпространство структуральнейший лингвист. Читал наверное?
Антон отвернулся в сторону, улыбнувшись.
- Конечно - читал, - Спичкин тоже растянул улыбку поперек лица, и, сразу же, плачуще клокотнул горлом. - Все - читали. Просто с ума сходили - какое оно, Будущее? Кто ж думал, что вот так все... Кончится... толком не начавшись даже. Словно лед под ногами - трескается, плывет, опереться не на что. Вся физика - где она теперь? - он остановился и проглотил тугое... - ...А математика - она держится пока. Я вспоминаю, давний это был разговор, кто-то сказал что высшая математика это абстрактная наука, но не потому, что оперирует абстракциями, а потому что существует лишь в головах очень ограниченного круга людей. И еще тот же человек сказал, я уж и не вспомню, откуда такое вытекает, что если Бог существовал в действительности, то он был прежде всего математиком.
- Ну уж. - скривился Антон. - Как там... я алгеброй гармонию проверил и тэ-пэ-тэ-пэ...
- Ладно. - сказал Спичкин. - Ладно... Не будем, друг мой, спорить... Хоть вы, я погляжу - гуманитарий...
Скрипнула дверь, приоткрываясь, и на веранду выступил недовольный Гофман. Посмотрел на них, заспанно щурясь, и грузно уселся.
- Что, пацаны... - сказал он. - Я смотрю, мля, у вас тут вечер поэзии в самом разгаре. Что ж - самое время. Красотища, небо-звезды... все такое...
Антон потупился и отошел в дальний угол веранды, без особой надобности поправив автоматный ремень. Спичкин, напротив, заулыбался от уха до уха. Съешь лимон, посоветовал ему Гофман. Спичкин расплылся еще сильнее.
- Дядь Коль, сказал он, энергично подмигивая. - А ты - присоединяйся. Хочешь, мы тебя в кружок запишем?
- Надо же... - буркнул Гофман. - Ожил, профессор... Идешь - треплешься, стоишь - треплешься. Ты вообще, молчишь когда-нибудь? Во сне и то рот не закрывается...
- Во сне? - спросил Спичкин.
- Во сне, во сне... Каждую ночь почти. Это же несчастье - рядом с тобой упасть... А вчера - ну, после пепла, когда в помидорах легли - всю ночь... бу-бу-бу... Бу-бу-бу...
- Интересно! - сказал Спичкин.
- Это тебе - интересно. - оскалился Гофман. - А мы вот - расстрелять тебя хотели.
- А?... - не понял Спичкин. - Чего?...
- Расстрелять! - пояснил Гофман. - За преступную систематическую демаскировку положения группы идиотскими восклицаниями. Собрали трибунал, вынесли решение. По закону военного времени. Жалко, в исполнение не привели - уснули...
- А, - догадался Спичкин и облегченно заулыбался. - Юмор. Я понял...
- Это конечно - юмор. - успокоил Гофман. - Но учти, что решение вынесено и пока остается в силе...
- Серьезный ты человек, дядя Коля. - уважительно сказал Спичкин. - Даже и не подумаешь, что еврей...
- Кто - еврей? - удивился Гофман и, удивившись, обиделся. - Это я - еврей?! За еврея можно и по сопатке!... При чем тут, вообще, евреи?... с чего ты взял?
- Ну... фамилия же... - сказал Спичкин.
- Фамилия!... - передразнил Гофман. - Эх, ты... А еще лингвистом назвался... Врешь ты все. Это немецкая фамилия, понял... У меня отец - немец...
- А! - вздохнул Спичкин. - Немец. Вот в чем дело. Воинственный тевтон!
Чуть заметно наддав, усилился ветер - только что воздух стоял недвижим и вдруг ожил, потек... Упруго зашелестела листва вяза, кончики ветвей там, наверху, заскребли об оружейный металл. Антон поглядел наверх - ствол "дуры" едва заметно выделялся среди ветвей. По особому ярко горели звезды. Их свет почти осязаемо клубился на коньке крыши. Кровля слепяще сияла - словно оклеенная фольгой. Редкие невесомые блики отрывались от крыши и светлячками упархивали в небо. Это было поражающе красиво. Настолько красиво, что сами собой повлажнели глаза. Антон покрепче обхватил автомат от боязни расплакаться. Слишком уж нелепо, картинно и глупо это бы выглядело. Но почему сейчас, надрываясь подумал он, почему только сейчас открылось, насколько это красиво. Сколько раз я смотрел на звезды над крышей. И сколько раз - не смотрел. Почему Целый мир был однообразен и скучен, а мир, рассыпающийся в пыль, поражает красотой этих самых пылинок. Каждая из них - совершенство, сокровище... а вместе - просто куча серого песка... Ценно только то, что потеряно навсегда, подумал Антон. Мысль была далеко не нова, но сейчас - она оглушила. Слезная влага снова подступила к глазам, потом проступила сквозь них, Антон поспешно повернулся спиной к препирающимся и стал смотреть наружу сквозь брусья решетки - на искрящийся звездный свет, на восхитительные черные кружева помидорных листьев, которые размыкались и смыкались, образуя каждый раз все новые узоры, на слюдяные скульптуры разрытой земли. Каждое мгновение было ценным, каждый зрительный образ завораживал красотой. Той самой, которая спасет мир. Ни черта она не спасет, подумал Антон, раздирая тугим глотком перехваченное горло. Только заставит горевать об утраченном. И то - не каждого. Спичкин, например, вообще не верит в красоту. Он верит в математику. Она для него - более первична, более значима. Нет, эхом отозвался воображаемый Спичкин. Это несопоставимые категории, их нельзя сравнивать - одно с другим. В изящном уравнении есть своя красота - поверь мне. А в красоте, я уверен, всегда присутствует математическая стройность. Что такое красота, как не совершенство. Что такое совершенство, как не сложнейшая, но уравновешенная структура. Антон скривился и промокнул глаза рукавом, изо всех сил стараясь, чтобы со стороны это выглядело, как смахивание пота.
И, приведя зрение в порядок, обернулся к брызгающему словами Спичкину, понимая уже, что опять опоздал к началу разговора.
Спичкин сказал:
- Дядя Коля, ты не обижайся - я же разобраться хочу...
- Пошел на хрен! - ответил Гофман. - Заладил - направление, да направление. Да, чувствую я направление. У меня всегда так было - будто компас вот здесь. - он с силой ткнул пальцем в бильярдно-лысый череп, так, что осталось тающее пятно. - Я, если что, знаешь где служил?
- Догадываюсь. - быстро сказал Спичкин.
- Нас же этому учили, балда! В том числе и направление запоминать.
- Верю-верю! - Спичкин, сверкая очками, соглашающе поднял ладони и стал похож на фашиста, который сдается. - Я ведь так и говорю - обострились именно те чувства, которые и раньше были развиты... гипертрофированно...
- С гусем меня сравнил! - остывая буркнул Гофман. - С гусаком. С пустожопым. Да в другом месте с тобой знаешь что за гусака сделали бы?
- Ну, пусть не гуси... - Спичкин поискал в уме более приличное сравнение. - Пусть - киты!... Ты, дядь Коля - как кит направление чувствуешь!... А!?... Через целый океан - ни на метр не отклоняясь!...
- Короче. - сказал Гофман.
- Я просто заметил. - продолжал Спичкин. - Каждый из нас что-то прибрел в этой суматохе. Ты вот, дядя Коля - чувство направления. Такое, что даже специально тренированному человеку вряд ли под силу. Антон у нас - человек с собачьим нюхом, причем всегда обоняние было на высоте, но с тем, что порой приходит - ведь никакого сравнения. Антон, правда ведь? И у всех это приходит как-то неровно - накатит, отпустит... А наш капитан... - Спичкин заговорщицки понизил голос. - Наш... военный министр... Он ведь чувствует изменения пространства... С этим вообще, много неясного, чувство это не имеет аналогов ни с человеческими пятью, ни с остальными двенадцатью, отмеченными в живой природе, но напрашивается аналогия с этим... у которого припадки... Который умер...
- Ломакин? - подсказал Гофман.
- Да-да... Согласитесь - все это очень необычно...
- Да уж. - проворчал Гофман.
- Даже более необычно чем то, что твориться вокруг. Подумайте только - проявление новых чувств, не свойственных человеку. Дальше. Старик Лужин... - Спичкин задумался. - Пока вроде бы, ничего такого не проявил, но мне кажется - старик скрытничает. Он еще свое слово скажет, я уверен.
- Ладно. - сказал Гофман. - убедил... Почти... Только зачем все это?
- То, чем я занят, - изрек Спичкин. - в прикладных науках называют выявлением закономерностей. Это обычный метод - выявить как можно больше закономерностей, установить связи, их определяющие и... можно говорить уже хоть о каком-то понимании...
- И что же ты такого понял? - насмешливо спросил Гофман.
- Пока немного... очень немного... Но мне кажется, уже само появление таких вот новых и усиленние старых чувств, говорит против гипотезы вторжения. При агрессии как-то не принято наделять порабощаемые народы дополнительными способностями, не так ли... Я склоняюсь к мысли, что никакого вторжения нет и помине, эти смещения пространства не имеют четкой цели... Кстати, термин "смещение" очень неточен, я сказал бы так - реструктуризация пространства.
- Да пошел ты!... - неожиданно снова обиделся Гофман.
- Это очень корректный термин. - Спичкин извинился.
- Да его хрен запомнишь!
- Ну, хорошо. - отступил Спичкин. - Пусть будут "смещения". Важно другое - им подвержены не только объекты материальной природы, но и... - он на секунду задумался над термином и родил... - элементы чувственной сферы. То есть то, что делает нас живыми существами. Человеческими существами. Не исключено... - он остановился, словно сомневаясь, стоит ли продолжать, но не утерпел - продолжил. - Не исключено - что-то исчезнет из наших голов, из наших мыслей, из наших понятий... и появится взамен нечто совершенно чужое и совершенно не нужное.
Гофман глубоко и шумно вздохнул, потом поднялся, отряхивая колени. Лицо его выражало полное неодобрение, гримаса была такой, точно разгрыз нечто твердое и неспелое.
- Я вот одного не пойму, Михаил. - тяжело сказал он. - Зачем мы только тебя с собой таскаем. Никакой пользы от тебя. Один вред... причем немалый.
- Дядя Коля... - разочарованно протянул Спичкин.
- Да какой я тебе дядя?... Тоже мне - племянничек... Пельменничек... От твоих рассуждений тоска одна, хоть вой. Сам-то как думаешь?... Все вы такие - которые в пиджаках... Наговорите дерьма отварного четыре ведра, нет чтоб хоть сверху сметаной подмазать... Хлебай, дядя Коля, ложкой брякай... Эх вы, наука! Пойду я - уши вытру...
- А ты сам... - спросил вдруг Антон. - У тебя усилилось что-нибудь?
Спичкин ошеломленно замер и глаза его за стеклами очков снова стали огромными, он несколько раз вхолостую шевельнул губами, потом обрадованно - словно снизошло озарение, сказал - да!
- Да! Точно! Логическое мышление! Да!!! Оно и раньше было развитым, но теперь... Конечно!... Тогда ночью, я решал на ходу уравнения четвертого порядка - в уме!... Представляете?!... Как семечки щелкал!... Ах!!! - он вдруг вцепился себе в волосы, до побеления пальцев. - Нужно обязательно вспомнить - до чего я тогда додумался. Была же гипотеза - я попытался ее объяснить, но увяз в мелочах... и все... все растерял... Обязательно нужно вспомнить!...
- Тьфу! - сказал Гофман. - Вот же, непобедимый.
Они уже, конечно не разговаривали шепотом, а возбужденно едва не кричали, поэтому голос капитана через закрытую дверь хоть и долетел, но рассудком не воспринялся - так, что-то вроде "черти... спать...". Фраза, полностью ожидаемая. Они начали замолкать, но замолкать постепенно, отходя от горячки, но все еще клокоча. И тогда голос возвысился до стального рыка - молчать!... - они замерли окаменев, чувствуя, как от ощущения опасности твердеет затылок, а капитанский голос приказал, уже сухим скребущим шепотом. - Быстро сюда... Черный... - Спичкин сразу же присел на обмякших ногах. Вокруг словно разом стало темнее. Съежились звезды в острые иголочные проколы. Антон понял вдруг, что не видит ничего дальше решетки. В темноте Гофман сграбастал его за плечо - отобрал автомат. Антон не без труда выпустил ремень. Вдруг - словно невидимые, но толстые пальцы сунулись в нос - толчком расширились ноздри. Волной вспучились запахи, дремавшие вокруг. Он поспешно загородился рукавом. Гофман осторожно, по миллиметру, тянул на себя дверную ручку. Они втроем, обмирая, ждали - скрипнет или не скрипнет. Обошлось. Гофман неслышно скользнул внутрь. Они, двое, полезли следом, столкнувшись телами и едва - ...сердце пропустило несколько ударов... - не своротив узкую дверь. Изнутри дом показался вдруг пустым и хрупким, как вылущенная скорлупа. Ткни пальцем и возникнет дыра. Черный был где-то рядом, возможно смотрел на них сквозь хлипкие стены, и от этого чувства - поджималось в паху. Зачем в дом-то, запоздало подумал Антон. Нужно было - на чердак, к пулемету. Прямо с веранды, по второй лестнице. Уже было поздно. Выходить из дома, из скорлупы хрупких, но все же стен, не хотелось отчаянно. Он тихонько пошел в темноте, потом натолкнулся на твердый и шаткий столб, невесть откуда взявшийся посреди комнаты, в панике обхватил его руками, предотвращая падение и грохот, потом до него дошло, что это не столб - откуда здесь взяться столбу? - а старик Лужин, сухонький, твердый, угловатый. Он обошел его, осторожно придерживая, словно какой-то неодушевленный предмет, потом отпустил - квадрат окна, забаррикадированный утварью, едва светился, силуэт Гофмана, застил и этот скудный свет, ни черта не было видно и где-то под ухом шумно дышал Спичкин, сбивая с толку... Антон чуть шевельнул ноздрями - запахи вспенились и опали, но дополненное ими зрение ожило, все вокруг стало бесцветным и четким. Гофман и капитан были у окна, присев и сблизясь головами, оружие в их руках было взведено и выжидающе пахло, пол серовато светился, испуская из пригнанных щелей сукровичный блеск, прямо под ногами, в опасной близости валялась оброненная ложка, трепеща фиолетовым уксусным запахом. Антон перешагнул через нее и приблизился к окну. Черный был очень близко - метрах в двадцати, где-то среди переспелых бледных кочанов. Словно потусторонним сквозняком тянуло оттуда.
- Как? - страшным шепотом спросил Гофман. - Как он, падла, подкрался? Давно стоит? А?... Смещение, а... Прямо сейчас, что-ли?
- Нет. - сказал капитан. - Нет еще. Зарождается - но не скоро.
- Вот сука. - прошипел Гофман. - Отоспаться и то не дал.
Терпкий желтоватый аромат ненависти трепетал вокруг его шеи и затылка.
Антон зажал пальцам ноздри - как прищепкой. Это уже слишком. Рывком сомкнулась темнота. Гофман обратился в размытый силуэт, капитан сделался совсем невидим.
- Ладно, - сказал Гофман. - Как договаривались? Делаем его?
Капитан, видимо, кивнул, или сделал какое-то иное утвердительное движение. Гофман сразу же горячо зашептал:
- Как? А?... Не прицелишься под таким углом ... Давай, я пойду... С улицы его возьму... Считаешь до двадцати, потом - очередь за окно... Если не попасть, так отвлечь... но лучше попасть... А я его из-за угла срежу... А?...
- Нет. - жестко сказал капитан. - Я пойду.
- Уймись, Леонид... Не время шкурки делить...
Капитан что сделал - шевельнул рукой? - тускло заблестело лезвие.
- Прокоптить надо было. - сдавленно сказал он. - Светит, как фонарь.
- Да ты что?! - аж заскулил Гофман. - Леонид!... Не надо!...
- Все! - сказал капитан. - Наблюдаешь с этой позиции. Глаз не спускать. Я - вон оттуда пойду... Как покажу рукой - ударишь поверх голов... Если взять его не смогу - бей прямо в кучу, не выцеливай... Николай!... Ты понял?!...
- Понял. - глухо сказал Гофман.
Какие-то неистовые плясуны выскочили на деревянный помост и ударились в присядку, рассыпая из под пяток дробный грохот. Ритма не было никакого, только азарт и бешеный, сжигающий нутро темп - Антон не сразу понял, что это колотится его сердце. Словно собираясь выпрыгнуть вон. Он медленно пятился от окна. Доски сипели, прогибаясь. Облачка запахов взлетали из щелей. Нестерпимый пряный дух вяленых листьев оплетал потолок. Приблизился негативно-четкий капитан. Что-то сказал - одними губами. Лицо его было видно совершенно отчетливо и даже укрупненно - двухкомпонентная смесь ярости и страха выгорала у него внутри, проступая через поры кожи зеленоватым свечением. Он шел бы совершенно бесшумно, если бы - от страха? - чуть-чуть не подволакивались ноги. Страх его был слишком очевиден. Страдая, Антон снова зажал нос, и потому протянутый ему автомат принял одной рукой и едва не уронил. Еле различимый и абсолютно бесстрашный капитан указал в сторону окна и несильно подтолкнул - Антон пошел, осторожно переступая в темноте. Гофман подвинулся, освобождая место. Автомат оказался немыслимо тяжел для одной руки, плясал, как сумасшедший... опасаясь, что громко заденет стволом за что-нибудь в темноте, Антон присел и обжал его коленями. Стекла матово меркли - снаружи становилось светлее. Сначала он ничего не увидел - чернела земля, бледными шарами теснились капустные кочаны на ней. Серебрился проволочный забор. Взгляд Антона натолкнулся на брешь - обвисали проволочные заусеницы, склонялись сломленные стебли. Дыра в заборе была совсем рядом. И почти сразу же Антон увидел Его... Черного... Непонятно как различимого в темноте. Антон покрепче стиснул прищепку пальцев - сердце, бултыхнувшись, едва не выпрыгнуло через нос. Черный шевельнулся, потом медленно, как сомнамбула, шагнул по черной земле. Потом еще раз шагнул. И еще раз. Замирая после каждого шага и прислушиваясь. Даже не так - пробуя место на вкус. Или сравнивая - с неким эталоном. Еще шаг. Влажно заскрипел подвернувшийся под ногу качан. Он ищет центр, вдруг понял Антон. Центр. Черный впервые находился столь близко от него. Непостижимо близко. Темнота смазывала зрение, сердечный пулеметный грохот добавлял дрожи, но Антон видел достаточно ясно. Черный был высок - намного выше среднего человека, даже намного выше Гофмана, но вместе с тем оказался странно неуклюж и хрупок. Вовсе не та хищная громадина, которой виделся издалека. Смыкались плечи, состоящие, казалось, из одних ключичных костей и обвисали от них длинные, изломанные суставами руки, в которых грозными казались только кисти - нервные, живые, трепещущие паучьи наросты. Черный снова шагнул, высоко вздергивая голенастые ноги. Замер, словно в нерешительности. Сделал совсем крохотный шажок - лодыжки его со стуком соприкоснулись. Видимо, центр был совсем рядом. Антон услышал вдруг странный скребущий звук - почему-то внутри комнаты - это Гофман облизывал пересохшие губы. Автоматный приклад сросся с его щекой. Левую, дальнюю от приклада сторону лица колотил непрекращающийся тик. Надо было - к пулемету, снова подумал Антон. Зачем, спрашивается, тащили... надрывались... Гофман увидел что-то в темноте - весь сжался, закаменел, только щека подернулась рябью. Антон тоже увидел - между светлых кочанов за спиной Черного словно шевельнулась земля, придвинулась... замерла... снова придвинулась, обратившись в распластанную человеческую фигуру - капитан чуть приподнялся, подтянул под себя ноги и - переждав гулкое мгновение - распрямил светлую ладонь... Гофман с харканьем выдохнул и, с усилием вздергивая ствол, коротко пальнул... прямо над ухом... Антон дернулся всем телом... ватный толчок в лицо, неживое синее пламя, пороховая резь, жалобный звон гильз, отлетевших в темноту... Черный даже не шевельнулся... только когда рыкающим темным псом бросился капитан, ударив плечом, Он сложился вдруг вдвое и, как ветхий остов, рассыпался, рухнув в чернильную земную мякоть. Одним движением капитан навалился сверху, в отведенной руке пронзительно отсверкнуло и лезвие, метнувшись, ужалило... вздыбился Гофман, медвежьи заревев, брыкнул ногой, метя каблуком в переплет... плеснуло стекло... локтем укрывая лысину он грузно вывалился наружу... вскочил, побежал... Черный валялся неподвижно, капитан бесновался сверху, прижимая к земле... Дверь, крикнул он... Антон метнулся к двери и едва успел распахнуть - они вволокли Черного, как куль... вблизи он оказался еще более длинным... Корявым и сухим, как валежина... Веревки... крикнул капитан. Любые. Быстро... Свалили Черного у стены и, упираясь коленями, принялись яростно опутывать... - Ага! - рычал страшно перекошенный Гофман. - Ну, суки!... теперь - мы вас!... Подскочил с корточек и пнул, размашисто, как по футбольному мячу. Черный беззвучно ворохнулся. Из под ботинка брызнул пересушенный хруст. - Стоп. - сказал капитан. - Не зашиби. У меня вопросы накопились. - зачем-то вытер лицо, измазав его землей. Потом выпростал потемневший нож - откуда-то из-под одежды.
- Вот прямо сейчас и начнем. - просто сказал он. - Михаил, сюда... Переводить будешь...
- Переводить?! - с ужасом спросил Спичкин. - Я?!
Капитан кривовато ощерился.
- Ну, ты у нас - лингвист...
- Я математик... - залопотал Спичкин. - И как это - переводить?!... Как это?... С какого языка?...
- Ладно... - медленно произнес капитан. - Ничего... Он, падла, у меня и по русски заговорит. Сейчас...
Он наклонился, упираясь коленом, и коротко ткнул... отчетливо было слышно, как скрежещет острие, протыкая плотную, растерзанную в лохмотья хламиду, в которую был задрапирован Черный... Тот дернулся и заерзал по полу, стуча суставами, но капитан навалился коленом и удержал... вытянул нож из раны с каким-то песочным скрипом и снова ткнул...
И тогда Черный... запрокидывая раздутую голову, совсем по человечески закричал...
И тоненько, по бабьи, шлепая морщинистым ртом, заголосил старик Лужин.
Это были первые звуки, которые от него услышал Антон, если не считать легочных хрипов. Удивленно обернулся Гофман, и Спичкин, округляя глаза высунулся из угла. Капитан придержал занесенный нож, пока еще ничего не понимая. Черный задвигался под его коленом. Старик сразу же будто охрип, голос его упал, невнятный шелест потек из горла, он сделал какой-то совсем уж бесполезный шаг, качнувшись на одном месте, потом ниточка, удерживающая его на ногах лопнула - он подломился и, скручиваясь в коленях, упал. Дощатый пол барабанно громыхнул. Слежавшиеся запахи фонтанами ударили из щелей...
Гофман наклонился над ним.
- Старик... - позвал он и тронул рыхлую тряпичную груду. - Эй, старик... Ты чего?...
- Сожаление!... - надрываясь, выговорил старик Лужин.
- Что? - не понял Гофман.
Старик откинул голову назад и заскреб затылком об пол. Гофман бережно сграбастал его ладонями и приподнял, придерживая.
- Сожаление!... - повторил старик. - Только сожаление в крике Его...
- Сожаление?! - повторил Гофман. - Сожаление, ты говоришь?... Весь мир, мля, рассыпается, а у Него - сожаление...
- Его сожаление. - повторил старик Лужин. - Его вина. Их вина... Сожаление, вина и стыд... Желание исправить... Стыд и немощь...
- Ничего не понимаю. - сказал капитан.
- Просьба не мешать ... - сказал Лужин. - Просьба разрешить... и не мешать...
- Старик... - ласково сказал Гофман. - Старик, что ты говоришь?...
Старик Лужин дернул сухой, как грабелька рукой, ухватил Гофмана за плечо, вцепился накрепко, комкая рубашку. Гофман осторожно приподнял его и усадил. Шея была, как пустой рукав - голова свешивалась.
- Была гордыня... - каркающе сказал он. - Было желание - сравняться... теперь только стыд и сожаление...
- Не понимаю. - с отчаянием сказал Гофман. - Не понимаю...
Старик Лужин оттолкнул его и распрямился, голубиным зобом выворачивая грудь. Задергался кадык между двух отвислых кожистых складок.
- Сначала было Слово. - голос его был совсем глух и невнятен. Шипели стертые фразы. - Слово отделило свет от тьмы... жизнь от смерти... порядок от хаоса... Слово жило... держало и связывало... Слово было всем... Очень, очень долго. Потом было Их время... Почтение и гордость... Прикосновение к Слову... Желание улучшить... И Слово было повторено... Теперь - сожаление и стыд ...
Он сотрясался всем телом. Дергалось тонкое птичье веко. Внезапно горлом хлынула кровь - пачкая подбородок. Гофман бестолково обхватил его за подмышки.
Старик засучил ногами - сваливались войлочные галоши.
- Откуда?!... - рассеянно сказал капитан. - Откуда он может знать?... Он - не может знать... Это бред какой-то...
Старик Лужин дернул ногами и - вытянулся...
- М-мать... - сказал Гофман.
В горле у него булькнуло.
Внезапно, как подстреленный заяц, заверещал Спичкин.
Суетящийся палец тыкал за окно.
Там - в светлеющем сумраке, за полосой земли, усеянной кочанами, из гряды темнеющего леса, словно брызнула белесая капля - выкатилась пузатая туша, крутнулась, вышвырнув мягкие комья, и коротко взрыкивая, запрыгала в их сторону... Она была еще далеко и на таком расстоянии напоминала чуть вытянутый мускульный шарик, лишь по тому, как стремительно увеличивались ее размеры, понятны были ее прыть и опасная мощь...
Треть разделяющего пространства она покрыла за какие-то секунды...
Капитан закричал, срывая голос с нарезки - Николай! - но Гофман уже грохотал ботинками по чердачной лестнице. Потом - словно чугунный шар прокатили по потолку - перебежал чердак, сигая по балкам и сразу же - уронив треск из напряженных углов, содрогнулся дом. Ударила установка - короткая серия оглушающих взрывов. Посыпались сверху деревянные крошки и закорючки отлетевших гвоздей. Трескуче лопнуло за окном. Туша летела на них, почти не касаясь почвы, только с поршневым напором, молотили короткие ноги. Кусками отлетала отшибленная земля. Следующая очередь ударила прямо под брюхо, земляной разрыв вздыбился и швырнул тушу отвесно вверх, и пока она падала, исступленно рыча, установка выстрелила еще раз - перекрученная падением туша лопнула, словно перезрелая тыква, влажно брякнулась оземь, бесформенно перекатилась и замерла.
- Вот так! - заорал Гофман наверху. - Вот вам, суки!...
Катались гильзы по потолку, звякая, как пустые бутылки. Сизый пороховой дым, курясь, затекал в щели.
Снова ударила очередь.
Капитан молнией метнулся от окна.
В коротких промежутках между выстрелами, Гофман прокричал:
- Еще прут... Двое таких же... Четыре часа...
Отупевший от грохота Антон не понял, что это значит... Четыре часа бегут?... Потом - дошло... Он побежал было туда, волоча за ремень неудобный автомат. Что-то грузное ревело и металось, запутавшись в проволочном заборе. Капитан, наполовину высунувшись из проема бил короткими очередями поверх помидорных грядок - порхали срубленные пулями листья. Антон отметил вдруг краем глаза движение в том углу, где лежал связанный Черный. Обернулся... и забыл про автомат в руках... Черный стоял на коленях, силясь освободиться от пут, из пробитой ножом хламиды толчками вываливалась мазутная кровь, расплескиваясь по полу. Он поднял огромную, словно раздутую изнутри голову, выжидательно посмотрел на Антона... потом одним паническим движением выпутался из веревок - одна рука при этом хрустнула и словно отломилась, повисла, болтаясь, как палка на шнурке. Грядка за окном вдруг подернулась рябью. Жирная земля натянулась и прорвалась, как полиэтилен под солнцем - земляные заусеницы отогнулись и повисли, раскачиваясь, а оттуда, из развороченного нутра полезло вдруг нечто твердое кристаллическое, отвердевая на воздухе искрящимся льдом. Чуть поодаль, кинжально проткнув почву, вознесся и затвердел еще один кристаллический утес. Дымясь, подгорала черноземная пенка вокруг него. Черный доковылял до окна и торопливо вывалился наружу, оставляя клочки хламиды на застрявших в раме осколках. Капитан не стрелял больше - обхватив голову, орал благим матом. Автомат бесполезно валялся рядом.
Гофман топотал наверху, перебегая чердак и запинаясь о гильзы.
Через разбитое окно Антон видел, как Черный, волоча негнущуюся ногу, отковылял на несколько шагов, потом выпрямился рывком, сделавшись чуть ли не вдвое длиннее... дернулись, приподнимаясь, плечи, со стуком соприкоснулись костяные лопатки, одна рука так и болталась, оттягивая плечо... он вытянулся макушкой к зениту и затвердел - трясинно заколебалась земля, наползая на лед, утес звеняще треснул и просел метра на два... намечающиеся рядом язвы сомкнулись... но тут рычащая туша выпуталась из-под витков поваленного забора и заорав, прыгнула... Антон увидел только пасть, распахнутую на всю ширину туловища, ракушечные гребни зубов... рухнула на неподвижного Черного сверху, с хрустом сомкнув челюсти... подбежавший Гофман дал истеричную очередь почти в упор - полетели ошметья от бугристого загривка... Страшный удар снизу подбросил дом, разошлись трещащие венцы, дощатый пол встал дыбом, почти дотягиваясь до лица, все летело и рушилось... упали доски с потолка и латунным дождем пролились стреляные гильзы... Антон блохой прыгал по ожившим половицам. Еще один удар потряс все - до самого основания... пол разметало в клочья, Антон провалился прямо на лед, напирающий снизу, но кто-то поймал его за воротник и выволок... Непонятно как, но он оказался снаружи... Дом последний раз хрипнул и просел, обвалившись внутрь. Сползающая крыша, теряя звенящую черепичную чешую, накрыла развалины. Смертельно бледный Спичкин, поднялся отряхиваясь - откуда-то из-под ног. Очки, он конечно же потерял. Антон взял его за руку и повел. Зыбко содрогалась земля - надувались округлые кочки, сразу же ощетиниваясь травой. Шатаясь, подошел капитан - оборванный и жалкий, без автомата в руках. Все целы? - спросил он. Вроде все... - кашляя сказал Гофман. - Кроме старика... Они прошли с десяток шагов и остановились - на узкой галечной полосе, уходящей в бурлящую воду.
Позади отвесной стеной поднимался прозрачно-голубой лед, с жемчужным талым налетом вдоль разломов... Слева, топорщился жесткий ковыль, растущий наклонно, а за ним... в двухстах метрах... тягуче растекались оранжевые лавовые языки.
- Леонид... - сказал Гофман, кашлем растягивая щеки. - Леонид, а?... Вон оно как!... - капитан обессиленно кивнул и Гофман, растерявшись, обмел вокруг себя руками. - Как нарезало-то... Мелко-то как... А?... Леонид...
У их ног шелестела волна, накатываясь из ниоткуда, солоноватые брызги летели в лицо и трепыхалась на гальке очумелая рыбина.
- Ну вот... - глухо сказал Спичкин. - Море!... Наконец-то!...
Антон прикусил оттопырившуюся губу и осторожно подержал Спичкина за плечо.
- Повезло...
- Да. - сказал Спичкин, не оборачиваясь. - Повезло... Я уж думал, что так и не увижу...
Гофман стер яркую кровь с лысины и равнодушно посмотрел на ладонь.
- Ну что... - сказал капитан. - Пойдем?...
- Куда? - спросил Спичкин. - И зачем? Какой смысл? Я - не пойду...
Капитан смотрел на него, опустив руки.
- Ну, дядь Лень... - сказал Спичкин. - Вы же видите... Это почти финал. Фрагменты пространства катастрофически мельчают. Следующее Смещение, должно быть, создаст мозаику из метровых кусочков. Нижнего предела, видимо не существует. Тогда - какой смысл в наших перемещениях? А тут хотя бы - море... Я же не видел его никогда!...
Он вздохнул.
- Я тут хочу побыть... Мне здесь нравится...
Он присел около рыбины, осторожно подвел под нее ладони, приподнял - рыба судорожно ворохнулась в горсти - и понес к воде.
- Сейчас как ЦАП-нет за палец! - сказал Гофман. Спичкин улыбнулся.
- А я - пойду... - со вздохом сказал капитан. - Не могу стоять - ноги не держат...
- Ладно... - сказал Спичкин и поднялся, вытирая о пиджак мокрые ладони. - До свиданья, дядь Леня...
- Гм... - сказал капитан.
И Антон, осторожно, придерживая ладонью налитый тяжестью затылок, запрокинул голову и стал смотреть на небо, в котором средь ярчайшего калейдоскопа незнакомых созвездий, летели, стремительно вращаясь, Большая и Малая Медведицы - то удаляясь на противоположные витки звездоворота, то - почти соприкасаясь...


* backup battery very low (англ.) - очень низкий заряд резервной батареи.



(C) Николайцев Тимофей 2006


 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"