Николайцев Тимофей: другие произведения.

Жестокие всходы

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
 Ваша оценка:




Среди песочной тесноты секунд, упавших ниц...
Средь влажных хрустов нутряных поднятых половиц...
Средь медных басов тишины, бредущей напролом...
Он лежа слушал, как вода затапливает дом...

Как рыбьим блеском серебря, пересекая двор,
Плывет, вращаясь и шипя, древесный мелкий сор,
Лохматя мокрой пятерней полынные чубы,
Креня заборные столбы. Из погребной трубы

Землистый отлетает пар. И оторопь аллей
Съедает листвяная топь. Болотных пузырей
Всплывают жирные бока и пухнут вширь, пока
Их влажный блеск не преломит величину зрачка

Уныло-торопливых рыб. Глотая блеклый ком
Утопших бабочек, они цепляют плавником
За ветки яблони, теснясь в потоке, что несет
Их в дряблом русле колеи, промятой колесом

Тележным. Бьет упругий дождь. Кустарник смыло прочь.
И звезды смыло. И луну. И свет из окон... Ночь
Глядит, не растворяя век, как спящее лицо.
И кашей листвяной прибой ползет через крыльцо.

Скрипит всплывающий настил. Барахтается мышь.
Трещит в углах. Роняя толь с несимметричных крыш,
Подворье тонет, как фрегат, затертый среди льдов,
Мочаля пух льняных бород с бревенчатых бортов

У ватерлинии окна... а поодаль, пришит
С наклоном в сторону зари, скворечник - как бушприт
Сечет тяжелую волну и водопады брызг
Омоют пот, умерят пыл и похоронят визг

Всех парных тварей на земле, что топчутся дрожа,
Средь набухающей воды и донной тины ржа
Плывет, заполоняя мир, спеша накрыть скорей
Ажурной пены воротник у мокнущих ноздрей

И запрокинутых голов и выкаченных глаз;
Она плывет сквозь мир... совсем не думая о нас,
О наших снах, о наших ртах открытых и немых,
О летних планах, даже о... предчувствии зимы.

О наших прежних городах, в развалах мшистых глыб,
О блеске золота в зубах, пугливых донных рыб
Насторожившем в челюстном подобии норы...
К подножию необжитой таинственной горы

Все уносило. Истекал отпущенный момент
И той же ржавью обрастал столярный инструмент,
Любовно сложенный в углу за пирамидкой дров.
Давило грудь. Трещал кадык, сквозь частокол зубов

Цедя последний мутный вздох, слезя рябок зрачок.
Вода теснилась, клокоча, у воспаленных щек.
И дождь, как Божия слеза, прощально шелестел...
Он не построил нам Ковчег...
Не смог?...
Не захотел?...




ЖЕСТОКИЕ ВСХОДЫ







Будь счастлив малым. Делай то, что велено.
Бывает миг - довольно шага сделанного.
Шагнув от бедности или от скудной пищи,
Подумай дважды, а того ль ты ищешь...

Один лишь шаг во след чужому счастью...
Всего один - и ты уже причастен...
Еще один - и ты уже не властен
Над шагом будущим,
и насладишься всласть им...

Черная Книга Поклонения.
Последняя страница, никем не читанная...

Они подожгли дверь. Только дверь - так было заведено.
И, видимо, того же требовала Книга Поклонений - среди голубых курток жандармов, суетился Духовник в суконной черной накидке, совсем незнакомый. Говорил и показывал руками - где стоять, и что делать. Они встали полукругом возле дома старого Линча, сильно растянув неровную шеренгу - по двое у каждого окна. Ветер, налетая, раскачивал ремни винтовок.
Они ходили не спеша, переговариваясь между собой. Жандармский десятник остался стоять напротив крыльца, ковыряя и притаптывая булыжник носком высокого сапога. Лицо у него было странное - белый блин, разрезанный надвое шнурками усов. И он вел себя так, словно происходящее его не касалось - просто стоял и смотрел.
Жандармами командовал Духовник.
Он поставил троих косой шеренгой от левого плеча, потом еще троих - от правого. Один жандарм остался стоять рядом с десятником - согревал руки отворотами мундира, зажав сразу две винтовки подмышкой. Полосатые ленты, пришитые к заднику его фуражки, свисали, путаясь в пеньковой бахроме эполет, одна лента змеей уползала за шиворот.
Духовник сказал что-то, и жандармы нехотя взяли оружие наизготовку. Принесли дымящее ведро с крышкой. Плюгавый пожилой жандарм тащил его с осторожной натугой, стараясь держать от себя подальше - вытянув прямые напряженные руки. Он зашагал было к крыльцу не останавливаясь, но Духовник поймал его за плечо, и тотчас отпустил, поманив кого-то из-за спины. Подошел еще один жандарм, нескладный, тощий, из-за неловкой своей худобы казавшийся ростом с колокольню. Он волок на плече дубовую колотушку на длинной ручке, и только увидев эту колотушку тетка Хана запричитала в шепот, словно до нее только сейчас дошло, в чем дело. И в комнате моментально появилась мать - торопливо прошлась, сдергивая вместе лепестки занавесок, походя треснула Луцию подзатыльник. Он только оскалился в ответ. Мать заступила окно перед теткой и, подталкивая мягкими ладонями, повела прочь. Они вяло переругивались на ходу. Тетка Хана причитала: что делается, ох, что делается... смотреть страшно... Куда ты меня, Кора? Ох, пусти, что делается... Ну так и не смотри, отвечала мать, стискивая рассерженный рот, чего к окну прилипла-то?...
Тем временем жандарм внизу, хорошо видимый сквозь редкую, как паутина занавеску, взобрался на крыльцо старого Линча. Шагал он нарочно так, чтобы получалось громко и страшно - приседая от усердия, вколачивал подметки сапог в податливые доски. Он сдернул с плеча колотушку и, неуклюже размахнувшись, хлопнул ей по двери. Луций считал, обмирая после каждого удара. Три... четыре... Жандарм чуть-чуть замешкался перед положенным пятым ударом, словно переводя дух, потом через силу - ударил...
Луций, навалившись животом на подоконник, поежился в зябком предвкушении.
Жандарм вернулся, таща колотушку волоком, поставил ее стоймя, прислонив к фонарному столбу, потом забрал у того, кто грел руки вторую винтовку - должно быть свою, снова направился к крыльцу, но на этот раз не доходя до ступенек, старательно прицелился и выстрелил в притолоку. Отлетела крупная щепа. Жандарм повернулся в сторону Духовника, дождался нетерпеливого взмаха руки и отошел прочь.
Пуля в притолоку означала - каждый, кто теперь выйдет из дому, будет убит.
Из дома, однако, никто не выходил. Дверное кольцо в пасти львиной головы, которую старый Линч выковал на спор из пустого пушечного ядра, висело неподвижно.
Несколько минут жандармы словно ждали чего-то, переминаясь с ноги на ногу.
Луций отчетливо слышал, как задушено голосит тетка Хана, как мать шикает на нее, и как отчаянно скребет клювом плевавший на все воробей, выцарапывая что-то из-под карниза.
Духовник поднял вдруг пухлую волосяную кисть, что висела, привязанная к поясу, и обмахнул ее воздух - рисуя что-то скособоченное, о пяти углах. Тотчас шевельнулся дядька с ведром - он совершенно не был похож на жандарма, ни роста, ни сытости, ни особой наглости в походке. Он поднял ведро и поплелся к крыльцу - скособочившись и припадая на левую ногу. Ведро, слишком тяжелое для его рук, мотало его из стороны в сторону. Он вскарабкался по ступеням, осторожно поставил ведро, выудил из-за ремня волосяную кисть, как у Духовника, только размерами побольше, макнул ее в ведро, в то густое и дымящее, чем оно было наполнено, потом, приседая от натуги, вывернул кисть с налипшей на нее жирной соплей - и с размаху шлепнул ее об дверь. Кисть прилипла и осталась висеть. Дядька перехватил ее и принялся возить по доскам... отрывать, совать в ведро... плюхать липкие, как мед, кляксы на дверь и снова возить... Из-под кисти валил пар. Луций никак не мог разобрать, рисует ли он Священный Пятиугольник, или просто мажет. Наверное, и Духовник, который по курьи вытягивал шею, издали заглядывая - тоже не мог. От измазанной двери парило все сильнее и сильнее, дядька наконец отпустил кисть, оставив ее прилипшей к двери - боязливо, носком сапога, толкнул ведро, опрокидывая и, пятясь, пошел от крыльца.
- Мальца-то хоть от окна убери, Кора... - громко сказала тетка Хана. - Ох, что делается...
Этажом выше скрипели доски - должно быть толстый господин Шпигель, возбужденно сопя, топтался у подоконника. Или его престарелая мамаша, такая толстая, что ей даже из дому было не выйти - топталась, брякая башмаками, похожими на деревянные колодки, укладывала чудовищные бурдюки грудей на подоконник и всматривалась. Или же толстый коротышка Марк, сынок господина Шпигеля, роняя крошки от надкушенного ломтя, сучил короткими ножонками, глядя на дверь старого Линча. Кто-то грузный топтался - просыпалась пыль меж половицами.
- Луций... А ну-ка - пошел от окна... - сказала мать.
- Ага... Щас... - ответил Луций, закапываясь поглубже в занавески.
- Кому говорю?!
Духовник за окном уже воздевал руки к земле - бесновались на шнурках у запястий священные причиндалы. Кисть, подвешенная к поясу, болталась, как козлиный хер во время бодания - стучала по черным суконным ляжкам. Валялось опрокинутое ведро, испуская уже не густой пар, а настоящий дым. И такой же дым сочился от дверных досок, и уже нет-нет, да проскакивали сквозь него короткие злые язычки пламени.
И вдруг дверь вспыхнула - сразу вся.
Как будто огонь набившись в поры, проел дерево изнутри, оставив нетронутой лишь тонкую корку - и вот она лопнула, плеснув накопившийся огонь наружу... Коптящее пламя взвилось, выворачивая наизнанку древесные швы. Безмолвная картина за окном обрела звук - пламя гудело, жаркая древесина трещала, с хлопками, похожими на выстрелы, плевались длинные искры.
Страшно и красиво горела дверь старого Линча. Светились раскаленные заклепки, ясно видимые сквозь огонь.
Жандармы, держащие винтовки, беспокойно переступили с ноги на ногу.
И тотчас, словно дождавшись этого разрешающего переступания, шаркнули оконные створки, распахиваясь - взмыли трепещущие занавески, пытаясь в ужасе улететь, но тренькнули натянувшейся бечевкой и опали. Из окна густо дохнуло дымом. Сначала пепельно-серым, потом примешались ядовитые желтые клубы - от запылавшей лаковой мебели. И из этих клубов, из закопченного горячего нутра, из увядших лепестков занавесок, как потревоженная гусеница, поползло грузно, переваливаясь через подоконник, неловкое, наспех перепеленанное какими-то тряпками тело.
Луций услышал, как ахнула на кухне тетка Хана, как наверху кто-то подпрыгнул и заскреб копытами - и только потом узнал в этой разворошенной тряпичной груде бабку Фриду, жену старого Линча.
Она медленно, как растаявший воск, оплывала с подоконника. Из нее, как из дырявого мешка, что-то сыпалось и сыпалось на землю - какие-то обрывки бечевок, прищепки, круглые камешки пуговиц. Шлепанцы без задников, соскользнули и рухнули вниз - оголив дырявые чулочные пятки. Бабка Фрида ползла с подоконника вперед задом и, повиснув в коротком шаге от земли, медленно, мучительно медленно тянулась к ней заячьими ушами спадающих чулков.
Наконец, ей удалось.
Она медлила обернуться - кряхтя опиралась на стену, придерживаясь за оконную створку, из-за которой уже вылетали горящие перьевые колтуны. Видимо, в доме пылали перины и подушки.
Жандармы ждали - вылезет ли еще кто-то.
Но вместо этого - пыхнуло пламенем, обдав жирной копотью стену.
Тогда один - тот, что стоял ближе - шевельнул винтовкой и, особо даже не прицелясь, пальнул в середину тряпичного свертка, которым была бабка Фрида.
Она и без того - еле стояла.
Пуля швырнула ее на стену, плашмя, со стуком, какой издает палено, ударившись о задник дровяника...
Старый Линч так и не появился из огня - минуту спустя дверь осыпалась искрящими головешками, оголив выгоревшее, раскаленное, как доменная печь, нутро дома.
Львиная голова, которую он выковал на спор из пушечного ядра, пережила его надолго. Пламя вылизало ее черепную пустоту и откатило прочь - голова замерла в закипевшей луже, уронив витое кольцо из перекошенного рта.
Луций, Курц и кривощекий Эрвин подобрали ее вечером, уже остывшую, но все еще восхитительно теплую, полную воспоминаний о бушевавшем пламени. Они заглядывали в чугунные бугры глаз, настолько выбеленных огнем, что те до сих пор казались раскаленными. Кровощекий Эрвин щедро плюнул в каждую из глазниц - на пробу, не зашипит ли... Не зашипело. Брезгливый Курц наорал на Эрвина, и ногой перевернул гремучий шар головы - жидкие слюни Кривощекого выплеснулись из глазниц и двумя слезными дорожками измазали щеки. Тогда Эрвин, получивший от Луция злого тычка в бок, растер их зеленым платком лопуха. Искореженное огнем кольцо не удержалось во рту - они потеребили его и оторвали начисто. Зато держать голову за оплывшие, оплавленные губы оказалось довольно удобно. Балуясь, они притворно обжигались о металл, швыряя голову друг другу, как печеную картошку. Потом бросали - кто дальше. Голова оглушительно звенела, прыгая по булыжнику мостовой.
Тетка Хана сорвала голос, выкрикивая его имя - Луций... Луций, сукин ты сын... Только попадись мне... Вернется твоя мать, я до тебя доберусь, слышишь...
Эту угрозу Луций не принял всерьез - дело наверняка закончится подзатыльником. Одним больше, одним меньше.
- Чего это она разоряется? - не понял Курц. - Хрипит уже...
Луций отмахнулся:
- Да ну ее... Дура старая... Думает, нам старика не жалко...
- Почему? - удивился Курц. - Еще как жалко... Хороший был дед - невредный... Только голова-то тут причем?...
Обугленное нутро дома старого Линча заколотили досками - чтобы не разносило ветром ядовитый пепел. Хотя он все равно просеивался сквозь щели - гривастые битюги, что тянули мимо крытые жандармские телеги, фыркали и испуганно воротили морды. Конский щавель, пучками лезущий из-под каменных завалинок, около дома старого Линча скукожился и пал.
Некоторое время держалась забава - швырять на вывернутый огнем булыжник пук соломы и смотреть, как медленно он сам собою корчится и чернеет.
Утром следующего дня у всех хозяек в округе пригорела похлебка, а вечером под карнизом Луция сдох, наконец, ненасытный воробей.


***


Псов было трое.
Луций раньше таких не видел. Приземистые, колченогие, с огромными башками, и должно быть, невероятно сильные. Они не валялись, зарывшись в горячую пыль, как сделали бы нормальные собаки, и не побрехивали лениво на нагловатых воробьев - не переставая семенили вдоль стены, переваливаясь на кривоватых лапах. Их короткие хребты, наверное, совсем не гнулись - добежав до угла, пес круто разворачивался на передних лапах, забрасывая по дуге куцый огрызок зада, поднимал тяжелое пыльное облако.
Морды у них были какие-то несерьезные, обиженные, похожие на дряблую картофелину, но зубы торчали - как гвозди, протыкая слюнявую квашню щек.
Они были способны перекусить ногу лошади - словно сломать высохший стебель. Кривощекий Эрвин клялся, что видел собственными глазами - вон та, пегая, с плешиной на ляжке - хватанула битюга за заднюю, как раз возле копыта. Только хрустнуло - будто орех раскололи. Коняга сразу села и повалилась... Сам видел? - настойчиво переспросил Курц. - Или услыхал, да брешешь. - Да вот те круг пятиугольный. - обиделся Эрвин. - Своими ж глазами... На Волопайке было... Оглобли - напополам, упала прям на тележный передок, ломовой еле с воза скатиться успел. Да ее и поднимать не стали - жердиной по башке, и оттащили в сторону. Копыто-то - как топором рубанули, болтается на жилах.
- А пса? - спросил Луций, не поворачивая головы. - Его не пробовали - жердью по башке?
- Вот чего - не видел... - огорчился Эрвин.
- Чего так? - дернул его Курц.
- Да это... - Эрвин замешкался, выдавливая пальцами мерзкую жижу из фурункула на щеке. - Шуганули нас. С воза-то тюки посыпались, мы и сунулись было...
Луций зажмурил левый глаз, чтобы не видеть фурункула и, подломив мешавшие ветки, стал смотреть на собак, на их рваную, дерганую беготню. Псы были почти голые, сквозь жидкую шерсть стыдливо просвечивала румяная кожа, отчего в их облике виделось что-то поросячье. Солнце буравило каменную стену дома, тень от забора хоть и ложилась, но была чахлой и призрачной, как все полуденные тени - не спасала от зноя, а лишь украшала двор. Собаки метались - вывалив розовые языки. Бесятся, подумал Луций. Жара такая. Косматая псина уже давно бы сомлела. А эти - голые, бесятся.
- Кого это - Вас?... - шумно отдуваясь, спросил Курц. - Кто это - Мы?... А?... - вид давленного фурункула его нисколько не смутил. - Ты что - с Волопайскими телеги бомбишь, зараза?...
Кривощекий Эрвин обиженно задышал.
- А что мне было - с Волопайки за вами бежать? Говорю же - коняга упала, тюки посыпались... Ну, мы и метнулись...
- Сволочь ты, - отрезал Курц. - С Волопайкой якшаться...
Эрвин дышал уже совсем громко, через глотку, через сжатые зубы - мехами раздувая поганые щеки. Как перед дракой. Он вполне мог бы затеять потасовку прямо здесь, у всех на виду. Луций, не оборачиваясь, лягнул его - угодив в мягкий бок. Эрвин хлюпнул ртом и замолк, выжидающе сопя. Отчетливо было слышно, как ухмыляется довольный Курц. Луций наклонился и к нему - врезал по уху, метя костяшками в хрящ.
- А ну, заткнулись... - сказал он. - Брешете, как шавки...
Курц ворохнулся на ветке, едва не свалившись, схватился сперва за ствол, потом за отшибленное ухо, опять за ствол...
- За псами секи! - велел Луций.
- Чего за ними сечь... - обиженно сказал Курц. - Так видно, что бесноватые. Мечутся, как укушенные... Таких не приболтаешь.
- Тебе и больную курицу не приболтать. - фыркнул Кривощекий Эрвин.
- Чего! - моментально взбеленился Курц. - Ты чего там вякнул?! А кто у Гаспара его псину приболтал средь бела дня?! А?... Чего примолк?... - он обхватил вдруг подмышкой ближайшую ветку и, соорудив пальцами замысловатую пятиугольную фигуру, плеснул ей в лицо Эрвину. - Умри, щекастый!...
Кривощекий Эрвин испуганно шарахнулся вглубь листвяной зелени и, признавая поражение - надломил ветку, прильнул фурункулом к обнажившейся древесной мякоти. Это был охранительный ритуал, хотя и самый слабый - свежее дерево берегло лишь от неопытных болтунов.
- А... сгинул? - торжествующе сказал Курц. - Говорю, этих псов никто не приболтает...
- Лентяй-коровник приболтал бы... - теперь голос Эрвина звучал почти миролюбиво.
Курц подумал, раскачиваясь на ветке, потом кивнул.
- Да, Лентяй-коровник смог бы... Хочешь его позвать?... Ну, иди - зови... Он и тебя заодно приболтает - сам штаны спустишь!...
- А ну хорош каркать... - снова напустился на них Луций. - Расселись, как два прибалта - приболтать, да приболтать...
Эти псы не нравились ему совершенно.
Порывистые и злые. С мокрыми, как у Эрвина, погаными мордами и злобным норовом Курца. Действительно, бесноватые.
- Может прикормить, а?... - спросил Эрвин. - Или сварить жменю на сон-траве?... Я - маленько умею...
- Они твою жменю и нюхать не станут. - мстительно отрезал Курц. - Они ж - сытые, вон бока трясутся. Их же, наверняка, костями кормят и мясной похлебкой. Секи - как шерсть блестит. Или ты им мяса сваришь? - он повернулся к Эрвину. - А, Кривощекий? У тебя может мясо есть?
Эрвин только вздохнул с сожалением. Мяса у него не было.
Они снова посмотрели на двор. На каменный амбар с дубовым полукругом ворот. На забранные решетками окна нижнего этажа. На крытые рогожей телеги в углу. С сожалением. Еще раз - с ненавистью - на метущихся собак. Потом соскользнули с дерева на булыжник мостовой.
Солнце вспышками било по глазам сквозь дырявую крону. Сверкал булыжник - самыми верхушками. Все остальное тонуло в пыли - отчетливо выделялся в ней отпечаток тележного колеса. Каменный забор возвышался, сгущая под собой горячую тень. Дальний угол его тонул в душном мареве. Там, среди серых, как дорога, лопухов, ковыряла лапой курица, выставив напоказ ощипанный, обваренный солнцем зад.
Надменные ворота глотали наезженную колею.
Железные буквы на кованной дуге вывески венчали их - как жестяной убор богатой старой невесты.
Кривощекий Эрвин даже сплюнул и подгреб ногой свежий лошадиный шматок.
- Хоть ворота ему измазать, что ли? - спросил он.
Луций пожал плечами и молча зашагал прочь. Насупленный Курц прилепился рядом - словно подпирал его на ходу. Горячий пыльный зев улицы надвинулся вплотную. Солнце слепило - Луций зажмурился. Пекло и через закрытые веки. По спине, между лопатками текло. Как со старого деда, подумал он. Тряхнул головой - полетели мелкие соленые брызги. Запах мыловарни затекал в ноздри. Еще пахло сухими дровами и сухим навозом, лошадиным потом и горячими кирпичами. Они свернули в короткий боковой проулок - потянулись хрупкие, словно сотканные из деревянной паутины, заборы. Дровяники наползали друг на друга. Сушилось на веревках серое твердое белье.
- Жара какая. - сказал Курц. - Можно к реке сбегать. Вода прогрелась - вдруг всплывет кто-нибудь? - он обернулся к догонявшему их Эрвину. - А, Кривощекий?... Как думаешь, всплывет кто?...
- Запросто. - сказал Эрвин. - Под Кузнечным мостом бы сейчас посидеть. На сваях...
- На сваи сейчас не сунешься, - с сожалением заметил Курц. - На сваях Волопайские засели... Слышал, Луц?... - он зашагнул чуть вперед и обернулся. - Волопайские, говорят, почтмейстера выловили. Ну, того, что в субботу утоп. Вынесло к Кузнечному мосту, прямо как был - в сапогах и фуражке... с сумкой через плечо... Раздутый, как баклажан - фуражку не могли с головы содрать...
Луций молча шел вперед.
Трупы, всплывавшие в реке, его не интересовали. В жару всегда кто-нибудь всплывает, но обычно - пустой, как высосанная скорлупа, с выпотрошенными карманами. Вылавливать их - занятие для скучающих дураков. Что можно снять с мертвого почтмейстера? Дюжину блестящих медных пуговиц? Ну еще - сапоги, если не сорвало подводными течениями. Почтовую сумку? Кому она нужна - слипшиеся в комок повестки и распоряжения. Почтмейстера, быть может, из-за нее и утопили.
Все равно, подумал он, на реку сегодня не успеть.
Поганый день - воскресенье.
Переулок, по которому они шли, снова вынырнул на пыльную мостовую. Место было проходное - булыжник под тележными колесами просел, образуя неровную колею. Во время дождя по ней бежали мутные ручьи, сейчас - ничком лежала обморочная пыль. Там, где эта колея обрывалась, словно отрубленная, булыжник мостовой менял цвет - из обычного, серого, коим мощены городские улицы, переходил в красноватый, сумрачный гранит, и того же охряного оттенка поднимала свой горб Храмовая Стена, которая есть и была кругом о пяти углах, стороживших Колодец Поклонения. Они встали на углу, потом посторонились, глядя как проходит мимо них понурая ватага каменотесов, с лицами цвета рубленного камня, с носами, похожими на обухи кирок. Один, менее понурый, чем остальные, громко рассказывал что-то. Луций привычно вслушался, но разговор шел о ремесле - как стесывать, чтобы не расколоть. Фразы походили на щебень - сыпались, смыкаясь с каленым стуком. Говоривший что-то показывал руками, сплетал пальцами кособокие уродливые фигуры. Хлопнул одного из слушавших по плечу - остался отпечаток разлапистой пятерни.
Они прошли мимо - каменная крошка, казалось, высеивалась из одежды при каждом шаге.
- Уройтесь, кроты!... - страшным шепотом сказал им вслед Кривощекий Эрвин.
Фраза была ритуальной...
Они не услышали, конечно.
Луций подумал вдруг, что еще прошлым летом каменотесов на храмовой площади было совсем не много. И работали они в основном снаружи - кололи вынутые из земли валуны, мостили площадь, укрепляли стену. Зато муравьями толклись землекопы - в штанах из толстой порыжевшей парусины. Отец говорил бывало матери, глядя на их бесчисленные толпы, бредущие по улицам - вот докопаются до скального массива и сгинут... потерпи, Кора... Мать почему-то ненавидела землекопов. Вид развороченной влажной земли вызывал у нее истерику. Теперь их вообще не стало. Наверное - докопались...
У Луция вдруг дернулись губы, он прижал их руками - чтобы не заметили. Отец в последний раз сбросил у порога огромные пыльные башмаки - они упали деревянными колодками с ног, подметки их были толстыми, будто копыта - и прошел в комнату. Он стоял посредине комнаты в одних носках и смотрел за окно, смотрел удивленно, словно это не он только что шел по улице, среди бурлящей коричневой толпы землекопов. Луций тоже смотрел - сжавшись у подоконника. С удивлением подмечал его непривычную высоту. Чтобы выглянуть за окно, нужно было привстать на цыпочки. Это было давно уже, вспомнил он. Да, точно... Чесалась оголенная, лишенная волос макушка - мать стригла его, когда пришел отец. Она и сейчас держала в руках ножницы. Остриженные волосы Луция, совсем светлые, спелый лен, как говорила тетка Хана - лежали на полу, присыпав ножки табурета, с которого Луций соскочил, когда пришел отец.
Четыре года назад - вот когда это было...
Он крутился, пытаясь усидеть на табурете, а мать, щелкая ножницами, срезала отросшие волосы - прядь за прядью, поминутно ловя его за непоседливый затылок.
- Не крути головой... - говорила мать. - Луций, ты слышишь? Не крути головой...
Луций слышал, но сидеть в неподвижности было так тяжело.
А потом пришел отец.
Луций услышал, как заскрипела и хлопнула дверь внизу, и снова сорвался с табурета. Отец был обут в рабочие башмаки - деревянные подошвы, носы окованные мягким железом, они грохотали по лестнице, словно бегового коня вывели на ярмарочный помост. Потом он толкнул внутреннюю дверь и вошел - огромный, бурый, как земляной ком. Мать, отчего-то беззвучно, опустила руки. О ножницах она забыла - они так и висели на пальцах, продетых в узкие колечки. Луций побежал к отцу, чтобы прыгнуть ему на руки, но не успел. Отец походя протянул руку и потрепал его по стриженной макушке, и от этого быстрого холодного прикосновения Луций почувствовал его вдруг странно далеким и чужим. Отец, наступая на задники, свалил на пол ботинки и ноги его, без ботинок, неожиданно оказались маленькими, почти как у Луция. Потом он стащил с плеч брезентовую робу и сделался вдруг еще меньше - из нательного белья выпирали костлявые локти, штаны были подвернуты в поясе, но все равно были слишком широки - держались на подтяжках, а ремень и брезентовые постромки болтались как украшения. Он стоял в одних носках посреди комнаты и смотрел за окно - землекопы шли и шли, наводняя собой вечернюю улицу, они были хмуры и бесконечны, как дождь, и Луцию очень скоро и впрямь стало казаться, что это не люди идут, а течет бурая река, только что размывшая плотину и, даже если плотину скоро починят, улицу уже нипочем не отмыть от тяжелого ила. Но это, конечно, было не так. Эта река разольется по дворам и проулкам, просочится сквозь дверные сливы и трубы подворотен, угрюмые фигуры землекопов разуются и снимут бурые робы - и тоже превратятся в чьих-то отцов, тоже станут ниже ростом, тоньше и костлявее. Правда, через час по улице потащатся другие - вторая смена, и обмелевшая бурая река, вновь набухнет, закружится водоворотами и понесет светлячки масляных лапм - только теперь обратно, вниз по мостовой, под склон холма, во впадину, где строится храм и роется Колодец Поклонения, где в сплошной угольной черноте, наползают друг на друга земляные горбы, и где густой желтый огонь сочится из ям, как кровь из раны. Мать не любила землекопов. А отец - шахтный мастер. Почему так бывает? - думал Луций.
Он понял, что засмотрелся в окно, когда очнулся о резкого выкрика. Мать кричала. Они с отцом стояли друг напротив друга, красные и злые, и мать кричала. Луций удивился. Он не разу не слышал крика в доме. Он смотрел на мать, сжавшись у подоконника - лицо матери было сплошь в мятых пунцовых пятнах и он, с замиранием, подумал - какое некрасивое лицо! Мама... Отец очень тихо, но твердо, сказал: "Кора!... Ты не понимаешь, о чем говоришь! Это не мной решено, Кора!" Мать замерла на секунду, словно задохнувшись, потом, совершенно безнадежно сказала ему: "Уходи! Уходи, слышишь!...". Потом быстро оглянулась на Луция, будто только что вспомнив о нем, быстро подошла, схватила, больно обжав его руками и потащила прочь.
И он, маленький и испуганный понял вдруг, что видит отца в последний раз, и поняв это, он испугался еще больше, но кроме того почувствовал обиду - от того, что в этот последний раз он видит отца в одних носках, в штанах, пояс которых подвернут вдвое и с локтями, выпирающими из серого белья. Видит его таким жалким...
Он вздрогнув от этого застарелого чувства и очнулся. Вокруг были солнце и пыль, и Курц шагал рядом, близкий и необходимый, как трость. Луций подавил раздраженное желание отдавить ему ногу.
Наверное, от жары, от слишком яркого солнца, от воспоминаний, проступивших как пот - так обжигающе и некстати, Луций был раздражен сейчас - сверх всякой меры. Голова плыла на солнце. Он споткнулся о неприметный камень и помянул Глину в сердцах. Что-то сдвинулось вдруг вокруг него. Словно мерная неуловимая рябь пробежала по самой границе зрения. Он покрутил головой, недоумевая - в чем дело? Курц стоял вполоборота к нему, Луций видел конопатую шею и неровно остриженный затылок.
Ничего больше, на что стоило бы смотреть.
Ладно, подумал Луций. Это жара все. Будь она неладна. Пересидели на дереве. Клятые псы...Он прикусил губу, подумав о собаках. Как же с ними сладить. И снова мечтательно представились телеги в купеческом дворе. Что там такое на них? Явно же - мешки под рогожей. Белое зерно? Или свекольный сахар? Хорошо бы...
Снова что-то наплыло сбоку, загородив зрение и ускользнуло тотчас, едва Луций попытался поймать его взглядом. Он встал, как вкопанный, и обернулся кругом. Ничего...
Странное ощущение трепетало на шее. Словно тонкая мертвая паутина, носимая ветром - прилипла. Луций даже попробовал смахнуть ее, но на шее, разумеется, ничего такого не было. Нет, это другое... Будто - взгляд. Пристальный и оценивающий. Примеривающийся. Он толкнул Курца локтем и легким кивком показал: туда пошли... Курц, повернув послушно, загородил Луция от этого взгляда и паутинка пропала с шеи. Значит, понял Луций, смотрели вон с той стороны. Он резко остановился, отстранил Курца прочь и вгляделся туда... Ерунда какая-то... Там лежала пустая площадь и лишь Храмовая стена возвышалась, отсекая линию прямого взгляда. Ничего там не было. Кроме стены.
Некоторое время он стоял и пялился на стену, соображая. Воздух плыл, марево носило над стеною тряские миражи. Камень одновременно и мрачно темнел, и отблескивал на солнце.
Чего мы вообще сюда вперлись, все более раздражаясь, подумал Луций. Воскресение... Ну до чего же поганый день. Куда ни шагай - впереди будет Храмовая площадь.
Он повернулся спиной и решительно пошел прочь. Булыжник был мягок от пыли и первые четыре шага невесомо утонули в нем, но на пятом, на несчастливом пятом шаге, этот взгляд снова коснулся Луция... Нет, не коснулся - обрушился, пронизал его насквозь, и обездвижил, словно его вдруг цепко схватили за затылок. Что-то темное зашевелилось внутри. И перед глазами вдруг потемнело. На какое-то мгновение. Ощущение полной и бездонной тьмы... И звук... Звук голоса... Неразборчивое, словно мятое, бормотание.
Луций вслушивался - против своей воли. Звук голоса опутывал его, как паутина - не та, мертвая и сухая, что почудилась на шее, а живая, липкая, обманчиво податливая, но способная при желании удержать приклеенными к себе хоть десяток непокорных Луциев. Звук голоса облапил его и потащил куда-то - все быстрее и быстрее... Луций чудом сумел остановиться - клейкие нити голоса, влекущие его за собой, натянулись было, но помедлив и посомневавшись - расслабились и выпустили его. Луций мягко скользнул обратно, под яркий дневной свет и голос, невесомо скользнул следом, нашептывая ему на ухо...
Луций что было сил тряхнул головой и темнота перед глазами нехотя разошлась, открывая залитую солнцем площадь.
Прямо перед ним плавала на свету, расплывшаяся как блин, рожа Курца. Тот ухмылялся, светя зубами на солнце. Гоготал за спиной Кривощекий Эрвин, смех его на этой жаре ощущался препротивным и скользким, словно несвежее мыло.
- Ну, ты даешь, Луц!... - задыхаясь от смеха и духоты, сказал Эрвин. - Умора...
Луций насупился было, но Кривощекий показывал пальцем куда-то в сторону. Луций посмотрел - путь им преградила телега. Она катила медленно - упаренная цокающая коняга тянула еле-еле - и Луций, радуясь передышке, остановился. Каменнорожий возчик с подозрением покосился на их троицу, Луций, перехватив его взгляд и демонстративно плюнул под ноги. Успокойся, дядя. Было бы что у тебя тянуть. В телеге, на рыжей соломе, бренчали друг о друга иззубренные кирки и мотал деревянной рукоятью тяжеленный сплющенный молот. Кому придет в голову воровать молот? Это еще большая глупость, чем тащить из реки мертвого раздутого почтмейстера. Однако, задетый напряженным вниманием возчика, Луций не смог отказать себе в удовольствии - быстро тронул Курца за плечо, отчего тот, моментально сообразив, двинул в обход телеги, сам же, вызывающе отвернувшись, пошел рядом с тряским ободом. Возчик потемнел лицом и шевельнув вожжами, но впереди лошадиной морды уже семенил кривощекий Эрвин, звонко притопывая через шаг, отчего коняга нервничала, всхрапывала, мотала головой, дергая вожжи. Возчик, отвлекаясь на лошадь, выворачивал шею, следя отчего-то только за Луцием, и шустрому Курцу не составило особого труда сковырнуть с воза кирку поновее. Он быстро отошел и уронил кирку в серые лопухи у забора.
Луций остановился и еще раз плюнул в след, оставленный тележным колесом. Плевок был ритуальным - канул в горячую пыль и зашипел там. Кривощекий Эрвин помахал возчику, прикрикнув - ну ты тупой, дядя.
Возчик так ничего и не заметил.
- Нормально, Кривощекий. - снисходительно похвалил Курц. - Ты на Волопайке так поднаторел?
Эрвин, однако, не обиделся.
- Да что Волопайка... - сказал он, теребя фурункул. - Какие на Волопайке коняги-то?... Клячи уморенные... Я вона на Громовом Тракте жандармского битюга в свечку поставил - это да!...
- Брешешь. - не поверил Курц.
- Выкуси!... - отрезал Эрвин, показывая грязный кукиш. - Жандарм даже козырку уронил.
- А на хрена? Чего брали-то?
- Ни хрена не брали... - сознался Эрвин. И высокомерно добавил. - На спор.
- Ну, Кривощекий... Ты - на спор? Скажешь тоже... Вкатал бы он тебе пулю, вот бы ты поспорил тогда.
Они попрепирались еще немного, потом вспомнили...
- Слушай, Луц!... А на хрена она нам, кирка-то.
- Жопу себе ей почешите, если засвербит, - буркнул Луций.
- Не понял? - удивился Эрвин Кривощекий.
Луций глянул на Курца - тот тоже таращился, недоуменно кривя рот.
- Чего вы не поняли?
- Ты ж сам...
- Чего - сам?
- Ну, кирку утянуть велел. Скажи, Кривощекий.
- Ну да... - кивнул Эрвин и фыркнул вдруг, раздув поганую щеку... - Сам велел... Давайте, мол кирку сопрем... Мы чуть со смеху не лопнули...
Они оба смотрели на Луция - удивленно и непонимающе...
На короткий миг это сбило его с толку.
- Прямо так сам и сказал? - процедил он, угрожающе искривляя рот.
Они озадаченно переглянулись. Потом вновь уставились на него - Курц подозрительно сощурясь, а Кривощекий Эрвин, наоборот, ошарашенно пялил свои белесые буркала.
- Ну да... - повторил Эрвин озадаченно. - Сказал... Сам же...
Луций моргнул, и вдруг, пока горячая темнота тлела под веками, вспомнил этот голос, шелестящий внутри его головы.
Значит, все-таки сказал... Странно, но он ничего такого не помнил. Жара, подумал он привычно злясь и тоскуя. Навеяла морок.
- Что, - напустился он на Кривощекого, - и жандарму так скажешь, если спросит? Мол, Луций велел?...
Курц просиял, словно собутыльник, первым понявший и оценивший путанную пьяную шутку.
- А точно, Кривощекий... Обоих ведь сдашь, Волопайская зараза. Сам-то, скажешь - только впереди лошади бежал...
Эрвин огрызнулся в ответ и, пока они препирались, Луций привел смятенные мысли в порядок. Точно - морок, глина его побери. И когда Курц снова прицепился к нему с этой киркой, Луций уже придумал, что сказать в ответ.
- Так нахрена она нужна-то?...
- А ну... Утихли оба! - отрезал Луций. - Раз велел - значит нужна. Не ваших понятий дело, усекли?... Придет время - скажу.
Ему было стыдно за эту детскую выходку - тащить с воза бесполезный кусок железа, мало ли - возчик не так глянул, и он напустил вид таинственный и суровый. Пусть видят, он что-то задумал. Что-то сильное. Не ловлю медных пуговиц и не охоту за малоношеными сапогами. Не таскание твердых пряников с ярмарочных возов и не потрошение мокрых почтмейстерских сумок. А что-то настоящее. Надоели ведь уже эти бирюльки. Луций нахмурился. Надоело. Вкус ворованных пряников - надоел. Их пекут из того же овса, что жрут лошади. Грубый помол, скрипящие на зубах обломки зерен, колючий, царапающий горло вкус. У лошадей от овса раздувается брюхо, и шматки выходят твердые, полные непереваренного зерна. Лошадиное лакомство. И что еще хуже - его приходится воровать. Пусть дерзко, решительно, чувствуя, как пузырится в крови азарт, но воровать - тащить украдкой, прячась от глаз, ныкать за пазухой, уволакивать, как крыса черствую корку, и грызть, давясь колючей слюной где-нибудь на задворках.
Хотелось иного. Взять, открыто, не таясь, пусть тот же самый лошадиный пряник, пусть даже пресную пустую лепешку, но - взять! Стоя в полный рост, насмешливо и пренебрежительно глядя в глаза, которые хозяин лепешки или пряника тотчас испуганно отведет. Взять и сунуть в рот - небрежно, словно берешь свое, а это и будет свое, даже если и выглядит как чужое. Чтобы никто не осмелился прикрикнуть или - упаси глина - замахнуться. Взять так, как берет, например, Лентяй-коровник...
Луций видел уже, как тот берет.
Приземистый и тощий, с тонкими серыми ручонками, до локтей покрытыми ципками, однако в мягких удобных шлепах из настоящей свиной кожи, в пегой телогрейке с телячьим подбивом, в несуразной своей плетеной соломенной шляпе. На полях ее висели, дрожа, дождевые капли. Луций видел, как тот шел вдоль улицы и те, кто его узнал, а узнавали его многие, поспешно расступались. Он шел себе и шел, брезгливо поднимая шлепы перед мутными лужами, весь пахнущий травой и коровьем выменем, посматривая мельком на опешивших горожан, которые толпясь и оскальзываясь, уступали ему сухой тротуар. Потом он заметил воз. Луций не помнил уже, что лежало на возу, да он и не смотрел, что там лежало - не сводил взгляда с Лентяя-коровника.
Наверное, тот мог просто догнать воз, чуть ускорив шаги, и взять, что понравилось - никто бы ему и слова не сказал. Но Лентяй-коровник не стал догонять воза. Он чуть высунул влажный язык и до первой белизны прикусил самый его кончик, потом, еле шевеля губами, заболтал себе под нос. Луций слышал от многих, что Лентяй-коровник - чудовищной силы Болтун, но такого - не ожидал. Он не частил скороговоркой, не плел пальцами фигуры - просто прикучил кончик языка и прошептал что-то... Но правая коняга, запряженная в воз, вдруг уронила голову до самых копыт и повалилась с подогнувшихся ног... раскрытые рты прохожих зевак выдавили дружное - Ах!... и оглушительный треск переломившейся оглобли покрыл это Ах. Концы лопнувших постромок - взлетели... Вторая лошадь всхрапнула, просыпаясь, и уперлась в булыжник звенящими копытами - устояла... но Лентяй-коровник полуудивленно приподнял бровь и она упала так же неожиданно, как первая - блеснули подковы... Воз заскрежетал и накренился, потом не выдержала ось - колесо легло плашмя, борт тупо ткнулся в мостовую и развалившиеся тюки посыпались - пестрым шебуршащим обвалом.
Лентяй-коровник - это сила, думал Луций.
Интересно, станет ли он, Луций, такой силой когда-нибудь?
Не Болтуном, конечно. Нет. Болтунов Луций страшился, а потому недолюбливал.
Любой силой, с которой будут считаться.
Он вдруг словно споткнулся - что-то заставило его остановиться и замереть.
Воздух над площадью дрогнул и поплыл мимо лица.
Налетел ветер от городской окраины, колючий и пыльный, пахнущий колотым камнем. На площади вздыбилась, колыхнулась стоячая пыль. Луций зажмурился. Трепануло волосы, наждачно царапнуло кожу, в носу запершило. Он кашлянул и сплюнул подальше от себя, не открывая глаз.
- Глина вздохнула, - сказал кто-то над самым ухом. Голос был взрослым и незнакомым.
Луций еще раз сплюнул и отвернулся. И так понятно. Вздохнула Глина. Тоже мне, грамотей нашелся. Сегодня же воскресение - поганый день, день нищающий, так тетка Хана говорит. Колкий ветер, терзающий лицо, уже наливался запахом. Пахло землей, тяжелой и прелой, влажной опушью, лягушками, мокрой спрессованной глиной. Запах окреп и коснулся лица - словно провели мокрым полотенцем. Как всегда бывает, страшно захотелось пить. Луций облизнул губы и открыл глаза. Вздыбленная Вздохом Земным пыль уже оседала. Люди вокруг отряхивали одежду и волосы - только каменотесы и землекопы, брели через площадь так же невозмутимо, что и раньше.
- Глина вздохнула! - опять сказал тот же взрослый и незнакомый. - Зовет Глина...
Площадь понемногу приходила в движение. Люди делали еще пару шагов в прежнем направлении, потом обреченно и нехотя поворачивали. Смыкающиеся стены домов, низкие глинобитные заборы - уводили взгляд к дальней стороне площади, где возвышалась углом, одним из пяти, хмурым и острым, Храмовая стена. Туда тянуло мелкую искрящуюся пыль и сгорбленные фигуры людей, часто останавливаясь и топчась на месте, понемногу сходились туда же.
- Зовет... - повторил незнакомый. - Зовет Глина...
Сам он, однако, оставался на месте. Возбужденно перетаптывался, трепетал сухими веками, подбирал дрожащие ноздри, но через площадь не шел.
- Надоел же. - раздраженно буркнул Луций. - Сами слышим, что Зовет...
Он покрутил головой - Кривощекий Эрвин куда-то запропастился, а вот Курц стоял рядом - лицо серое, непонятно - от пыли, или же оттого, что его слишком сильно Зовет. Луций слышал однажды, что Болтунов зовет сильнее... Лентяй-коровник, говорят, отгрыз коровье вымя, пытаясь утолить эту жажду. Он - страшная сила, ведь приболтать корову куда труднее, чем уронить понурую конягу. Даже человека приболтать легче, чем корову.
Незнакомый дядька, вторивший как заведенный - Зовет! Зовет Глина! - вдруг очнулся, должно быть бурканье Луция достигло, наконец, его ушей.
- А ну, шанр-ра-па! - рокочуще прикрикнул он, взмахивая широкими, как лопаты, ладонями. Словно обнаглевших воробьев сгонял с прилавка. Осевшая было пыль снова пошла клубами. - А ну, мар-р-ш!...
- Грабли побереги! - огрызнулся Курц.
Они отступили на несколько шагов, шерясь, как рассерженные собаки, но дядька не успокоился - шаркающее притопнул башмаком, растопырил руки еще шире и погнал их.
- А ну, марш... свор-ра!...
За Храмовой стеной Земля снова вздохнула - сильно, призывно, даже быстрая дрожь обмахнула пятки. Толчком усилилась жажда. Луций с трудом прокатил по горлу колючий, как еж, глоток. Курц споткнулся и потрусил быстрее, уже не пытаясь держаться рядом. Все вокруг так же убыстряли шаги. Луций обернулся на заполошного дядьку, но того уже не было видно - площадь кишела народом. Люди обступали их все теснее и теснее, потом обжали плечами и понесли... Курца, оттеснили и он сгинул в толпе. Стена надвинулась вплотную, стали видны щербины на колотом камне, лепешки раствора, выдавленные из стыков. Сдавило с боков совсем уже нестерпимо, но почти сразу же стало свободнее - видимо, они миновали створ ворот. Луций нащупал, наконец, ногами опору. Толпа встала, мерно топчась и толкаясь, начала медленно редеть. Увидев просвет между людскими спинами, Луций сунулся в него. Двое мужиков, здоровых как битюги, топтались на месте, Луций юркнул было мимо них, но один из мужиков как раз неловко повернулся - толи собираясь отойти, то ли показывая на что-то - и его локоть, твердый, как полено даже через подвернутое сукно рукава, ударил Луция в наклоненную голову. В самый лоб. Белые звезды в глазах. Он присел на подогнувшихся ногах, и угадал лицом в какую-то груду тряпья, пахнущую сосновыми щепками. Его хватанули за плечи и подняли.
- Чего там? - спросил один из мужиков.
Голос у него был, как из бочки - гудящая дубовая утроба.
- Да пацана зашиб. - сообщил второй. И добавил с сожалением. - Невзначай.
Белые звезды, наконец, угасли - Луций увидел лицо, наклоненное к нему, толстенный обрубок носа, похожий на свежеспиленный пень, осиновый частокол зубов.
- Ты как, пацан? - вопросил мужик и потянулся тесанной ладонью, явно с намерением потрогать его за звенящую голову.
Луций ворохнулся в охапке и ломким голосом - в отшибленном лбу еще клокотало - огрызнулся:
- Не лезь...
- Живой... - облегченно прогудел мужик, распрямляясь. - Живой, лошак...
- Чегой летел-то?...
- Так звало ж его... - подсказал первый. - Звало ж, пацан?...
- А ну, пусти его на край... - решил второй. - Пусть подышит...
Не ожидая его ответа, они ухватили Луция за воротник и легко, словно кулек со стружкой, воздели над площадью. Он только мотнул ногами в воздухе. Потеснив какого-то затертого пегого мужичка - точнее, попросту отодвинув того в сторону - они вынесли Луция на край колодца, к самому бордюру из красного гранита, к огромной каменной цепи, уложенной поверх. Луция ударил тугой страх - быть брошенным или уроненным в Колодец - бездна, черная, цепкая, тяжелая - сырое земляное нутро, целый миг все это было прямо под его ногами, потом его опустили перед бордюром и он накрепко ухватился за звено цепи, пальцы лизнуло влажным холодом, но он не отдернул рук, а сжал их покрепче.
- Не сверзись, смотри. - остерег его первый мужик. - Мелочишка-то... есть какая?...
Луций и так знал, что делать. Грошовая монета была припрятана заранее, выходить без нее из дому было бы большой глупостью. Он накрепко это запомнил, когда вырыли первый Колодец. А ну - позовет, а у тебя карманы пустые. Что тогда, портки последние отдавать Колодцу? Он шарил в исступлении, не попадая в карман. Монета издевательски прыгала где-то совсем рядом, но ее все не удавалось нащупать. Земля под пятками нечувствительно напряглась, и воздух над Колодцем уже начинал подрагивать. Вот-вот позовет снова. Луций попал, наконец, пятерней в карман и монета прилипла к горячим пальцам. Он выдернул ее, почти задыхаясь от жажды, показал монету Колодцу, большую, тусклую, зеленоватую от множества потных рук, через которые она прошла, потом разжал пальцы и уронил - в пахнущую лягушками темноту. Она брякнула о каменное жерло и канула...
Теперь оставалось ждать...
Пока Земля вздохнет снова. Для спешащих к Колодцу это будет Зов. Для бегущих прочь от Колодца - Луций не верил, что такие еще остались - это будет Упреком. Для него, уже отдавшего Колодцу все, что было в карманах ценного, это будет Прощением. Так объяснял Духовник, читая из черной книжицы. Страницы не шелестели, когда он их переворачивал. Даже поганый Эрвин избегал гадать, из чего они сделаны. Для спешащих к Колодцу - Зов, Напоминание. Ты должен Земле... она тебя носит, она могла бы стряхнуть тебя, как шелудивый пес стряхивает блоху, но она терпит тебя на деснице своей. Отдай ей сок своей жизни, отдай цену своей жизни... Ничего не даровано тебе насовсем, говорил Духовник. Ни вещи, ни злато земное, ни сам ты - это даровано лишь на время. Ты уже обладал этим, и этим ты счастлив.
Для бегущих прочь от Колодца - Упрек. Земля не прощает обид, говорил Духовник. Она накажет. Она отнимет воду от рта твоего, она отнимет желчь от печени твоей, слезы от глаз и кровь от сердца. Злато земное в твоем кармане, которым ты не хочешь делиться - дано тебе на время. Птицы уйдут от окна твоего, угли в печи твоей станут холодны, а похлебка сгорит. Черви зашевелятся под полом. Простыни твои станут глиной, а сны - безумием. А потом, сказал Духовник, и посмотрел на них, притихших. - А потом, мы подожжем твою дверь!...
Я сделал все как надо, думал Луций.
Его была крупная дрожь и оттого казалось, что чернота распахнутого жерла прыгает перед ним, то жадно расширяясь, то судорожно схлопываясь обратно - до размеров стиснутой глотки. Словно земляная тьма обжевывала его, Луция, тугим и беззубым ртом.
Нельзя сопротивляться Колодцу.
Он гораздо сильнее. Он сомнет твое сопротивление, как тележный обод давит палый лист.
Лентяй-коровник отгрыз вымя... Говорят, корова, которую он приболтал, и не мычала даже, только шумно и обреченно поводила боками. Когда кровь мешается с молоком, образуется бурая клейкая слизь, и этой слизью он насосался, как клещ, а потом все равно пошел к Колодцу. И бросал в Колодец золотые монеты, много монет, а потом его вывернуло - бурым и клейким.
Можно спрятаться от Зова Земного, как прячутся лесорубы и углежоги по своим делянкам, можно резать торф на далеких болотах, заваривать звон-траву, жевать горькую осиновую кору - это помогает. Но окажись ты в любом городе, где стоит Храм и вырыт Колодец, и окажись в нем именно тогда, когда Земля проголодалась и Зовет - ничего не поделать, побежишь на вал храмовой Стены, будешь толкаться в воротах и сыпать содержимое карманов в бездонную темноту.
Нельзя сопротивляться Колодцу.
Но можно обхитрить его. Он заскулил втихомолку и погнал эту непрошенную мысль - прочь из своей головы. Прочь-прочь... заныло, занемело в затылке. На пересушенное горло накатывались спазмы - колючими волнами. Он покачивался на ногах, слабеющих и вялых, ожидая следующего Вздоха Земного...торопя его и жаждуя... моля о нем... и руки его панически мяли массивную каменную цепь.
А Вздоха все не было - ему казалось, что очень долго. Целую вечность надсадно хрипело в груди, целую вечность клокотало в горле и целую вечность зубы его терзали корнями собственную страдающую мякоть десен.
Наконец, бурая темнота Колодца шевельнулась и дохнула снова - он ощутил ток воздуха кожей лица, воздух и в самом деле пах лягушками, и еще тиной, и душной каменной пылью - от этого запаха закружилась голова и он покрепче стиснул звено каменной цепи, но кроме головокружения и дурноты, этот запах принес странное облегчение - словно широкая влажная кисть обмахнула его с головы до ног, мокрым шлепком смахнула коросты с губ, рот моментально наполнился слюной, пересушенное горло мученически приняло первый глоток, и шершавый комок внутри, в самых кишках, начал съеживаться и таять - пока не растаял совсем.
Он еще раз глубоко втянул воздух, выходящий из каменного жерла, до рези в ноздрях, до колких игл в груди.
Его уже бесцеремонно пихали - другим тоже надо к Колодцу. Луций расцепил побелевшие пальцы и отошел. Его место у парапета заняли тотчас.
Хитрость была проста, как сама жизнь.
Не носи с собой больше одной монеты. Можно даже грошовую - за какую не купить и подзатыльника. Колодцу все равно, сколько ты отдаешь. Колодцу нужно, чтобы ты отдал все.
Не выходи из дома с деньгами и не выходи без денег.
Прячь деньги под половицу, в стену, поближе к земле и подальше от себя - тогда тебе не хватит времени выковырнуть их, если скрутит вдруг по настоящему. Чаще всего Земля голодает по воскресеньям. Это также знает каждый. Совсем нетрудно, ожидая Вздоха болтаться где-нибудь по улицам, подальше от дома - с грошовой монетой в кармане.
Совсем нетрудно.
Раньше Луций не мог понять, ради чего весь этот сыр-бор. Зачем это Глине? Из-за одной монеты? Конечно, случается, что-то кто-то из богачей, окажется застигнутым с полной мошной денег. Это редко, но случается. Базары по воскресеньям не торгуют и жалования не платятся. Или заезжий лесоруб не успеет пристроить на хранение выручку за проданный воз. Всяко бывает. Но ведь если каждый - хоть по грошу... Даже нищему это по силам... Луций представил этот дождь из медных монет, летящий вниз по стволу Колодца, искрящийся медный дождь с редкими золотыми и серебряными каплями, звенящий о стены, кружащий водоворотом, льющийся в темноту, орошающий темное дно - сначала с тупыми шлепками о глину, потом с бряканьем монет друг о друга и, наконец, долгий, нескончаемый звон.
Много, думал Луций, переходя пустеющую площадь.
Сок жизни своей, цену жизни своей. Отдай им... Ага. Вот вам - цена...
И другой цены - не просите...
Две фигуры, приземистая - Курца - и высокая нескладная - Кривощекого Эрвина - маячили на углу. Луций помахал им рукой и пошел навстречу.
А ведь если... - подумал он... - если Глине этого покажется мало... ей достаточно просто вздохнуть еще раз...

***


Утро было хмурым, как похмельный околоточный.
Словно собирался дождь, да все никак не мог собраться.
Небо натужно серело, выдавливая из себя влагу, но так и не уронило ни капли.
Сонные куры вяло копошились в лебеде у заборов, что-то выискивая...
- Принеси! - приказал Луций...
Кривощекий Эрвин занервничал. Несколько раз оглянулся на телегу - она очень неспроста моталась туда-сюда по безлюдной улице. Кроме давешнего возчика в ней сидело четверо каменотесов, особенно серых на фоне этого утра. Они старательно делали вид безучастный и даже скучающий, но Луций отчетливо различал их цепкие внимательные взгляды, которыми они прошлись по нему.
Первый раз они увидели телегу пару часов назад - в совсем уж несусветную рань. Пришлось спешно спускаться с дерева, которое они облюбовали. Кривощекий Эрвин, оступился мимо сука и едва не загремел вниз - обрывая листву и сокрушая мелкие ветки. Голые псы за забором разразились лаем. Они и лаяли-то по особенному - задушенным разъяренным хрипом.
- Валим... Валим... - рявкнул Луций, и Курц сквозь хрипоту бега сдавленно зашипел о кривоногих-криворуких с Волопайки, скотолюбах, Глина их побери и прикрой их кривощекие хари...
Они отбежали за угол и отдышались.
- Бесноватые псы... - сказал Эрвин. - Точно говорю - бесноватые... Таких в жизнь не приболтать...
Голос его, однако, был виноватым насквозь.
Луций незамедлительно врезал ему по уху.
Телега, однако, не ушла, как ожидалось, за поворот, а постояв с минуту, словно в раздумье - развернулась и покатила назад к площади. Время от времени она сбавляла ход, и тогда серые каменотесы соскакивали с нее разбредались в сторону, что-то выискивая в лебеде у заборов. Как куры.
Докатившись до площади она опять встала - каменотесы так шипели на возчика и с таким усердием пихали его в сутулую спину, что Луций подумал - стащат сейчас с телеги и отметелят. Но они так и ограничились - тычками. Возчик понуро подобрал вожжи, натянул левую, правой стеганул - несчастные коняги зашевелили копытами, забирая влево по кругу, и потянули телегу назад - вдоль улицы.
- Что такое, Глина их забери... - недоуменно сказал Курц.
Луций же сразу вспомнил - и возчика, столь ревниво оберегавшего бесполезное железо, и кирку, которую они сперли. Курц украдкой уронил ее у забора, чуть отойдя в короткий боковой проулок, от мощеной улицы это было - не рядом. Если каменотесы искали то, что могло попросту выпасть из телеги - они ее не найдут. Но если возчик вспомнит о подозрительных мальчишках, крутившихся рядом, или если его подозрения примут всерьез, или они решат, что кто-то споткнулся об нее да зашвырнул подальше - рано или поздно кто-нибудь из них догадается посмотреть под тем самым забором.
Неужели, ломал голову Луций, ищут кирку? Но - зачем?
Он ткнул кривощекого Эрвина в мягкий бок и приказал:
- Принеси!
Телега сейчас стояла на дальней стороне улицы и момент был самый подходящий. Каменотесы были слишком заняты - пихали возчика, так, что голова болталась на шнурке шеи.
Эрвин трусил.
- Догонят же...
- Не ссы... - наседал на него Курц. - Не заметят даже...
- Догонят...
- Ты же конного жандарма в свечку поставил. На спор. А, Кривощекий... Брехал опять?!
- Так то я пустой был. А она же - тяжелая. Догонят...
- Иди! - насупился Луций.
- Да нахрена она нам? Конские какашки рубить? Я тебе десять таких принесу - только скажи!...
Луций поднес побелевший кулак к самому носу.
- Еще по уху захотел?!
Кривощекий Эрвин косился на кулак с опаской. Одно ухо у него до сих пор было пунцовым.
- Ладно, - сказал он. - Ладно, чего ты... Иду я...
- Не спали! - предупредил Луций. - Повернутся к тебе - ложись, прям где стоишь, хоть в дерьмо куриное.
- Ладно, - сказал Эрвин.
Его макушка и впрямь, показалась из лебеды лишь раза два, да еще раз он неосторожно пуганул курей, роющихся у забора. Куры прыснули в стороны, выставляя ощипанные, меченые синькой зады.
Каменотесы ничего не заметили.
- А правда - на хрена? - спросил Курц. - На рудных отвалах полно таких валяется - еще страшнее... И эти - правда ее ищут? На кой?...
- Молчи, дурак. - сказал Луций и Курц обиженно засопел.
Если б он сам знал - зачем.
Но то, что ищут другие, да еще так рьяно - наверняка имеет ценность.
- А может, - сказал Курц шепотом. - Может, с них храмовые духовники спросили за кирку? Кто их знает, духовников-то. Может, новая страница в Черной Книге появилась? А там написано - сколь кирок Глубокой Земли касалось, столь в колодец вернуться должно. - он произнес это страшным шепотом и воздел руки оземь, отчего и впрямь стал похож на Духовника.
В другое время Луций бы посмеялся, но не сейчас. Эти четверо искали украденную кирку, так словно она была из золота. И пихали возчика так, что из того пыль летела. Духовники, конечно, могли сморозить и не такое, Духовнику в голову не заглянешь, да вот каменотесы не стали бы исполнять сие так буквально - подобрали бы брошенную кирку на отвалах, или заказали бы в кузне новую и дело с концом. Кто отличит то. Не-ет. Тут что-то другое.
А может и впрямь - из золота? А что - вырыли случайно слиток, а как его из-под земли вынести? Вот ли отлили кирку, измазали глиной так, что не узнать, да отправили наверх.
Луций пожевал эту мысль, потом ухватил Курца за плечо.
- Ты, - сказал он, - когда с воза ее тащил, ничего не приметил? Ну там, тяжелая была слишком... или что?...
- Да ничего, - насторожился Курц. - Кирка, как кирка. Ручка хлябала. Рубило сплющено все... и обух затерт. А чего?
- Ничего. - сказал Луций.
Сколько может весить золотая кирка, подумал он? Наверное, куда больше железной. Нет, Курц бы понял. Не дурак же он, в самом деле.
И можно ли что-то отлить в храмовых Колодцах? Луций не знал. Может, там за плечом каждого землекопа стоит по Духовнику. Туда ведь монеты кидают, наверняка, шмон стоит тот еще.
- Кривощекий ползет, - шепнул Курц.
Они дождались Эрвина, потом подхватили его за грудки, выволакивая из лебеды, и утянули за угол. Он тяжело дышал, отдавая кирку. Они ощупали ее нетерпеливо, рукавами оттерли от глины и вздохнули разочарованно - железо. Мятое, тупое, словно коростой покрытое жирной ржавчиной. Ручка хлябала.
- Дать бы им этой киркой по едалу! - Курц плюнул в сторону улицы, откуда доносился печальный тележный скрип.
Плевок был ритуальным.
Луций крутил кирку в руках, все еще не веря. Вот тупая загадка. Кирка была самой обычной. Может и вправду - она не причем. Мало ли, что потерял этот растяпа.
- Ладно. - решил он. - Валим отсюда.
- А кирку? - обиженно спросил Эрвин.
Пот на его лбу был крупный, как виноградины.
- С собой.
Курц скорчил такую гримасу, что Луций снова прибег к показу кулака.
- С собой! - повторил он. - Не так с ней что-то... Отмоем, оскребем...
Тележный скрип надвинулся и оборвался - телега встала. Они присели разом. Сквозь мохнатые шишки лебеды были видны шныряющие фигуры каменотесов. Они прошлись туда-сюда, разгребая башмаками траву у заборов, потом остановились на углу, препираясь вполголоса.
Луций внезапно - словно что-то сорвало его с места - шепнул Курцу "уносите ее отсюда...", а сам, пригнувшись, метнулся вдоль забора, добежал до излома деревянной ограды, где один двор смыкался с другим, присел там и, осторожно, выглянул...
Каменотесы были совсем рядом, Луций ощущал даже запах каменной пыли и пота, напитавший их робы. Еще от них пахло лампадным маслом и копотью - это, видно, ночная смена, только что из-под земли. Рыщут по улицам, вместо того, чтоб пойти по домам и рухнуть там, как сгнившее дерево. Луций чувствовал, как колотится его сердце, заставляя содрогаться ближайшие доски забора. Припадая к самой земле, он обогнул угол, прячась за частоколом сухого бурьяна, и придвинулся к ним почти вплотную. Он увидел перед собой башмак, увидел слишком близко, и понял, что перестарался - его не видят только лишь потому, что смотрят в другую сторону - башмак был повернут к Луцию пяткой, обширным стоптанным задником с темными следами от выпавших гвоздей. Башмак был огромен - его хозяином был мрачный верзила с пересушенным хрипом вместо голоса. Луций даже обомлел, услышав его. Таким хрипом было бы возможным победить в драке, и пальцем не шевельнув. Угрожающий сиплый рык старого бывалого пса. Сейчас, к удивлению Луция, голос хрипел что-то оправдательное. Вдруг проскочило - "молодой мастер"...
-Нет, молодой мастер, - сказал хриплый, - он не сворачивал никуда. Он говорит так и я ему верю...
- Веришь? - второй голос звучал бы фальцетом, если не сбивался бы то и дело на рассерженный шепот. - Да он - болван, каких свет не видывал. Простое дело завалить... Чушь какая-то. Да я бы и захотел поручить ему что-то еще попроще - придумать бы не смог.
- Он свойский мужик, - смущенно возразил хриплый. - Поверьте, мастер, он не сворачивал никуда. Прибыл на место, как договаривались - минута в минуту. Мы и не говорили ему ничего лишнего. Вообще ничего не говорили, мастер...
Фальцет помолчал, но даже молчание его было рассерженным. Большой башмак беспокойно заерзал, скребя подошвой влажную землю. Луций смотрел заворожено, как нагребает она вокруг себя раскисшие комья.
Потом хрип не выдержал молчания.
- Да он просто не знал, что везет. Даже если б кто-то пронюхал заранее... все равно не успели бы - отыскать именно ту...
Фальцет продолжал молчать.
- Мы бы заметили, мастер... Клянусь... мы глаз с него не спускали. Вдоль всей дороги, у каждой лавчонки, на каждом углу стояло по нашему человеку. Нет, молодой мастер, не мог он нарочно ее сбросить. Ротозей он, что правда, то правда, а вот стукач - нет... Обронил, поди... Дороги-то...
- Тогда - где?!... - сорвался фальцет.
Хрип кашлянул смущенно.
- Подобрали, молодой мастер... Люди-то - все, что не попадя, тащат. Полезно, бесполезно... Увидели - лежит... ну и...
Фальцет снова замолчал, только звук дыхания, горячего, свистящего, нарушал тишину. Ботинок ерзал. Лебеда шуршала, раскачиваясь. Где невдалеке вскудахнули, разбегаясь, куры.
- Ох, растяпы... - сказал фальцет. - Пинать вас поленом... Сколько труда, все козе под хвост...
- Отыщем, мастер!... - заторопился хрип. - Отыщем еще - глина меня забери!...
- Время. - жестко обрубил фальцет. - Время нам дороже золота сейчас.
Хрип клокотнул горлом и умолк виновато. Фальцет дышал все более и более шумно, словно что-то мешало ему в глотке, словно он несся куда-то, оставаясь на месте. Потом он всхрапнул, словно перемахнув высоченный барьер, и сказал - с особой злой обреченностью.
- А ну... прорастет? А?... Тогда что?... Чего молчишь?...
- Прорастет?... - с ужасом переспросил хрип, но Луцию было понятно, что он просто тянет время. - Как прорастет? Без крови-то... Без ритуала, молодой мастер...
За забором вдруг всполошились собаки - забегали, бренча цепью, заперхали, полезли лапами на забор. Потом неожиданно громко - ножом по тарелке - заскрипела открываемая дверь. Луций распластался ничком. Шуршание брезентовых роб, стук деревянных подметок - фальцет, прервав ответ на полуслове, широким шагом уходил прочь, воротник его робы был приподнят, скрывая угловатое, и впрямь мальчишеское почти лицо. Сопляк еще, с тихим бешенством подумал про него Луций. А туда же - мастер. Сопливый нос - на два года перерос. Хриплый, как собачонка засеменивший следом, и впрямь оказался мрачным здоровяком, с плечами, топившими в себе шею, этакий полугорбун, чей горб рожден не физическим недостатком, а привычкой низко и постоянно пригибать голову, работая под землей. Лицо горбуна было сплошь рябое, изъеденное, будто ржой, глубокими белыми шрамами и от того похожее на ноздреватую глыбу, отрытую из земли и водруженную поверх брезентового воротника вместо головы. Уходя за молодым мастером, хрипатый горбун, глянул поверх забора, туда, где скрипела дверь, и хозяин, вместо того, чтоб рявкнуть на них с крыльца - "Чего топчетесь!...", как и собирался сделать - молча и нерешительно затоптался.
Медленно-медленно, чувствуя шеей, малейшее колыхание укрывшей его лебеды, Луций выползал назад. Миновав угол, он отдышался, прижавшись спиной к забору. На улице хлопнули вожжи и загрохотал тележный обод, выкатываясь с мягкой обочины на мостовую.
Прорастет... - подумал Луций с сомнением. Это не могло быть сказано о кирке. Никак не могло. Значит, этот олух потерял еще что-то. Вот растяпа. Какие-то семена, что ли?... Без крови не прорастут... Ерунда какая-то.
Он встал, отряхивая ладони.
Собаки еще полаивали, успокаиваясь, и это означало, что хозяин ушел с крыльца. Ушел. Слишком доверяет собакам. Луций подумал о бесноватых псах и о лакомых крытых телегах в углу двора. Как они были близко, если смотреть с дерева через забор. Рогожа поверх - для отвода глаз, а под ней - чистенькие холщовые бока мешков, новых мешков, никогда не знавших ни овса, ни ржаной трухи. Луций видел их там, где рогожа прилегала неплотно. Возы предназначались храму, не иначе, а может наоборот - от храмовой площади их повезут куда-то, вглубь страны, в Храмовый город или к окраине, где только еще роют первые колодцы, и где горожане не приучены еще ходить по улицам с мелкой монетой в кармане.
Если б не псы...
Курц и Кривощекий Эрвин возникли из мокрой полыни справа и слева. Лица их были ошеломленно вытянуты. Кривощекий неловко вертел в руках злополучную кирку, хлябающую на черенке.
- Ну, что?! - спросили они разом.
- Через плечо... - буркнул Луций, проходя мимо них.
Они потрусили рядом, чуть ли не заглядывая в лицо. Курц заговорил первый:
- Мы думали - спалишься... Так близко подобрался. Тот горбатый как топтаться начал, мы уж решили - все, наступит сейчас.
Он чуть обогнал Луция и пошел рядом, подпирая, как трость.
- Ну так чего они? - спросил доверительно. - Ее ищут, что ли?...
Кривощекий Эрвин, не в силах оставаться в стороне, тоже забежал вперед и уставился, подрагивая поганой щекой.
Луций остановился.
- Ищут... - отрезал он. - Они ищут, где куры дрищут. А вы - чего облепили?...
Он уже трижды пожалел, что затеял всю эту бодягу. Это начиналось, как шутка, но вырастает со временем в какую-то невероятную, нелепую проблему. Луций остановился и посмотрел на них, поочередно - на одного, потом на другого. Кривощекий Эрвин жевал губы от возбуждения. "Чего, говорили-то?... Чего?...!". Курц держался более сдержанно, но и у него в зрачках рыжими муравьями кишело любопытство.
Сказать, решил Луций. А то достанут.
- Нет. - произнес он нехотя. - Семена какие-то потеряли... Или стручки... Глина их разберет.
Они разочарованно отступили и некоторое время молча трусили поодаль.
Потом Эрвин, спросил, набираясь смелости:
- А ее - куда девать?...
Кирку они бросили в Лампадном тупичке, завернув туда на минуту. Как и прежде уронили в траву под забором. Тут она могла лежать годами - в полной безопасности. Лампадный мастер, чей запущенный дворик, выходя задником к двум хозяйским заборам и образовывал этот тупик, был подслеповат и беден. Доски дровяника обветшали, лебеда поднялась могучими зарослями, ядовитые листья крапивы предостерегающе шуршали в них, словно карауля остатки забора. Осколки лампадного стекла, набросанные еще со времен, когда мастерская работала, блестели на земле, как свежая чешуя. Тупик не имел даже тележной колеи, что там говорить. Как сюда еще трупы не начали стаскивать...
Луций перехватил кирку и зашвырнул ее подальше - в листвяные дебри. Крапива с шелестом поглотила ее - навечно, и Луций с облегчением плюнул следом.
Плевок не был ритуальным, но Курц и Кривощекий Эрвин, поколебавшись, последовали его примеру.

***


Вот как это началось.
А на Овсяном пятаке, где в базарный день торговали фуражом и отрубями, был отметен квадрат, и непривычно-чистая земля желтела. Отметенный сор нагребен кругом - этакий вал вокруг арены. Блестели среди сора оброненные медяки - Кривощекий Эрвин увидел и глаза его загорелись.
Толпящиеся мужики - в основном волопайские скотники и пахари с окраины, ремесленных здесь почти не было - возбужденно галдели. Летело выдранное перо. Гоготали гусыни, привязанные бечевками за лапу - расправляли хлопающие крылья, подбадривая своих и задирая чужаков. А в центре круга, среди всеобщего сумасшедшего гвалта, молча и яростно бились два огромных гусака - толкаясь боками и переплетая шеи. Красные клювы - широкие и твердые, как кузнечные клещи - метались, щелкая, смыкались впустую, промахиваясь, или стукаясь друг о друга, или хрустя переломленным пером, или же - если везло ухватить соперника по серьезному - отплевываясь бурым от гусиной сукровицы пухом.
Нет существа, безжалостнее и злее гусака. Даже те голые псы, что не дают третью ночь подобраться к телегам - и те против них ласковые хрюшки. Дай гусаку сильные ноги, способные к бегу, дай ему настоящую пасть вместо этих плоских щипцов, оставляющих синяки, но в общем-то, безвредных, дай ему зубы, способные рвать - не будет от него спасения.
- Да, - кивали старики всклокоченными седыми головами. - Да, твоя правда...
Их стеганные жилеты, торчащие ватой, ощипанные до сосулек подбивы, их длинные худые шеи, на которых рос вовсю седой пеньковатый волос - они сами походили на гусаков, только состарившихся, не годных уже даже для супа. Они наклоняли головы и притопывали от возбуждения, оставаясь, впрочем, на месте - словно и на их ногах сходились узлом бечевки.
Тот, кто рассуждал о сущности гусей, был высоким и сухим, как дерево. Коричневая кожа на шее висела складками. Полосатая стеганая куртка, похожая на халат, который тетка Хана одевает по банным дням. Расстегнутые полы свисают к коленям. Но пахнет от него так, словно он вообще не знает о банных днях. Кислый дорожный пот, запах просохшей на теле одежды. И слишком много полосатых тряпок.
- Это сороват!... - шепчет ему Курц и шепот горячий, как пар от чайника.
Луций мотает головой.
- Да точно! - не унимается Курц. - Это про него говорили. Он уже дня три вокруг ходит.
Луций посмотрел на него в упор.
- Пасет кого?
Курц странно и неестественно задергал шеей.
Луций нахмурился.
- Чего егозишь? - проговорил он неодобрительно. - Сказать есть чего?
Курц раскрыл было рот, но так и замер с распахнутой варежкой, словно забыл фразу, готовую слететь с языка. Глаза его как-то странно оглупились - потом их выражение приобрело мучительность. Он еще раз дернул шеей, теперь почти испуганно, как при судороге и медленно закрыл рот, словно какая-то сила непреклонно смыкала ему челюсти - губы побелели от напряжения и, стиснутые друг о друга, свернулись тонкими шнурками, вдавившись внутрь рта. Он оглянулся беспомощно, словно собираясь побежать.
Луций ничего не понимал.
Он протянул руку и тряхнул Курца за плечо, поразившись вялой расслабленности суставов - тот безвольно мотнул головой на тряпичной шее. Скрипнули зубы.
- Ты чего? - спросил Луций.
Губы Курца выпучились изо рта, похожие на колбасные шкурки полные свежего фарша, он разомкнул их, сшитые частыми слюнными нитками, обнажая чесночный провал рта. Луция передернуло от внезапного отвращения, и он даже зажмурился на секунду, а когда снова глянул, наваждение сгинуло - Курц стоял бледный, как полотно, но в общем, нормальный. Поднял руки и потрогал лицо, словно проверяя.
- Хреново мне что-то... - сказал он. - Как накатило... Будто падаль сожрал... Думал - блевану...
Гусыни загоготали вдруг, громко, победно. От пятака пухлым облаком полетело перо. За частоколом топающих стариковских ног было видно, как один гусак ухватил другого особенно удачно - за мягкий низ живота, у самой ляжки. Там, видимо, была складка чувствительной кожи - схваченный гусь заголосил на панической ноте и дернулся, подняв защипнутую лапу и неловко запрыгав на другой. Противник рванул его щипцами сомкнутого клюва, топорща от напряжения жесткие перья на шее, заставляя еще сильнее верещать и подпрыгивать, а потом налег боком и повалил, не ослабляя хватки. Все было кончено. Упавший гусак смешно отбрыкивался свободной лапкой и с сумасшедшей скоростью, но видать, совсем нечувствительно, бил распахнутыми крыльями. Их подхватили за бока, оторвали от земли и, держа на весу, оттаскивали друг от друга, раздирая пальцами клювы.
- Отпусти. - вяло попросил Курц. - Чего ты?...
Луций обнаружил, что все еще сжимает его плечо и убрал руку. Почему-то остро захотелось ее вытереть, но он сдержался.
- Пошли отсюда... - сказал Курц почти жалобно... - Пошли, а...
Он действительно, повернулся и медленно затрусил прочь, даже не оглянувшись на Луция и тот, против воли дернулся следом.
Но сделать успел лишь шаг или два.
Снова наплыла мгновенная маетная дурнота - он на миг оказался словно на дне впадины, стенки которой, с впрессованными в них валунами и пучками жесткой травы, поднимались выше уровня глаз и округлялись гребнем, из-за которого спутанной ботвой торчали заборы. До него не сразу дошло, что эти склоны не что иное, как булыжная мостовая под ногами, но он смотрит на нее с какого-то совершенно невозможного угла. По инерции он сделал еще шаг и впадина сместилась, проволоча его по скользкому дну - одни заборы приблизились, другие отдалились, но оставались по прежнему наверху - за гребнем.
Он опять зажмурился испуганно и тотчас - отпустило.
Он стоял в трех шагах от галдящей группы стариков, плывущий в воздухе пух щекотал шею, но Луций не мог шевельнуться, потому что на его плече лежала чья-то рука...
Он скосил глаза и посмотрел на эту руку - коричневая сухая кожа с редкими, но обширными блеклыми пятнами. Сухие арыки вен, по которым давно уже бежит не горячая кровь, а одно воспоминание. Пальцы, скрюченными птичьими коготками, тонкие, но видимо, очень сильные - крепкие суставы казались узлами, навязанными на бечевке. Хозяин этих пальцев собрал их в щепоть и едва заметно потянул его за плечо, но Луция развернуло моментально... Старик был высок и наклонить головы даже на подумал - жесткая стоячая бороденка занавешивала его лицо, оставляя взгляду лишь отполированную переносицу и темные внимательные глаза.
- Спешишь, бача... - утвердительно произнес старик и кожа под его глазами пергаментно сморщилась.
Луций буркнул что-то, и сам не понимая смысла - губы сами собой изогнулись и беззвучно что-то произнесли, что-то очень короткое, но внимательные глаза старого саровата понимающе дрогнули и он долго кивал головой, о чем-то раздумывая. Борода топорщилась, ее негнущийся волос ерзал об отвороты халата - туда-сюда - Луций смотрел заворожено.
- Спешишь! - пригвоздил старик. - А кто скорей уйти спешит? - Он не говорил, а раскачивался над ним, как сухое дерево, шурша ветвями. - Тот, в чьем чреве грех зашит?!
Он медленно, как дерево, клонимое снегом, навис над Луцием. И под взглядом его тот затрепетал.
Нет, не так.
Сам он остался стоять, пораженный столбнячной оторопью, но кто-то внутри него, кто-то маленький и жалкий, задергался и захныкал. Сороват смотрел, хмурясь и наросты бровей, наползали один на другой. Чуть шевелилась, скрипя, ноздревая кожа на лбу - словно личинки-короеды копошились под ней.
Опять отпустило - Луций вынырнул откуда-то из глубины и жадно хватанул воздуха.
Старикан стоял рядом, высокий, но худой, как жердина, и совершенно не опасный на вид - Луций, зло оскалившись, начал примечать, как бы половчее двинуть ему брюхо и смыться. От старика воняло лежалым тряпьем и пылью. Полосатый кушак, пеленающий прочие тряпки, видимо заменял соровату дорожный кошель - был битком набит, и оттого походил на рыбью требуху.
Старик вдруг порывисто шагнул вперед и Луций опасливо попятился.
- Не бойся, бача. - снисходительно буркнул старик. - не брал чужого - так не бойся. А не брал ли?...
- Ты чего , дед? - огрызнулся Луций, внутренне холодея. - Чего мне бояться?
- Испугаешься. - бросил старик. - Захочу, испугаешься. - прошелестел он, опять становясь похожим на дерево, корявое и сухое. - Испугаешься, бача... побежит в песок моча...
Корка мостовой под ногами пошла вдруг трещинами - словно цыпленок лупился сквозь скорлупку - они расширились было, и безвольно сомкнулись снова... Но за то мгновение, что они были открыты, Луций и впрямь успел перепугаться до желудочной рези - с огромной, непредставимой высоты, что обрывалась под носками его башмаков, он смотрел на черное рыло города. До него, до первых панцирных крыш были многие сутки падения, но даже с этой высоты были видны блестящие кольчатые петли - то извивались скользкие черви в складках земляных морщин.
Луций заорал и рванулся, к ужасу своему замечая, как скорлупка мостовой, прилипшая к его подошвам, тянется следом, расшатывая трещины и надламывая целое. Потом его отпустило - с вязким чмоком. Он не удержался на ногах и плюхнулся на задницу - прямо в серую пыль.
Оглушительно и отрывисто гоготали гуси, никак не желая угомониться. Перья пух уже не летали, но совсем неподалеку ветер лениво ворочал по земле свалявшийся пуховой колтун.
Старик стоял в четырех шагах, но Луций, с ужасе оттолкнувший землю пятками, сумел выиграть пятый.
Это было признанием поражения. Оба это понимали. Луций еще не разу не был под Болтуном, еще не разу ритуальный шепот не скручивал его, как скручивают полу рубахи перед тем, как в нее высморкаться. Вот, оказывается, что чувствовали те лошади, подумал он. Вот оказывается... он в ужасом замер, осознав внезапно, что не только ронять коняг да загонять обратно в будки скулящих псов способны настоящие болтуны. Вспомнил о том, что говорили про Лентяя-коровника. Что заставляло пастухов обходить за три версты ту клеверную поляну, что тот облюбовал. Вспомнил россказни Кривощекого, на которые обычно хмыкал неодобрительно, но все-таки слушал - как волопайские скотники шепотом клянут проклятого, когда десяток коров вдруг поворачивает и, роняя слюнную жвачку, не замечая ни кнутов, ни заборов, уходит вдруг прочь. Как пастухи робко, обиженно, выходят ночью к околице и глядят в темноту, изредка, словно осмелев сверх меры, подзывая: "Буряша... Буряша...", и как радуются, когда их ополоумевшая Буряша, блукая и мекая, все же находит свою калитку, и как долго потом бывает воспалено ее выжатое досуха вымя.
Как захочет Болтун, так тому и быть.
Захочет он, чтобы спустил ты портки и бежал у всех на виду, сверкая голым задом - будешь бежать.
Захочет, чтобы портки спустив, не бежал никуда, а остался - останешься как миленький. Это потом хоть ори, хоть мыль петлю, как бражник Отто - доживи сперва до потом.
Луций был раздавлен, как влажный червь сапожной подошвой.
Сороват возвышался над ним, то становясь точь-в-точь как дерево, и тогда Луция начинало корчить от ужаса, то опять оборачиваясь человеком.
Было странно осознавать это - что вот уйма народа вокруг, что жандармский разъезд только что прогрохотал копытами поодаль, что есть среди толпы мужики, которые одним ударом могли бы перебить этого старика пополам, как сухую палку - а вот что захочет он что сделать с Луцием, то и сделает.
- Принесешь семя, коли увидишь? - вопросил старик.
- Пусти! - хрипел Луций.
- Принесешь ли? - старик нахмуривался. Кора надбровий надувалась буграми, а дупла подглазий углублялись до черноты.
- Да... - скулил Луций, поджимаясь.
- Пшел... - разрешил сороват и булыжная мостовая, на время сделавшись склоном, отодвинула его прочь.
Луций с трудом поднялся. Хотя мостовая была суха и пыль лежала ничком, ноги его разъезжались, словно на глиняном току в дождь. Он поплелся домой, как корова с пустым, болезненно екающим на ходу, выменем. Домой... Где это?... Он в недоумении крутил головой. Город вокруг был незнакомым - не город, а путанный лабиринт, проулки, заборы, задворки, дровяники, помосты... Он не знал, куда ему нужно. Сюда?... Он видел забор и шел к нему, а потом оказывалось, что не забор это, а коновязь с отполированной жердью, в которую он уперся животом и дальше идти не может. И соломы натрушено, и овса накрошено, и нога - натружена... И одеяло - наброшено... И тетка встревожена, а губа - прокушена. И матерью спрошено "что с ним?", и мать огорошена. "Да как же так - шел и свалился? Вы сами видели? С ним были? Чего опять вытворяли, стервецы?" О горе, горе материнское. Это тетка Хана. Мерзавка старая... Ты с ним бы построже. И так ведь, куда уж. И приступы дрожи. Ты думаешь замуж? Да нет уже... хватит! И ругань на кухне. С скрипы кровати. И в доме не спят, а ворочаясь с боку на бок тихо плачут - лицом в притолоку. А речка запружена, дверь перекошена. На улице вьюжно ли? Нет - занавожено. И лошадь запряжена. Шорохи платья. Где папа? Где папа? Спи, Луций, он - в шахте. Давно уже, что ты... Ты был еще малый... Все падала... падала... падала... пала... монета в Колодец, на влажную глину... Хозяйки, а нужен ли пух на перину? недорого!... Что так?...Так - резали гуся. А я - как тот гусь, да пока не ебуся... Бабуся... бабуся... вот старая проблядь... Да он не украл... просто взял - чтоб попробовать... попался, гаденыш. Хотел за дарма, да? Держите, держите, зовите жандарма... Да где там - заборы... проулки.. задворки... собачий захлеб. И роняют иголки меж пальцев усталые злющие мамки. Не строят детишки песочные замки, а видят во снах груды хлебных пироженых... Умеют же люди, а нам - не положено... И лошадь запряжена... Мал для работы - не выстоит смену... и вечер субботы пришелся опять аккурат да среду. И короток день, завершаясь к обеду. Отдай, что имеешь... и сам падай следом... а падая, вспомни ту ржавую кирку! Зачем ее ищут?... четыре четырки, огонь подкотельный да выдох повздошный. Поймал б воробья, да не ест, падла, крошки-то... треклятые псы, отравить бы им мяса, да где я возьму?... а суконная ряса, плывет перед взглядом и жар гложет угли... Зачем ее ищут? И на хрен тянули?! А лошадь запряжена... свешено стремя... "Родится от почвы железное Семя" - пугал сороват, обрастая корою. "Политое кровью... Тоской вековою... политое потом трудов бесполезных... посыпано прахом и солью железной... Отдай, что имеешь, да только не знаешь...". И кислый, как мышью изжеванный мякиш, вперед сапогами всплывает почтмейстер. Крупа разварилась и стала, как клейстер. Какие у псов здоровенные бошки... крупа разварилась, налипла на ложке, и миска с похлебкой почудилась лужей. Очнись же, очнись же... Очнись, а то хуже...
Когда открываешь глаза, над тобой потолок. И оттого, ровен он и бел, или же бугрист и обшарпан - от этого и зависит вся твоя будущая жизнь.
Потолок над головой Луция был именно такой - дрябло провисал, как брюхо больной коровы. Печь топили, не открывая окно, и теперь осели на потолок жирные хлопья сажи. Живя под таким потолком невозможно не примерить в конце концов робу землекопа.
Луций снова подумал об отце - тот надел робу и стал похожим на земляной ком. Канул в черную шахту и пропал там, как пропадали и будут пропадать многие спустя него. Роешь ли ты землю, или долбишь камень в чреве подземной горы, или тащишь корзины вынутой породы наверх, чтобы вывалить к подножию Стены, оставаться тебе этим комом и внутри тебя - земля сухая. Землекопы и каменотесы не чувствуют жажды, когда земля просыпается и Зовет. Словно там, под землей, они уже насытились ею. Странно, думает Луций. Многие горожане работают на отвалах. Толкут гранитный булыжник в тонкую муку, мешают глину и известь. Стену нужно строить, так говорит Духовник. Стена сия - есть наша покорность Глине. Ибо чрево земли бездонно и благодатно. Мы должны возить на поля мягкую рыжую глину и разбрасывать ее там, ибо без глины поля наши не родят. Мы кормимы землей и чревом ее живы. А как же, думал Луций дремучие леса, где работают углежоги. Как могли вымахать те огромные дерева, коли никогда не возили глину к их корням? И горожан не пускают в колодец. Поднимают бадьи с породой к устью главной шахты и все - дальше нет хода. А землекопы, хоть и живут в городских кварталах, но чураются горожан и близкой дружбы не водят. И говорят еще - многие все реже и реже выходят под небо. Луций и сам это замечал. Пустеют дома и многие квартиры стоят пустые, без жильцов. Много таких и хорошо вроде бы, а то господин Шпигель давно поднял бы плату.
Входила тетка Хана и поила Луций теплым молоком, от которого того тошнило. Два дня он лежал пластом - ноги слушались, но была в них такая ватная слабость, что не хотелось ими шевелить. Луций часто забывался сном, и мерещилась ему во сне та кирка, которую они стянули с воза. Как репей прилепилась. Чего в ней такого было? Луций начинал об этом думать, и голова гудела как котел.
Один раз, пока тетки Ханы не было дома, забежал Курц, и сидел подле ожидая, пока Луций очнется.
Луций был рад его видеть, но через силу изобразил недовольство.
Курц тоже был как сонный. Сидел, а голова свешивалась, не держалась на шее.
- Это сороват был. - сказал он, наклоняясь к Луцию и придерживая голову за волосы. Как отрезанную. Жуткая была картина.
- Чего он из-под тебя хотел-то?
Луций только плечами пожимал - не знаю, мол. Сам ничего не понял.
- Он тебя поломать хотел. - говорил Курц, переходя на шепот. - Я не сразу понял. А как понял, хотел тебя дернуть, да он - прогнал. Я ж несся, как пес, под сраку пнутый. Нога вон одна разулась, башмака так и не нашел потом. Насилу убежал. А чего он хотел то?
Луций снова плечами жал и смотрел свирепо.
- Слышишь, Луц, - шептал Курц жарко, на самое ухо, но совсем уже неразличимо. - Он потому разозлился так, что ты ему противится стал. Я тоже почувствовал. Он в тебя заглянуть хочет, а ты уперся - ни в какую. - в шепоте его было почти восхищение.
- Нельзя Болтуну противится, ты ж знал. Только хуже будет. Он один раз в тебя полез, другой... А ты, не пускаешь, будто назло... Ох, он разозлился.
Глаза у Курца круглы, как два медяка.
- Как тряпку тебя трепал... Ну, то есть... Я так чуял, пока бёг. Он-то про меня забыл сразу, а вот тебя мотал так, что и мне попадало... Бегу, а мне - как кнутом по шеяке. Раз. Раз. Думал, шею свернет. Хотел-то чего?
Он запустил руку себе в шевелюру поглубже и повернул голову к Луцию. Глаза в глаза. Луция аж замутило.
- Убери едало свое. - сказал через силу.
Курц часто-часто закивал, с помощью руки, но отодвинулся.
- Нельзя же так было. Правда... нельзя. У меня дядья были болтуны... слабаки правда. А я - сведущь. Нельзя сильному Болтуну наперекор. Он тебя так истрепал, что даже просто отпустить не мог. Ты бы упал сразу, людей переполошил. Я все видел, когда убежал, из-за забора-то. Он тебя развернул и погнал вперед. Мы с Кривощеким за тобой до самого Свечного шли, ждали пока ослабнешь, да упадешь. А ты так упал, мы думали - все. Помер. Нельзя такому Болтуну перечить, Луц. Нельзя, понимаешь... Ты, если на него наткнешься еще - все как есть ему расскажи, ладно?...
Хлопнула дверь внизу и затопотали теткины шлепанцы по лестнице.
- Чего он хотел-то? - отчаянно торопясь, спрашивал Курц.
- Вали давай отсюда, - ответил Луций. - Тетка пришла, не слыхал что ли? Сейчас погонит...
- Ладно. - сказал Курц, исчезая.
Луций еще два дня лежал, как колода. Потом отошел. Глина позвала. Он скатился с кровати, проверил на месте ли медяк, который дала тетка. По лестнице спускался, колени еще подгибались, а по мостовой уже бежал. Ноги сами несли. В толпе его, ослабшего, издавили, конечно. Ребра трещали. Но, ничего - протолкался, не умер. Постоял у колодца, чувствуя, как при каждом колебании земли под ногами отступает от щек и языка свинцовая тяжесть. Домой шел мокрый, как мышь, но уже нормальный.
А Курцу, который сунулся опять с "чего хотел то?" сунул кулак, крепкий уже, под самый нос.


***



Их поджидали на выходе из Свечного проезда...
А может и не поджидали, может болтались просто так, а они подвернулись под руку. Что было толку сейчас об этом думать.
Волопайка некогда смыкалась с ремесленными кварталами вдоль длинного, заросшей ивняком, как нос волосом, оврага. Теперь же четкой границы между ними не оставалось. За последние годы овраг, засыпаемый с обоих сторон, сделался совсем понарошечным. Груда измельченной породы - там, куда свозили ее от храмовых выработок - надвигалась на овраг пыльной каменистой горой. Над срезанным у корней ивовым буреломом качались дощатые мостики. Вялый задушенный ручеек, прорывший когда-то этот овраг, слабо клокотал под ними.
Дома и дворы были накиданы по обеим сторонам, там и сям, без всякого порядка. Ремесленники, живущие на той стороне, никого не удивляли, как и волопайские пастухи на этой. Было и такое - ремесленный дом стоял в Квартале, а подворье с мастерскими, из-за нехватки места, вынесены были на Волопайку.
Так что эта пограничная улица чужой территорией не считалась.
Кривощекий Эрвин, например, жил на той стороне, да еще на самом краю Овражьей - за окнами его дома уже начинались пастбища и покосы.
Волопайских было пятеро.
Луций услышал, как им свистнули от забора - те пятеро сидели в его тени на корточках. Волопайские всегда так, наверное, даже срать садятся в кружок. Луций скривился и плюнул под ноги. Волопайские поднялись нехотя, словно ожиревшие воробьи, обнаружившие меру непереваренного зерна в конском яблоке и около него заночевавшие - вспорхнули резво, но тяжело. У них были одинаковые темные головы, нечесаные, с соломой в волосах. На щеке у одного - родимое пятно величиной с пощечину.
Все они были одного с ним возраста, или даже чуть старше, но какие-то щупловатые на вид. Только один обладал более-менее крепкими плечами. Баба сеяла горох... Было странно, на что они надеялись.
Однако - было на что.
Они не успели даже сойтись посередине улицы - один из Волопайских, щербатый такой, снова присвистнул, подзывая кого-то. Луций глянул - с переулка, торопясь, приближались еще четверо. Кривощекий Эрвин вздрогнул и попятился. Это было уже серьезно. Свечной проезд узок и заборы его высоки, за заборами позвякивали цепи и псы, шаркая когтями по доскам, нервозно бегали туда-сюда, пока еще не собравшись залаять. Пятеро встали полукругом, загородив дорогу. Их строй был чахл и редок - Луций не сомневался, что смог бы прорваться сквозь него, повалив, скажем, Щербатого и Меченого. Плечистый выглядел туповатым и не успел бы помешать, да и стоял он далеко. Однако... Свечной проезд пересекал Овражью, как раз напротив Свайного Моста и бежать по Свечному значило - бежать в сторону Волопайки. В самое сердце. Поэтому Луций развернулся к тем четверым, что приближались сзади, и сделал угрожающие движение - потянулся к ноге, словно проверив, на месте ли то, что спрятано за голенищем. Это, конечно, был блеф - ножа у Луция не было, да и не могло быть - Книга Поклонений запрещала простому люду оружие, и случайный жандармский разъезд мог запросто, за одно подозрение, раздеть до самых порток, а найдя нож, закололи бы штыками прямо на дороге.
И Волопайские - не поверили.
Главный из них - а это был Вартан Брюхоногий, Луций знал о нем прекрасно - презрительно ощерил зубатую пасть.
- Чего ныряешь? Пятка чешется? Или обоссался - в сапог натекло?...
Они все разом загоготали и в глазах Луция опять потемнело.
Наверное, еще можно было как-то избежать драки - метнуться на забор, на поленницу, попытаться уйти... Можно было и вяло попрепираться для виду и получить по рылу пару раз, бить в мясо их вряд ли стали бы - улица-то нечейная. Но в глазах словно колыхалось темное пламя. Это сороват, наверное, был виновен. Луций с дрожью стыда вспоминал тогдашнюю свою беспомощность. Малейший намек на слабость вызывал в нем теперь острую глухую злобу.
Нагнувшись еще раз, он вывернул кусок щебня из земли у обочины.
Вартан Брюхоногий выразительно смотрел на камень, и на лице у него застыл сочувственный интерес.
- Мал... - сказал он, словно в сомнении. - Мал для надгробного!... А, братва...
Братва, гогоча, согласилась, что - да, мал... воробушка, разве что, похоронить. Или червя земляного. Эти четверо были крепкими, с мосластыми кулаками, носы у всех были свернуты на сторону и от этого они напоминали задиристых петухов, увидевших в собственного курятнике чужого. Гогоча и зубоскаля, они, тем не менее, не стояли столбом - уверенно и незаметно обступали со всех сторон, вытесняя щуплых застрельщиков в задние ряды. Вартан Брюхоногий, перестав вдруг ухмыляться, небрежно ткнул Эрвина в живот.
- Ты ж с Овражьей вроде?... Ну, так вали отсюдова - мы своих не трогаем...
Если Кривощекий и хотел что-то возразить, то не успел - его моментально отерли в сторону, заслонили плечами.
- А вы, квартальские, чего сюда вперлись, ремесло-козла сосло... болты мазутные... сидели бы в своих погребах, гнилушки...
Все происходило слишком быстро. Наступая, их сноровисто теснили к забору. Стало вдруг очень тесно - щепастые занозистые доски, нависая, загораживали небо, спереди напирали - волойлочные душегрейки, расстегнутые голые животы. Плечо Курца отчаянно мешало, упираясь в ребра - Луций отодвинул его локтем. За забором собаки перхали в голос, предчувствуя драку. Едва не спиной ощущая уже обзолы заборных досок, Луций встал, как вкопанный, набычившись и остановив коротким тычком особо ретивого напирающего...
Камень в его руке предательски прыгал. Ладони взмокли, и Луций больше всего боялся его уронить.
Вартан Брюхоногий, остановился напротив, оставив между ними два шага пустого пространства. Сделал своей ватаге едва приметный жест - они замерли, переглядываясь выразительно. Словно не драка, а спектакль их ожидали.
- Ну?... - коротко вопросил Вартан.
- Чего делим? - так же коротко, но страшным и сдавленным голосом отозвался Луций.
- А есть что? - сразу же вдел Брюхоногий.
Это следовало понимать, как приглашение откупиться.
Луций презрительно скривился. Сердце глухо колотилось за ребрами и он медленно-медленно, по пяди, пятился к забору.
- Ну, так чего, ремесло?... - наступал Вартан. - Чем делиться-то хотел.
- С тобой... - пересохшим ртом сказал Луций. - С тобой, свинопас, и гавно делить не стану.
Вартан Брюхоногий насупился и окаменел взглядом. Шутки закончились. Даже его шестерки, справа и слева, посерьезнели и вытянулись. Замолкли на миг собаки за забором. Слышно было, как загнанно дышит Курц, подбираясь для прыжка. Луцию почудилось даже, что он слышит скрип размыкающейся челюсти - это Вартан Брюхоногий открывает пасть, чтобы спустить своих шавок. Это длилось всего мгновение, но за это мгновение Луций много чего успел сделать. Он толкнул Курца в сторону, чтобы не попал под руку, потом отшагнул назад до самого забора, до самых его обшарпанных досок, выиграв тем место для замаха - Вартан еще разевал свою челюсть, когда он, оттолкнувшись пяткой от спружинившего забора, что есть силы метнул каменюгу в его удивленную физиономию. Затянутое пружиной время распрямилось тотчас, и карусель бешено завертелась - камень вылетел из руки столь стремительно, что Луций почти не сомневался, что попадет, но Вартан, каким-то чудом сумел увернуться, камень просвистел, едва-едва чиркнув его по волосам и, совершенно буднично, как по старому ведру, ударил в лоб кого-то, стоящего позади. Тот поймал лоб руками и повалился назад - словно провалившись сквозь землю. Людей больше не было - орущие морды и тугие картофелины кулаков, свистящие в воздухе. Луций прыгнул, переворачиваясь в воздухе, как кот, несколько раз получил по лицу - нечувствительно, вскользь - и, едва приземлившись, сам ударил кого-то. В ответ заорали и картофелины снова посыпались, одна за другой, без устали молотя по голове и плечам. Это было совершенно не больно и Луций поперхнулся от неожиданности, обнаружив вдруг себя лежащим в пыли и уворачивающимся от колоннады топчущих ног. Вздыбленная пыль летела столбом. Собаки за забором захлебывались, бросаясь лапами на доски. Луцию посчастливилось вдруг выкатится в просвет меж вознесенных для удара войлочных подошв - он крутнулся на заднице, лягнул кого-то в живот и еще кого-то - под колено, и сумел-таки вскочить на ноги. Пара картофелин свистнули мимо и совсем рядом обнаружилась вытаращенная - явно волопайская - рожа... Луций незамедлительно ударил - под кулаком хрупнуло что-то, слишком хлипкое для кости, он рубанул наотмашь второй рукой и насмерть отшиб ее, угодив в чье-то костистое темя... Его швырнули на забор и несколько раз ударили - прицельно. Первый запал драки прошел и долетающие кулаки были уже не мягкими картофелинами, а копытами ломовой коняги. От каждого удара - скручивало и швыряло. Звон рассыпался в голове, саму ее мотало, едва не отрывая. Луций увидел, как шлепнулся о забор насмерть измочаленный Курц, потом упал сам... Потом ему снова удалось подняться. Под его рукой визжали, вырываясь. Он увидел свои пальцы, погруженные в темную копну волос и дернул, что есть силы, загораживаясь этой копной от падающих сверху копыт. Волопайский упал и, запутавшись в пакле его волос, Луций едва не упал вместе с ним. Потом он увидел перед собой улицу, пустую и гулкую, как нутро рассохшейся бочки, и понял, что бежит. Откуда-то выскочил дощатый забор и с размаху ударил его по груди. Луций повис на нем, задыхаясь, но этот удар, должно быть вернул его к действительности - он оглянулся и увидел запыхавшегося, догоняющего его Курца, избитого, как пес, роняющего на бегу красные плевки и брызги на дорогу, увидел волопайских, догоняющих Курца, отметил с удовольствием, что они тоже побиты здорово, потом увидел Вартана Брюхоногого, разозленного сверх всякой меры и топающего, как конь. Он затравленно огляделся - вокруг был уже не Свечной, заборы невысокие и хлипкие, зады дровяников с выпирающими из щелей серыми грыжами поленьев. Он увидел также знакомые космы лебеды в кружевных крапивных оборках, увидел накрошенное наземь стекло, отчего улица походила на рыбную потрошильню, и, уже понимая, зачем сюда принесли его ноги, увидел рукоятку кирки, призывно торчащую из рыхлой зелени. Издали она походила на безобидную деревяшку.
Он оторвал тело от забора, и пошатываясь, сделал несколько шагов к этой деревяшке.
Пронесся мимо Курц, вопя на бегу что-то неразборчивое.
Луций посторонился, пропуская его, потом сделал еще несколько шагов.
Стеклянная чешуя хрустела под ногами. Из расквашенного носа часто-часто капало, словно там выросли две красные сосульки и торопливо начали таять.
Луций вытерся, перемазав ладони красным.
Еще несколько шагов.
Сзади уже настигали, азартно хрипя.
Он сделал последний шаг, нагнулся, борясь с головокружением и ухватил за деревяшку. Она подалась слишком легко и он испугался до липких судорог, что это и впрямь бесполезный кусок дерева, что вот он распрямится сейчас, а в руках у него окажется куцый обломок. Он дернул ручку на себя и на противоположном ее конце обнаружилась угловатая тяжесть.
За спиной, совсем рядом, топотал Вартан, набегая и занося кулак для удара.
Луций знал, что теперь это будет не конское копыто, и уж конечно, не мягкая картофелина - это будет молот, дробящий кости... И тогда он закричал, и дернул туловищем, разворачиваясь и выволакивая из-за плеча разящую тяжесть...
Кирка свистнула, разваливая воздух и, не встретив перед собой препятствия, очертила пугающе-длинную дугу... Ткнулась в землю, выворотив рыжий ком. Луция развернуло инерцией удара, он озлясь на столь бестолковый промах, выдернул ее, вознес на высоту замаха и понял вдруг, что не видит больше Вартана перед собой...
Вартан Брюхоногий валялся как куль, как срезанный сноп - лицом в дорогу. Ноги его мелко и судорожно двигались, расталкивая пыль, а вокруг головы обильно пузырилось розовое...
Волопайские стояли не шевелясь, как подсолнечные будылья со срезанными шляпами. Их обморочная неподвижность отчего-то разозлила Луция еще пуще - до зубовного скрежета. Он снова замахнулся киркой и ударил бы - но волопайские ожили и попятились. На их веснушчатых рожах тупое недоумение постепенно уступало место испугу. Потом - ужасу. Словно они постепенно понимали, что произошло. Вартан Брюхоногий перестал сучить ногами, но розовое вокруг его головы все еще пузырилось. Не было видно лица в этой пене и тонули уже в пыли костистые клешни кулаков - свежие ссадины на них обрастали пухлой пылью.
Луций шел вперед, пока не поравнялся с телом Брюхоногого и встал прямо. Внутри него все звенело - казалось, случись сейчас еще что-то, какая-то малость, и он заорет от ужаса и побежит прочь. Но отчего-то он знал - нельзя испугаться и бежать. Нельзя было даже выглядеть испуганным. Вартан свое получил. И каждый получит. Каждый, кто сейчас хотя бы пикнет - получит этой киркой по тыкве. Поняли? Упыри волопайские. Свинопасы. Поняли? Еще кого из наших тронете... Еще кого из вас на квартале увижу... Всю Волопайку на хрящи понадеваем!...
Он шел на них, и они отпячивались, строй прогибался широкой дугой. Все косились на кирку, которую Луций упрямо волок за собой. Кирка брякала, отыскивая бока булыжников в мягкой пыли. Если бы они кинулись скопом, он ни за что не успел бы ее поднять достаточно быстро, и уж точно не сумел бы ударить. Но никто не кинулся. Кирка вызывала ужас. Ее ржавый обух был заляпан кровью и мозгами Брюхоногого, на деревянный комель налипли осколки теменной кости. И, глядя на кирку, волопайские, наконец, побежали.
Они крепились сколько могли. Пятились, отдавливая пальцы тем, кто стоял позади, но стоило одному из них шагнуть назад чуть шире и поспешнее - вся ватага шарахнулась и бросилась в рассыпную. Бегство их было столь полным, что Луций против воли дернулся следом, и преследовал их четыре гулких шага. Потом опомнился и встал, переводя дыхание. Никого не было вокруг, только собаки перхали из-за заборов, да полынные метелки под ними сухо трещали, болтаясь на ветру. Пахло как на бойне - железом и парным мясом. Луций стошнило, но он сдержался.
Внезапно он словно ослеп наполовину - мир странно сузился и потемнел. Луций отлепил пальцы от рукояти и потрогал себя за лицо. Левая сторона лица распухла и тугие желваки сомкнулись, запечатав глаз. Теперь приходилось крутить головой, чтобы хоть что-то увидеть.
Надо валить, всплыла из глубины перепуганная мысль.
Валить. Немедленно.
Эти-то, двое, вспомнил он. Давно уже свалили, наверное. Ладно, Кривощекий. Он всегда был гнилой. А Курц? Тоже свалил? Вот, урод.
Он, наверное, сказал это вслух, потому что Курц отозвался.
- Здесь я.
Луций повернулся на голос правой, зрячей стороной.
Курц стоял у забора, удерживаясь за острые навершия досок, почти висел. Глаза его были огромными и белыми на всю ширину. Сплошные закаченные белки, как он видел только?
- Пошли. - велел ему Луций.
- Куда?- туповато переспросил тот.
Луций почувствовал, как кирка в руке словно потяжелела. Он перехватил ее по удобнее, совершенно без эмоций отметив, что перемазался до самого локтя.
- На Кудыкину гору. - сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос не прыгал и не дребезжал.
- А? - не понял Курц,
- За ногу бери!...
- Кого?...
- Дурак?!... - заорал Луций. - Здесь трупака бросим, что ли?
- Не... - Курц покрепче уцепился за забор и замотал головой, что есть силы. Крови от носа и бровей полетело - брызгами.
- Сюда... подошел!... - чем громче Луций кричал, тем мельче и судорожнее становился его голос. - Подошел!... И помог!...
Не добившись ничего путного, он нагнулся и принялся сам ворочать Брюхоногого. Тот был помрачительно тяжел. Луций что есть силы тянул, ухватив под колено, но тело лишь грузно переваливалось. Неожиданно подошел Курц и, бледнея лицом, впрягся во вторую ногу. Вдвоем они смогли сдвинуть Брюхоногого с места и проволочь. Он был почти взрослый мужик уже - волос на голом животе уже начинал чернеть и курчавится. Тяжеленный какой... Они оттащили тело к забору в полынь, туда где прежде валялась кирка. Зачем они это сделали, Луций не мог понять. Тело нужно было спрятать, а ничего умнее в голову не пришло. Когда Луций был маленьким, он прятал утянутые на базаре пряники под кроватью. Наверное это было инстинктом - убрать хоть куда, только с глаз подальше.
Потом, когда все уже было закончено, Луций подумал запоздало, что нужно было вытащить тело к дороге и бросить у обочины. Дескать, колесом проломило голову. Но это идея была еще глупее, к тому же они не смогли бы волочить тело так далеко.
Пусть будет, как есть, подумал Луций, подбирая кирку.
Курц увидел это и совсем ополоумел.
- Зачем?!... - он едва не выл в голос.
- Умолкни. - велел Луций. - Нельзя здесь бросать.
Они не решились подниматься от Лампадного в город - перевалились через забор, прошмыгнули по пустырю за ним, бывшему огороду, давно уже нехоженому, не то что - некопаному. Попетляли зачем-то по лопухам на склоне оврага, потом спустились в овраг, к жирно булькающему ручью. Стащили башмаки, зашли по щиколотку в воду. Поднимая облака донного ила, шли по ручью, пока босые ноги не заломило. Забрались в самые дебри, в спутанные заросли ивняка и отмылись там от крови. Вернее, отмывался Луций, а Курц толокся поодаль, запалено дыша и вздрагивая.
Потом вышагнули на берег и обулись. Внутренне поджимаясь, осмотрели друг друга - не осталось ли крови на одежде.
Курц косился на кирку и повторял раз за разом, как заведенный:
- Брось... Брось, а... Ну зачем тебе?...
Но Луций почему-то не мог.
Он так и хотел сначала - оставить кирку в ручье, притопить в вязкий ил, и пусть ищут, хоть до Морковных заговоров. Дело было верное. Но вместо этого, вдруг потащил с собой, сначала из ивняка на лопуховый подъем, потом - дурея от того, что делает - разделся до пояса, стянул исподнее, замотал в него кирку, липкую от крови.
Куда ее девать, он и сам не понимал. Не тащить же домой в самом деле. Но без кирки - он понял это вдруг - выйди из оврага не сможет.


***



За оврагом был Свайный, а выше - Базарный ряд и день нынче шел торговый. Торговали овсом, черпали глиняной мерой и пересыпали из мешка в мешок. Мерно всхрапывали кони, разпугивая обнаглевших мух. Воробьи трещали перьями и щелкали клювами, возбуждаясь на эти зерновые реки.
И пестрел, мельтешил народ, прохаживаясь, прицениваясь, покупая и завидуя, ударяя по рукам и ругаясь на чем свет стоит. Глина надышалась вдоволь лишь вчера и теперь была сыта, потому народ не боялся звенеть монетами в карманах. И валил, валил...
Каменотесов среди них к счастью не было.
Луций замешкался, осторожно вглядываясь, но среди пестрого тряпья горожан нигде не заметил коричневых или серых пятен. Никто не прогуливался, посматривая по сторонам. На противоположном краю Базарного голубели жандармские куртки, но Луций видел только спины.
- Брось ее, а... - уже без всякой надежды зашептал Курц, но Луций лишь упрямо помотал головой.
Они поднялись до первых лотков, до застеленный рогожей и заставленных мешками помостов и канули в толпу, как реку. Луция уже трясло от нервного напряжения. Он представлял, как выглядит сейчас - одноглазый, с расшибленной рожей, скрывающий что-то тяжелое под полой рубахи. Он оглядывался на дорогу, боясь, что закапал ее кровью, но раны на лице уже подсохли, да и с кирки больше не капало.
Курц обреченно помалкивал, но старался держаться так, чтобы загораживать собою левый бок, где у Луция выпирало из-под рубахи.
Верный, как собака, подумал про него Луций. Как собака. Благодарности к Курцу он не чувствовал, даже наоборот, ощущалась внутри какая-то скользкая неприязнь. Как собака, еще раз подумал он. Топорщилась пегая шерсть на загривке и даже одно ухо было как-то по собачьи свешено. Он поразился этой неожиданной похожести. Ни дать, ни взять, дворовая шавка со спины. Ну, подумал он, ухо-то ему просто сломали. Этот Вартан был, как лошадь. Таким копытом не то, что ухо... Ну, ничего, подумал Луций. Отмахал свое Брюхоногий. Протянул, копыта-то... Правильно я его прибил. С каждым шагом эта уверенность в нем все росла и крепла. Правильно. Еще раз мог бы - еще бы раз прибил. И шавок его. Он с неодобрением покосился на сломанное ухо Курца и вспомнил - Кривощекий. Вот кого он прибьет с удовольствием. Сука. Сразу ведь слинял, не попытался даже рядом постоять. Ну, Кривощекий...
Курц усек впереди голубой жандармский мундир, подал отчаянный знак и они скользнули вбок, между рядами с гончарной утварью. Здесь скрипели, вращаясь, круги и шлепала глина, размазываясь из липкой пригоршни в лоснящийся посудный бок. Торопясь, они прошмыгнули весь ряд насквозь и выскочили на булыжную мостовую Литейного проезда. Тут и до дома оставалось всего ничего.
Пару проулков пробежали бегом.
Дом старого Линча, пустой и выгоревший, с дощатыми заплатами поверх проемов заслонил их от людской толчеи. Они встали на углу - отдышаться. Луций - боком к стене, Курц - его заслоняя.
Он по прежнему был очень похожим на пса. Дышал по собачьи, мелко-мелко, развалив надвое мелкозубый рот.
- Ушли. - сказал он, на время переставая дышать.
Луций кивнул.
- А теперь что? - спросил Курц.
Луций наклонился и поставил кирку, уже совершенно неподъемную, прислонив к стене. Она звякнула, коснувшись мостовой - даже сквозь тряпичные обмотки. Руку сразу же облегченно заломило. Луций расплел затекшие пальцы и отпустил рукоятку. Тотчас - словно кружку с водой перевернули - все силы выплеснулись из него и Луций стал немощен и пуст. Ноги не держали больше. Он нащупал плечом кирпичи стены и ополз по ней.
Кирка стояла поодаль - страшная до жути под всеми этими тряпками. Зачем он ее притащил сюда? Луций не понимал. Вот же, Глина ее побери. Чего теперь делать-то? Куда он с ней? Надо ведь было, как хотел - притопить в ручье.
Где-то высоко, над ухом, оглушающее дышал Курц.
- Его ведь найдут. - сказал он. - Волопайские брякнут околоточному, и все...
- Ну и что? - Луций еще храбрился. - Они нас не знают. Скажут, что ремесленные и все... А кто такие, откуда...
- А Кривощекий?
Луций замолчал. Темная тягучая безысходность поднималась изнутри. А ведь, точно... Кривощекий... Мы-то для Волопайских на одно лицо, чужаки, а он - свой. Найдут, придавят, сразу все выложит, как миленький. Еще и сверху приплетет. А чего ему еще делать-то. Он же на Волопайке живет, куда он денется...
- А еще... - сказал Курц, почти шепотом...
Он хватал воздух огромными глотками, но все никак отдышаться не мог.
- Они ведь отцу его скажут. Брюхоногу... А он - сюда прямиком. Луц, чего делать-то...
Луций смотрел на него молча.
Чего делать? Дело совсем дрянь. Такая дрянь, что хоть сейчас иди и кидайся в Колодец, головой вниз. Брюхоног был здоровенным жирным мясником, у которого даже воробьи не осмеливались тянуть куски требухи с прилавка. Поговаривали про него, что когда он резал скотину - обязательно смотрел ей глаза при этом. Завалит чушку на пол, придавит коленом, ткнет ножом и смотрит в глаза, пока та не задохнется визгом. Или обнимет корову за шею, ухватит ручищей на рог, рубанет по яремной вене, держит рвущуюся голову и смотрит в глаза, пока корова не ослабеет и не рухнет.
Никогда еще Луцию не было страшно, как сейчас.
- А ты еще эту... - Курц с ненавистью указал на кирку. - с собой приволок. Я же тебе говорил - брось. Утопили бы...
- А какая разница, если нас так и так узнают. - сказал Луций.
- Ну и прибьют нас этой же киркой. Брюхоног и прибьет. Выброси, Луц...
- Ладно, - внезапно решился Луций. - Прямо сейчас выбросим. Хочешь?...
- Хочу! - хрипло сказал Курц.
Они помолчали, соображая.
Потом Луций указал ему на дом старого Линча.
- Помнишь? - спросил он. - У южного окна доска оторвана.
Курц мигнул. Еще бы не помнить. Сами ведь оторвали. Хотели посмотреть, что станет с воробьем, если запустить его в приговоренный дом. Вспыхнет и сгорит он в полете, или же - просто сдохнет. Воробья, правда, поймать не успели, а вот доску оторвали.
- Там не будут искать. - сказал Луций.
И Курц закивал.
- Точно! Кто туда полезет?
- Пошли?!
- Давай...
- Возьми кирку, - неуверенно схитрил Луций. - А то у меня рука уже...
Курц шарахнулся прочь, снова побелев до мучной бледности.
- Хрен, - отрубил он решительно, на Луция, впрочем, смотреть избегая. - Ты что?... Да я к ней не прикоснусь... Ты что, Луц?... Она же как проклятая. Да если б я знал, я и тогда бы ее не тронул.
- А вот тронул же... - оскалился на него Луций. - Тронул... Чего тянул, если боязливый такой?
- Ты же сам велел... Помнишь?...
- Чего я тебе велел?... Я что, пальцем в нее тыкал? Сказал же - любую утяни. А тебе - надо было за эту схватиться.
- Так... это... - опешил Курц.
- Чего?... Там целый воз был этого хлама. Выбирай, не хочу. А ты... Вытянул же единственный хрен из морковной грядки...
Курц снова задышал, злобно, с собачьими хрипами, как дышать раньше смел разве что на Кривощекого. Луций подобрался и встал, но драки не случилось - Курц вдруг опомнился и обмяк.
- А что, - спросил он тихо. - Может она и правда проклятая? А, Луц?... Она же из самой глубины. Может ею уже столько землекопов прибили - не сосчитать, а?... Нет, Луц, прости... Хоть на куски меня режь, не трону я ее больше...
- Ладно. - сказал Луций. - Ладно... Чего уж теперь...
Он протянул руку и поймал кирку за рукоять. Она словно шевельнула навстречу деревянным комлем - прямо в ладонь, и пальцы, коснувшись, сразу же прилипли. И правда - проклятая, подумал Луций и потянул руку на себя. Кирка, звеня по мостовой, проволоклась следом.
- Пошли, - сказал Луций, боясь опять передумать. - Скорее.
Курц понял и метнулся опрометью.
Дом старого Линча когда-то был огорожен смешным низеньким заборчиком, но его порушили, крохотный задний дворик теперь густо зарос бурьяном. Вообще, сорняки любили проговоренные дома - самый ухоженный двор, откуда ни возьмись, вдруг обрастал бурьяном. Толстые сухие плети змеились сквозь фундамент, расшатывая каменную кладку. Дом словно врастал в землю, лишаясь опоры, кренился по углам. Трещинами шли стены. Кровли, коим посчастливилось уцелеть и не выгореть до тла, проседали, рассыпая черепичную чешую.
Они пересекли бывший дворик, приблизившись к пыльному, как сухой колодец, каменному четырехугольнику так и не достроенной мастерской. Там все еще стояла, изрядно поржавев, наковальня, на которой старый Линч на спор мастерил львиную голову из пушечного ядра. Даже молоты лежали поодаль. Хорошие молоты, небольшие, но увесистые, как раз по руке. Никто из горожан к ним не прикоснулся.
Так и будут обрастать ржой, пока стоит дом.
И кирку - так и не найдут.
Бурьян сухо хрупал под ногами, хотя Луций и старался наступать так, чтобы следов не оставалось. Впрочем, какая разница - за ночь он поднимется пуще прежнего.
Окно с оторванной доской было расположено высоко, чтобы в него заглянуть, нужно было лезть ногами на завалинку. Луций уцепился за деревянный край и подтянулся. Теперь широкая щель оказалась прямо перед его лицом. Он осторожно заглянул внутрь.
Там была сплошная чернота, но, видимо, немного света все же просеивалось сквозь прогоревшую черепицу - понемногу Луций стал различать места смыкания обугленных стен. Они блестели, как антрацит. Выше тянулись тусклые слюдяные разводы - там, где ревущее пламя оплавило кирпичную кладку. А ниже, там где должен быть пол, хотя никакого пола не было - половицы сгорели - пухлыми барханами поднимался пепел.
Курц, который стоял рядом, ойкнул и опасливо зашептал:
- Смотри... Сколько его!...
Пепла было огромное количество. Луций даже глазам не поверил. Он ожидал, конечно, золу по углам, но чтобы столько... Ни единой целой головешки не было видно - этот особый огонь все перетер в мелкую труху. Она была столь мелка и невесома на вид, что казалось - выдохни чуть по сильнее и она взовьется черной ядовитой метелью.
- То-то, - сказал Курц, - кони шарахаются... Тут же хватит, чтоб всему городу передохнуть.
- Осторожно. - велел Луций.
Он снова ухватил кирку за рукоятку, поднял от земли и покрутил, примериваясь - пройдет ли в щель. Нужно было бросить ее сильно и далеко. Очень бы не хотелось, чтоб она задела за доски и свалилась рядом. Наверняка, тут же тучей поднимется пепел. А вдохнуть его - Луций слышал о таком - все равно, что выпить стакан купороса. Вроде и живой пока, но уже совершенный мертвец.
Кирка проходила меж досок, но только-только. Цепляла за край зазубренным обухом. Рукоятка все еще липла. Нет, подумал Луций, так не получится.
Оторвать еще одну доску? Он покосился на изржавленные шляпки гвоздей. Представил, с каким скрежетом будет их выдирать. Нет. Не получится. Слишком громко. Да и глупо расширять щель, когда хочешь что-то спрятать.
- Ну чего ты? - торопил Курц.
- Слезай.
- Чего? - не понял Курц.
- Давай, пшел. - Луций пхнул его коленом под зад, сгоняя с завалинки, как надоевшую псину.
Курц не удержался на узком выступе и с хрустом плюхнулся вниз, в бурьян.
- Подальше отойди. - сверху сказал ему Луций. - Я когда брошу - знаешь как полетит.
Курц понял и отпятился подальше. Кривощекого бы сюда - снова вспомнил Луций и разозлился. Вот пес трусливый. Запихать бы его в эту щель до пояса - чтобы мордой в пепел, а зад наружу торчал. Ну, ничего, Кривощекий. Свидимся еще. Он просунул кирку в щель, держа на весу и замер от удивления... Показалось - она стала легче, чуть ли не в двое. Да нет, как такое может быть?... А может ли такое может показаться? Он почти без усилий держал ее на вытянутой руке. Не веря, он вытянул кирку наружу и чуть не уронил, так она враз отяжелела. Пришлось судорожно стиснуть пальцы и подвернуть кисть, но кирка все равно гульнула в руке, едва не вывернув локоть. Он испугался уже по настоящему. Курц прав - она проклятая. В самом деле. А он столько ее с собой таскает. Нет... подумал он, обмирая. Если это так, то он уже полон проклятием до краев. Он уже конченный. Обдирая руки, он снова сунул кирку в щель между досками и снова, отчего-то, не бросил... Она была легка, легка как перышко. Он смог бы держать ее хоть двумя пальцами, если бы захотел. Он смог бы совершенно спокойно положить наземь всех волопайских. Одного за другим. Поразбивать этой киркой мягкие тыквы их голов. Залить всю дорогу розовой пеной. Его аж затрясло. Руки запрыгали так, что Луций не сомневался, что кирку он сейчас выронит. Но она оставалась в ладони, словно приклеенная. Будто он держал не тяжеленный кусок железа на длинной рукояти, а сухую веточку. Всех бы мог положить. И Кривощекого. Тогда некому было бы бежать к околоточному. Не было бы липкого страха и безнадежности. Не было бы...
- Луц!... - захрипели снизу.
Он повернулся и посмотрел, среди бурьяна тихо бесновался Курц, обеими руками подавая знаки.
- Скорее!... - услышал Луций. - Скорее давай... Идет кто-то...
Кирка моментально отяжелела. Ее словно рвануло из руки - она выпала и Луций, не удержавшись, едва не повалился следом. Он провалился в щель головой и плечом и, к ужасу своему, застрял... Ну, нет, не то чтобы застрял - но для того чтоб вывернуться из щели и спрыгнуть в бурьян, требовалось теперь куда больше того мгновения, какое кирка падала в пухлый пепельный сугроб.
Он слышал, как уже не скрываясь, в полный голос, орет ему Курц, он медленно поворачивался в щели, вызволяя тело из западни, но взгляд его неотрывно продолжал следить, как кирка падает, переворачиваясь попеременно то рукоятью, то обухом.
Потом она упала, и внизу словно разорвалась коптящая пороховая бомба. Был звук, похожий на хлопок рвущейся бечевки - когда кирка коснулась пепла, и еще другой звук, глубокий монетный звон - когда она брякнулась о кремнисто-спекшуюся землю, пробив пепел насквозь. Тугие, скрученные клубы ринулись прямо в лицо. Луций запер рвущееся дыхание и зажмурился, чувствуя сквозь скорлупу век, как частички пепла прижигают ему кожу и дернулся - что было силы. Затрещав краями, дощатая щель отпустила его. Он полетел с завалинки, спиной вперед, понимая умом, что уже, видимо, поздно. Лицо горело так, словно по нему хлестнули с размаху пучком крапивы. Под спиной хрустнула, сминаясь сорняковая путаница, а потом Луций ударился спиной оземь и замер, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Над ним низко висело сероватое небо, заслоняемое колышущимися метелками бурьяна и прямо в это небо - изгибаясь дымным хвостом, набухая и клубясь, в щель меж досками, запирающими окно, больше похожее теперь на неприкрытую топочную дверцу, летел сумасшедший черно-пепельный ураган...
Луций опять почувствовал вдруг, как кто-то внутри него, маленький и жалкий захныкал и заскулил, словно желая скулежом и всхлипами закрыться от этого черного, невесомого, но яростного, потока. Было совершенно ясно, что ему - конец. Его, Луция с третьей ремесленной, сына своих родителей - сейчас не станет. Пепел вознесется на высоту и, разойдясь облаком, широким и плотным, накроет его и задушит в темном колышущемся чреве. Пепел осядет, умертвив землю под собой, на которой растет трава, сухая и мертвая от самого рождения, и умертвит заодно и его, Луция. Он останется лежать под пеплом, укутанный им и мертвый - как тот воробей, что сдох под черепицей карниза, а потом вывалился оттуда, выдутый ветром - легкая пустая скорлупка из костей и перьев. Луций сквозь свои растопыренные пальцы смотрел на пепельную вьюгу, ожидая первых жгучих прикосновений.
И они пришли.
Словно рой суетящейся мошкары опустился и ужалил. Невесомые чешуйки пепла заскворчали, вплавляясь в кожу. Это было больно, адски больно. Луций кричал, заслоняя ладонями глаза. Только бы не глаза. Стать слепым отчего-то представлялось ему куда страшнее, чем стать мертвым. Но самым страшным оказалось то, что веки ему больше не подчинялись. А может быть, просто стали прозрачными - так или иначе, Луций даже зажмурившись, отлично видел сгущение пепельных клубов - как они как они многократно выворачиваются наизнанку, исторгая сами себя. Это была не просто взвесь, не просто пепел, ударом поднятый в воздух. Это было живое существо. Луций готов был поклясться в этом. Оно было гигантским и бесформенным, как амеба, оно парило над им, изворачиваясь и перетекая само в себя, и себя же выдавливая наружу. Эти тошнотворные превращения даже сухой бурьян заставляли в ужасе пригибать голову. Существо выпустило из себя клубящиеся дымы щупалец и они прошлись над двориком старого Линча, изгибаясь и прощупывая воздух. Там, где они задерживались дольше мгновения - воздух стекленел и съеживался, словно мозольная корка, отделяясь от ладони. И лоскуты этого съеженного воздуха начинали оседать вниз, мелко подрагивая и испуская торопливые дымные выдохи. Пепел как будто больше не падал - вместо него в мерным листопадным кружением опускались в бурьян эти лоскутки - все более и более мельчая и сморщиваясь. И вдруг - вспыхнуло...
Весь бурьян, заполонивший дворик старого Линча, всспламенился разом - с ревом пламени и треском. Рассерженными пчелами заносились длинные искры. Жар и треск сомкнулись над Луцием и пронеслись над ним, опалив как куренка. Огонь вздыбился во весь рост и опал - оставив грязную дымящую плешь. Где-то совсем рядом по-прежнему горело, Луций повернулся и посмотрел. Дом старого Линча был, как и тогда, давно - объят пламенем. Оно слизнуло дощатую заплату с окна, как сквозняком сдувает мертвую паутину с форточки. И оголенный проем с ревом испускал теперь сноп огня. Напор пламени был столь силен, что крошился и отлетал камень от углов. Дом трясся, роняя черепичную кровлю. Одна из стен вдруг треснула наискось, и расходящаяся трещина тоже была полна огня.
Потом все вдруг закончилось.
Как если бы выгорел одуванчиковый пух, которым дом был наполнен.
И пары минут не заняло.
Пламя пыхнуло последний раз и исчезло, бросив в небо клубы сизого дыма.
Стало слышно, как голосит с улицы какая-то женщина.
Потом голосов добавилось - орали наперебой. Пожар! Пожар! А где горело-то?... Да вон же - дом приговоренный горел!... Что... что... Где...
Луций зашевелился в полном недоумении.
Когда он поднял руки, с локтей свесились обгоревшие лоскуты рубахи.
Он оперся пятерней в землю - кругом было теплое и сыпучее - и сел. Ручейки золы потекли с плеч. Воздуха над двором не было. Стоял чадный, вышибающий слезу дым. Равномерно дымилось все - двор, небо над ним, все плоскости и углы, даже сам Луций. Тлея, дымились подметки. Каждый его шаг прибавлял к дымной мгле еще пару чахлых клубов.
Пошатываясь и кашляя, Луций выбрался на Ремесленную. В дыму ничего не было видно, но земля под ногами вдруг стала так тверда, что он чуть не растянулся от неожиданности. Отвык от мощеной улицы. Насмерть отвык - словно всю жизнь ходил по мягкому пеплу. Булыжник мостовой вдруг показался ему горячим, даже раскаленным... и Луций запрыгал, шипя от боли. Потом до него дошло, что это просто подметки протлели насквозь. Ош шлепнулся на задницу и, остервенело брыкаясь, согнал с ног дымящие чуни. В подошвах были дыры, в какие пролез бы кулак, и красными светляками прятались искры. Луций тронул босой ногой мостовую. Оказалось - вполне терпимо. Тогда он поднялся. Кто-то большой, совсем неразличимый в дыму, налетел на него и схватил в охапку. Луций был слишком потрясен, чтобы вырываться. Человек невнятно заголосил над ним и потащил куда-то, сквозь дымные полотнища. Его тяжелый сапог бухал совсем рядом с босыми ногами Луция, и у того испуганно поджимались пальцы. Один раз, споткнувшись, он все же не уберегся - сапожище опустилось сверху и Луций как-то совершенно по поросячьи взвизгнул. Его тотчас обступили и начали хватать руками - сразу со всех сторон. Покажи... Покажи... Малой, покажи... Луций отворачивался. Наконец кто-то решительный обхватил его голову и, придерживая на нижнюю челюсть, оборотил к себе. Глаза открой. Открой. Не лезь... Обожгло ему не видишь что-ли?... Не лезь говорю... Да водой надо... Покажи, малой... Луций понял, наконец что от него хотят и, сделав какое-то забытое, непривычное уже усилие, приподнял бесполезные веки. Вокруг, однако, радостно заголосили - смотрит... смотрит... Целы глаза-то?.. Целы... обгорел только сильно. В лицо вдруг сильно плеснули - как из ведра. Луций от неожиданности глотнул воды и закашлялся. Ох, что делается... - сказал кто-то... А что горело-то... Да дом приговоренный... Как!?... Да, глина его разбери... стоял-стоял, да пыхнул.
Луция, наконец, отпустили и он отпятился прочь. Дым все еще застил мир перед глазами, но были уже различимы лица горожан. Отчего-то, сплошь рябые и сивоусые. Бегали бабы с ведрами, плеща по дороге. Где-то вдалеке истерично молотили по железу. Окна домов не переставая трепетали занавесками, бледные овалы лиц мелькали за ними.
Луция опять схватили, но тучный мастеровой в фартуке лишь оторопело посмотрел ему в лицо и отпустил плечо. Луций отошел прочь и, обмирая, ощупал себя руками. Под пальцами хрустело, словно прожаренная корочка на каравае. Волосы были короткие и почему-то кучерявые. Когда он задел их, с волос посыпалось, запорошив глаза.
- Дайте воды... - крикнул Луций очередной бабе с ведром. - Дайте воды, тетя...
Та охнула, и остановилась, шваркнув дном ведра о мостовую.
Вокруг бегали, толкали, спотыкались и чертыхались - вода все плескала о края, не желая успокаиваться. Тогда Луций нагнулся и набрал воды в пригоршни. Там, в обрамлении ладоней, отражалось, раскачиваясь его лицо. Вполне человеческое, хотя и перепачканное так, что ничего было не разглядеть.
- Как я, тетя? - жалобно спросил он.
Она только головой закачала.
- Обгорел-обгорел, чего уж тут... - сказала она. - Не сильно, но есть, чего уж... До пузырей... И волосики пожег. Где ж так тебя?...
- Так пыхнуло ж... - ответил Луций неопределенно.
- Так-так. - закивала баба. - Напасть какая. По всему городу приговоренные дома дымятся.
Она говорила уже кому-то другому.
- Неужто по всему? - спрашивал тот.
И еще несколько человек остановилось и затараторило, перекрикивая друг друга:
- По всему. Так. Почти. Которые приговоренные - те все дымятся. Иные и горят. Чему там гореть-то?... А у господина Урядника напротив дом такой - как пыхнет огнем. Одна лошадь у коновязи - вожжу оборвала, да в галоп. А та, что привязанная осталась - сдохла. А у урядника дом чуть не спалился - крыльцо парадное еле потушили. А яблони пожгло. Да в городе ладно - строят-то из камня в основном. А Волопайка, говорят - чуть не подчистую. Избы деревянные, как пошли полыхать. Что делается...
- Волопайка? - удивился Луций.
- Она самая! А что ты думал - на Волопайке дома не приговаривают? По сейчас горит еще... Слыхал - в рынду колотят?...
Луций узнал, наконец, этот металлический звон - так гремит проржавевший насквозь тревожный колокол на пожарной каланче.
Из-за дымной пелены оглушительно присвистнули, и ударил, налетая, кованный копытный топот. Разъезд конных жандармов вынырнул и промчался мимо, едва не разметав толпу. Люди заголосили и попятились. Один всадник пронесся совсем рядом - Луций увидел его развевающиеся галуны, крупное отставленное колено, плоский кинжальный штык, что болтался, притороченный у седла. Конь под жандармом был той же масти, что и дым вокруг - чадно-пегий, и потому казалось, что нет никакого коня, что жандарм сам собою проносится мимо.
Следом мелькнули гривы двух битюгов, двуколка, дребезжа на тонких прыгающих колесах, пузатая громада бочки, полупустой, а потому утробно громыхающей на ходу.
- Не успеют, соколики-то... - мстительно сказали из толпы. - Как пить дать...
- Да где уж там успеть. - согласились с ним. - Так горело-то... Видали?... У господина Урядника вон - булыги повыворачивало из мостовой. Дом, что напротив - весть трещинами пошел. Словно киркой долбанули...
Луция обдало жаром, словно ошпарив. Боясь, что слишком явно переменился в лице, он отвернулся и отошел. Хотя это было глупо - он чувствовал. Но при упоминании о кирке его едва не начинало колотить.
Люди вокруг, люди, люди... Бегущие, толкающие, толпящиеся... Многие тащили с собой ведра - и полные, и пустые. Тащили непонятно зачем - что и где они собирались тушить? Что могло сгореть, то уже сгорело. Приговоренные дома хоть и стояли в городе, но становились как бы вне его - никто не строил рядом, никто не сооружал сараев или дровяников под их стенами. Дворы, если у дома был двор, зарастали сухим бурьяном, который хоть и горел, как порох, но вряд ли мог что-то поджечь. Разве, что крыльцо господина Урядника, так тот сам виноват. Нельзя думать, что запреты Глины больше тебя не касаются, будь ты хоть Урядник, хоть сам господин Начальник Жандармерии.
Волопайка - это да. Она другое дело. Деревянные избы, рубленные по старинке, лабиринты сараев, изгороди, сенные тюки. Залежи векового навоза кругом. Если уж Волопайка начинала гореть, тушить ее было бесполезно.
Луций вспомнил ревущую лавину огня, что изрыгнуло из себя окно старого Линча. Вот, угораздило же его сунуться именно в ту минуту. Да еще и застрять... Как нарочно... А ведь - опоздай еще на секунду и... все. Сожгло бы напрочь. Я - везучий, подумал Луций.
Из-за оврага, почти невидимого в пелене, резко дохнуло ветром. Дыму сразу же прибавилось. Он потек по кварталу, весь какой-то тяжелый, слоистый. Снова запершило в горле. Ветхая труха, приносимая ветром, высеивалась сверху.
Если отречься от шума и гомона вокруг - становилось слышно, как гудит за оврагом раздуваемое ветром пламя, набирая силу. -
Конец свинопасам. - сказали над ухом.
Луций обошел говорившего и долго еще брел в дыму вслепую - пока не набрел в дыму еще на одну группу людей. Не было видно, кто это такие, но голоса тяжелые и громкие, раздавались сверху.
- Думаешь, оно... Семя?... - переспросили хрипло и Луций, перепугавшись, узнал говорившего - тот сгорбленный здоровяк, которого Луций подслушал, лежа в полыни, под забором.
Он замер, боясь пошевелиться.
- Тихо ты!... - угрожающе понизился первый голос. - Одурел, что ли? Болтаешь на улице...
- Да чего уж теперь... - не согласился горбун. Видимо, одергивать его позволялось лишь тому молодому и злющему мастеру, на прочих он плевать хотел. - Если Оно это - так хоть говори, хоть не говори теперь. Раньше надо было думать. А теперь - ша на меня цыкать!
- Да, тише... - первый голос сдался и сделался умоляющим. - Нельзя же так громко.
- А кто слышит? - усмехнулся горбун. - Кому это надо-то?...
Первый промолчал и горбун, подождав, сказал: то-то!
- То-то! Сразу нужно было - не шептаться по углам, а брать и делать. От друг друга таимся - тьфу. Дождались. Сороват в городе появился, слыхал?
Тот, первый, даже поперхнулся дымом от неожиданности.
- Не... Что, правда?... Настоящий?
- Что ни есть. Весь в тряпках своих полосатых, как тля. Старый... опытный, будто змея. Прямиком из степей приполз - черный, немытый. И песка из штанов, наверное, не вытряс - так торопился. А мы - все шепчемся.
- Так что ж теперь?...
- Искать надо! - со злостью сказал горбун. - Хватит таиться уже. А то - не успеем, другие подберут. Сколько ждали-то, а... Сколько грунта пальцами промяли. Я ведь сам на отсеве стоял, всю жизнь. Пустую породу разгребал, вот этими вот руками. Каждый камушек сквозь пальцы просеивал. И нашли... Нашли ведь, Глина-мать-наша... И - потеряно. Потеряно, понимаешь? Да как могло быть такое?... Пальцы ведь до костей стирали, ища. А кто-нибудь теперь возьмет, да подберет просто. Не могу я... Говорил мастеру - зачем тайком выносить? Зачем от своих прятать? Собрались бы штольне, да решили всем скопом.
- А духовник приставленный?
- Духовника - на нож.
Первый примолк совсем уж испуганно.
Горбун продолжил.
- Ну... кого еще вспомнишь? Господина Урядника? Так тот вон яблони свои растит, ему до прочего и дела нет. Нет, были ж времена - народ земляной посмелее был. На дело быстро решались, за одну ночь могли бы... Жандармов - на кирку. Сколько наших в городе, а? Считал хоть?.. Да, растерли бы их, как глины ком. А уж потом - вынимай на свет да расти Семя, никто и пикнуть не посмеет.
- Да тише ты... - взмолился первый. - Тише... Чего на улице-то разошелся? Мастеру вон и скажи...
- И скажу! - пригрозил горбун.
- И скажи.
- Скажу. Ты чего подумал, что я боюсь кого? Сопляка какого-нибудь? Да он еще в штанину ссал, когда уже я землю пальцами сеял.
- И скажи. Вот сегодня, в Каменном Сарае и скажи...
- Напугал... В Сарае, так в Сарае. Мне что каменный сарай, что деревянный. Нашли, тоже мне, святое место. Да я когда первый раз под землю шел, Сарая этого и в помине не было еще.
Снова конский топот и хрип налетели из дымной пелены. Луций шарахнулся из-под копыт и те, двое, тоже отступили. Лошади пронеслись между ими и Луцием, бесконечный, нескончаемый цокот, звон и дребезг. Лошадям было очень трудно бежать в дыму - хлопьями летела горячая пена от лошадиных морд. Но, когда они пронеслись, и Луций снова сунулся было - хриплого рыка горбуна больше не было слышно.
Луций кинулся вперед и углядел в дыму чью-то похожую спину.
- А с кого мне брать? С кого? - обладатель спины оглянулся и Луций увидел совершенно другое лицо - какое-то мятое и сморщенное. - Вчера только им денег дал вперед. Моя ж меня ругала потом - зачем давал вперед? А я что?... А с кого теперь?... Что скажу?...
Луций метнулся в другую сторону.
- ... не будет. Не будет сена теперь, точно говорю. Можешь хоть прям сегодня козу свою и резать. Да и туда ей и дорога. Замотала нас всех совсем - мемекает под окнами. Так что - докармливай то сено, что запас, да режь... Тебе чего, малой?
Луций помотал головой и кинулся дальше.
- Чего это она? Чего воет-то?
- Да племяш у нее из Волопайских. Сказали - полностью погорел, до кола последнего.
- А, племяш... И чего?...
- Так ведь к ней жить-то придет. С семейством.
- Так не пущать.
- ...
- Да как не пущать?... Племяш все ж таки.
Луций остановился и огляделся беспомощно. Все были одинаковы в дыму, все спины, все голоса. Их было слишком много вокруг. Они ходили, останавливались, сбивались толпами и рассыпались, как горох. Каждый говорил свое, но голоса были похожи - хрипловатые от дыма и криков. Как найти горбуна среди них? А никак. Коли уж выпало зерно с воза - найти ли его на проезжей дороге? Он еще какое-то время, уже совершенно ни на что не надеясь - ходил среди людей и слушал. Но былого везения больше не повторилось.

***


Волопайка горела всю ночь.
Днем ее вроде бы залили, но пепелища, оставшиеся после иных дворов, продолжали упорно дымиться, храня где-то глубоко в пепельных утробах тлеющие головни. Сердобольная и всежалостливая тетка Хана молила Глину о дожде. Жгла вонючие жировые свечи, калила в них нательный камушек. И просила, просила. От ее голоса Луций долго не мог уснуть.
Но дождь так и не пролился. Наоборот - ночью поднялся ветер, разметал пепел и раздул остывшие угли. Потушенная было Мясницкая Усадьба опять разгорелась. Снова хрипели кони и грохотали ободами о мостовую пожарные двуколки. Но огонь успел перекинуться на драные кровли сараев, которые ввиду наступившей темноты и миновавшей опасности перестали поливать водой, а оттуда, каким-то чудом сумел дотянуться до давильни Угмы Стреляного, до оплетенных глиняных фляг с маслом, которые тот, опасаясь грядущего разбоя и раздела, задумал вывезти утром. И пожар, умерший было, воскрес и пошел, как пьяный околоточный, от двора ко двору. Луций видел из окна, как бесновалось зарево за оврагом, как желтые сполохи пожара, поднимались то там, то там. Потом ветер переменился и на город снова наволокло дыму.
Тетка Хана, наконец, угомонилась внизу и, охая и теряя шлепанцы, уволоклась спать. Луций, ослабевший от невеселых дум, заснул было, но сразу же, как по волшебству, ему привиделся во сне сороват, который одной рукой вытряхивал песок из полосатых штанов, а другой придерживал у пояса что-то круглое, похожее на волосяной шар, вымазанный густым клеем. Луция словно выбросило из сна - он не успел ни испугаться по настоящему, ни разглядеть, чем же был этот шар, покрытый спутанными и слипшимися волосами. Хотя - чего там гадать. Какие сны может видеть вчерашний убийца сквозь прожженные насквозь веки?
Луций снова встал, затеплил светильник и подошел к зеркалу, висящему на гвозде. Его лицо было обожжено, особенно с левой стороны, кожа вздулась и пошла пузырями. Они были, в основном, мелкими и сейчас, при свете ночника, он чувствовал их только наощупь. Но несколько пузырей надулись за вечер, наполнились тугим соком и стали размером со спелый желудь. А особенно Луция пугал левый глаз. Веко было совершенно точно прожжено. Луций не понимал, как это может быть - дырявое веко и совершенно целый глаз. Но когда он зажмуривался, в правом глазу наступала привычная темнота, а левый продолжал отчетливо видеть и желтый язычок пламени в светильнике позади и его собственное, Луция, лицо в темноватом зеркале.
Луций пытался вытянуть веко пальцами и рассмотреть получше, но оно вдруг пошло надрываться, совсем как мокрая бумага и он, перепугавшись, оставил его в покое. Ни мать, ни тетка Хана, этой дыры в веке не заметили.
Мать, увидев опаленную физиономию Луция раскричалась и отвесила привычный подзатыльник, а потом, осторожно отмыв мокрой тряпицей с его лица мазки сажи и иголкой выковырнув вплавленные в кожу черные крупинки, расплакалась и добавила еще. Луций морщился и терпел.
- Что ж такое то?... - говорила мать. - Как ни посыпались шишки, так все наши. А, Луций?... Ты что же, нарочно грабли ищешь, чтоб на них напрыгнуть?...
Тетка Хана на миг прекращала моления:
- Покажи свинье лужу, она и уляжется тут же... Ох, Кора... Каким малец-то растет...
Мать макала гусиное перо в белесый студенистый жир - плошка с жиром стояла тут же и свет от лампы, задевая ее блескучее нутро, с омерзением отражался прочь - и мазала им щеку Луция, щекоча зудящие основания пузырей. Луций дергал щекой и отстранялся.
- Ну где, ну где, скажи, можно так рожу-то опалить?... Собака, и та ведь не всюду нос сует.
Луций кривился и нехотя выдавал первое, что приходило в голову:
- Упал. Там же толкались все. Жандармский разъезд пролетел - та-ак толкнули... А там у господина Урядника крыльцо загорелось... Вот и упал...
- Вот же брешет, поганец! - изумлялась сердобольная и всежалостливая тетка Хана.
Жир в плошке все не кончался никак.
Луций притерпелся и больше не содрогался от тех скользких клякс, что мать размазывала по его щекам. Свет от лампы, и тот пообвык - зализывал оплывшие жиром края.
Потом Луция отпустили и уходя, ему удалось стащить чистое полотенце. Жир, утираемый с лица, превратил его в замасленный лоскут и Луций зашвырнул его под кровать.
Он чувствовал себя так, словно свалилась с плеч чудовищная, давящая ноша. Опалить лицо - это тьфу. Луций и пару пальцев отдал бы в придачу. Зато Вартана Брюхоногого не отыщут во всей этой неразберихе, а если и отыщут, то не особо удивятся. И Брюхоног, которым пугают непослушных детей даже на самой Волопайке, не побежит по городу во главе толпы мясников, пьяных и пузатых, в поисках его, Луция. Не увидит Луций ножа в волосатом кулаке Брюхонога, такого блестящего и скользкого на вид, словно его хранят в плошке с гусиным жиром. Не посмотрит Брюхоног в его глаза на последок. Потому как - нет больше Брюхонога. Сгорела Мясницкая усадьба. До тла сгорела, и Брюхоног сгинул навеки вместе с ней.
Луций специально выспрашивал у надомника Ороха, который живет в угловой комнатушке напротив. Сгорела Усадьба, как же... - Орох степенно кивал, важный от количества новостей. До угольков сгорела. Вместе с амбарами всеми, вместе с обозом, который вчера для Храма нагрузили. Окорока, шпики в рулетах, бочонки с коптильни, все... Орох говорил и облизывался, как голодный пес. Запах какой стоял, запах... Обоз-то на заднем дворе приткнули, четыре телеги в ряд. Вокруг горит - не подойти, а с телег скворчит, как со сковородок, бочонки хлопают, бечевки трещат, шпики все вывернуло - мякотью наружу. Одним запахом наелся... Так Брюхоног-то - чего... - не отцеплялся Луций - А что - Брюхоног? - спотыкался Орох, не в силах отойти сразу от столь лакомых воспоминаний. - Откуда ж я знаю? Говорят, подох Брюхоног. В дыму задохнулся. Не, сам не видел. А чего на него смотреть-то?... Уж на удушников да горельцев я насмотрелся поди. А тут обоз целый - скворчит, дымится. Жаль краюхи не было с собой, так бы запах этот на нее и намазал бы... Живут же свинопасы, эх...
Он стоял на лестнице, привалившись к перилам и вспоминал, вспоминал... - окорока в огне, свиные ребра, торчащие из нежной розовой мякоти. Натянутые бечевки, которые рвались, пытаясь удержать свернутыми расползающиеся мясные рулеты. Сколько Луций его помнил, Орох вечно был голоден. Они с Курцем иной раз отсыпали ему ворованных овсяных пряников, твердых и стучащих, как деревяшки, и хохотали, когда Орох долго и остервенело пытался их надкусить, а потом прятал за пазуху. - Не-ет, погорела Мясницкая... А чего их жалеть-то?.. Эк, загнул... Тут вкалываешь, вкалываешь, а эти упыри - обложили рынок и сосут под себя. Видал, почем свиная требуха у них? Глина их всех побери. Да у них воробей на дворе мяса за день больше склевывает, чем я за целый год вижу. Не-ет, пускай их другие жалеют, не я. Храм они кормят, видите ли. И сами жрут - поперек шире. Брюхоног может и не в дыму угорел вовсе - его поди огнем пригрело, он поперек пуза и треснул. Луций осторожно спрашивал о Вартане. Слышно ли чего? - А что - сынок его? Кучерявый этот, что ли? Тоже ведь - оглоед. Сопляк еще совсем, а ряха-то - во!... Как у взрослого бугая. И волосы на пузе вьются уже, как у папаши. Это ж сколько мяса надо сожрать, чтобы у пацана волосы на пузе закучерявились - похлеще чем у меня на мотне. Ему что, - орал Орох, - вместо титьки маманя грудинки шмат совала? - Так что там с ним? - допытывался Луций. - Да тоже подох, - отмахивался Орох. - Говорят вроде - нашли обгоревшего... Да нет, не в усадьбе вроде. А мож и в усадьбе. Тоже - здоровенный вымахал, весь в папашу своего. Немудрено. Столько добра-то погорело.
Тетка Хана услышала и напустилась с криками. Горе какое, люди ж... Люди... Мальчонка сгорел... Что делается... Луций обрадовано ушмыгнул. Орох помыкал было в ответ, но потом махнул рукой и поплелся к себе в каморку. А тетка все голосила и голосила внизу...
Качалось пламя светильника, желтое, коптящее. Луций зажмуривал глаза, но продолжал его видеть. Оно лишь становилось чуть более расплывчатым и плавным. Качалось, задевая копченое стекло. Как камнебойная баба, которую в храмовой дробильне роняют сверху, кроша щебень. Бам. Бам. В зажмуренном глазу пламя выглядело таким же тяжелым и крепким. Если смотреть долго, начинало мерещиться - всякое... Вдруг в качании пламени угадывалось дерево. Совсем сухое, старое, как мир, как пыльная степь. Трава карабкалась вверх по стволу, как по краю оврага - и росла прямо из ствола, впишись жадными корнями в разломы коры. Сухие скрюченные ветви возносились в небо. Ветер равномерно ударял в середину ствола и дерево раскачивалось - медленно и плавно. Потом оно вдруг скручивало ствол, словно оглядываясь через плечо на него, на Луция, бугристая кора набухала двумя бороздами, и борозды эти растягивались в ухмылке, обнажая костяную желтизну рта. Дерево ухмылялось, сближая трещины бровей. Распахивались пустые, но всевидящие дупла, заглядывая прямо в душу. Распахивался полосатый травяной халат, рассыпая сухой песок из складок. Отдай... Сучья рук тянулись и хватали. Великое множество пальцев - сухих узловатых, крепких. Луций вырывался, теряя клочья рубахи. Что отдать-то? Что?... И просыпался со стоном.
Раздраженно гасил светильник, потом, посидев в темноте - снова зажигал. Потому как темнота тоже меняла свое лицо, просачиваясь сквозь дырку в веке. Сухо шелестел пепел пересыпаясь из пригоршни в пригоршню. Поскрипывали в темноте доски пола, и представлялись Луцию клубки земляных червей под ними, хотя он понимал совершенно точно, что уж земляным червям-то совсем неоткуда взяться - второй этаж. Под досками была пустота - деревянный барабан, питающийся шагами. Но, едва Луций начинал думать об этом, то снова оказывался в лапах соровата - мир был тонкой пленкой, скорлупой, скрывающей глубокую незримую суть, она трещала и подавалась под ногами, трещины возникали и ширились, наискось рассекали пол змеящейся чернотой. Луций вскрикивал во сне и хватался руками - за чьи-то руки, чьи-то плечи, чьи-то волосы и чубы. Один раз ему подвернулось под руку обезглавленное тело Вартана Брюхоногого, Луций схватился, не посмотрев - и обмер, ощутив под пальцами тело, твердое, но странно легкое. Луций никогда раньше не прикасался к покойнику, но это первое в его жизни прикосновение не столько испугало, сколь удивило. Он попробовал нажать посильнее - под пальцами вдруг хрупнуло и рассыпалось, пальцы ощутили текучий прах и пустоту за ним. Он отдернулся и едва не свалился с кровати, проснувшись.
Он вновь зажигал светильник и откидывался бессильно. Тянулся руками к лицу и ощупывал веко - тонкие коросточки, крапивная отечность и... вот она - едва чувствуемая пальцами сквозная язвочка. Прикосновение не причиняло особых неудобств. Только сухой раздражающий зуд. Луций моргнул и навернулась слеза, проскочив через дыру, а вовсе не там, где ей было положено.
Утро застало его в полусне-полуобмороке.
Он как раз уронил голову на подушку, и вдруг, шевельнув пальцами, ощутил в них нечто твердое. Он вздрогнул. Потом, не веря, потянулся еще раз и пощупал. Кирка лежала рядом с ним, утонув обухом в одеяло и выставив деревянную рукоять. Кровь на ней уже подсохла и почти не липла. Всего несколько часов назад, эта кирка проломила голову Вартана Брюхоногого, а теперь вот она лежит рядом с Луцием , в его постели, словно любимая игрушка рядом с младенчиком. Эта жуткая мысль стряхнула Луция с кровати. Он со стуком ударился о дощатый барабан пола и замер. Тотчас, крови вокруг стало очень много. Она хлынула внутрь его головы через дырявое веко... и затопила. Ему чудом удалось расклеить глаза. Это был всего лишь рассвет за окном. Мгла вчерашнего пожара, туманы сырого отяжелевшего дыма. Солнце вставало со стороны оврага. Утренние тени от заборов лежали на мостовой, как призраки луж.
Кирка, конечно, привиделась.
Он долго лежал, утонув гудящим затылком в подушку, и смотрел за окно - как медленно и неуклонно светлеет небо, как рассветная краснота блекнет и спускается в туман. Обозначились облака, растрепанные и тучные. Луций ждал, когда проснутся воробьи и разразятся привычным утренним чириканьем, воюя за недоклеванные с вечера крошки, но их что-то не было слышно. Тишина, непривычная и ватная, охапками валилась от окна. Кто-то прошел по улице - шлепки стоптанных подошв. Хрустнул сорняковый хворост под ногой. Было слышно, как человек удаляется вниз по Ремесленной. Опять тишина. Луций болезненно вслушивался. Далеко за оврагом, на дальних Волопайских загонах, глухо замычала корова. Сонная муха, гудя, толкнулась в стекло и замерла. Луций снова услышал шаги. В утренней тишине они раздавались небывало отчетливо. К шарканьям подошв примешивался металлический звон. Так звучит, наступая на булыжную мостовую кованный сапог. Это околоточный, решил Луций.
Он скатился с кровати и осторожно выглянул в окно.
Да, это был околоточный. Брел по Ремесленной, зябко ссутулившись и утопив голову в воротнике. Луций подождал пока тот пройдет и повернется спиной, потом приотворил раму и, высунув голову, заглянул наверх - на край черепичного карниза. Из-под него торчали пучки соломы и перьев. Самих воробьев не было видно, по крайней мере, Луций не заметил, чтобы хоть что-то шевелилось. Обычно в эту пору воробьи уже поднимали гвалт. Он еще раз вслушался. Птиц не было слышно. Позвякивая набойками, плелся внизу околоточный. Муха размеренно буровила стекло башкой, словно не зная, чем еще занять это скучное утро. Луций раздраженно прихлопнул ее ладонью и придавил...
Наступившая тишина была почти полной.
Околоточный отошел уже далеко и звяканье его сапог больше не доносилось.
Тогда Луций забрался ногами на подоконник, высунулся наружу и, прижимаясь к стене, потянулся к карнизу. До него оставалось - совсем чуть-чуть. Он размахнулся и звучно шлепнул ладонью о камень. Никто не выпорхнул из-под карниза, не полетел прочь, ошалело чирикая. Придерживаясь за створку, Луций подпрыгнул и снова шлепнул, почти рядом. Тонкое перо выпало оттуда и, кружась как веретено, отвесно полетело вниз.
Еще одна муха, зеленая и жирная, прогудела совсем рядом, едва не задев его за щеку.
Околоточный дошел, наконец до угла, и помедлив, завернул на Овсяный проезд.
Луций помешкал, потом решился - попробовав створку ладонью, надежно ли держится, потом облокотился на нее, повис, закинул сверху колено - створка подалась, протестующее скрипнув, но выдержала. Судорожно облапив каменный угол дома, Луций встал на створку ногой и дотянулся до самого карниза. Ухватился за дождевой уступ, чтобы не слететь ненароком. Теперь поля черепичной кровли нависали над его лицом. Пустота под карнизом пахла птичьим пометом и сушеной скорлупой. Луций заглянул в ее высланное перьями нутро. Гнезда лепились, как осиные соты - одно к другому. Еще немного потянувшись, он достал до них и, проведя рукой, разворошил. Пылью дохнуло в лицо. Водопад из травяного сора и перьев перевалился через край и обрушился вниз. Луций чихнул, едва не сверзился, что есть силы впился в уступ и прижался носом к каменной кладке. На уровне его глаз оказалось дно разоренного гнезда. Воробей лежал там, почти полностью зарывшись в травяную подстилку. Пестрый на пестром. Луций мог и не увидеть его, но увидел.
Воробей был мертвый. Крючились хилые лапки. Клюв был полуоткрыт, как лопнувшая кленовая почка.
В прочих гнездах творилось то же самое. Торчали вразнобой из всклокоченных подстилок лапки и клювы.
Луций сполз по стене и нащупал ногой подоконник. Было слышно, как заскрипев, отворилась дверь внизу. Надомник Орох вышел, позевывая и шумно почесываясь. Одно из перьев, все еще падающих, спланировало ему на темя и запуталось в волосах. Орох недоуменно покрутил головой, словно пытаясь высмотреть, что же этим утром не так. Потряс волосами, стряхнув перо, поковырял в ухе длинным, причудливо кривым мизинцем. Потом, так и не поняв, в чем же дело, пошлепал за угол, к дровянику.



***



Вот так бывает - поскалил зубы, да их и лишился.
Не худо быть зубоскалом - худо остановиться не уметь.
Орох не умел. Собравшись выпить по утру чарку-другую, он не утерпел и пустился в рассказ о сгоревшем обозе при Мясницкой усадьбе. Большой глупости в этом вроде бы не было - где же еще пройтись по Волопайским, по их скупости, скрывающей жирнопузый достаток, как не в кабаке на Ремесленном квартале?
Однако глупостью было то, что чарка-другая повторилась и на следующий день, когда ремесленный люд о Волопайском Пожаре уже поговорил-поговорил, поухмылялся да плюнул. Волопайка Волопайкой, а жизнь-то идет. За чаркой же по утрам сидят лишь те, чья жизнь так и так уже остановилась.
Полно было народу в кабаке, и лица их были угрюмы и злы. Легкомысленный Орох значения этому не придал, что его и сгубило. Когда дошло дело до толчков в грудь и хватаний за ворот, людей ремесленных вокруг оказалось мало. А желающих прикрыть своего и подраться всерьез - того меньше. Толпа в расстеганных телогрейках повскакивала, роняя скамейки и понеслась на него, немало этим удивленного. Он и понять ничего не успел, а плюхи уже летели. Нечестно так, думал Орох, пока его валили на пол и дубасили ногами, одышливо хрипя.
В общем, побили Ороха и сильно побили.
Он лежал теперь в своей каморке, кашлял, держась за бок, сплевывал бурую от крови мокроту в поганое ведро у изголовья.
Хорошо хоть так, сказала тетка Хана, туго перетягивая ему грудь полотенцами. Хорошо хоть только ребра пересчитали, могли и до смерти. Ох, что делается... Кашлял Орох много и натужно, узлы полотенец то и дело расходились.
Господин Шпигель, домовладелец лишившийся работника, ходил мрачнее тучи и тетка, дабы его умаслить, взяла, да и продала Луция в постыдное рабство. В любой иной день он только бы ухмыльнулся в ответ, да тут его и видели. Однако именно сегодня на улицу не тянуло. Слишком уж недавно терзал его обморочный страх перед отцом Брюноногого, слишком свежи были воспоминания - как Вартан сучит ногами, расталкивая пыль. Всякий раз, когда проходила под окнами шумная компания, или грохотал копытами жандармский разъезд, Луций вздрагивал и обмирал.
Так что сегодня Луций предпочел с теткой не спорить. Не стоит пока Волопайским глаза мозолить. Он же не безмозглый Орох, чтобы переть на рожон.
На кухне и впрямь, казалось спокойнее. Луцию не часто приходилось бывать в хозяйской части дома, и он зашмыгал было глазами туда-сюда, в поисках того, что лежало плохо. Но на кухне ничего, кроме немытых котлов и дровяных щепок не нашлось. Господин Шпигель, видимо, был даже скупее, чем думал о нем Луций, и все продукты отпускал кухарке самолично. Да и шарить по закуткам было не очень-то просто. На кухню то и дело забегал коротышка Марк, сынок господина Шпигеля. Этакий шустрый пузырек, животик на паучьих ножках. Чего ему тут надо, Луций так и не понял. Следить за ним коротышка вроде бы не пытался. Без всякой цели шнырял туда-сюда, толкаясь мягким боком под локоть. Один раз Луций не выдержал и залепил коротышке по толстому заду.
Тот недоуменно шарахнулся, но ничего не сказал. Для его мягких полушарий это был, наверное, маменькин шлепок. Кулак утонул в его ягодице, как в воздушном шарике. Луций сплюнул и брезгливо ополоснул руку в котле. Очень кстати вспомнился Кривощекий Эрвин, податливый, хотя и костлявый - вот кому всегда было интересно залепить леща по уху.
Дом господина Шпигеля давным-давно врос в землю - и кухня, и прачечная оказались наполовину в подвале. Окна вроде бы прорублены высоко, под самым потолком, но Луций видел в них только булыжное поле мостовой, находящееся на уровне глаз, а потому казавшееся бескрайним, да изредка проносились мимо стертые бабки лошадей и тележные ободы. Все прочее время мостовая пустовала. Ворсинки сухой травы, стиснутой боками булыжников, чуть заметно шевелились.
Это картина успела опостылеть Луцию, пока накалялась печь и грелась вода в котле. Он сидел рядом с его прокопченным боком и слушал глухое сипение всплывающих пузырей, поминутно шлепая себя по рукам и шее. Они уже сплошь были покрыты волдырями от комариных укусов. Комары одолели напрочь. Луций только диву давался, как быстро они расплодились в отсутствие птиц. Только вчера ведь был город, как город. А сегодня с утра - комариная кормушка. Даже в зарослях ивняка на дне оврага, и то их, кажется, бывало меньше.
Вода, наконец, нагрелась, котел зашумел. Луций опрокинул его в чан, где мокли кастрюли и сковороды. На дне котла оставалась пригоревшая корка. Луций без всякой надежды ковырнул ее ногтем. Бесполезно. Он вздохнул, скомкал в кулаке слипшийся пучок пакли, макнул его в плошку с песком и наклонившись над котлом, принялся тереть. Воробьи, это еще понятно. При том количестве ядовитого пепла, что подняли в небо пожары в приговоренных домах, птицы и должны были передохнуть. Лошади вон - и те хрипят на бегу, бессильно раздумают бока. Но отчего в таких случаях пригорает похлебка? Он окунал паклю в песок, тер и ломал голову. Корка на стенках котла была, как каменная. Так происходит всякий раз, когда в округе приговаривают дом. Это каждый знает. Ударили пять раз колотушкой о двери - все... считай и ужин, и завтрак можно выплеснуть. Ладно бы, не у всех... С кем не бывает. Захлопоталась хозяйка, или сильный огонь, или дрова сухие... Постная похлебка, крупяная, без масла - много ли ей надо, чтобы прилипнуть?... Да нет же. Вон тетка Хана ни на миг не отошла от кастрюли, ворочала ложкой, а толку... Пригорело и к ложке, и к кастрюле...
Рука занемела от усилий и Луций переложил паклю в другую.
Духовник, читая из черной книжицы, поминал сгоревшую похлебку. Но никто и помыслить не мог спросить о причине. Глина так хочет. Кара провинившемуся, прочим - напоминание. Дрова в печи уже прогорали и стоять рядом сделалось жарко. Капелька пота сорвалась с брови, Луций отчаянно мотнул головой, сбрасывая ее, но не успел... Она отыскала дыру в веке и провалилась в нее. Глаз ожгло. Луций швырнул паклю в котел. Да Глина тебя побери. Руки были красны от горячей воды и песка.
Глина тебя побери, Орох. Этого ведь твоя работа - отскребать котлы. Не мог утерпеть, поперся в кабак. Ну, сломали бы тебе ребра на день позже, что такого? Луций уселся на корточки перед котлом и посмотрел на него с ненавистью. Вода на дне стала совсем мутная, а корки на стенках вроде бы и не убавилось. Что скреб, что гладил.
Пропадите вы пропадом.
Он плюнул в котел, оглянувшись, не маячит ли за спиной коротышка Марк.
Плевок был ритуальным...
Больше всего хотелось сейчас - смотаться куда подальше. Пусть даже на улицу, где без конца шныряют туда-сюда конные жандармы. Плевать и на них, и Волопайских погорельцев. Сейчас даже покойный Брюхоног не вызывал в нем теперь прежнего страха. Это еще поглядеть надо, что хуже - Брюхоног, или котел отскребать.
Он представил, как выходит сейчас на Ремесленную, и чтобы там не было никого. Только голые улицы, пустые завалинки, серые зады дровяников. Солнце и тени. Куда он пошел бы? Совершенно некстати мелькнул перед глазами дом старого Линча, выгоревший дворик, окно в ореоле черной копоти. Он ошалело тряхнул головой, отгоняя видение. Вот уж туда-то ему меньше всего хотелось. Это кирка, понял он вдруг. Кирка зовет его...
Он был настолько поражен этой простой, но такой очевидной мыслью, что просто уселся там, где стоял - на затоптанный пол около печи. Колени вздумали мелко подрагивать и он, рассердившись, обхватил их руками.
Курц ведь говорил ему - проклятая. Он повторил про себя - проклятая. И снова про себя - проклятый... Снова, как тогда, ночью, сделалось тоскливо и страшно. Ветер дернул вдоль мостовой, и желтые травинки затрепетали. Курц знает, что говорит, подумал Луций. У него даже встречались Болтуны в роду. Не весть какие, конечно, но - все-таки. Никто на Ремесленной и этого не умел. Луций вспомнил, как боялся Курц касаться кирки. Видно же было, что боялся - до судорог просто. Но отчего-то, подцепил тогда с воза именно ее.
Нет не сходится. Луций ткнулся в собственные дрожащие колени лбом и начал припоминать, мелочь за мелочью.
Вот они перед телегой. Возчик оглядывается на Луция, почему-то на Луция. А чего он сделал такого? Просто стоял рядом, смотрел. Сплюнул в тележную колею. Плевок был ритуальным. Да, понял Луций. А ведь точно. Он подумал о Глине и плюнул. И возчик на него оглянулся. Хотя... нет. Он сначала оглянулся и смерил взглядом, и Луцию это не понравилось. А почему на Луция? Не на Курца, который вечно прячет руки и озирается исподлобья? Не на Кривощекого Эрвина, у которого весь его нрав на роже описан и пальцы постоянно дергаются и дрожат, как у спившегося щипача?
Кривощекий тоже брал ее в руки, хотя и отбрехивался... Но, наверняка, не оттого, что почувствовал что-то, а просто потому, что трусил. Шакалье трусливое, подумал про него Луций, подъедала Волопайский, свиная кровь. Ничего, с Кривощеким он еще посчитается.
Они зашвырнули кирку в бурьян. Довольно глубоко, Луций помнил, как она брякнула о забор. Он еще подумал с удовлетворением: ох, и исцарапается же тот, кто за ней полезет. Если полезет. А потом был этот проклятый старик. Луций поежился, вспомнив. А Курц, сидя у его, Луция, кровати, когда тот болел, так и сказал - шли за тобой от забора к забору. До самого Свечного шли. До Свечного...
Луций почувствовал, как тяжело и гулко бухнуло в груди. До Свечного... Сам он ничего не помнил, но Курц сказал именно так - до Свечного, пока ты не упал... Значит, он, Луций, в беспамятстве шел на Свечной, а там совсем рядом - Лампадный тупик, где ждала кирка. Но не дошел, упал, потерял сознание и домой его притащили... А если бы дошел?... Луций помедлил... Поднял бы ее и понес бы соровату? Как был, в беспамятстве?...
А потом? Когда Волопайские, Вартанова стая, их подловила... Он побежал от них и очутился на Лампадном... Зачем было бежать через Свечной, так его разэтак?... Лапмадный - это же задница мира. Глухие задние дворы, сараи без окон. Какой толк бежать туда с распаленной погоней на хвосте? Если куда и бежать - так в центр, на тракт, или к базарным рядам. Туда, где ходит народ, куда волопайские и сунуться бы побоялись. Где можно легко затеряться среди толпы в конце концов. Зачем было бежать на Лампадный, в сорняковую глушь, где их все равно догнали бы и скатили бы их, полудохлых, в овраг?... Только потому, что там, наготове, ждала его кирка, и к ней сами собой несли ноги?
А ведь и правда, подумал Луций. Сами несли! Он же не понимал ничего, где он и что делает. В голове звенело, искры сыпали перед глазами. А кирка торчала из бурьяна, словно не закинули ее со всей мочи, а аккуратно пристроили, что сподручнее взять было, случай чего. Он увидел рукоять и пошел к ней...
А потом, уже не мог выпустить из рук...
Прятал под рубаху, весь перевозился в крови. Чего ради то?...
И Курц к ней больше не прикоснулся...
И вот сейчас - ему ведь захотелось идти куда-то... К дому старого Линча, в страшное это окно? Да бред же...
Кирка лежит там сейчас. Под сугробом пепла. Если, подумал Луций, если пепел там еще остался. Если не весь полетел ему в лицо... Надо же было так. Коснулось лица и обожгло. Пропалило веко насквозь. Конечно, пеплом пропалило, а вовсе не вспыхнувшим бурьяном. Когда Луций только падал с завалинки, у него в веке уже была эта проклятая дыра, через которую ночами видится теперь всякая жуть.
И, между прочим, удивился он запоздало - он ведь до сих пор жив. Дышал пеплом и... жив.
Раньше-то, подумал он тогда, некогда было удивляться. Так быстро все происходит. Закроешь глаза, будто несет куда-то. Думал, все - конец. Вартана прибил. Киркой по башке, как матерый какой-нибудь. Половина Волопайки видело. Вопрос-то был только, кто первый до него доберется, Брюхоног или жандармы. Те, не убили бы. Растянули бы вожжами и пороли бы до полусмерти, а потом - как Духовник решит. А тому, чего решать? Известное дело - посадить в бадью, да под землю. Нагребал бы глину в мешки да подавал бы к вороту. Духовник как бы сказал? Чужое ты взял, Луций с Ремесленной... Жизни людские не им принадлежат, эта Глина им жизни раздала, и Глина их обратно возьмет... Чужое ты взял, Луций с Ремесленной, не у отца сына отнял, но у Глины хотел отнять...
Взрослого - того у Колодца бы приковали, вынутый камень толочь. Да и под землю взрослому нельзя. Под землею - только землекопы, только те, кто Глиной живет и Глине предан. А у малого силы на камнебой не хватит и Глина малого примет.
А теперь, что? Кинул Луций с Ремесленной, проклятую кирку в Приговоренный дом, и где теперь Брюхоног, где теперь жандармы? Где кривоносая ватага с Волопайки? Так вспыхнуло и пронеслось по всему городу, что теперь только Курц, да сам он, Луций, помнят, как падал на дорогу Вартан Брюхоногий.
Так проклят он киркой, или наоборот, спасен ею?
И куда он пойдет, выйдя из дому.
Не во двор старого Линча же, на обгорелую проплешину?
Да, он вообще теперь и близко не сунется. После всего-то... Да сейчас на каждый приговоренный дом сотнями глаз смотрят. Любой прохожий - пройдет, да оглянется. Любая хозяйка, нет-нет, да посмотрит, отстранив занавески. И если кто Луция застукает, когда он около дома маячит - то уж не за Брюхоногого, а за пожар с него спросят. И куда похлеще, чем с дурака Ороха.
И тут уж его никакая кирка не спасет. Будь она трижды проклятая.
Луций услышал вдруг, как что-то упало, звякнув об пол, и покатилось. Он даже подскочил от неожиданности. На кухне не было никого. А звон шел сверху, через щели этажного перекрытия. Глубокий звон, так звенит монета, когда прокатившись на ребре, падает и некоторое время крутится на полу, прежде чем улечься.
Потом наверху снова упало, зазвенев. Точно - монеты, удивился Луций и скривился злорадно. Никак господин Шпигель ночной горшок вытряс. Он засмеялся. Они с Курцем придумали эту хохму давно - домовладельцы настолько богаты, что даже по нужде ходят медными монетами. И настолько скупы, что хранят ночные горшки, как копилки.
Сквозь гулкий дощатый барабан было слышно, как две монеты, рокоча по доскам, катятся через весь потолок, потом озвякнув и подпрыгнув, выкатываются на лестницу - звонко ударяются о ступени, подпрыгивают, падают, ударяются о следующую - звяк, бздынь, звяк - потом одна из монет спотыкается, ложится, продолжая плясать, а другая совершает еще два прыжка - снова бздынь и звяк - и тут лестница кончается и монета летит по полу коридора, совсем рядом с кухней и его ухом.
Он тихонько встает, наступая на задники стаскивает с ног скрипучие чуни и босиком идет к выходу, в обход котла. Монета ударяется в стену и падает подле, слышится - звяк... блюм-блюм-блюм... Луций осторожно выглядывает в коридор, мимоходом отмечает - вон она легла, у стены... Но смотрит он не на монету, а наверх, на порог двери господина Шпигеля, около которой прерывается лестница, распрямляя гармошку ступеней. Знает он эти штучки. Сам так частенько ловил глупого Ороха. Грошовая монетка-медячок, одна их тех что швыряют в провал Колодца, когда Глина проголодалась и Зовет. Потеря на грошик, зрелище на золотой, говорила тетка Хана, когда видела, как Орох, теряя башмаки, несется подбирать. Даже ей, всежалостливой, такие спектакли нравились. Это коротышка Марк, должно быть, решил поиграть с ним в рыбака и рыбку. Луций скривился еще больше. Вот тупой толстый уродец. Думает, дурака нашел? Ага, сейчас. Так он и кинулся. Луций присел у двери, оборотившись ухом к коридору. За дверью наверху нетерпеливо ерзали. Поскрипывал пол, словно таскали из угла в угол тяжеленный куль. Потом дверь отворилась - рывком. Не отворилась даже, отлетела, дернувшись на петлях и оглушающее стукнула о край перил. Кто-то стремглав выкатился оттуда и, путаясь в ногах, поспешил вниз по лестнице. Этот кто-то был гораздо тяжелее коротышки Марка. Ступени под его весом охали и проседали.
Луций с трудом поборол искушение выглянуть. Вместо этого, он отодвинулся вглубь кухни, сделав вид что подбирает рассыпанные щепки. Мгновение спустя бегущий пронесся мимо приоткрытой кухонной двери и Луций даже заморгал от удивления.
Он готов был поклясться, что на ногах бегущего были толстые вязаные чулки господина Шпигеля.
Они оказались в поле зрения всего на миг, Луций только их и увидел. Он метнулся к двери и выглянул вслед. Бегущий уже заворачивал за угол, но Луций успел его рассмотреть. Это несомненно был сам господин Шпигель, а вовсе не шустрый ворюга, пошерстивший у него в кабинете, как Луций подумал было. На господине Шпигеле была старая заплатанная жилетка, в которой он обычно ходил по дому в ранние утренние или поздние вечерние часы. Кажется, она служила ему теплой пижамой.
Господин Шпигель стремительно завернул за угол, но Луций успел отметить еще что-то в его облике, совершенно нелепое, вопиющее. Куда это он понесся? Луций вздрогнул, подумав о пожаре.
Слышно было, как отворилась дверь парадного, распахнулась, выдирая петли и грохнула. Луций подождал, когда щелкнет, запираемый замок, но ожидание все тянулось и тянулось, а замок не щелкал. Луций пересек кухню, запрыгнул на лавку под окном и выглянул на улицу. Уже довольно далеко, пыля и вскидываясь, удалялись шерстяные чулки господина Шпигеля.
Луций не сразу понял, что его поразило. Господин Шпигель выбежал из дома даже не обувшись. Так и улепетывал в одних чулках.
Луций медленно спустился с лавки. Что происходит? В окне не было намека на дым, да и не стал бы господин Шпигель и на крыльцо выходить из-за чьего-то пожара. Парадную не заперев... А ведь, осенило вдруг Луция, кабинетная-то дверь - тоже не запиралась. Он высунулся на лестницу - точно. Дверь в личные покои господина Шпигеля была не то что не заперта - распахнута во всю ширь. Луций ошалело глянул вдоль коридора и сразу натолкнулся взглядом на монету у стены. Что-то она выглядела слишком солидной для медяка. Луций подошел и пхнул ногой. В коридоре не хватало света, но Луций и голой подошвой почувствовал ее весомое достоинство. Он наклонился и поднял - тяжелый, отблескивающий на ребре диск с выпуклой чеканкой. Золотая монета. Луций захлопнул кулак, повернул пальцами книзу, ритуально плюнул через плечо и снова раскрыл. Монета шлепнулась об пол, подскочила, перевернулась в воздухе, звеня глубоко и напевно. И все равно осталась золотой. Наваждение не сгинуло. Тремя ступеньками выше, на лестнице валялась еще одна. Такая же.
Луций шагнул через ступени и поднял. И сразу же - увидел самородный блеск золота, рассыпанного по полу комнаты господина Шпигеля.
С того места, где стоял Луций, и виден-то был только пол. Несколько желтых кружков поблескивали у самого порога. Их можно было бы подобрать и не заходя в комнату. Луций попробовал их сосчитать, оставаясь на лестнице. Три точно и... кажется, четвертый... Значит, всего - шесть... Его словно толкнули - сразу мягко поплыла голова. Шесть золотых... И что - подходи и бери, так что ли?
Детская уловка.
Но - господин Шпигель. Зачем ему? Или - решил поднять плату за комнаты, а подходящего повода не нашлось. Вот он и придумал эту сумасшедшую уловку. Наверняка, коротышка Марк прячется где-то в укромном закутке, чтобы поднять крик, когда Луций переступит порог комнаты. Потом, скорее всего, выбежит на крик прачка Фа, и всплеснет руками, засвидетельствовав. Господин Шпигель поорет на мать вечером, поуказывает на дверь, но сердобольная тетка Хана уговорит его о прощении и он смягчится, подняв обычную плату наполовину.
Луций хмыкнул под нос и бросил монету, на то самое место где она и лежала. А вот хрен тебе. Он вернулся к котлу, полному мутной жижи и какое-то время стоял над ним, собираясь с духом. Затертая пакля угадывалась на его дне - скользкая, как утонувшая крыса. Казалось, тронь ее и она расползется под пальцами, обернув ладони липкой шерстью. Он заглянул в закуток над печью, не лежит ли там свежая пакля, и сам, впрочем не особо в это веря. Такой роскоши, как бери не хочу, господин Шпигель не позволял себе ни в чем. За печной заслонкой нашлась разве что култышка помазка из гусиных перьев, уже стертая до голых костяных прутиков.
Сукин сын, привычно подумал про него Луций. Жадный сукин сын. Он вспомнил господина Шпигеля, бегущего через улицу в толстых, заплатанных на пятках чулках, в кофте с отвисающими на локтях рукавами. Кто бы стал ходить по дому, одетый, как старческая приживалка, имея столько золота на полу. Он, Луций - точно не стал бы. И ловить постояльцев, на мелкий прикорм. Сколько там платит мать за пару комнатушек? Да за любую из этих монет, что так просто высыпаны на пол... Луций поймал себя, что думает о них, только о них, разозлился уже по настоящему и снова плюнул в котел. Золото у него на полу... А сам мотка свежей пакли на кухне не держит.
Да пропади он, со своими котлами.
Задумал поймать, так поймает. Или вовсе не заплатит тетке Хане за его, Луция, работу. Так чего тогда горбатится-то...
- Эй. - крикнул он, выходя в коридор. - Эй...
Никто не вышел и не откликнулся. Не было слышно ни топота коротышки, ни уханий Фа. Впрочем, Фа, кажется вообще сегодня не приходила. Луций толкнул ногой дверь прачечного закутка и она распахнулась - длинный стол со стопками серых простыней, жаровня, придавленная тяжеленной чушкой утюга. Холодная. Бак для полоскания был полон до краев и пара ведер, в которых Орох носил воду от уличной колонки, сиротливо жались поодаль.
- Эй. - позвал Луций. - Эй, Фа...
Не дождавшись ничего от тишины, он повернулся и решительно зашагал по коридору к парадной. Монета издевательски заблестела от щелястого плинтуса и Луций, коротко разбежавшись, еще раз ей наподдал.
Дверь парадной осталась незапертой, как он и думал. На половичке подле порога лаково блестели выходные туфли господина Шпигеля. Кривощекий Эрвин на его месте обязательно плюнул бы по разу в каждую.
Луций толкнул дверь и выглянул наружу.
Улица была пустынна, какой бывала, ну разве что ранним утром. То есть - вообще никого, ни единого человека. За то время, пока Луций глазел по сторонам, никто не прошел через перекресток, никто не замаячил на дальнем конце Ремесленной. Ни одна повозка не проехала. Без людей и воробьев Ремесленная выглядела, как булыжная пустыня, только трава трепетала, гонимая ветром, да гудящими столпами вилась мошкара.
Луций вдруг словно опомнился и оглянулся на парадное. Распахнутая дверь была невероятно далеко. Добрая пара десятков шагов. Луций мог голову дать на отсечение, что шагнул от двери только раз-другой, чтобы оглядеться. Почему-то ему вдруг сделалось жутко. Как маленькому - когда отец пропал в шахте Колодца, а мать каждый вечер возвращалась все позже и позже. Тогда Луций сидел в комнате совершенно один - тетка Хана была не в счет - и смотрел, как медленно тускнеет небо.
Он почти бегом вернулся к двери, ухватился за ручку и замер, загнанно дыша. Зашмыгнул в дом, еще раз выглянул напоследок - не идет ли кто, и затворил дверь за собой. Потом, сам не веря, что он это делает - задвинул щеколду.
Дом сразу показался пустым, как ободранный остов. Наверное, он и был пустой. Нигде не скрипели полы, не хлопали двери, не бухали шаги по барабанному полу. Луций прошел по коридору обратно, выглянул в переднюю, где за пыльной стойкой господин Шпигель хранил ключи от пустующих комнат. Никого не нашлось и там, зато - он увидел нечто такое, от чего целые полчища мурашек, холодных и стремительных, пробежали по хребту. Прямо посередине, между стойкой и входной дверью, валялся желтея стоптанными внутренностями, башмак тетушки Ханы.
Он лежал на боку, нацелившись туповатым носком на приоткрытую дверь, а свернутым на сторону каблуком - на него, Луция. В темной колодке каблука отчетливо виднелись прозеленелые медные гвоздики, вбитые до половины и загнутые так, чтобы образовать пятиугольник. Каблук был ритуальным. Тетка Хана до дрожи боялась наговоров и приболтух, оттого и ходила по земле, каждым шагом поминая Глину.
Как в оцепенении, Луций стоял и смотрел на башмак, не в силах думать о чем либо. Это непременно должно что-то значить. Что-то совсем уж странное, немыслимое. Господин Шпигель, бегущий по центральной улице в одних чулках и пижаме - одно это уже голову сносит. Но тетка Хана, которая - Луций знал это - встает только с левой ноги и опускает ее сразу в башмак - упаси Глина, если башмака не окажется на месте. Чтобы тетка Хана побежала по булыжнику чулочными пятками? Да скорее она останется под горящей крышей, чем выбежит из дому босая.
Кстати, на какую ногу башмак-то? Луций осторожно, словно к издыхающему псу, приблизился в теткиному башмаку, и тронул его ногой, переворачивая. Лапы тетки Ханы не назовешь изящными, и башмаки были пошиты как раз по ним - одинаково бесформенные, как лепешки с одной сковороды, но этот башмак был все-таки скорее левым.
Тогда Луций нагнулся и поднял.
Нутро башмака было еще теплым и сырым, словно слетел с ноги только что. Край каблука уродовала свежая вмятина, как если бы тетка сбегала бы в нем с лестницы, сигая через три ступеньки. Луций крутил его в руках так и эдак, пока его ладонь не коснулась каблука. Руку его вдруг ожгло, он закричал и выронил башмак на пол - тот стукнутся носком и перевернулся - пятиугольник из медных гвоздей на каблуке вишнево светился, остывая.
Тогда Луций попятился, сжимая обожженную руку за запястье. Что-то тяжелое вдруг ударило в стекло с улицы, едва не разбив. Это вновь заставило его отскочить. Он подумал - камнем. Но удар повторился и он понял - нет, не камнем. Оказалось, это был слепень, здоровенная кусачая муха. Не просто здоровенная - огромная. Через дрожащее стекло, в расплывчатом ореоле тяжелых слюдянистых крыльев, он показался с воробья размером. Непонятно зачем, по давней насекомьей привычке, буравил стекло разбухшим фасеточным лбом.
Луций сделал еще шаг назад, оказавшись у самой лестницы. Сердце бухало, словно киркой лупили во влажную и вязкую глиняную плоть. Иногда в ней попадались и камни, тогда сердце озвякивало, неровно содрогаясь.
Он позвал:
- Тетка...
Голос прозвучал почти шепотом. Тогда набрал полную грудь воздуха и заорал, что есть мочи:
- Эй, тетка... Эй!...
Что-то твердое и тяжелое ударило по потолку. В щели снова посыпалось. Он обмер, потом позвал в полголоса: "Эй..." и это тяжелое снова зашевелилось, рывком проволоклось по потолку, замерло на миг, а потом взорвалось дробным, оглушающим топотом - словно у него раскрылся разом целый веер костистых и твердых лап, шустрых, тараканьих.
И, скорее заглушая этот топот, чем желая чего-то другого, Луций заорал: "Эй... Марк... тваренок жирный... кончай, понял..." Целую секунду ему верилось, что это всего лишь коротышка Марк, взялся его напугать, и еще секунду он был просто вне себя оттого, что коротышке это удалось, но потом отчетливо понял, что это, яростно бьющееся этажом выше, никак не может быть Марком. Он шарахнулся совсем уж испуганно и, наверное, убежал бы, не споткнись он о клятый теткин башмак. Шум наверху вдруг прекратился, стало так тихо, что было слышно, как осыпается из щелей.
Он сделал крохотный шаг в сторону, и это, наверху, тоже сдвинулось с места, ползком переместившись по половицам.
- Эй... - одними губами вылепил Луций и оно замерло, затаившись.
Ну, ладно, подумал Луций. Ладно. Не совсем понимая, что делает, он отступил к низкому чуланчику под лестницей, и запустил туда руку, нашаривая что-нибудь потяжелее. Ему попался плоский кованный крюк, которым Орох поджимал рассохшиеся половицы. Увесистая железяка. Он ухватил ее поудобнее и двинулся наверх, стараясь ступать как можно тише. Ступени скрипели - отчаянно. Пронзительный скрежет - струна иссохшей древесины вдоль по смычку ржавого гвоздя. Скр-и-и-пп. Скри-и-и-и-пп. Внизу, сокрушая стекла, ломился слепень, похожий своим упорством на разморенного жарой тучного вола. Хорошо хоть сердце, несколько успокоенное железякой в руках, на полстука замедлило удары. Край перилл приблизился и поднялся до уровня глаз. Луций видел пол коридора, видел низкие дверные пороги. Если не считать ступеней, здесь было совсем тихо. Щелястый пол пропускал звуки вниз отвесно. Если бы "оно" двигалось, Луций слышал бы его только внизу. Теперь же он слышал только голос внутри себя. Я не трус, сказал этот голос и Луций расширил глаза, признав в нем свой собственный. Голос был хрупок, словно кусок угля, сдавленный щипцами, но столь же темен и тверд. Еще полшага вперед. Невнятный звук за углом коридора. Железяка прыгнула в ладонях, оказавшись вдруг громоздкой и неудобной. Ни размахнуться, ни ударить. Луций жалел, что в руках у него не кирка. Как легче и проще было бы с киркой. Как спокойней... Полшага, приказал голос внутри, полшага. Оглушительно, словно нарочито, под ногой завопила ступенька. Эхом, радостным эхом нашедшегося, откликнулась половица за одной из дверей. Эти две скрипучие ноты нескончаемо долго звучали вместе, словно сцепившись. Полшага, как заведенный, бубнил голос-внутри... Полшага, полшага... Полшага... полшага... И сердце в полстука и выдох в полвздоха. Какая там храбрость? Какая отвага - жужжания слепня, собачьего бреха, все это не стоит. Все это не стоит последнего писка раздавленной мыши. Имеешь ли уши? Так разве не слышишь, как что-то за дверью, ворочаясь, стонет? Как рвется одежда? Сквозь ситцевый шелест... как лязгает чья-то костистая челюсть? И кто-то за дверью заходится в хрипе, как будто ему наступили на горло... и стуки костей, и дощатые скрипы... Полшага еще... дотянуться и дернуть за ручку двери, и страх разом обрезан, теперь заорать, замахнувшись железом на бьющийся, пыльный, бесформенный ворох тряпья под ногами... в узлах полотенец... как старый и страшный, хрипящий младенец, спеленатый теткой... да это же Орох...
Он так и не понял, как ему удалось удержаться и не ударить крюком наотмашь. Возможно, помешала дверная притолока. Она гудела, как пустой бочонок и от нее, замедленно кружась, планировала отбитая щепа. Это действительно был Орох. Сквозь растерзанный ворот рубахи, лоскутами натянутый почему-то на голову, торчали знакомые седые патлы. Орох слабо ворочался, лежа лицом вниз. Видимо, он пытался подняться. Руки и ноги вываливались из-под него, как отрубленные. Он словно лежал на куче не своих конечностей, которые время от времени пытались расползтись по прежним хозяевам. Пока Луций стоял и глазел на все это, Орох вдруг, словно собравшись с силами, выгнулся обратной дугой и что есть мочи замолотил руками и ногами. Половицы под ним заходили ходуном. Колени и локти барабанили в пол, едва не проминая дерево. Костяшки пальцев были уже вдрызг разбиты и от молотящих поп кулаков летели красноватые брызги.
- Ты чего?! - завопил Луций. - Орох, ты чего?...
Из кучи изодранного тряпья мельком глянули на него, безумные, тонущие в слезах, глаза. Содрогания еще участились, хотя, казалось чаще было уже некуда, хребет Ороха изогнулся, как кнут, тело дернулось по полу, переворачиваясь, скобля патлатым затылком. На Луция дохнуло тугой волной крови и рвотного запаха. Он с ужасом увидел прокушенные насквозь губы, подбородок, залитый бурой пузырящейся кровью.
- Орох!
Он уже понял, что это припадок. Судороги корчили тело, суставы хрустели, норовя вывернуться. Орох хрипел, как загнанный конь, обручи ребер распирали натянутую кожу, и с каждым глубоким всхрапом под полотенцами, навязанными теткой, отчетливо и страшно хрустело - словно расщепляли надколотое полено. Луций навалился на Ороха сверху, обхватил колени, прижимая их к полу. Орох отчаянно рвался из рук. Удержать его было не под силу. Колени в худых штанинах болтались, как чугунные ядра в холщовом мешке. Луций упустил левую ногу и колено, возвращаясь, ударило его в плечо. Орох был тщедушным мужичом, но этот удар отбросил Луция в сторону, как пустую еловую шишку. В плече что-то хрустнуло, потом Луций ударился боком о дверной угол.
Удар едва не вышиб из него дух. Пока он лежал, корчась от боли, Орох сумел до него дотянуться. Пальцы, пачкая кровью, вмялись в тело. Луций заорал на Ороха, и лягнул его ногой. Одна рука соскользнула, зато вторая вцепилась - намертво. Затрещала рубаха.
- Орох! - кричал Луций, вырываясь. - Орох, ты чего?...
Орох тоже кричал. Пена и кровь летели от прокушенных губ.
Луций извернулся и снова ударил ногой. На этот раз он попал удачно - патлатая голова работника дернулась и он кулем свалился на пол, по прежнему не разжимая хватки. Если бы не босиком... - подумал Луций. Он прицелился пяткой в то место, где смыкались шея и челюсть и двинул что есть силы. Орох обмяк, разом сделавшись вялым, как сонная рыба.
Луций с трудом поднялся - сначала на колени, Орох по прежнему клещем висел на рубахе. Пальцы его, продавив холстину на сквозь, толи запутались в ней, то ли окостенели сжатыми. Луций уперся босой стопой ему в грудь, в кольчугу пестрых полотенец и даванул, выпрямляясь. Рубаха разошлась лоскутами, звонко сыпанули пуговицы. Ему, наконец, удалось отодвинуться. Орох остался лежать, баюкая отвоеванный холщевый обрывок.
- Да что... с тобой?... - сказал ему Луций. Дышалось трудно, да и говорилось с перебоями... - Совсем... съехал?...
Орох как-то странно, совсем по птичьи клокотнул горлом и замер. Луций подождал, потом мал-мало отдышавшись, позвал его:
- Эй!... Слышь ты... э-эй!...
Орох лежал не двигаясь и, вроде бы, больше не дышал. Хрипа не было и узлы полотенец не ходили ходуном. Луций опасливо наклонился было над ним, потом подобрал брошенный железный крюк и ткнул им в податливый, словно хлебный мякиш, бок.
Он был мертвый.
Мертвее, чем даже Вартан...
Из того хотя бы вытекала кровь, Орох же - валялся, как порванный крупяной мешок. Сухой и пыльный, не имеющий формы. Грязная мешковина вместо крови.
Было совсем тихо, если не считать слепня внизу.
Да что же это, подумал Луций. Получается, это я его прибил? Я? Да что же?... Что такое со мной?... А?... Что с тобой, Луций с Ремесленной? Голос внутри был так сух, что даже потрескивал. Как ребра Ороха, когда он упирался в них коленом. Ни дня не проходит, чтобы ты не пришиб кого-нибудь... Я не виноват, сказал Луций. Он же сам меня едва не придавил. Что на него нашло такое?... Ты! - сказал голос внутри. Ты на него нашло!... Я? - задохнулся Луций. - Да я тут при чем? Я ему ребра что-ли, считал?... Ты!... шевельнулось внутри. С тебя все началось... С меня? - не понял Луций...
Тоненько тренькнуло стекло внизу. Звеня, посыпались осколки. Слепень обрадованно загудел, ринувшись внутрь дома.
... Не ты начинаешь... но ты решаешь, как будет дальше... - со значением произнес голос внутри.
Слепень гулко шарахнулся обо что-то твердое и гнусаво заблажил, описывая круги.
Здоровенный какой, подумал Луций, подтягивая зачем-то к себе железяку. Хватанет такой, так наверное, кусок мяса вырвет...
Голос внутри вдруг захохотал и смех этот запрыгал в голове Луция, как камень в жестяном ведре.
Я проклят? - спросил у него Луций. - Я проклят, да?...
Голос продолжал хохотать.
Слепень, настучавшись вдоволь о потолок и стены, вылетел на лестницу и, почувствовал пустоту над собой - серой тенью метнулся вдоль наклонной периллы - к нему, Луцию. Тот испуганно отмахнулся железякой, но слепень только тоном жужжания напоминал неповоротливого шмеля - был быстр и хищен. Большие размеры нисколько не помешали ему легко уклониться от железяки и очертить два стремительных, сужающихся круга. Голос хохотал и хохотал внутри, брякая жестяными ведерными краями, слепень гудел, примериваясь вцепиться. Дохлый Орох на полу его не интересовал, ему хотелось живого и горячего. Луций махнул железкой и, конечно, опять промазал. Два быстрых пробных укуса - на щеке и на шее сзади. Тоненько пискнув из-под пропоротой шкуры брызнула кровь.
- Пошел... - заорал Луций. - Пошел, Глина тебя побери...
Железяка выскользнула из рук и полетела на пол, но и слепень, окольцевав Луция последним, совсем уже узким кругом - вдруг вспыхнул, как спичечная головка, налетевшая на шершавый кирпичный бок. Он взвыл на высокой ноте, и ополоумев, метнулся к потолку, но слюдяные крылья уже скворчали, сворачиваясь - он не удержался в воздухе и спланировал вниз, крутясь и пуская дымные язычки. Перилла на миг задержала его падение - он ударился о нее, подпрыгнул и, весь уже объятый пламенем, рванулся вперед, на Луция... тогда пламя озлилось и окрасилось яростно-желтым, прямая линия полета сменилась пологой дугой... слепень тяжело шлепнулся об пол, пламя плюнуло жирными искрами и осеклось, а он остался лежать - скрюченным черным углем...
Луций пятился от него, словно ожидая, что тот вдруг воскреснет, пятился, пока не закончился пол под ногами, обвалившись гармошкой лестницы. Луций наступил мимо, больно ударив голень о край ступеньки. Шипя и припадая на ногу, скатился вниз. Дверь была приглашающее распахнута и быстрая черная мошкара роилась в проеме. На полу блестели осколки стекла, высаженного покойным слепнем, и воздух за окном тоже чернел от мошкариной пляски.
Луций и не заметил, как оказался на улице. Там царило то же безлюдье, что и раньше. Багровело солнце, понемногу склоняясь к закату. Воздух звенел от мошкары. Она сновала вокруг, вилась черными столбами над упавшими на мостовую конскими яблоками. Наверное, где-то здесь летали и слепни, за пару дней переросшие воробьев. Луций шел, беспокойно озираясь. Но ему везло. Мошкара лезла в глаза и волосы, но в общем-то не слишком докучала. Над ухом звенело и злое комарье - но Луций отделался парой шлепков по шее.
Он дошел до угла, за которым начинался Овсяный проезд. Не решаясь повернуть головы, миновал дом старого Линча, так и не встретив ни одного человека. Где-то вдалеке побрехивала собака, успокоено и сонно. От Волопайской стороны протяжно подала голос корова. Все было спокойно вокруг. А едва свернув на Овсяный, он увидел лежащую женщину.
Увидел уже без особого удивления. Она лежала на мостовой, как-то буднично и привычно. Ворох пестрых тряпок, делавший ее издали похожей на расплывшуюся кляксу. Широко распахнутые полы - халат что-ли? - светлая холстина нижней рубашки, голая до колена нога, торчащая вбок. По тому, как она лежала - в луже расплесканного стекла - Луций сразу понял, что она мертвая. Мертвее не бывает. Он остановился, не подходя близко. Тень от дома, возле которого она лежала, падала отвесно, укутывая тело словно покрывалом. Но даже в этой тени Луций разглядел старческую морщинистость кожи. Женщина была стара, как смертный грех. Подол нижней рубашки пучился вокруг ее сморщенных ляжек. Луций поднял глаза к небу, чтобы не смотреть.
Окно на втором этаже было высажено - болталась на одной петле уцелевшая створка. На подоконнике лежал, опрокинутый на бок, цветочный горшок с черной горкой влажной земли. Самого цветка не было видно.
Из этого окна она выпала. Или вышвырнули. Луций отошел и всмотрелся, но ничего и никого в колыхании занавесок не разглядел. Безумная какая-то старуха, что ли? Высунулась в окно, поглядеть на что-то, да не удержалась, полетела... Створку вон отломила - словно пыталась удержаться.
Он подумал про Ороха, про его неожиданный дикий припадок. Потом про господина Шпигеля, улепетывающего в чулках. Было до жути страшно подходить, но Луций себя пересилил. Голова старухи была повернута - нужно перегнуться через тело, чтобы заглянуть в лицо.
Впрочем, подумал Луций, достаточно будет увидеть прокушенные губы. Это может значить только, что померли эти двое от одного и того же. Он неловко наклонился и глянул, сразу же отпрянув.
Глина вас побери.
Он отступил на три торопливых шага, потом, спохватившись, еще на два, чтобы получилось пять положенных ритуальных. Хотел было плюнуть, да с плевком не заладилось. Рот был сухой, вообще без слюны, даже горло понемногу саднило. Язык припух и трудно ворочался. Это все Орох, подумал Луций, облизывая сухие губы сухим языком. Припадочный... Чуть не удавил ведь, паскуда...
Он вдруг замер, округлив глаза. Словно осенило. При чем тут Орох? Это же... Глина меня побери, язык распух, рот сухой, горло царапает... Отнимет воду от рта твоего... желчь от печени, кровь от сердца... Это же Зов!... Он повернулся и побежал, спотыкаясь через шаг. Зов! Так вот куда все подевались... А он... да что он - дурак совсем!?... Столб мошкары колыхнулся перед глазами, Луций заметил его слишком поздно, влетел в мельтешащее нутро, только и успел, что зажмуриться накрепко. В ноздрях противно засвербело. Он дернулся в сторону, выдохнул и отплюнулся. Сморкнулся на мостовую - из носа полетело черное. Кто-то жгучий копошился в волосах, Луций запрыгал, вытряхивая его оттуда. Потом он успокоился - эта вынужденная остановка привела его в чувство.
Зачем бежать-то? Он же Зова не чувствует... Нет чувствует, конечно, но слабенько так, словно тысяча верст до Колодца, а не пара кварталов. Как солнцем напекло - пить охота и горло сухое. Стерпеть можно запросто. Таскать мешки с сухими отрубями в полдень, когда солнце печет - и то похуже будет.
А Лентяй-коровник отгрыз вымя бедной корове. Каждый знает, что Зов может сделать с человеком. Тело перестает принимать воду, можешь насосаться ею до полного пуза, но она даже горла не смочит. Все сильнее и сильнее мучает жажда. Ощущение песка во внутренностях. Одно это может убить. Отвар из звон-травы и горькая кора осины помогали, но только если Колодец далеко и Зов едва слышен. Что там начинается дальше, какие угли жгут нутро - никто не знает. Желчь от печени, кровь от сердца... Как Орох колотился об пол... Словно желал вдребезги разбить себя о доски. Бедняга, подумал Луций. Не смог побежать к Колодцу. С перебитыми ребрами не очень-то побежишь. Да он, наверное, и подняться не смог. Сполз с кровати, да так и окочурился на полу. И та старуха... Бывают же старые и немощные, которые вовсе из дому не ходят. Даже к Колодцу. Бабка Фрида, жена старого Линча, была такая же. До ветру ходила, цепляясь за мужнюю руку. Куда такой на Храмовую площадь, в давку и толчею? Старый Линч покупал у Духовника сырую глину, ту что землекопы поднимают с самого Дна, и Фрида, говорят, ее жевала, только не очень-то это шло в прок. Если бы не приговорили дом, она все равно бы отбросила копыта. Не сегодня, так завтра.
Луций остановился.
Дом старого Линча возвышался напротив - низко надвинув скаты развороченной огнем черепицы. Позавчерашний пожар едва не расколол его каменную коробку - углы разошлись, стены секли глубокие черные трещины. Окно, у которого застрелили бабку Фриду, нависало над улицей, как закопченный провал.
А за что его приговорили? - подумал вдруг Луций. Это пришло в голову только что. Еще пару дней назад он просто пожал бы плечами, спроси у него кто-нибудь. Всегда кого-то приговаривают. Эй, сказал бы он. Посмотри вокруг, парень. Сколько вдоль Ремесляной таких домов. Двери заколочены, окна забраны паутиной из пяти досок и конский щавель, высохший и неживой, торчит пучками из каменных трещин. Зайди на Громовой тракт - там в позапрошлое лето приговорили целый квартал. Тогда всем городом мостили объезд, даже хибары горшечников сломали. А как иначе. Каждый знает - нельзя проехать между двумя приговоренными домами. Или лошадь споткнется и ломает ногу, или колесо соскочит с тележной оси. Квартал так и стоит пустой - зарос бурьяном по самые крыши.
Если бы Духовник, подходя к дому с вереницей понурых жандармов еще и объяснял каждому - зачем и почему... Если бы, лупя колотушкой по двери, они бы ждали, что ответит хозяин... Если бы соседки, живя с ним бок о бок, судачили бы меж собою: "Старик-то, чего учудил... Слышали?... Совсем из ума выжил... Да, жди теперь приговора!...", и выглядывали бы на улицу прежде, чем поставить похлебку на огонь - не тащит ли колотушку жандармский караул...
Перед Глиной все равны, говорил Духовник, читая из черной книжицы. Орлы, облеченные властью смотреть с трона, и воробьи, в дорожной пыли копошащие. Отцы благих семейств и бродяги, таскающие все имущее на горбу. Дородные псы сторожат ли подворье твое, или вошь брезгует исподним твоим. Позовет Глина и скажет - ОТДАЙ, ЧТО ИМЕЕШЬ, И ОТДАЙ НЕ МЕДЛЯ!
А в этот раз Она звала в полную силу. И не дежурные медяки были ей нужны, а намного больше. Господин Шпигель, сверкая чулочными пятками, потащил ей золото. Наверное, подумал Луций, вечером же и подохнет от сожаления.
Орох вон подох. Чего он в меня цеплялся-то? Думал, на руках его потащу к Колодцу?
Окно дома старого Линча было уже совсем рядом. Луций, совсем незаметно для себя подошел вплотную. Выжженный дворик остался за спиной. Впереди, в каменном проеме, клубилась пепельная чернота. Луций протянул руку, ожидая, что пепел, напорошенный на камень, обдаст ее едким жаром, скрутит и обожжет. Но ничего не случилось. Камень был тепел от солнца. Шершавились бока и кололась каменная крошка. Луций уцепился за край и вскарабкался на завалинку. Оконный проем разверзся перед самым лицом. Луций медлил, все еще труся, но уже понимал, в чем дело - жажда уходила с каждым глотком воздуха, рот наполнялся слюной и глотки катили вглубь горла мягкую влагу. Воду от рта твоего... Он подпрыгнул, занося колено, и втиснулся в проем, загородив собой дневной свет с улицы. Ни хрена не было видно - что там. Луций на миг зажмурился и спрыгнул в пустое темное нутро дома...
Под ногами не было тех пухлых пепельных сугробов, что они и Курц видели в прошлый раз, но падать все равно оказалось мягко. Легкие облачка взвились от приземления, но быстро и безопасно осели. Луций тронул ладонью запорошенный пол, привычно обмерев - этот пепел был мягче и тоньше всего, что хоть однажды касались его руки - потом выпрямился.
Сделал несколько шагов к центру дома, и устало ухмыльнулся самому себе, заметив, что остановился на ритуальном пятом.
Дом был пуст внутри, даже внутренних глинобитных стен не существовало - словно их повалило и перетерло огнем. Спекшаяся каменная груда оставалась на месте печи и в плоских чугунных блинах подле - угадывались бывшие котлы и сковороды. Все прочее сгорело. Если все, что осталось от старого Линча и его бабы смести в общую кучу - не набралось бы и на хороший мешок.
Зато, подумал он зло, зато нужник во дворе, должно быть, полон до краев. Всегда так - дерьма от человека остается куда больше, нежели воспоминаний.
Старый Линч выковал львиную голову из пушечного ядра. Ни Луций, ни Курц, ни Кривощекий в жизни не видели льва и, впервые посмотрев, что у старика получилось, подумали было - баран какой-то... Страшный, заросший кудрявым войлоком, с хищным кошачьим взглядом. Уродом рожденный, должно быть. Зубищи - во! У овец они - плоские, тупые, а у этого - не умещались во рту. Жуть. Кривощекий Эрвин сказал тогда:
- На дальнем выгоне корова отелилась. Посмотрели - обычный вроде телок, только цветом коричневый.
- Какой-какой? - переспросил Курц.
- Коричневый... Даже - с прозеленью... Как навозная куча...
- И чего нам про него? - окрысился Курц. - Совсем уже освинился, на Волопайке?... Про навоз поговорить захотелось?...
- Так, это только сначала думали - обычный... - сказал Эрвин. - А он пасть открыл - а там зубы...
- И что? - Курц смотрел, насмехаясь.
- Да нет, - упирался Кривощекий. - бывает, что корова стельная на огород забрела, да вместе с ботвой земли нажралась, тогда телята рождаются полнозубые. Их из ведра поят, чтоб вымя не попортили. А этот пасть открыл, а там зубы - гвоздями, в три ряда.
- Брешешь! - отрезал Курц.
- Собака брешет! У кого хочешь на Волопайке спроси. Там до сих пор судачат. Он корове вымя сожрал, вместе с молоком... Хозяину едва ногу не отгрыз...
- Ты сам уже как свинопас, на своей Волопайке. И байки у тебя пастушьи!...
- Баран это!... - распалялся Кривощекий, тыкая пальцем в кованную голову на двери. - Уродорожденный!...
- Сам ты баран!...
Старый Линч тогда погнал их с крыльца:
- Чего разорались?... А ну - брысь отседова!... Лев это, чумазые вы головы...
Бабку Фриду, вспомнил Луций, жандармы оттащили на телегу и увезли. К кладбищенской Яме, куда еще? А старый Линч так не вышел из огня. Сгорел, перетерся в тонкий пепел.
Луций обернулся кругом и увидел кирку. Она торчала стоймя, утонув обухом в земляной трещине и выставив навстречу целехонькую рукоять. Дерево рукояти лишь чуть приуглилось на самом конце. Будто и не бушевало здесь огненного урагана, воспламенившего все дровяники поблизости.
Он взялся за ручку и потянул на себя, выворачивая из земли. Если прав был Курц, и кирка привязана теперь к нему - таскать ее вечно. Ремесленная улица пуста - он без труда пронесет ее до дома и спрячет. Худо это, или не худо... Нет сил думать... Кирка не шла из земли, накрепко увязнув. Будто кол вбитый вытягиваешь. Луций налегал, расшатывая. Кирка подалась, но что-то тянулось за ней, взрывая землю. Какие-то дырчатые железные кружева. Отдай, велел Луций и дернул, выворачивая. Что-то переломилось, хрупнув, кирка оттянула ему руки. От ее изгиба, там где железо насаживалось на деревянную рукоятку, свисали какие-то корешки. Целый венчик корешков - как бородка на проросшей луковице. Луций сделал движение - смахнуть, но корешки, вместо того, чтобы полететь на землю, цепко и колко полоснули кожу на ладони. Луций ойкнул, потряс рукой, потом перевернул и посмотрел, - ладонь была перепачкана пеплом, и редкие красные капельки почти терялись на ней.
Остренькие, упругие побеги тонкой проволоки, растущие прямо из железного обуха. Крутя и отламывая, Луций сумел отделить их от кирки.
Он побросал было их на землю, но потом, поразмыслив, подобрал аккуратно - десятка два изогнутых колючих ниток - скрутил в жгутик и сунул в карман.
В развороченной земле было еще что-то. Он опустился на колени, и осторожно, чтобы не пораниться, расковырял пальцами вывернутые пласты. Земля, спекшаяся от огня, была тверда, как гончарная поделка, непонятно было, как хоть что-то может в ней расти. Но - росло. Сначала Луций обнаружил знакомые уже обрывки проволочных побегов, потом ему попался здоровенный, с палец толщиной, корень, который причудливо изгибаясь и ветвясь, уходил глубоко в землю. Корень был отчетливо железным, Луций попытался его вытянуть, но тот лишь издевательски спружинил. И уже потом, разгребая землю, наваленную вокруг, Луций откопал небольшой трезубый листик, слегка схожий с кленовым. Он сидел на проволочной ножке, тонюсенькой с виду, но несокрушимо-прочной, словно сапожная игла. Луций безуспешно попробовал его отломить, но сдался и оставил в покое. Листик так и качался у самой земли, задевая ее зубчатыми, похожими на обломок крохотной пилы, краями.


***


Деньги он, конечно, подобрал. Просто зашел и поднял с пола.
А кто бы оставил? Господин Шпигель, толстый бурдюк, как по битому стеклу переступая протертыми до дыр чулочными пятками, вошел в дверь, когда Луций и ждать-то уже устал...
Кирку Луций спрятал у себя в комнатушке - поставил стоймя у стены и задвинул отцовским сундуком, что так и стоял, не открываемый, с тех лет, как отец пропал в Колодце. Можно было сунуть ее и в сундук, под свернутые брезентовые штаны, на стянутое кованными скрепами дно, но Луций, неясно почему, хотел, чтобы кирка оставалась где-то под рукою.
Монеты он завернул в холстину и схоронил в пустоте за притолокой, где копилась неметеная паутина. Нарочно не стал пересчитывать, но вес у свертка получился приличный.
Сделав все это, Луций спустился в кухню и уселся около клятого котла, ожидая. Было тихо, солнце скатилось еще ниже и, достигая теперь низкого пыльного окошечка, ощутимо припекало. Монотонно зудела мошкара на улице и от этого размеренного гнусавого у-у-у-у, начинало клонить в сон. Луций несколько раз даже клюнул носом. Он бы, наверное, и вовсе задремал, если б не дохлый Орох наверху. Как там ни крути, но спать в одном доме со свежим мертвяком, едва тебя не удавившим при жизни, было жутковато.
Потом с улицы зазвенело - железом по булыжнику и этот звук... жандармские подковы, понял Луций сквозь наворачивающуюся дрему... словно оживил город. Черные полотнища мошкары качнулись и поредели - словно воздух улицы протерли от сажи. Торопясь, он заскочил на лавку и выглянул - стертые бабки коней и блескучие голенища в серьгах стремян замаячили на дальней стороне Ремесленной, потом надвинулись и, рассыпаясь цокотом и хрипом, промчались мимо.
Медленно, словно наполняя дождем высохшую реку, накатывались на булыжник мостовой шлепки шагов и шорох одежды. Показались люди. Луций глядел на них и не мог отделаться от мысли, что сморит на полчище наползающих муравьев. Их было что-то слишком уж много. Никогда раньше ни базарная толчея, ни орды землекопов, бредущих на смены или обратно, ни даже костоломные давки на Храмовой площади - не вызывали в нем такого чувства тесноты. Слишком много людей. Слишком много. Глина их побери. Жить ведь темно становится! Они надвигались - колоннадой ног застили взгляд, пестрым тряпьем - полами, штанинами, юбками - завешивали небо. Толкались боками, напирали, сцеплялись уключинами локтей. Земля прогибались под ними, и Глина, под коркою булыжной мостовой ощущали их шаги.
Их не должно быть столько, услышал он голос внутри себя.
Скрипнула дверь парадного и он словно очнулся. Да что он несет? Люди возвращались по домам. Люди... Напуганные, измученные, злые... Многие шли, пошатываясь... Многих вели под руку...
Шаги затопотали по коридору и Луций прислушался - куда они повернут - наверх по лестнице или вдоль по коридору на хозяйскую половину. Шаги приблизились - доски поскрипывали, прогибаясь - потом человек миновал кухонный проем, шлепнул ладонями о перила, словно доковыляв до них из последних сил, и кряхтя, начал подниматься. Луций, высунувшись вслед, увидел обширный одышливый бок господина Шпигеля, его толстые икры, распирающие чулки, как сваренная сарделька распирает тесную кожуру оболочки. С рук домовладельца свисали его лаковые туфли, видимо подобранные на крыльце - он бережно и, показалось, брезгливо держал их за задники. Пятки господина Шпигеля украшали грандиозные дыры и стертая до мозолей розовая плоть просвечивала сквозь них.
Луций слышал, как вернулась тетка Хана. Как упала, едва вперевшись в дом и выпустив ручку двери, и как прачка Фа, стеная и охая, хлопотала около нее. Как они вдвоем потащились наверх и как заголосили, обнаружив измолоченное тело Ороха, наполовину вывалившееся в коридор.
С улицы тоже доносились время от времени редкие охающие возгласы. Где-то, за пару кварталов от Ремесленной задребезжал было пожарный колокол, но ударив раз-другой, замолчал, словно у звонаря не осталось больше сил, чтобы его раскачивать.
Продребезжала ободьями телега, усатый возчик сидел, отвалившись на пук соломы и обессилено свесив вожжи.
Шелудивая дворняга, трусящая по своим делам, уселась в пыль, прямо посреди мостовой, и задрав лапу, принялась остервенело под ней выкусывать.


***


Почтмейстер утоп - не доходит и почта... Не выпустит лист обгоревшая почка... Не станет стучать воробьиное сердце, коль птица мертва. Но есть верное средство - котел нужен медный и свет нужен блеклый, чтоб падал с заката сквозь пыльные стекла... Взять пригоршню пепла с последних пожаров... Подуть, чтобы пламя свечи задрожало... две спицы железных удерживать близко - как прыгнет меж них синеватая искра, так сразу поймать ее веткой полыни... тогда, вознося песнопения Глине, раздуть и омыть горьким приторным дымом, сомкнутые веки и жадные ноздри и ждать... когда ж ночь станет темной и поздней - взять сажу с котла, ею вымазать темя... и там, где взрастает Железное Семя, качнутся дремучие дебри бурьяна... утробно вздохнув, Похоронная Яма, припомнив ту пору, когда мать рыдала - исторгнет обратно, чье тело сглодала...
Луцию приснился отец и он орал во сне так, что перебудил весь дом.
Мать поднялась с постели и даже тетка Хана, что обычно дрыхла как убитая, прибежала - стенать и охать. Желтый керосиновый свет залил комнатушку, глазам было больно от этого света, особенно левому глазу - дырявое веко совсем уже его не прикрывало. В спутанных ото сна ресницах, это пламя металось, как пожар по зарослям бурьяна во дворе старого Линча. Дом, стена с трещиной, окно... чернеющая, зовущая пустота за ним. Луций не мог думать ни о чем другом...
Наконец, они ушли и унесли с собой свет, выцарапывающий глаза.
Темнота за окном шевелилась от насекомых. Просто непостижимо, как их столько в ней помешалось. Как они умудрялись летать, в такой тесноте, где должно быть, даже для движения крыльями не оставалось свободного места.
Луций отгородился одеялом от этой перенаселенной темноты и лежал неподвижно, силилясь понять, отчего это отцу приспичило вдруг сниться и отчего это ему, Луцию вдруг приспичило орать что есть мочи. Там, во сне, он шел в кромешной темноте, чувствуя кожей прикосновение комариных крыльев. Темнота была впереди и по бокам, сзади же... похожее на свечение остывающего угля, кровенилось тусклое зарево. Понемногу, но с каждым шагом вперед оно набирало силу, словно Луций приближался к нему, а вовсе не уходил.
Скоро оно усилилось настолько, что Луций начал различать строения вокруг. Это были сплошные стены, без дверей и окон - тянулись, тянулись. Луций шел мимо, а вернее - сквозь них, стены при его приближении начинали дрожать, как летнее марево и незаметно таяли, пропуская - какая-то темная пустота впереди звала и манила. Луций шел ей навстречу, едва не помирая со страху. В этой пустоте что-то жило - шевелилось едва заметно, сверкало глазными белками, чуть слышно перешептывалось. Он дошел до края пустоты и едва-едва сумел остановиться - ноги продолжали шагать вперед, уже предчувствуя потерю опоры. Сделай он еще один короткий шаг - и все... Он был босой и пальцы его ног нависали над бездной. Мелкие камешки укатывались в нее, шурша. Больше всего хотелось отступить, хоть на полшага, но позади вдруг оказалась стена, подобная тем стенам, сквозь которые он шел - слепая и глухая, выстроенная не людьми и не для людей. Шероховатая твердость камня ощущалась затылком. Луций шарил по ней руками, выцарапывая сухой песок из стыков, всем телом подавался назад, но эта стена не желала рассеиваться.
Потом Луций почувствовал вдруг, как в пустоте под ним что-то зашевелилось - не просто пугающее, но бесцельное копошение - а явное движение навстречу. Он обмер и перестал дышать. Это что-то тоже перестало двигаться, медля и присматриваясь. Затем снова сошло с места, под пристальными и одобрительными, совершенно невидимыми, но явственно ощущаемыми взглядами всех прочих, таящихся в темноте. Луций вжался в стену - казалось, затылок сейчас треснет, как орех зажатый дверью. Шепот накатился и оглушил. Шелестящий травяной хруст, вместо голоса. Мелькнули вдруг тяжелые складки брезентовой робы, ржавые блямбы железных пуговиц. Надвинулось лицо - костистые углы под тонкой сухой кожей. Шторами раздернулись веки и сверкнули выкаченные белки...
И тогда Луций закричал...
К чему снятся давние покойники?
Луций сунулся к отцовскому сундуку и распотрошил его нутро. Неясно, почему мать не пристроила куда-нибудь все эти тряпки. Пара холщовых рубашек. Мать говорила - куплены по случаю. Пусть лежат. Подрастешь - будешь надевать. Грубая прочная ткань. В рукава и ворот зашиты колючие острицы полыни - от одежных клопов. Отец так и не надел их ни разу. Свернутые бухтой рабочие штаны с лямками. Их мать сунула уже позже, когда стало ясно, что отец не вернется и висящий на бельевой веревке брезент перестал внушать надежду, а начал просто мешать. Луций развернул их, держа на весу. Тяжеленные и толстые, парусиновые заплаты на коленях - как куски жести, притороченные к материи. Опустись таким коленом на колотый камень - наверное вдавишь его в землю, так ничего и не почувствовав. Множество карманов, обметанных суровой ниткой. Интересно, зачем они землекопам. Во всех без исключения - пересушенный травяной шелест. Тетка Хана, должно быть, и туда напихала полыни. Луций сунул руку в какую-то из прорех и отдернул ее, почувствовав холод железа.
Там было что еще, кроме шелухи и семян.
Он вытряхнул штаны на пол. Сначала долго шуршало и сыпалось, но он тряс, пока не услышал, как упало что-то твердое. Получилось очень громко - словно уронили подкову. Луций притих - за стеной заворочались и шумно задышали спросонья. Он подождал, поднимутся ли... Нет, не поднялись... Тогда он опустился на четвереньки и зашарил по полу руками. Ничего там не было. Проклятая подкова отскочила куда-то в темноту. Он, ругаясь, ломал спички над огарком, пока не зажег одну. Пламя свечи дергалось и трещало - прикрывая его рукой, Луций обошел отцовский сундук. Опустил свечу до самого пола и прошелся еще раз. Опять ничего. А может... Догадка мелькнула, как рыба в быстром ручье. Осторожно, стараясь не шуметь, он отодвинул сундук, расширяя щель, где спрятал кирку. Просунул туда руку и нащупал, как раз около обуха... Оказалось, вовсе не подкова - толстый железный штырь с зубчатой пластиной на конце.
Ключ, что ли?...
Он выгреб находку из щели и рассмотрел при свете дерганного свечного пламени. И в самом деле - ключ... Довольно странного вида, правда. Луций раньше таких не видел. Бородка ключа была едва ли не длиннее самого стержня. Разновеликие зубья шли вкривь и вкось, словно у хорошо разведенной пилы. И весил этот ключ с добрый булыжник. Какой же для него нужен замок?
Наверное, в Храмовых шахтах тоже есть замки, подумал он. Например, Мастер отпирает их, выпускает одну смену и впускает другую. Чушь какая-то... Под землей, наверняка, ходов - как в червивом сыре. Ведь должен воздух доходить в самые далекие штольни. Луций никогда не бывал под землей, но помнил, что рассказывал отец. Вода нипочем не потечет в гору, а воздух ни за что не проникнет в дыру. Почему?... Воздух, который нужен для вдоха легче того, что ты выдыхаешь... И чем глубже ты закопался, тем труднее оставаться живым... Мастер - это тот, кто знает, как остаться живым, а не кто может волочь самый тяжелый камень и не тот, чья лопата самая острая... Понял, сынок?...
Луций крутил его в руках, приглядываясь так и этак. Почему-то ключ не давал ему покоя. Хотя какой смысл в ключе, если не знаешь замка для него. Так, безделица. Побрякушка. Зачем отец держал его в рабочих штанах? Если ключ был нужен в шахте, то почему он ушел без него? И вообще, зачем под землей ключи?
На глаза попалась замочная скважина сундука и Луций не удержался - забавы ради сунул в нее, совсем крошечную с виду, широким зубчатым краем отцовского ключа. Подумалось вдруг - как если б бык решил курицу оттоптать. Из всего ключа в скважине уместилась только первая пара зубьев - самых мелких. Луций скабрезно похихикал и потянул ключ наружу, но тот застрял, зацепившись в жестяной окантовке скважины. Луций подергал его, болтая из стороны в сторону и ключ, должно быть зацепил что-то в старом механизме - замок вдруг оглушительно щелкнул и острый металлический язычок выскочил из паза. Ну надо же, с раздражением подумал Луций. Еще и сундук теперь не закроется. Он попробовал опустить крышку, но она больше не становилась на место. Оставалась заметная щель. Он налег на крышку всем весом, она не поддавалась. Луций снова взялся за ключ, силясь провернуть его обратно. Он нехотя, но пошел. Мешала жестяная окантовка - следующий ряд зубов впивался в нее, выворачивая тонкую заусеницу. Потом замок снова щелкнул, срабатывая, и Луций с облегчением прикрыл сундук. Глина его побери. Подходит ведь... Он еще раз ворохнул ключом, при закрытой крышке - приглушенный деревом щелчок и сундук заперт. Трудный поворот обратно - отперт. Однако, подумал Луций...
Он поскреб в затылке, припоминая, где еще в доме имелись замки. Ну, покои господина Шпигеля - это понятно... А еще?... Его комнатушка не запиралась... У тетки и матери - тоже... Вроде бы покойный Орох запирал когда-то чуланчик с инструментами, пока не потерял ключа по бражному делу. Луций прокрался через коридор и миновал лестницу, умудрившись ни разу не скрипнуть половицей. Потеряв ключ, Орох оторвал одну проушину и выбросил, подковка замка безразлично висела на второй. Скважина была пошире, чем на сундуке - Луций наклонился над замком и осторожно пропустил в него отцовский ключ. Вошел один ряд зубьев, второй... Луций чуть поднажал... третий... Все... Почти вся бородка оставалась снаружи. Высунув язык от усердия, Луций налегал на ключ, поворачивая - ключ разомкнул тугие железные потроха и замок с клацаньем распался.
Чувствуя, как часто колотится сердце, Луций запер замок, оставив его висеть как и прежде.
Можно было еще спуститься в подвальчик прачки Фа, и попробовать там - но Луций уже знал, что это лишнее. Ключ наверняка подойдет и туда. И к кабинету господина Шпигеля тоже подойдет. Может быть даже, подумал Луций, удивляясь холодному спокойствию подобной мысли - он подойдет и к кабинету господина полицейского Урядника...


***


- Курц!... - позвал Луций, пригибаясь к крохотному, в один локоть шириной, окошку. - Эй, Курц...
Утро было блеклым и бесцветным. Небо сплошь пятнали серые облака. Ветерок, едва дующий, но насмерть промозглый, будто перед осенним дождем, вяло колыхал морщинистую кожуру простыней на веревках.
Зудела мошкара, роящаяся меж острых наверший забора.
- Курц!...
Траурно-неподвижные, не колеблемые ни ветром, ни дыханием, отгороженные тусклым стеклом от того и от другого, белели занавески в окне.
Меж ними оставалась узкая слепая щель - приникнув к стеклу, Луций пытался разглядеть что-то внутри дома.
- Эй, Курц!... - осторожно, одним ногтем, он постучал.
Во соседнем дворе хрипловато, сквозь сон, брехнула собака.
- Курц...
Не дождавшись ответа, он отошел от дома, пересек сонную улицу. Дальний край Ремесленной терялся в белесой мути - словно облакам не хватило места на небе, и они понемногу занимали город. Эта влажная муть не только мешала видеть, но и прятала в себе звуки - Луций едва не пропустил надвигающийся цокот подков. Едва успел добежать до угла и юркнуть за дровяник - из мглы выдвинулась конская морда, потом насупленная рожа жандарма под синим околышем фуражки. Следом, напирая, замаячили еще морды и рожи - целый разъезд выгарцевал из тумана и, звеня железом о булыжник, промчался мимо. Винтовки подпрыгивали за спинами, примкнутые короткие багинеты не блестели, как обычно бывало под солнцем, а лишь сыро лоснились.
Луций проследил за ними взглядом и когда бряканье подков без следа растворилось во мгле, выступил из своего укрытия.
Движения за спиной он не почувствовал. Чья-то рука опустилась, слегка коснувшись плеча. Он дернулся, словно его огрели кнутом, но сразу же, по весу руки и осторожности прикосновения понял, что это не хватка взрослого человека - так себе, поцанячья ладонь, и мгновенный испуг сменился злостью. Он стряхнул руку и развернулся, занося кулак... Тот, тронувший его за плечо, скукожился, закрываясь руками, Луций ткнул его в ребра и налег, прижимая к забору. Доски скрипнули, и та сонная псина опять глухо перхнула, не прерывая дремоты.
Луцию было уже плевать и на нее, и на всех собак в округе - потому что прижатым к забору, прячущим поганое, зияющее фурункулом рыло, был Эрвин Кривощекий.
Он даже не сразу в это поверил. Кривощекий должен был прятаться на своей Волопайке, не высовывая носа в Ремесленные кварталы. Должен был трястись в ожидании расплаты, прикрыв рыло одеяльцем. Должен был прислушиваться и вздрагивать от каждого стука в калитку. Луций разъярился еще больше, когда подумал мельком, что вот он - именно так и сделал...
- Ты чего это, поганая морда... - змеей зашипел он, наваливаясь еще сильнее и почти впрессовывая Кривощекого в забор. - Ты чего на глаза попался?... Ты чего осмелел-то, а?...
Эрвин только кряхтел и дергал шеей, пряча голову. Глаза его виновато бегали. Даже когда Луций, наступив ему на ногу, чтобы не уворачивался, врезал в поджатое пузо - лишь заскулил и съежился еще сильнее.
- Чего, свинопас?... - сказал ему Луций. - Где твои кореша затаились, а?... Тебя вперед отправили?... Поплатиться решили, а?...
- Чего ты, Луц... - сказал Эрвин, из-под растопыренных пальцев. - Чего ты... Я ж - один... Я тебя искал... Я же - с тобой...
- Со мной? - переспросил Луций. - Со мной говоришь? А чего же ты слинял, когда нас подловили, если ты со мной...
- Так... это ж... - Эрвин сбился и замолчал. Задергался под руками, вжимаясь в доски. - Они ж Волопайские, Луц... Они ж меня бы на кол одели... Куда я ж там против них? Вы-то здесь живете, вам с волопайскими поляну не делить, а мне как потом домой ходить у них под носом. Ну, Луц... Ты чего? Я ведь думал - уйду миром, а вы - шасть в проулок и нету вас. Улица-то нечейная и Квартал под боком...
По большому счету - он был прав. Несмотря на всю злость, Луций это понимал. Он, по правде сказать, и не ждал тогда, что Кривощекий потянет за них мазу перед Волопайскими. Он же не дуралей какой. Однако, Кривощекий был виноват уже в том, что неприятности и страхи, так мучавшие их с Курцем, обошли Кривощекого стороной. И спускать так просто он не был намерен.
- Я ж и не думал, что бодаться начнете... Так бы я, конечно, за вас потянул. - гнусавил Эрвин, загородившись локтями. - Они ж против вас ничего толком не имели... Хотели-то - пугнуть просто. Вартан всегда такой... Был... - он заискивающе заглядывал на Луция. - Здорово ты его... Ну, камнем-то... - он поспешно тараторил, исправляя оплошность. - И потом - лихо дрался... Луц, ну чего ты, а?...
- Замолкни, поганец. - шикнул на него Луций.
Заскрипела калитка в одном из дворов. Луций толкнул Кривощекого за дровяник, пригрозив кулаком у самой рожи, дескать - тихо чтоб сидел. Собака утробно перхала, не просыпаясь, как будто кашляла.
Это был, однако, не Курц, как Луций надеялся, а хмурый мужик в робе каменотеса. Вышел с подворья, со стуком затворил калитку за собой и потопал в сторону Свечного, шумно сморкаясь на ходу. Луций следил за ним из-за шелушащегося корой заборного угла. Прежде чем он растаял в тумане, Луций увидел еще двоих, вышагнувших сбоку. Эти двое подождали, пока каменотес поравняется с ними, потом и увязались следом, одинаково ссутулившись.
Кривощекий не утерпел и снова подошел сзади, предупредительно впрочем пошмыгивая и пошумливая.
- Я тебе где сказал сидеть? - напустился на него Луций.
Раньше кривощекого травил Курц, но сейчас Курца не было рядом, самому приходилось стараться.
- Это тот - молодой мастеровой. - сказал Эрвин, втягивая голову в плечи. - Ну, который кирку искал тогда...
- Откуда знаешь?
- Я тут давно уже пялюсь... - сказал Эрвин. - Тебя ожидал. Думал - раньше придешь... Курц-то наш - того...
- Чего? - не сразу понял Луций. А когда понял - присел на корточки, как бы прячась от чего - потянул за собой Кривощекого. Присел, чтобы виду не показать - голова закружилась и поплыло перед глазами.
- Помер... - сказал Эрвин... - Слышь-ка, Луц... Вчера еще помер. Как от Зова вернулись, так и помер...
- Вернулись?... - Луций смотрел не видя. - Как это - вернулись?... Вы чего - вместе?...
- Ты не думай... - Эрвин снова затараторил. - Курц-то сам ко мне подошел. Я думал сперва - драться полезет. Нет, ты знаешь, я его не боюсь... Не боялся... Только он не полез. Он, знаешь Луц, он ведь сразу на тебя покатил...
- Чего мелешь? - Луций толкнул его в грудину, загоняя обратно - за дровяник.
- Точно говорю... Я ему так и выдал - ты чего, мол, на Луца катишь... Сразу же и выдал... А он говорит - дурак мол, ты будешь, если с Луцем еще свяжешься. Мол, Луц-то теперь, куда не посмотрит, там и быть беде. Я ему говорю - ты про Вартана Брюхоногого, что ли? Так то известно - когда город горел, Вартана конный жандарм стеганул нагайкой, а потом и пожарная телега на него наехала... - Кривощекий оскалился и выразительно подмигнул Луцию. - Я говорю - ты чего на своих катишь! И беру этак за рубаху его!... А он - мол, не в Брюхоногом дело, а в том, что Луц Проклятое железо, что из-под земли подняли, в кровь макнул. И что теперь, мол, и сам он Проклятый, все вокруг него... Нет, я ему конечно, заехал под микитки. Сразу же - как он про это рот раскрыл, сразу же и заехал...
- Хорош героя втирать. - велел ему Луций. - По делу давай...
- Так - по делу же... - воспрял Эрвин. Локтями он больше не прикрывался. - Так мол и так, говорит - Луца огнем от приговоренного дома пожгло. Ему теперь, как Лентяю-коровнику, вне людей жить. Если говорит, не сдохнет теперь в корчах... Я ему говорю - сам ты вперед сдохнешь... Так на него разозлился. Глина меня поглоти, навалял бы ему прям тут же - да жандармы ехали поодаль. Видимое ли дело - на своих такую телегу катить... Сам ты, говорю, сдохнешь... Он и сдох, к вечеру... Эй, Луц, а куда это мы?...
Луций оглянулся, опомнившись. Они почти бежали вдоль проулка, в зады пустых огородов, где качались под ветром обшелушенные подсолнуховые головы. Вернее - бежал Луций, волоча Кривощекого за собой. Тот уже задыхался, разговаривая на бегу. Помедлив, Луций отпустил его и отошел к забору, навалился всем телом и обвис. Ноги что-то совсем не хотели держать. Он попытался притвориться, что прячется за забором, высматривая что-то в глубине огорода, но получалось, должно быть, плохо. Кривощекий не поверил - стоял столбом, совершенно не скрываясь. Плевать на Кривощекого, подумал Луций. Перед лицом болталась голова подсолнуха, семенное решето обвязано тряпкой, чтобы воробьи не выколупывали. Воробьев больше не было, но тряпка осталась, или же хозяева просто не заметили их исчезновения. Слишком многое случилось за последние дни, чтобы оглядываться на сгинувших птах.
Мошкара роилась среди жухлых треугольных подсолнуховых заусенец, словно накрытое тряпкой рыло и им напоминало лицо покойника.
- Как подох-то?... - спросил Луций.
Кривощекий только плечами пожал - не знаю, мол.
- В корчах, надо думать... Как другим прочил, так сам и... - он помолчал. - Никогда не любил этих Болтунов... Он ведь Болтунов имел в роду... И сам - туда же... Хотя Болтун из него вышел бы - так себе. Только и умел бы, что козам вымя присушивать. Пользы на грошик - понтов на золотой. Зато, как Глина позовет - так его корежило... Соплями исходил. Помнишь ведь, Луц?... Не, я бы ни за что Болтуна в роду не желал бы... Вчерась-то, Глина ка-а-ак дохнет... Зов такой, что пяткам горячо. Я даже испугался - ни разу такого не припомню. Народ из окон прыгал - так звало... Я только побежал было, гляжу Курц-то уже за угол поворачивает. Наверное, всю требуху в творог сбил, так несся. Я тоже, конечно. Словно сухую шишку в горло сунули - ни дохнуть, ни глотнуть. Бегу, а из окна какого-то мужик вылетает и... бац! Прямо на булыжник... Давка уже на Ремесленной началась. У Колодца - вообще жуть. Народу подавили. Многие - и в Колодец полетели. А уж денег-то... - Кривощекий притих до горячего шепота. - Денег-то сыпали... Все привыкли уж, в воскресный день с грошиком в кармане по городу болтаться. А тут - посредине недели... У кого сколько было, то и сыпали... Мне б еще подышать у Колодца, да я ушел уж - чтоб не смотреть. Наверное правду говорят, что у Колодца дна нету. Было б дно - так доверху деньгами б засыпали.
- Про Курца... - одернул его Луций.
- Так про него ж... Как домой я вернулся, а там вой стоит. Тот вон болел лежа - не мог пойти, так и окочурился в кровати. Другой побежал, да ногой в вожжах запутался, повалился и ...бац, лбом об колоду. Пока в отключке валялся, так и помер. В каждом десятом доме - не покойник, так покалеченный. Чего тут гадать-то - отчего да как...
- Надо мне! - отрезал Луций. - Надо, понял?...
- Да чего? Говорю - Болтуны у него в роду. Их завсегда сильнее...
Луций повернулся, вскидывая руку, и припечатал костяшками кулака в оттопыренное ухо.
Эрвин коротко взвыл и присел, ухватив отшибленный хрящ ладонью.
- За что?...
- А ну-ка - встал!... - велел ему Луций.
Тот поднялся с корточек, поскуливая.
- Дурак ты... - с сожалением сказал Луций. - Курц посмекалистее был. А ты - один и один сложить не можешь...
- Да чего?...
- Лентяя-коровника когда хоронят?
- Дак он живой вроде... - медленно сказал Эрвин и в глазах у него что-то промелькнуло.
- Чего ж так? Он ведь всем Болтунам Болтун. Чем Болтун сильнее, тем Зов слышнее - так?
- Ну!...
- И живет он на выпасе, так?... Сколько ему бежать до Колодца? Ты вот, с шишкой в горле, добежал бы?
- С выпаса? Не...
- Ему проще было б сразу об пень убиться... Так чего он живой до сих пор?
Кривощекий подумал, помолчал, в сомнении пожевал губами.
- Думаешь, не от Зова Курц помер?... А от чего тогда?...
- А чего каменотес в его доме ищет? - спросил Луций.
- Мало ли... Может, баба у него там...
- А может, у тебя в башке труха соломенная?...
Он сгреб Кривощекого в охапку и поволок вдоль улицы. Тот слабо упирался. Туман вокруг поредел, утро понемногу оттаивало и за оврагом, на Волопайских подворьях звучно взревывали коровы, просясь на утреннюю дойку.
- Давно, говоришь, тут караулил? - спросил на ходу Луций. - Мастер когда пришел, видел?...
- Да он не приходил... У калитки еще роса лежала. Он тут вообще ночевал вроде.
- У кого?
- А я знаю? - пожал плечами Кривощекий.
- Так узнай! - велел Луций. - Мне туда нельзя соваться, а тебе - ничего не будет. Сунься и порасспроси...
- Да ты что? - удивился Эрвин. - Кто ж со мной говорить станет?... Меня ж погонят...
- Не погонят, - отрезал Луций.
- Чего это?...
- Ты ж им денег дашь.
- Каких еще денег?
Глаза его все больше и больше выпучивались. Еще немного, подумал Луций, и он станет так же походить на жабу, как Курц походил на дворового пса.
Они свернули в тупичок, сырой и заросший. Эрвин хотел было остановиться, но Луций походя пхнул его в спину. Пошли-пошли, чего встал... Впереди был просевший плетень, и Эрвин, семеня впереди, то и дело оборачивался. Они забрели по колено в траву - лопухи картонно шелестели, цепляя за ноги. На каждом из них воды было - с хорошую пригоршню. Штаны ниже колена сразу же промокли.
- Чего мы здесь? - озираясь, спрашивал Эрвин.
Луций сказал ему:
- Промочил ноги-то?...
Кривощекий молчал ошарашено, только пучил жабьи глазищи, да шевелил губами, жабьими же - влажными и большими.
- Клянись тогда... - сказал Луций. - Земляной клятвой клянись. На сырых костях, на холодной земле...
- Ты чего? - твердил Кривощекий.
- Вот чего. - Луций сунул руку в карман и вынул монету, взвесил на руке и швырнул в Кривощекого. Тот неловко поймал, едва не промахнувшись. И едва не отшвырнул прочь с перепугу, ощутив в пальцах тяжесть золотого.
- Это что?...
Он дунул на монету, осмотрел, едва не засовывая в самые веки, потом ухватил пальцами, пытаясь согнуть. Раззявил рот и попробовал зубами. Монета, стукаясь о них, выбивала фарфоровый звон.
- Что это, а?...
Луций молча ждал, стоя так, чтобы перекрыть Эрвину дорогу, если тот сдуру или перепугу вздумает побежать.
- Это чего?... Откуда?...
- А ты думал, - усмехнулся Луций, - что я до бороды буду с вами пряники с базара тянуть? Или с вашими свинопасами делить, чья тут улица. Мне с ними, свинорылыми, делить теперь нечего. Тебе твоя Волопайка столько даст?
- Что ты... - расплылся Эрвин. - Да я за всю жизнь...
- Ну так - бери, Кривощекий. - сказал Луций, суровя голос. - И не скули, что тебе Волопайка ближе. Мне теперь будешь служить, а не Волопайке, понял?
- Понял, Луц... Понял, что ты...
- Клянись, раз понял! Босиком на землю встань и клянись...
- Клянусь, - торопился Эрвин Кривощекий, путаясь в шнурках.
- Быстрее... - велел Луций.
- Сейчас-сейчас...
- Босым на земле стоя... Хребтом Глину чуя... На сырых костях, да на холодном ветру... На дикой траве, да на мокром стегне... Клянись, поганая морда.
- Клянусь...
- Ну...
- Тебе служить... Да ноги отсохнут, да кости размякнут, да врастет в хребет травяной стебель, да сожрет изнутри свое ж семя...
- Босой стоишь?
- Босой... - он поднял поочередно обе ноги - сплошь в коричневых цыпках, измазанные давленной зеленью, и показал их Луцию. - Ноги мокнут, кости хрупнут... Земля под мной дышит, Глина меня слышит!... Луц, как это?... Это мне, правда?...
- Я покупаю, ты продаешься... Смотри у меня! - пригрозил он. - Глина тебя слышала. Чего не так - сгложет тебя...
- А где взял-то?...
- Где взял - там еще возьму! Обувайся, пошли...
Эрвин нагнулся, кряхтя, и принялся шукать по траве, разыскивая сброшенные опорки. Потом выступил из травы, волоча их за задники, зябко поджимая пальцы на ногах.
- Я в ней дыру пробью, а Луц?... Чтобы ржа не съела... И прикопаю... Какая деньжища-то, а!... Да я за тебя теперь... А на Волопайку и не пойду больше. Чего на нее ходить? К дому-то можно и через Свайный проскочить... Гляди - золотая. - он тер и тер монету рукавом - никак не мог наглядеться. - Нет, не спрячу... Нельзя - так прикапывать... Уведут еще... Разменяю... - решил он, попадая мокрыми ногами в обувь. - Где только такую разменять-то?... А, Луц?... На базар с такой не сунешься - сразу околоточный прихватит. Может у Рыжого, у менялы?... Он, правда, долю взыщет - одну серебряную недодаст. Или обманет... Чего делать-то? А, Луц!...
- Сюда слушай, - сказал Луц, делая знак рукой.
Эрвин спотыкаясь и подминая задники, кинулся к нему.
- Пойдешь к Рыжому. Сразу золотой не показывай, тем более, если Рыжой не один будет. Вообще с собой на базар не таскай - узнают, отберут нахрен... Скажешь, поговорить надо. Отведешь к Ремесленным кварталам, где народ ходит, там и скажешь... Мол, приезжий торговец у вас в дому встал на постой. Велел узнать, не поменяют ли золотой, за одну серебряную в долю. Скажешь, к бабе какой-то повадился шастать, там гуляет. Золотые с собой не берет, боится, что обчистят. Свою, - Луций кивком указал на монету в кулаке Кривощекого, - свою спрячь пока, потом обменяешь. А за серебро отдашь вот эту...
Он вынул вторую монету и бросил ее навстречу хватающим воздух пальцам.
- Возьмешь серебро, две штуки всегда с собой таскай, остальные прячь. Все понял?
- По-нял... - с трудом выдохнул Эрвин, метясь взглядом от одной монеты к другой.
- Дальше слушай! Сунешься в дом, где мастер-каменотес ночевал. Да не бузи сразу. Пригляди старуху какую-нибудь и порасспроси.
- А чего знать-то надо?...
- Где мастер ночевал, у кого. А главное, почему в Курцевом дому? И них и баб-то молодых нету.
Кривощекий посмотрел на него в упор.
- А ведь правда...
- И про Курца узнай. Скажи - у одного мужика порученцами бегали... мешки там насыпать помогали, то-сё... Скажи - хозяин его потерял, тебя узнать отправил.
- Точно! - обрадовался Эрвин.
- Смотри у меня. - пригрозил Луций. - Напортачишь - ухо сломаю.
- Боязно... - задумчиво сказал Эрвин и, взглянув на Луция, пояснил, - боязно золотой прятать. Я его в исподнее зашью... А, Луц?...
Луций расхохотался.
- А если Глина опять позовет? Прямо у Колодца свой зад оголишь?!
Кривощекий вздрогнул.
- А ведь и правда... А ну - позовет... Отдать ведь придется... Спрятать надо бы... - он заторопился, побежал было прочь, потом хлопнул себя по лбу, вернулся - поклонился Луцию, как ученик кланяется мастеру, опять побежал, снова вспомнил что-то и вернулся.
- Слушай, Луц... - спросил он с подозрением. - А ты-то?... Как с собой столько таскаешь?... А позовет?...
Не повернув к нему головы, Луций сплюнул в лопухи. Плевок был ритуальным.
- Вас позовет! - сказал он. - Меня не тронет.
Кривощекий отошел с тем глубокомысленным видом, с каким дурак отходит от базарного ряда, купив подкову вместо лошади - вроде все правильно объяснили, а ничего не понятно. Платил за лошадь, получил подкову... Так?... Ну, да - все правильно... Через десяток шагов до него дошло. Он замер и жабьи глаза снова полезли наружу. Он медленно вернулся.
- Так... - начал он... - Так... Тебя на Площади не было, что ли?...
Луций промолчал.
- Так... - вытаращивался на него Кривощекий. - Так тебя не Звало, что ли?...
Луций молчал.
- Так тебя что... теперь Звать не будет?... Что ли?...
Луций сказал:
- Пошел, куда велено! Бегом давай...
Тогда Кривощекий снова поклонился.
На этот раз его поклон был очень глубоким.


***


Эта ночь должна была изменить все.
Луций так чувствовал. Сосущая тоска внутри то накатывала волнами, то упокаивалась где-то на дне желудка, нетерпеливо подскребывая тупыми коготками. Во рту ощущался привкус железа.
Тучи валом валили через небо, невидимые черные покрывала - только макушка съеживалась, ощущая над собой невесомую громаду. Когда тучи рвались и в разрывах обнажалось небо, темное и беззвездное, густой лунный блеск выливался оттуда на древесные сучья вокруг и на стену под ним. Потом небесная чернота наползала вновь, луна ныряла в нее, как рыбина под наползающий лед, чтобы вынырнуть в следующем разрыве.
Луций ждал, поглядывая то на луну, то на мостовую внизу. Жандармы начинали ночной объезд от Громового тракта, где к терриконам вынутой из земли породы жались их приземистые казармы, и проскакивали Ремесленный квартал дважды за ночь - примерно сейчас и еще раз, уже под утро. Проще было дождаться их, прежде чем лезть на стену. Эрвин, цепляющийся к ветке за спиной Луция, шумно гонял воздух носом.
Стена делила мир на видимый и потусторонний - верхний край ее, серебрясь отколотым камнем, был различим очень четко, до стыков и трещин. За ним же - клубилась непроницаемая тьма. Чуть слышно в этой тьме позвякивало цепное железо - голые бошкоголовые псы должно быть ворочали с боку на бок свои неугомонные туши.
Больше не доносилось ни звука, если не считать, конечно, сиплое дыхание Кривощекого, да монотонный зуд танцующей во тьме мошкары.
Луций заранее намазался от мочек ушей до ключиц пахучим жиром из плошки тетки Ханы, да присыпал сверху печной золой, так что мошкара особенно не докучала. Звенела бессильно, собираясь около уха, примеривалась, да все никак не решалась облепить и ужалить. Жир помогал еще как. Нужно будет, подумал Луций, сгонять Кривощекого на топильный двор, пусть купит хорошего очищенного жира. Не такого вонючего, что пробирает до печенок. Без жировой плошки скоро совсем на улицу носа не высунуть. Мошкара множилась и множилась, конца этому не было видно. Вечерами на подворья выносили горящие угли в ведрах и накрывали их пуками сырой травы. Дымные столбы буравили небо и город словно погружался в нутро прокопченной печи. Карнизы крыш и черепичные стыки копили пепел. Скотина надрывала глотки в загонах, жалуясь на дым. В молоке появился невытравимый ничем привкус гари.
Больше всего Луций досадовал на то, что на нем укусы теперь не заживали. Сначала он не знал, что и думать. Волдыри от комариных уколов и мелкая сыпь, оставленная жгучей мошкой. Вместо того, чтоб сойти через пару часов, как всегда бывало раньше, они припухали и твердели к утру следующего дня, превращаясь в болезненные мозолистые бородавки. Каждый новый укус был теперь настоящей бедой. Каждый, вовремя не прихлопнутый комар, добавлял что-то к его лицу. Скоро, решил Луций тогда, скоро он перестанет узнавать себя в зеркале. Как подземный воздух, наполненный толченым камнем, портит легкие землекопов, заражая их грудной жабой или хрипом, так проклятие железных всходов, наверное, уродует его лицо. Должно быть, с тоской думал он, это и есть Плата. Духовник говорил, читая из черной книжицы - Глина даст, но Глина и взыщет. Справедливо это, или нет, покажет сегодняшняя ночь.
Это ночь покажет все.
Глухо ворохнулось сердце в груди, в виски толчком ударила кровь и железистый привкус во рту усилился.
Приглушенно звякнула цепь за стеной. Потом ожила и проволоклась, гремя звеньями. Луций мысленно заглянул во тьму за стеной и неслышно, одними губами пообещал: "Сейчас... Сейчас..."
Во тьме зарычала собака - негромко, утробно, угрожающе. Словно выкатывала через горло острые сухие камушки. Потом зазвенело на дальнем конце улицы. Всхрапнула лошадь. Кованые копыта дребезжали об булыжник, приближаясь. Лязгнула шпора, задевая за стремя. Жандарм, скачущий впереди, поправил ногу, грузно наклонившись в седле. Винтовка за его спиной сползала на слишком длинном ремне - он поправил ее локтем, потревожив потроха затвора.
Они прижались к стволу дерева, на котором сидели, и сквозь корзинную путаницу веток смотрели, как эта лязгающая, цокающая, всхрапывающая кавалькада проносится под ними. Глянула из туч потревоженная луна. Козырьки фуражек лаково залоснились. С шелестом, похожим на звук гребня в волосах старухи, вились по ветру все эти ленты, ремни, витые эполетные шнуры, которыми жандармы были увешаны.
Псина за стеной наконец рыкнула, бросаясь лапами на камень, но они не обратили внимания. Круп последней кобылы с испорченным колтунами хвостом, мелькнул в темноте и сверкнула, роняя искру, свежая подкова.
Луций выждал еще немного - когда цокот укатится вниз, до Тележного спуска, и эхо булыжного звона утихнет, уступив место мошкариным завываниям.
Потом он соскользнул с дерева. Стена угрожающе нависала над ним, дробя лунный свет угловатыми каменюками. Псы, нервничая, бегали взад-вперед, таская по земле цепи.
Осыпалась сверху чешуя коры, это спускался Кривощекий. Тень от дерева лежала поперек дороги, Луций перешагнул через нее, невольно припомнив старика-соровата в полосатом тряпье. Если все получится, подумал он, когда-нибудь я так же перешагну через него. Немытый старый козел. Пыль в портках. Он заводил себя, наступая на стену. Через всех них перешагну. Через этого молодого мастера, каменотеса, придушившего Курца во сне. И через Хрипатого великана - тоже...
Эрвин шел следом, прячась от стены за спиной Луция. Должно быть, он с ума сходил от страха - дышал, сбиваясь на всхлипы.
- Давай... - сказал ему Луций и протянул назад руку, не оборачиваясь.
Эрвин поспешно распустил завязки и подал - небольшой полотняный мешочек, доверху набитый сухим и ломким. Луций запустил руку и понял, что все в порядке. Он так и видел во сне - мелко наломанные стебли полыни и зонтики овечьего пырея, растущего по краям оврага. Вперемешку. Он высыпал этот травяной мусор себе на пригоршни, прихватив мешочек зубами за угол, потом - сдавил пригоршни, выжимая сухой хруст и широко осыпал землю под стеной. Подумал о Глине и плюнул - туда же, под стену. Плевок был ритуальным. В слюне ощущалось столько железа, что Луций не удивился бы, если б она зазвенела, упав.
Псы испускали сдавленный хриплый рык, поджидая...
Эта ночь все покажет...
- Они же не спят, - полушепот-полускулеж. Кривощекий, отправленный днем на склон оврага, несколько раз переспрашивал: "Пырей?... Точно пырей, Луц?... Не сон-траву?". Он, должно быть, до последнего момента ждал, что Луций вытащит вдруг кусок мяса из-за пазухи, обваляет его в траве и швырнет за стену. Сон-трава, звон-трава, разрыв-трава... Присушки жалких болтунов, вроде многажды поминаемой, таинственной Курцевой родни. Какой ж это наговор - пройти мимо спящих собак? Луцию не это было нужно. Эта ночь все изменит, снова подумал он.
Он показал Кривощекому, где встать, тот пристроился у стены, раскорячившись, и Луций наступил сначала на его колено, потом на плечи. Хлипкие ключицы Эрвина прогибались под подошвами. Луций оперся о стену и Кривощекий, кряхтя под его весом, распрямил хребет, поднимаясь в полный рост.
Луций оттолкнул его ногами прочь, забрасывая колено на стену. Псы заметили силуэт и дернулись внизу, нетерпеливо переступая лапами. Битюгу заднюю ногу, за один укус, вспомнил Луций. Ухватила возле копыта... Он сунул руку в карман и зашарил там. Жгутик из железных корешков, что он отыскал и скрутил в доме старого Линча, за две минувшие ночи, утолщился до хорошего гвоздя, Луций не смог согнуть его целиком, как думал вначале. Тогда он отплел один из упругих ростков, обмотав его вкруг пальца. Ущипнуло кожу, Луций икнул, снова ощутив железо на языке. Вроде все было правильно. Он занес одну ногу над бездной и остановился, не решаясь - собаки тряслись возбужденно, едва удерживаясь от рыка. Эта ночь все покажет, сказал он громко. Во сне его голос казался грозным, как скоблящий звук обнажаемого лезвия, теперь же, на стене, над ждущими оскаленными пастями это прозвучало жалким писком. Белая рябь поднималась снизу - выкаченные белки и острая эмаль клыков. Цепи, слишком тяжелые на вид для псов столь малого роста, лежали на земле, как спящие змеи. Но Луций отлично видел толщину ошейников на коротких мускулистых шеях. Конскую ногу - пополам. Было страшно до безумия. Железное семя пустило корни, сказал голос внутри, оно ждет достойного. Ждет смелого и злого. Падающий камень мхом не обрастает. Это было правдой - Луций облизнул губы, сухие и горячие, как черепица в полдень. Или шагай вперед, уповая на сонную силу, уповая пробудить ее и излить, или же ступай прочь, догнивать в духоте ночной комнаты. Эта ночь все покажет. Голос внутри хохотал и от этого жуткого смеха все прыгало в кишках. Луций помнил, что надо делать. Самое сложное - успеть коснуться земли железом, накрученным на палец, прежде, чем псы вцепятся. Тогда - все получится. Если они не схватят его на лету и не растерзают, как тряпку, рвя друг у друга из пасти. Он примерился, как прыгнуть половчее. Присогнувшись и выставив руку вниз. Потом, совершенно внезапно решился - боясь, что краткий миг яростной отваги потухнет так же скоро, как вспыхнул - оттолкнулся о стены, бросая тело в темноту...
Она приняла его, как омут.
Подкоряжная чернота, кишащая зубастыми тварями.
Еще только падая, он словно наперед услышал хруст собственных разгрызаемых костей. Псы разевали пасти прямо под ним. Он чувствовал хриплое горячее дыхание на своей коже.
Должно быть со страху, прыгая, он толкнулся ногами сильнее, чем мог себе вообразить. Пасти метнулись к нему и щелкнули, не дотянувшись. Он пролетел над псами - они взрывали землю лапами, разворачивая жесткие туловища. Он шлепнулся подошвами на середину двора и упал на четвереньки, не надеясь уже ни на что, но готовый, если надо, по песьи кинуться навстречу, и вцепиться зубами самому. Сухая земля взметнулась столбом и обожгла ноздри.
Он опомнился. Через секунду.
Он был еще жив.
Кулак с железным корешком на пальце был воткнут в утоптанную землю - как лемех плуга в целинный пласт. Змеились трещины и пучились вывернутые комья. Луций поднял глаза на псов. До ближайшей оскаленной пасти было - с полладони. Она хрипела, силясь приблизиться еще хоть чуть-чуть. Что-то мешало ей, и Луций вытянулся с четверенек, пытаясь разглядеть - что...
Он не сразу понял.
Цепи не было на земле.
Она, куцым, звенящим от напряжения обрывком начиналась от ошейника и исчезала в земле, в пропаханной комковатой борозде, тянущейся через двор. Шея пса клонилась туда же - к земле. Бечевками натягивались жилы. Глаза светились белками и слюна ярости пузырилась между клыков.
Другой пес, тот что был подальше, уже подломил лапы, не выдержавшие напряжения. Морда его касалась земли, ухо вывернулось наизнанку, словно пустой мешок. Задние лапы отчаянно сучили, вздымая пыль и сор.
И Луций, чувствуя как тело его из размякшей охапки мокрой ветоши вновь становится твердым и подвижным - выдохнул, наконец... И улыбнулся, упокоенно...
Должно быть, его улыбка вышла похожей на оскал - пес, прижатый цепью к земле, оскалился в ответ. Спина напряглась так, что хребет затрещал. Это не помогло - цепь, звено за звеном уходя под землю, укоротилась настолько, что клацающие яростно челюсти уже кромсали дворовый утоптанный дерн. Пес кашлянул и захрипел, подавившись. Цепь все тянула и тянула - погрузились ноздри, трепещущие брылья, прокушенные от злости... Белки глаз сверкнули, потом земля, вспучившись вокруг головы, запорошила их...
- Смотри... - хрипло, дергаясь от своих слов, как дробилка, жующая камень, говорил Луций второму псу. - Смотри, что будет...
Он хотел рассказать ему напоследок, как вскроет брезент на крытых телегах, которые тот поставлен охранять... хотел еще как-нибудь отравить его последние секунды, но просто не успел - цепь все утягивалась, чередую звенья, как четки, напряженный голый загривок все клонился и клонился, пасть уже рыхлила землю под собой, глотка, забитая землей уже исторгала хрип, глаза уже залепило клейкой смесью слюны и грязи, земля уже пучилась вокруг ушей, хребет уже содрогался конвульсивно, задние лапы уже сучили, воздетые в воздух... Пес так и не гавкнул ни разу, умирая...
Луций подождал, когда голые бока перестанут трепетать, и встал на ноги, отстраняя железо от земли...
Ночь и взаправду, решила многое...
Он пошатывался от усталости.
Рука была перемазана серой землей едва ли не до самого локтя. Палец, обмотанный железным корнем, жгло и дергало - из под железных витков нескончаемо и часто капала кровь. Разрезанная кожа пучилась вокруг раны. Он рассматрел ее в неверном свете луны, поднеся руку к самым глазам. Железные витки сомкнулись, соединившись кольцом, рыжая окалина уже сращивала их концы, будто небрежной пайкой. Он попытался подцепить ногтем одну из железных заусениц, но проволока лишь сократилась рывком - даже в носу защипало от боли - словно змея, не желающая выпустить добычу. Наверное, не стоило ее трогать - будет только хуже. Глина даст, но Глина и взыщет. Услуга, оказанная ею и так была огромна. Земля уже затвердела вокруг собачьих туш, вкопанных в нее стоймя.
Он подошел к телеге, крытой жестким брезентом поверх мешков. Сорвал с брезента узел и оттащил, словно покрывало. Бока мешков лоснились под светом луны, как чешуйчатые. Рыбьими хвостами торчали перетянутые горловины. Луций скручивал их в жгуты, потом сдергивал веревочные кольца, отпускал мешковину и желтые реки ячменя, выплескивали оттуда и, шелестя, проливались на землю.
Что-то упоительное было в этом - позволять желтому сыпучему мерилу человеческого труда и пота течь на землю, так запросто, словно наклонять деревянную лохань, выливая воду после стирки. Благо земное - ничто... Мера благая - ничто... Скорбь человечья - тоже ничто. Зачем жалеть то, что цены не имеет. Было сказано - новый Наместник придет и возьмет, и что взял, то его, подержит и бросит, но не думай, что подержал и вернул... Только так и надо - нашептывал голос внутри. Жестокость пугает, но бессмысленность - приводит в ужас. Они виноваты. Они путают можно и нужно. Они путают "всецело" с "все цело". Путают закономерность с законом. Исполняют ритуал, вместо того, чтоб ему следовать. Ты знаешь, почему у черных книжиц не шелестят страницы? Луций в ужасе мотал головой, срывая узлы с мешков. Один за одним. Текли желтые реки. Пусть текут, говорил голос внутри. Он был сейчас таким властным, что у Луция подкашивались ноги. Пусть они видят как желты реки зерна и благодарят за то, что реки эти не багровы. Пусть так будет. Благодарение не отменяет благодарности. Болтаться по улице с грошом в кармане, ожидая Зова - не означает являться на Зов. Пусть знают это... Пусть знают...
Луций распустил последний мешок, изверг его содержимое наземь и отвалился от телеги, как обессилевший клещ. Окольцевавший палец железный корень все еще продолжал его стискивать, выдаивая кровяную капель. Кровь падала вниз - на рассыпанное зерно. Как вода падает в песок - следов совершенно не оставалось. Пусть взрастет здесь бурьян и лебеда. Пусть от полынного цвета пшеничные поля изменят цвет свой. Пусть ячмень остается колючим, как репей. Пусть плуги тонут в пахоте, пусть вместо колосьев к солнцу возносятся корни. Вы прятали блага свои, вы откупались медяками от долга земного, так пусть колючий овсяный пряник стает вам полной золотой мерой. Пусть похлебка, черпаемая со дна, не дойдет до рта вашего. Пусть блага, что вы таили, уйдут сквозь пальцы, как через выдох и вдох уходит от вас время.
Пусть те, кто решил, что говоря языком недр, понимают их мысли - страшатся. Пусть наместники, говорившие за подземных богов свои собственные слова - ужаснутся сделанному. Пусть слуги, возомнившие себя хозяевами - укроются в домах своих, и взывают к прощению. И тогда, - голос внутри помедлил, и Луций, замер, ожидая. - И тогда - ты подожжешь их двери...
Пусть так и будет...
Луций пересек двор, направляясь к амбарам. Их приземистые глухие скорлупы светились пол лунным светом, и были отлично различимы... но длинные листы конского щавеля, обожающие те места где смыкаются почва и камень - обрамляли светлые стены собственной рваной чернотой. Ворота были - из смоленого дуба, столь же черные... только блестели пудовые гири замков на кованных проушинах.
Луций помедлил и прислушался, но окна хозяйского дома были по прежнему темны, и ни звука, ни скрипа не доносилось от высокого крыльца. Тогда он выудил из кармана отцовский ключ, тот запрыгал в руке, словно весу в нем было - превыше сил человеческих. Луций только сейчас понял, насколько он выдохся, ворочая мешки. Облегченная телега стояла в груде зерна, утопая до середины колес, ячмень налип на дегтярную испарину осей, обрастя вокруг них зерновыми шишаками. Голос внутри все говорил и говорил, надрывался, требуя от Луция чего-то... Слова уже не были различимы за гулом в ушах. Вроде бы нужно открыть ворота...
Ключ вошел в утробу замка, и Луций ладонью почувствовал его медленное металлическое копошение - там, внутри. Зубцы клацали, находя нужные выступы и притираясь к ним. Было ощущение, словно замок пережевывает ключ зубами. Два долгих сердечных удара ушли, как в пустоту. Потом замок лязгнул и развалился надвое, шваркнув о дерево. Луций стащил его с проушин - тяжелый, как гиря - и уронил наземь. Земля у ворот была утоптанной до твердости кремня, но замок потонул в ней едва ли не целиком, оставив наружи лишь блестящую подкову дужки. Толщина ворот пугала - Луций налег на них что есть силы, и одна из половинок - нехотя, со степенной медлительностью покорилась его рукам. Басовито загудели петли. Черное нутро амбара распахнулось перед ним - запах зерна, пыли, мышиного кала, само шебуршание мышей, их тонкие недовольные писки, трескотня маленьких лапок, тикающих прочь, за пшеничные холмы, в темные сытые норы. Вернитесь и возьмите, сказал им Луций. Он устал до тошноты. Тьма перед ним была полна мышиными хвостами. Нет, не так... Тьма была сама сплетена из мышиных хвостов, как мешок сплетен из волокон рогожи. Белые зубы, темные глазки, сказал им Луций. Моховые бока, животы, прожорливые как плесень. Серые полчища, не обладающие ничем, но имеющие все. Ваши ходы - как поры в коже земной. Ваши рты ненасытны, а глотки лужены. Придите и возьмите все... Питайтесь и испражняйтесь... Все ваше теперь, пока не скажу вам - довольно!...
Тьма была уже не сумятицей множества хвостов. Тьма щетинилась усами, внимала тусклыми бусинами глаз. Кое-где быстрыми светлыми искорками мельтешили сдвоенные зубы, принимаясь за дело. Щелчки коготков заменялись трескучим звуком разгрызаемых зерен. Луций покачнулся от слабости. Что-то маленькое толкнуло его в подошву. Он отодвинул ногу, и посмотрел - маленькая серая тень копошилась у порога, настороженно принюхиваясь. Луций отшагнул в сторону, пропуская, и она обрадованно шмыгнула внутрь. Серый шнурок хвоста стукнул Луция по ботинку.



***


Наутро - бегали, плескали руками, орали десятком глоток зараз.
- Убили... Уби-и-ли...
- Чего орешь-то, дура? Никто никого не убил.
- Да лучше бы уж убили...
- Вот дура-то, Глина тебя побери... Весть полыхала на ветру, носилась от двора ко двору, как памятный Волопайский пожар. Кони звенели копытами и шарахались прочь от мостовой зазевавшиеся бабы. Целый жандармский конный отряд, роняя хлопья пены, пронесся вдоль улицы. Всадники спешивались около распахнутой калитки, бросали поводья, рвали винтовки с ремней. Кто здесь, как там?... Чего такое?...
Верещала баба, не закрывая горло для вдоха.
- Убили! Убили!...
Жандармы выходили со двора, пятясь. Оборачивали рожи, серые и рыхлые, как тесто, что месили на воде, ни единым яйцом не сдобрив. Поставили караул - двое пеших, бегая глазами, ходили вдоль стены, пхая прикладами любопытных. Пара верховых гарцевали на углу, не давая коням роздыху - горячили их, понукая шпорами и натягивая поводья.
- Чего хотят-то? - шептался народ, сгрудившись напротив.
- За духовником отправили... - пояснял кто-то. - Чего за ним-то?... - Видать, дом приговорят...
- Охо-охо... - какая-то баба, случайно услышав, с бабьей готовностью голосить и охать... - Да тихо ты, дура!... - несколько мужских глоток сразу. - Не слышно ж ни хрена...
- За каким духовником? Чего мелешь, дурак? Это ж купеческий дом. Кто ж его приговорит. Виданное ли дело?...
- Не слушай его, мил-человек. За господином полицейским Урядником послали...
- Да за обоими сразу, говорят...
- Чего за обоими-то?... - Да вон какая жуть творится!... Жуть. Жуть. Жуть!
Ремесленный люд смелел и пер на пеших караульных, те постращав штыками для виду, незаметно сторонились.
Жуть. Жуть. Жуть!
- Убили! Убили!
- Совсем, видно дело нечисто...
То и дело поминали Глину. Плевки были ритуальными - летели под ноги, как дождь. Особо пронырливые, умудрившись заглянуть в калитку - менялись в лице и спешили прочь, оглядываясь через плечо. Серые робы каменотесов, принесенные людским потоком, проталкивались на другую сторону мостовой, не занятую горожанами, грудились там в тесные кружки, шептались друг с другом.
- Собак-то... Видел?...
- Да не слепой...
- А хозяина?
- Видел, видел... Глаза бы мои не глядели...
- Телеги-то... Поклажа...
- Что ж творится-то?...
Господин полицейский Урядник прибыл, на двуколке, запряжной взмыленной насмерть гнедой парой. Верховые на углу заметили его вовремя - с присвистом поднялись на стременах, пальнули поверх людских голов для острастки и пустили коней на толпу. Та подалась прочь, неповоротливая, как все большое, состоящее из малого. Тесня горожан широкой конской грудью, жандармы освободили проезд. Господин Полицейский Урядник, соскочил наземь промеж двух пеших, что едва подоспели. Они загородили его винтовками и он проследовал к калитке. Людей надавили с другой стороны и снова принялись гнать - приехал старший Духовник. Свита его, кутаясь в черные суконные одеяния, шла впереди, брызгая особой водой с волосяных кистей. Толпа пятилась, давка стояла невыносимая. Духовники протиснулись в калитку, один за другим, и канули в ней.
Лязгнув затворами, сомкнулась жандармская цепь. Теперь все было очень серьезно - примкнутые штыки смотрели в грудь.
Туда-сюда ездил конный, положив винтовку поперек седла.
- Собак-то... закопали головой вниз... - сказал кто-то в толпе. Живьем, говорят...
- Эва!... Кто ж мог так?
- Они же - звери лютые. Ногу битюгу давеча...
- А амбар... Ты амбар-то видел? То-то... Чего там псы... Тут - вон чего...
Мошкара люто гудела, колыхалась над людьми, сотнями гибла от шлепков, но лезла... лезла...
Цепь караульных дрогнула и расступилась - двое жандармов выволокли грузное тело, обхватив за подмышки и под колени. Когда, крякнув, подкидывали его на телегу, мешковина сползла с лица покойника и толпа, охнув, отпрянула.
- Это чего?...
- Хозяина... хозяина понесли... - Из петли-то пошто не вынули, ироды?...
- Да как тут?... Видел, как раскисло то все?... Словно месяц висел...
- Да как же - месяц-то? Вчера же еще живым видели...
- Чего удавился-то?...
- Видать - в амбар заглянул. Как тут быть - по миру ведь пошел...
- С лицом-то чего?
- Мыши объели, сказано ж тебе...
Жандармы толкали тело прикладами, скатывая на дно телеги. Никто не осмеливался прикоснуться руками. Тело купца перевернулось и внутри у него хлюпнуло, как в бурдюке с рассолом. Жандармы трясли мешковиной, накрывая... Конец срезанной веревки болтался, ометая размочаленным хвостом булыжник.
- Откуда мыши-то?... Амбар каменный и пол мощеный - сроду мышей не водилось...
- Поглядеть хочешь?... Так сходи - погляди!...
- Чего глядеть-то?...
- На полу все булыги повыворочены. Норы мышиные кругом. Огроменные такие - жандарм ступил ненароком и провалился...
- Все пожрали?...
- Все... До последнего зернышка...
- Да как только влезло-то?...
- Да не влезло... Лежат дохлые, грудами... - Ой...
- Не обошлось без Болтунов... - Как без них... Виданное ли дело - чтоб тварь земная жрала, пока не лопнет...
За стеной пыхнуло вдруг - дымно и жарко. Затрещала в огне сухая трава - это жгли бурьян, проросший из рассыпанного ячменя и вымахавший за одну ночь до пояса и выше. Сухой пепел понесся над крышами, закручиваясь. Мошкара испуганно вознеслась повыше и мельтешила теперь наверху - словно черная туча нависла над головами.
- Жгут. Жгут!...
- Да чего уж теперь... - Пойду уж...
- Чего вдруг?...
- Да у меня на заемном наделе тоже - овса насажено... Пойду пожну, пока бурьяном не поросло.
- Так зелено ж...
- Пусть. Старуха пусть хоть болтанку сварит, а так...
- А чего?... - Да, говорят, теперь без Духовника - и сеять не моги. Покидаешь зерно в пахоту, а оно бурьяном прорастет...
- Ну?...
- А что - Духовник?... Чего он может-то?...
- Пусть хоть кистью волосяной опятиуглит...
- Толку-то... Они вон купца-то не отберегли, кистью своей. Купец же зерно в храм поставлял - и чего?... И Мясницкая усадьба их кормила, а сгорела до золы... Много они там напятиуглили, кистью-то?...
- Пахари-то с меж собой шепчутся - вообще не сеять на будущую пору...
- Это как - не сеять?...
- А чего... зерно изводить? Сыпь, не сыпь - сказано уже: ничего кроме сора сухого земля не родит.
- Кем сказано-то?...
- Молва носит...
- Сыпь, не сыпь... Бурьян из зерна прорастает...
- Так чего теперь?... У кого амбары не пусты - чего делать-то?... - Не бурьян посеять, так мышь источит...
- Так чего теперь?... Голоду быть?... Толкая людей оглоблями, подошел обоз. Изнуренные битюги, трепетали ноздрями, сплошь обметанными жгучей мошкарой. Роняли головы к самым копытам, стеля гривы по булыжнику. Возчики, хмуро косясь на толпу, стаскивали с телег рогожу и осторожно, по двое, снимали оплетенные лозой фляги. Вроде и некуда уж было тесниться толпе, а как увидела фляги - шарахнулась.
Крышки, залитые сургучом вокруг горловины. Рукавицы на ладонях возчиков широки, как лопаты. Брали фляги за плетенные ручки и волокли сквозь жандармскую цепь.
Конный жандарм умчался вдоль улицы - вдогонку телеге с покойником. Та скоро вернулась. Оба усатых жандарма брели рядом, сторонясь тележного колеса, неся вожжи на весу. Конный ехал следом.
- Вот так вот... - понятливо сказали в толпе. - Отчего бегал, к тому и прибежал... - Да уж... Вертелся б ерш на сковородке, если б бока не прилипли...
Поравнявшись с домом, не стали вытаскивать тело - жандармы, ударяя прикладами, уже сбивали замки ворот. Распахнули створки - толпа хлынула туда сотнями взглядов - закатили телегу. Старший Духовник, видимый теперь с улицы, воздевал руки земле. Руки припадочно дергались и священные причиндалы, гроздьями развешанные на каждом из пальцев, брякали, как безделушки под козырьком гончарной лавки.
- Заклинает... - шептались в толпе.
- Сам... Старший... Уговорит Глину...
- Как бы она сама его не "уговорила"...
- Так - Старший же...
- Зажились, Духовники-то, на наши грошики. Заматерели... Этот то вон - бока какие наел... Небось, и в Колодец-то не пролезет...
- Тихо ты... Чего мелешь, старик...
- Мельница мелет... С нас-то брать чего? И так уж последнее Колодцу несем... В доме шаром покати, овсяный прямик - и тот дитям в радость.
- Да ладно тебе, дед... Неужели и впрямь все, что ни есть на Зов тащишь?...
- Да чего вы его слушаете-то?... Ему ж Колодцу и понести нечего - карманы дырявые.
- Мне хоть и нечего, а несу... Это вы, лиходеи, деньжищи в цветочных горшках таите, а при себе грош носите... Разозлили Глину?...
- Сказал тоже - деньжищи. Мои деньжищи - вон, все пеленки позапачкали. Глянь, во дворе висят...
- Молчи, баба окаянная...
- Сам молчи...
- Да у него отродясь два богатства - борода да старуха. А нам, семейным, чего делать? Как детей растить? В землекопы отдавать?...
- Все Колодцу отдадим, чем их кормить? А, старый?...
- Пусть подаяние просят, дети наши, так что ли?...
- Ага!... Вон они, ваши-то - стоят за подаянием... Глаза, как у волчат... Ручонки так и сучат - стянуть чего... Эх, вы, пахари-родетели... Думаете, с чего так - сыпали доброе семя в утробу женину, а выросло вон-те-что?... Ростки колючие, цепкие... Всходы жестокие... А может, семя-то и не добрым было, а?... Любой скажет - что пожал, то, видать, и сеял... Ишь, головомудрые какие... Растите сами, сами пестуете, а потом дивитесь - откуда шипы, да колючки... Вон он стоит... у-у-у, морда жандармская, я его отца еще по заднице крапивой лупил, а теперь вот он - старика прикладом...
Закрыли ворота.
Покуда створки не сомкнулись, видно было, как несут фляги в амбар. Как несут фляги в дом. Как ставят фляги посреди двора - рвут закрутки, ломают сургуч, опрокидывают... Пятились прочь, находя калитку задом. Сутаны Духовников трепетали, как вороньи перья. И сами они были - как вороны, слетевшиеся на падаль, но страшным ее видом перепуганные насмерть - метались, бегали, описывали круги, тревожным карканьем пугая мошкару. Старшего Духовника вели под локти, тому было худо, он обвисал на руках. Вязки его пояса разошлись, волосяная кисть волоклась по земле, кто-то в суматохе наступил на нее и она осталась на мостовой...
Из-за стены уже поднимался знакомый дым, тяжелый и слоистый. Люди расходились прочь, закрывая рты рукавами. Набухал тяжелый жар, камень в стене потрескивал и сходил с места. Потом - дохнуло огнем. Дерево, с которого Луций смотрел за стену, почернело, скорчилось и упало плашмя, хлестнув мостовую плетями веток. Горело все - и амбар, и дом, и стены и крыши... Озеро жидкого пламени ярилось за стенами, полосуя их трещинами. Владельцы окрестных домов, покорно и молча, выволакивали на улицу утварь. Две телеги подали от жандармского управления - за просто так. Грузили всем миром. Какая-то баба, еще не старая, ревела у калитки купца, и никуда не пошла, когда начала падать сверху раскаленная черепица...
А из дома напротив грузили на телегу - с верхом. Сундуки... сундуки... Два мужика взялись помогать, да и развалили полвоза. То ли случайно, то ли нарочно... Сундуки хорошие, крепкие, а все одно раскололись. Можно было запросто спереть что-нибудь, да я не сунулся. Все ходил среди людей - слушал, что скажут. Как ты велел, хозяин Луц. Ты доволен мной?...
Кривощекий Эрвин говорил и прятал глаза в пол, чуть ли не после каждой фразы наклоняя голову. То ли вправду не смел поднять глаза в почтении, то ли избегал смотреть на Луция, на его лицо, на раздувшуюся, воспаленную кожу.
Луций слушал, макая мизинец в плошку жиром, и нанося, мазок за мазком на щеку, и втирая под веко, которое прохудилось уже настолько, что почти не закрывало белесую роговицу. От жира ощутимо подпахивало козьими потрохами.
Луций так и не понял, когда сумел так ободрать лицо - то ли спрыгнув во двор перед собаками, не рассчитал и ударился, то ли ободрал щеки о рогожу мешков, когда из последних сил их ворочал. Или может, в другом дело?... Ссадины нарывали и мокли, какая-то болезненная слизь проступала сквозь поры. Луций теперь нарочно не подходил к зеркалу, и не наклонялся над водой.
Он сидел, покачиваясь на табурете, а Кривощекий Эрвин, бывший теперь в сравнении с ним почти красавцем, стоял напротив, и нуднейше-подробно припоминал и пересказывал все, увиденное на улице. Иногда, он сбивался и лихорадочно скреб затылок, словно норовя выскрести из него забытое, иногда увлекался и явно перевирал. Иногда же - припомнив нечто такое, чего никак не мог понять, сваливался в монотонное бормотание. Голос его тоже менялся от фразы к фразе, невольно подражая то крикливой бабе, то прокуренному сиплому басу, то надтреснутому стариковскому вещанию.
Он не мог охватить всего, но сумел увидеть и запомнить невероятно много. Луций был им доволен - кивал благосклонно, прикладываясь к плошке. Если Эрвин Кривощекий и был в чем-то успешен, то соглядатайство удавалось ему особенно хорошо. Лучшее, подумал про него Луций, лучшее, что можно купить за деньги. - Что за старик был? - спросил он, обтирая сальный мизинец. - Тот, что про ростки и всходы плел? Не побили его?...
Кривощекий помотал головой.
- Да где там... - сказал он. - Народишко напуган, кого слушать не знает, на кого сердиться - не поймет... А старик - он где-то на Плешивом Току живет, туда уковылял.
- До конца не проследил значит? - насупливаясь, укорил Луций.
Эрвин сквасился виновато и развел руками - дескать, ну не разорваться же...
- Господин Полицейский Урядник домой отправились... Я за повозкой побежал... Думал, может домашним какие распоряжения дадут...
- И как?... Эрвин руками уже не то что развел - всплеснул: - Не угнался... Думал - успею... Возчик же господина Урядника абы где не повезет. Только по широким улицам, вкруговую... Я по переулкам метнулся, думал на Тележном спуске перехвачу... А там народу было, в проулке - не протолкнулся...
- Старика найди. - подумав, велел ему Луций. - Хорошенько ищи. И узнай побольше: чей дом, в какой комнате живет, куда окна выходят... Понял?...
Эрвин кивнул беззвучно - понятно, мол.
- А что... - спросил он вдруг единым выдохом, словно набравшись смелости. - Правду старик говорил-то?...
- О чем это?
- Ну, что голоду - быть?!...
Луций прищурился на него из-под дырявого века.
- За брюхо свое переживаешь?
Кривощекий только глянул на него, на то, как торчит из дыры, шевелясь, белесое глазное яблоко, и снова уронил взгляд в пол.
- Боязно же... - выдавил он наконец.
- Чего тебе бояться?...
- Ну... - замямлил Эрвин. - Если голод случится - это ж лавки закроют... и базар опустеет тогда... Золото, оно же в цене упадет... Может сейчас уже, пока не поздно, монету-то разменять и накупить разного... поесть... а то уж потом... Как, а?...
Голос внутри Луция только хмыкнул мимоходом - не стоил Кривощекий слов и объяснений. Сам же Луций слепил губами ухмылку.
- Не того боишься, - сказал он, - ох, не того... Главное, держи уши пошире, а голову пониже... Тогда и брюху, и карману будет спокойно, понял?...
И Эрвин снова наклонился почтительно.
Он отослал Кривощекого, сам же - открыл сундук и, выбросив на край рубашки и прочее тряпье, откопал отцовскую брезентовую накидку. Землекопы ходили в таких на смену, когда только-только заложили Колодец. Брезент слежался от времени, сгибы торчали, как жестяные углы. Карманов у накидки не было, вместо них под карманными клапанами прятались широкие прорези. Можно было просунуть в них руки и перепоясаться при желании. Зато накидка имела обширный капюшон - скрывающий лицо не хуже мешка, надетого на голову. Луций напялил накидку на себя, кое-как подвернул рукава, запахнул полы. Повернулся к зеркалу, снял полотенце, его загораживающее, отступил на пару шагов. Накидка, сшитая на взрослого, топила его в себе - полы едва не касались пяток, край капюшона нависал, пряча лицо в чернильную тень под собой, был виден только край подбородка, еще безволосого, но на первый взгляд никак не ребячьего - злого и жесткого. Подойдет, решил Луций. По крайней мере, в этом одеянии никого из случайных прохожих не удивит кирка на плече, и не испугает гноящаяся рожа. Если повыше подняться на цыпочках, вполне можно сойти за невысокого землекопа. Землекопа-коротышку. Он сунул руку в щель за сундуком, ухватил кирку на рукоять и вытянул наружу. Она проволоклась по доскам, потом, словно почуяв хозяина, легко оторвалась от пола, взлетела к плечу, невесомо улеглась поверх. Красуясь, Луций сорвал ее с плеча, опоясал вокруг себя широким взмахом, вернул на место. Наверное, и дюжий каменотес не сумел бы махнуть ею с такой легкостью. Словно прутиком хлестнуть. Вот так, подумал Луций. Что мне стены... Что мне твердь земная... Что мне крепости человечьи... Прах, труха, хрупкий камень... Он снова дернул киркой - слева направо, потом попробовал еще - описав в воздухе нечто пятиугольное...
И тогда воздух в комнате дрогнул и потек, заворачиваясь спиралью. Пламя свечи, которой Луций подогревал жир, испуганно метнулось и сгинуло, оставив на фитиле тлеющую искру. Толчком, словно дохнул кто-то огромный, расправляя грудь после истомившей ее неподвижности - дернулись складки занавесок на окнах, дернулась пыль, натоптанная в щели, сами доски дернулись на распятии гвоздей, дрогнули балки, изгнав из своих сочленений напуганных паучков - весь дом словно шевельнулся, очнувшись ненароком.
Рывком, с ударом и грохотом, отбросило входную дверь, только петли стоически скрипнули.
И железная пружина, окольцевавшая немного подживший палец - вдруг сократилась судорожно. Луций вскрикнул - тоненько, но сильно брызнула кровь. Голос внутри недовольно заворочался, словно спросонья, затвердил - "тише... тише... Зачем ты?... Не время еще... Нет...". Для чего не время? - одними губами спросил Луций - и сам себе показался вдруг таким же жалким, каким Кривощекий Эрвин казался ему только что. "Не время!..." - подвел голос внутри неумолимую черту и затих - опустился на дно, и улегся на дне... Я же сделал все, что было велено... - не унимался Луций. - Я вошел тайком... я казнил сторожей... я открыл ворота и впустил ждущих... Все, что было сказано во сне - я сделал... И я слышал - эта ночь изменила бы все... Она изменила?... А?... Голос внутри лежал молча, свернувшись, как змея в норе.
Тогда Луций отставил кирку прочь.
Едва пальцы разжались, выпуская рукоять, она вновь отяжелела - грохнула об пол, выбив наружу барабанное эхо.
Воздух в комнате был затхлым, как в чулане, где хранятся пыльные мешки и лопаты с налипшей сухой землей. Такой особый, нежилой воздух. Стоит только зайти и дать ноздрям дрогнуть, дать им коснуться этой странной смеси запахов, как станет понятно - жить здесь нельзя. Просто нельзя. Неприятно. Можно только временно находиться - прятаться или пережидать.
Пережидать, подумал он.
Где-то в глубине дома ритмично поскрипывали половицы. Это, должно быть, господин Шпигель, как неприкаянная душа, скитался по коридорам и комнатам хозяйской половины, горюя по дню завтрашнему, полному гнетущих предчувствий. Или это судороги дома его разбудили, и он метался, в испуге ощупывая стены?
Луций слушал его шаги, пока господин Шпигель не угомонился. Половицы смолкли. Потом, едва слышно, открылась и затворилась входная дверь внизу.
Пережидать... подумал Луций. Только пережидать. Дом мой не здесь... не здесь теперь.
Хотелось лечь и вытянуться, но мятая кровать вызывала лишь отвращение. Даже прикасаться к ней не хотелось.
Он запихнул все манатки обратно в сундук, захлопнул крышку и уселся сверху - навалившись спиной на стену и закинув ноги на табурет.
День за окном выгорел, сумерки бледнели, остывая как угли, полотнища мухоты, трепетавшие около стекла, наслаивались одно на другое. Улицы наполнял шум вечерней смены, шарканье стоптанных подметок, шуршание брезента - тянулись по домам каменотесы. Почти неразличимая в шуме этого шествия, как звуки шагов не различимы в шуршащей траве - процокала под окнами лошадь.
Луций задремывал на сундуке. Бездействие маяло его, как болезнь. Словно весь мир вдруг уменьшился - только что вокруг был город, улицы и дворы, ватаги пацанвы и взрослый люд, Курц и Эрвин, и он сам, не прячущийся от людей и солнечного света. И вдруг - нет мира вокруг, есть комнатушка с запахом плесневелых мешков внутри, есть пыльные мутные стекла, которые сторожит жгучая мошкара. Есть он - новый Луций. Новый Наместник, который пришел... Что мне до этого, подумал Луций. Он чувствовал тоскливое разочарование. Словно лакомство, которое кладешь в рот - оказывается комом земли... Сравнение оказалось настолько похожим, что Луций даже почувствовал вкус на языке... Клейкий чернозем, горчащий и прелый. Он пожевал пустым ртом и сплюнул - на пол. Плевок был ритуальным. Какой толк, подумал Луций с раздражением, какой прок от всей этой силы, если она сужает твой мир до размеров комнаты. Он все глядел в окно, из под тяжелых и сонных век. Беззвучно падали секунды, одна за другой, и упав, оставались лежать на полу возле его ног - словно нападавший снег, словно листва у подножия сонного дерева. Луций смотрел на эти груды истлевшего, ни на что уже не годного времени. Его уже не оживить. Оно было истрачено - можно лишь поворошить его ногой, тогда эти секунды вяло зашевелятся, но это совершенно не будет похоже на их прежний стремительный и неуловимый трепет. Не будет, - подумал он и клюнул носом. Тотчас, без всяких предварений, ему начало сниться - он стоял посреди леса. Сквозь частые ветки над головой мелькала желтая луна. Стволы обступали его со всех сторон, тесня - шагнуть было некуда. Столь частых зарослей Луций никогда не видывал прежде. Он все же сделал робкую попытку двинуться вперед - и, к его изумлению, сплошной частокол ветвей и деревьев, сломился и упал под его ногой. Он сделал еще несколько шагов, таких же робких и осторожных, пока до не него не дошло наконец - не лес качался вокруг, а заросли бурьяна. Стволы хоть и выглядели толстенными, в узловатых наростах, но оставались по сути все той же травой - сухой, ломкой, пустотелой внутри. Скоро Луций приспособился продираться сквозь нее - наступал у корня, с хрустом переламывал стебель, протискивался на шаг. За ним образовалась узкая ломанная просека, луна заливала ее серебряным светом, словно разрезая надвое ночную черноту и, качая лезвием, разделяла обе половинки. Потом заросли сделались хилее и реже - впереди замаячил подсеченный луной серый камень. Через несколько шагов Луций различил очертания угла, стена поднималась из травяного сухостоя и каменный карниз, наконец, навис поверх головы, загородив луну. Стало темно. Луций обошел угол и двинулся вдоль стены. Почти сразу же он запнулся обо что-то. Облокотился на стену и пошарил ногой впереди себя. Там лежала, рассыпаясь от прикосновений, шаткая кирпичная груда - видимо все, что осталось от крыльца. Дверной проем виден не был, он скорее угадывался впереди.
Темнотой был затянут проход, словно паутиной.
Луций выставил вперед раскрытую ладонь и подался в эту темноту, продавил ее - она упруго растягивалась, уступая, а потом вдруг начала рваться. Словно тянешь размоченный воловий пузырь - расползающаяся под пальцами влажная пленка. Луций зажмурился и шагнул вперед, рвущаяся темнота коснулась его щек и звучно шлепнув краями, сомкнулась за его спиной.
Он открыл глаза и поморщился от обилия ровного серого света внутри. Свет падал отвесно и пленные пылинки суматошно вытанцовывали в нем. Луций задрал голову, но не увидел крыши, не увидел ничего, испускающего этот свет. Словно мерно светилось небо над домом. Словно что-то тлело в небе, как гниль на старой колоде, которая светится по ночам.
Было необычайно тихо. Луций слышал даже стук собственного сердца. Да что там сердце - каждый его шаг был громогласным эхом, каждый вздох веял тяжелым ветром, обтачивая углы. Каждое его движение, самое легкое, порождало шорох одежды, шелест волосков на теле, скрежет песчинок, прилипших к коже.
Эти звуки оказались потрясающе красивыми.
Некоторое время он просто стоял в столбе колышущегося света и слушал.
Потом он мало по малу двинулся вперед. Этот серый свет не достигал пола и Луций не видел, на что наступает. Поверхность под ногой была твердой и ровной, но совершенно не такой, как например, мостовая. Или утоптанный тротуар. Каждый шаг казался ненастоящим. Ощущение хрупкости под ногами. Словно стоит топнуть чуть посильнее и нога, пробив тонкую преграду, ухнет в пустоту. Луций присел и тронул землю ладонями. Она оказалось теплой на ощупь и пористой, словно корочка сдобной ватрушки. Было приятно к этому прикасаться. Он не удержался - провел рукой еще раз, словно погладил землю.
Когда Луций выпрямился, в воздухе что-то изменилось. Может, серый свет сделался ярче, а может, просто глаза привыкли к нему - Луций увидел вдруг, что стоит на возвышении. Массивная плита поднималась над прочим полом и вдоль ее краев бугрились, словно нарочито нагребенные кем-то, кучи пепла. Пепел был столь тонок и невесом, что Луций даже не усомнился, что это такое. В приговоренных домах, подумал он, всегда много пепла. Это прах бывших хозяев, прах усомнившихся и несогласных. Не пожелавших поклониться Глине. Прах их тел и имущества, прах жизни и мерило ея. Между стенами дома и плитой на которой стоял теперь Луций оставалось с локоть этого заполненного пеплом пространства. Ширина огородной грядки или цветочной клумбы. Сама плита, конечно же, была пятиугольной. Длинная и широкая скамья стояла в центре. Пылинки с столбе серого света танцевали над ней особенно прихотливо.
Под скамьей был глубокий железный таз, до половины заполненный рыхлой черной землей.
Здесь, сказал голос внутри и Луций вздрогнул от неожиданности.
- Что - здесь? - спросил он громко и пылинки вокруг тотчас дернулись, встрепенулись и завальсировали по другому, словно подстраиваясь под ритм его голоса.
Здесь... повторил голос внутри, помедлив, словно в недовольстве от его, Луция, непонятливости. Здесь... живи...
- Здесь? - удивился Луций.
Он еще и не подумал возразить, но голос внутри вдруг окреп и посуровел, пресекая саму возможность возражениям.
... Надо... сказал голос.
Что-то брякнуло, опрокинувшись и покатилось на него из-под скамьи. Луций нагнулся и зашарил руками, но оно не стало ожидать, пока Луций нащупает - продолжало катиться и ткнулось в конце концом о его подошву. Оно было размером с бутыль, в котором отпускали лампадное масло. Когда Луций поднял, ухватив за шершавые глиняные бока, внутри вязко булькнуло. Бутыль была залита сургучом поверх горлышка, и лоскут бумаги, прилегая углом, был приляпан поверх. Надежно приляпан, будто приложили к горячему сургучу и пришлепнули поверх. Как сытые тараканы на кляксе жира, сгрудились на бумаге неопрятные черные каракули.
Луций достаточно знал грамоту, чтобы и в этой полутьме узнать и прочесть свое имя.
... Скорее... рявкнул голос внутри.
И темное нутро дома нетерпеливо содрогнулось.
Что-то со стуком ударило в стекло снаружи, и Луций дернулся, просыпаясь. Привстал на сундуке, заглядывая в окно, и чуть не выронил глиняную бутыль из рук... Теперь, наяву, она была довольно тяжелой. Бумажный лоскут с его именем, шуршал под пальцами. Осторожно, боясь не то что разбить, но просто потревожить содержимое, Луций поставил ее на пол - поближе к стене. Удивляться уже не было ни сил, ни времени. Снова что-то щелкнуло, ударившись о стекло - зло и требовательно. Муха... - подумал он, не совсем уверенно. Было уже слишком темно для мух. Слепень - ошпарила горячая догадка. Нет... Звук был другим - без этого тяжеловесного, буравящего стекло и воздух, жужжания. Что-то маленькое, но твердое. Луций опасливо тронул раму. Открывать или нет? За окном было - хоть глаз коли. Снова щелкнуло о стекло, и на этот раз он успел заметить - маленький, как хлебная крошка, камушек... ударил и отскочил обратно во тьму. Луций толкнул створку - над ухом тотчас повис обрадованный комариный писк - он досадливо отмахнулся и выглянул. Снизу подпрыгнули и замахали, он увидел белые растопыренные пятерни, суматошно замельтешившие.
Это был Кривощекий. Луций показал ему в ответ светлую изнанку собственной ладони и подождал, пока тот не заметит знака - кивнет и отступит в тень.
Поперек мостовой лежали синие полосы света. Луна сегодня жалась к земле, пропуская себя через решето чьего-то высокого забора. Луций сошел с крыльца и двинулся вдоль стены, стараясь не выходить на освещенное место.
Кривощекий сидел на корточках у забора. Заслышав Луция - подскочил и, сгорбившись, скользнул навстречу.
- Хозяин...
- Чего тебе? - спросил Луций брезгливо.
- Он здесь... - зашептал Эрвин и поклонился.
- Кто? - не понял Луций.
Кривощекий удивленно моргнул. - Старик же... - А... - Луций кивнул, снисходительно поморщившись. - Тот, с Плешивого Тока?...
- Да нет же... - этим сдавленным, еле слышным шепотом, Кривощекий умудрялся чуть ли не кричать. - Нет... Тот самый, в полосатом халате... Чужеземец...
- Сороват?! - понял Луций, внутренне холодея.
- А?... Да!...
- Где он?...
Вместо ответа Кривощекий ткнул пальцем в темноту - куда-то в сторону Тележного Спуска.
Луций толкнул его обратно в заборную тень и юркнул следом. Эрвин запалено дышал, бока ходили ходуном. - Ходит... - Ходит? - переспросил Луций. - Да говори ты толком.
- Не знаю, хозяин... - сказал Кривощекий, задыхаясь. - Я издали смотрел...
- Ищет чего? - Конечно... ищет... И будто слушает... Пройдет пару домов - встанет, постоит... Потом - опять шагает... - Давно?
- Да кто ж его знает... Я случайно заметил... Гляжу - вроде стоит кто-то... Присмотрелся - он это... Я же - к тебе сразу...
- Зачем это? - прищурился Луций. - В штаны наделал, что ли?
- Так он же на Тележном уже... - зашипел Эрвин. - Я же - предупредить... Он же - тебя ищет!...
Луций отвернулся.
- Сам знаю. - сказал он сквозь зубы.
- Так чего?... - содрогаясь под рукой отчетливой крупной дрожью, сдавленно голосил Кривощекий. - Чего, хозяин?... Уходить надо...
- Чего мелешь? - напустился на него Луций. - Куда уходить?...
Перед глазами вдруг отчетливо качнулись пустотелые заросли бурьяна, надвинулась и встала во весь рост серая стена с мокрой чернотой дверного проема. Туда? - опешил Луций.
Значит, это было приглашением. Снова...
Кривощекий вдруг дернулся под рукой и сжался - тугим комом. Луций оглянулся через плечо. Улица была пуста - луна светила и блестели лбы булыжников, утрамбованных в мостовую. Потом что-то тусклое мелькнуло в конце улицы, где лунный свет тонул в нагромождениях заборов. Луций не был уверен, что ему не померещилось. Кривощекий извивался, силясь освободиться.
- Ты видел?... - спросил его Луций. - Да!... - хрипнул Эрвин и тогда Луций его отпустил.
Они оба, запирая в глотках рвущееся дыхание, смотрели в конец улицы. От напряжения плыло в глазах, углы спящих домов подрагивали, наползая друг на друга. Луцию подумалось вдруг, что стоит сейчас старику в полосатом халате выступить на середину улицы, и сердце у него лопнет, как сарделька пекущаяся на угольях.
Было уже трудно стоять. Каждая секунда ожидания только раскаляла сердечный жар, и усиливала кипение крови внутри. Нужно было в дом. Забрать кирку и ключ. И золотые, вспомнил он вдруг - и испугался.
Он толкнул Эрвина, уже ополоумевшего от страха, в плечо:
- Жди здесь...
Тот забелел лицом еще сильнее, и помотал головой.
- Жди, сказал... - зашипел на него Луций. - Я домой вернусь, забрать надо кое-что... А ты жди... Если близко подойдет -отвлеки как-нибудь...
- Как?... - беспомощно сказал Эрвин.
- Твое дело... - отрубил Луций. - Хоть жопу ему покажь. Я из дому выйти успеть должен, понял?... Не дождавшись ответа, смачно врезал ему по уху. Как встарь.
- Понял, спрашиваю?...
Кривощекий Эрвин только кивнул, сглотнув при этом так громко, что в соседнем дворе, просыпаясь, тявкнула собака.
- Смотри у меня, - пригрозил Луций. - Меня сдашь, так Глина тебя сгложет. На мокрых костях клялся...
Он опрометью кинулся в дом. Теперь, когда неведомый и страшный враг маячил где-то поблизости, каждый шаг казался громким, как тревожный колокол. Отчаянно скрипнула на гвоздях доска на крыльце. Заголосила дверь на петлях. Он метнулся через коридор к лестнице. Певучие половицы и перила. Он изо всех сил старался не шуметь, наступая на самый край ступенек и опираясь руками о стену. Однако спящий дом был чуток - за стеной заворочались, послышался окрик. Миновав лестничный поворот, он мчался уже не таясь. Теперь скорость был важнее скрытности. Важнее всего на свете. Он влетел в свою комнатушку, захлопнув дверь на собой. Выглянул в окно - Кривощекий был еще внизу, но метался из стороны в сторону - так ягненок, привязанный за ногу, мечется почуяв приближение волка. Тогда Луций подволок табурет, запрыгнул на него, зашарил в щели за притолокой. Сухая паутина рвалась под пальцами. Тряпица с завязанными в нее монетами нашлась не сразу, а потом, ухватив ее наконец, Луций потащил слишком резко. Должно быть, разошелся один из узлов - золото сверкнуло, разлетаясь веером, монеты звонко ударили об пол и раскатились прочь, как шустрые перепуганные тараканы. Луций едва не заорал от досады. Спички, как назло, ломались, не желали зажигаться - Луций чиркал ими, но вместо искр летели лишь сломанные щепки, словно он остругивал ножом полено. Наконец, одна все же издала огненный плевок и вспыхнула - Луций упал на колени и ползал по полу от одного блестящего кругляша к другому. Огонь неумолимо пожрал древесину и впился в его пальцы. Луций отшвырнул спичку, она канула куда-то в неметеный пол и осветила изнутри щелястые доски.
Внизу с шумом распахнулась дверь и Луций по звуку петель узнал дверь хозяйской половины. Он подхватил с пола отцовскую накидку и сунулся в щель за сундуком. Кирка была там, но вытащить ее Луций не смог. Сначала показалось - она зацепилась за что-то. Луций крутил ручку так и сяк, но она застряла намертво. Тогда он ухватил сундук за окованный угол и развернул его, грохоча дном по полу. Скрипнула кровать за стеной. Шлепки босых ног выкатились в коридор. Рыча от усилий, Луций все толкал и толкал неповоротливый сундук, надвигая его на дверь. Наконец один из углов стукнул и уперся. Луций рывком налег за сундук и развернул его, полностью перегородив дверь. Сквозь щели у косяков было видно уже пламя светильника, что несли по лестнице снизу.
Зычный голос господина Шпигеля, поднимался следом, вспучиваясь, как тесто из квашни.
Луций снова ухватил кирку - теперь цепляться ей было не за что. Пальцы лишь шаркнули по рукояти, когда он пытался подхватить ее с пола. Дело было не в узости щели - кирка весила много пудов. Луцию удалось поднять ее и проволочь пару шагов и она вновь упала. Доски хрустнули от удара. Дверь в его комнатушку уже ходила туда-сюда, прижатая сундуком. Луций!... Луций, стервец... Это что такое?... Открой, слышишь. Это тетка Хана. Луций закусил губу. Старая сволочь... Когда же ты сдохнешь?... Он снова схватился за кирку, стиснув рукоять до древесного треска и поднял тяжесть обуха до пупа. Ему удалось проволочь ее почти до подоконника. Там он ее снова уронил. От потери сил и злости на самого себя подкашивались ноги. Идиот. Дуралей проклятый... Чего тебе это золото далось. Ее, ее надо было хватать в первую очередь. Что теперь? Теперь кирка его наказывает, - понял он... - наказывает, что предпочел ее золоту. Вот дурак... На что ему золото?... На что ему благо земное?... Сбиваясь и путая слова, он твердил это про себя. На кой мне благо земное, если стою на земле ногами?... На кой мне злато и серебро и сдобные хлеба, если в утробе земной уже тлеет моя плоть. На кой мне людская молва и людской почет, если Глиной жив я и в Глину мне уйти?... Слова молитвы, вспоминаясь сами собой, прыгали во рту, как камешки в горсти. В дверь тарабанили уже не переставая. Господин Шпигель ревел где-то совсем рядом, иногда Луцию чудилось - над самым ухом. Он схватил кирку снова и закричал от натуги, взваливая ее на подоконник. Прости мятежный дух мой, как прощаешь тело мое. Он глянул за окно и обомлел - мостовая под окном была пуста, Кривощекого и след простыл. Луна сместилась в сторону, окончательно утонув в мешанине заборов, широкая полоса ее света, обжатая частоколом досок, разделилась теперь на несколько узких лент, лежащих на мостовой. Луций поперхнулся, увидев, что одну из лент перегораживает чья-то тень. Он в испуге отпрянул, и отдышался, прижимаясь щекой к стене, и убедил себя в том, что это Кривощекий... Да, Кривощекий - не выдержал и отошел туда, оттуда сподручнее будет дать стрекоча. Точно - Кривощекий. Он набрался духу и снова выглянул - тот, стоящий внизу оставался во тьме и виден не был, но тень его, зыбкая, сухая и необычайно длинная - точно не принадлежала Эрвину. Трепетали полы халата.
За дверью рев господина Шпигеля достиг самой высокой ноты. По долетающим сквозь дерево фразам было ясно, что дело худо, речь шла о "выметайтесь вон, голодранцы" и "чтоб духу вашего"... потому тетка Хана бросалась на дверь с той яростью, с какой некормленая свинья бросается на ограду хлева. Луций, сукин сын. Это голос матери. Открой... Он затравленно оглянулся и снова сунулся в окно.
Сороват, высокий как дерево, корявый как валежина, стоял теперь в шаге от крыльца. Тень его косо ложилась на каменную стену дома и рябила, словно поверхность лужи, обдуваемая ветром. Мелкие и частые волны пенной черноты то сморщивали ее, то расправляли снова. Замерев, Луций смотрел, как тот шагнул вперед, оказавшись перед самой дверью. Луций лихорадочно думал о щеколде - задвинул он ее за собой или нет... Оказалось, задвинул - сороват тронул дверь ладонью, и она лишь чуть шевельнулась, металлический язычок щеколды утробно звякнул. Сороват отвел ладонь и сделал какое-то движение - коряга руки напряглась, пальцы сделались узловатыми сучьями... Дверь вдруг дрогнула, как живая - шевельнулась на петлях. Луций смотрел, зажимая рот, чтобы не заорать. Внутри дощатой обвязки зародился нарастающий треск, рейки наличника мгновенно скрутились, как заусеницы, дверь словно раздалась в ширь, выпячивая дощатую грудь - потом треск и хруст рвущейся щепы ударил, как пушечный выстрел. Яростными брызгами сыпанули гвозди. Дверь, скомкавшись как оберточный лоскут, ринулась внутрь дома и - было слышно как содрогнулись стены - ударила о перегородку... Вопли тетки Ханы, и рев господина Шпигеля смолкли разом - словно задули свечу. Шлепки шагов гурьбой заторопились вниз по лестнице. Пламя светильников в щелях задергалось и поблекло. Потом стало слышно, как господин Шпигель заорал внизу на кого-то. Старушечий хриплый басок тетки Ханы вторил ему, прыгая, как на ухабах.
По этим крикам, вернее по зарождающейся в них истерике, а так же по особому зловещему деревянному скрипу там, внизу, Луций понял, что сороват вошел в дом.
Он заметался, как птенец в подожженном гнезде - панически и бестолково. Слишком поздно делать хоть что-то. Кирка была по прежнему неподъемна и нечего было думать - выбраться с ней из окна. Он расшибется насмерть, если попробует - как та старуха, влекомая Зовом, что не успела выйти через дверь. Вывернутая нога, сломанный хребет. Пятно крови, нехотя расползающаяся из под тела. Ворох пестрого тряпья.
Прошу, сказал он кирке, падая перед ней на колени. Пожалуйста, прошу... Он не знал толком, чего просит, но прислушался - словно кирка и впрямь могла бы ему ответить. Но она продолжала молчать, оставаясь все тем же угловатым и неподъемным куском железа на деревянной рукояти. Лежала, тяжестью своей выворачивая подоконник.
Внизу вдруг пронзительно закричала тетка Хана.
Луций обмер.
Крик взвился вверх, облетел коридоры дома, достиг каждого угла и закоулка. Он длился и длился, нескончаемый, отчаянный, доводящий до звона в ушах. Просто не верилось, что внутри этой старой кошелки умещалось столько сил для крика. Казалось, продлись он еще хоть миг и по всему дому начали бы лопаться зеркала и стеклянные вещи. Но крик оборвался. В один момент. Эхо еще металось, тыкаясь в слепую в деревянные перекрытия, но крика не было больше. Вместо него поднималась снизу, клубясь как тяжелый угольный дым, мертвая тишина. Луций почувствовал, как разом пересохло в горле. Тишина все наползала, и проклевывались из нее, все нарастая, сухой треск и грузная поступь - словно нарочито дубасили по полу деревянными башмаками. Опять что тяжело упало и рассыпалось - с грохотом. Коротко и задушено вякнул басок господина Шпигеля. Луций ждал, но вскрик не повторился. Вместо него снова раздался треск - по дому шел кто-то огромный.
И тогда Луций ощутил вдруг - если он сейчас не сделает что-то, если останется на месте еще хоть чуть-чуть, этот огромный поймет, где он, Луций, находится. И он будет тогда в его власти, весь на виду, словно жук в комке смолы. Подходи и бери. Он отчаянно метнулся и зацепил ногой глиняную бутыль у стены. Она опрокинулась, гулко брякнув и покатилась по полу. Кирка в его руках отяжелела вдруг во стократ - он не выронил ее даже, она просто рванулась из рук. Глиняный бок бутыли только хрупнул под ней. Словно яйцо раскололи - влажно хлюпнуло что-то густое и вязкое. Сразу же обильно повалил дым. Доски пола изогнулись с хрустом, словно черви, которых обдали кипятком. Несколько густеющих капель попали Луцию на штанину - ношеное сукно сразу же почернело, осветившись тлеющим волокном. Запахло паленым волосом от ноги. Шипя от боли, он доволок кирку до двери, отпинал в сторону сундук, выглянул в коридор. Никого. Он тащил кирку, обхватив локтями за обух и прижимая к груди, рукоять при каждом шаге нещадно лупила его по голени. Пол коридора вдруг дернулся под ногами, доски свела мгновенная стремительная рябь. Луций не удержался и повалился на стену, чиркнув по ней железным острием. Прыгнули длинные искры. Он бросил панический взгляд в сторону лестницы - скособоченные упавшие перила, расщепленный обломок какого-то бруса торчал вертикально и конец его мелко подрагивал.
Дверь в каморку тетки Ханы была приоткрыта. Луций кинулся прямо к ней, то и дело сваливаясь на стену и больно ударяясь плечом. Дверь была совсем рядом. За ней белело скомканное белье на кровати и топорщились, наслаиваясь одна на одну, как жесткие крылья насекомого, оконные занавески.
Окно тетки Ханы выходило во двор, а не на проезжую улицу. Под ним хотя бы не было мостовой. Луций торопился вперед, надрываясь под тяжестью кирки. Тот, огромный, чьи шаги крушили настил внизу - заметил его. Луций почувствовал это как озноб между лопатками. Кожа на затылке съежилась - дряблая картофелина вместо головы. Пол коридора прыгнул в сторону, взбесившись. Листвяной поземкой из под ног шарахнулись ожившие доски - Луций каким-то чудом умудрился не упасть и не переломать ноги. Дверь в каморку вдруг мотнулась перед его лицом, закрываясь. Сердце упало камнем, но что-то помешало ей захлопнуться, только по нарастающей ломоте в плечах Луций понял, что умудрился в последний момент приподнять и сунуть вперед кирку. Она торчала распоркой в щели, впившись острием в косяк, а обухом в полотно двери. Луций зажмурился и юркнул под ней, стукнувшись попутно лбом о рукоять. Протиснулся в щель и, выворачивая корни суставов, выдрал кирку следом за собой. Челюсть двери бессильно клацнула, не дотянувшись. Пола просто не было - штормящая пучина досок содрогалась на упирающихся гвоздях. Постель тетки Ханы, распахнутая навстречу. Брюдечко с Дарами Глины в изголовье - камушки, пестрые, как яйца перепелов. Край блюдца хрупнул под ногой. Долой полетели занавески. Луций двинул киркой плашмя по оконному переплету и стекло, сверкающими брызгами - словно воду выплеснули из ведра в серебряный лунный свет - хлынуло наружу... - Стой, Бача!... - голос соровата, столь же трескучий, как вопль раздираемого полена, налетел сзади и полоснул - по ушам, по спинному хребту, по воле. Луций затрепетал, сидя на подоконнике, выставив одну ногу в ночь. - Стой, Бача!... - зрение вдруг исказилось - внизу, за окном, был тот самый город, проросший сквозь тончайшую скорлупу яйца, жидкое содержимое которого давно изъели мясистые кольчатые червы, перетолкли костяными наростами глоток, пропустили через мясорубку изогнутых кишок и извергли обратно, внутрь скорлупы. Город жался к поверхности, на вид такой незыблемой и прочной, а на поверку - тонкой корке, под которой бороздили собственные испражнения гигантские гибкие тела... - Стой, Бача... - скорлупа уже шла трещинами, яйцо дробилось и текло, но город не знал этого - город верил в свои мостовые, в их пыльный камень, верил в фундаменты своих домов, в чешую заборов и крыш, в густой спутанный волос ячменных полей, в камень, в железо замков и ружей. Город не верил, что вековые дубы, коим поклонялись сороваты, уже макнули свои корни в ту зловонную жижу, коия распирает этот мир изнутри, а потому знают всю правду, город не верил, сколь тонка скорлупа, придающая миру его привычные очертания, сколь глубоки и зловонные его недра, какие мрачные силы, каких чудовищных и жестоких богов таят они в себе. Город спал, погруженный в мелкое забытье, трепетал веками редких освещенных окон, город топил свои мелкие страхи в вязкой сонной кисее, вздрагивал от звонкого стука копыт поднятого по тревоге жандармского караула, что несся сейчас по Громовому тракту, выворачивая на Тележный... вздрагивал, и поспешно переворачивался на бок, натягивая потные одеяла теснее на уши... - Стой, Бача!... - голос-треск, голос-хруст, голос-шелест, обволакивающий, поднимающий высоко-высоко, где кроны деревьев, пышные и тенистые, возносясь на ветру, удаляют души Спасшихся от Гноя земли, от Трясины зловонной, поселяют их на ветвях тонких, на ветрах теплых и ласковых, где качают и качают их под яркими звездами... - Стой, Бача... - говорил старик из шелеста молодой листвы и аромата клейких почек, становясь, однако, расплывчатым и зыбким, как болотное марево. - Не играй игрушками богов, Бача... Не верь тем, чьи слова и мысли слеплены из грязи. Отдай, что имеешь, но не сможешь удержать... Как не сможет топкий берег удержать бурный ручей, как не сможет сухой песок удержать воду, как не сможет рука ребенка удержать горящий уголь... Отдай... Отдай... - голос входил в Луция и тек сквозь него талой водой, царапая берег кусочками быстрого льда, и все размывая и размывая мягкое илистое дно... Что тебе там - в сырой и темной утробе земной, что тебе там - во тьме Колодца, откуда тянет лягушками и толченым камнем, что тебе в этих жадных глотках, в этих пахучих ноздрях?... - Отдай, Бача... - Спаси себя, и приобщись... Омойся от Глины, оторви свое грядущее от уготованной ему ямы, вознесись и качайся на тонких ветвях под ласковым ветром... - Отдай, Бача, покуда в силах отдать... - Отдай, Бача... - голос этот, смывая со дна пласт за пластом, зацепил вдруг что-то в глубине, забурлил, закружился быстриной, торопясь исправить и затянуть илом, но не успел - обнаружилась под топким илом угловатая твердь валунов, они вспенили поток и встали наперекор ему, исходя тяжелыми фразами, словно пузырями - ... Помни, Помни... - твердил голос внутри. - И соль, и пот, и кровь... и семя... Служи своим богам... Не верь... Не бойся... Не отдай... - Отдай, - взвизгнул сороват... - Отдай немедля... - Больше не было уговоров, не было суления наград, только ломка, только борьба, только беспощадная схватка. Луций орал, захлебываясь криком, пока эти двое, сцепившись внутри его головы, рвали и тянули его, маленького и бедного, Луция с Ремесленной, сына своих родителей, не щадя и не жалея - к себе... к себе... к себе...
Грохотало сердце, сплющиваясь о ребра, рот был полон слюны и крови, сырую картофелину головы стискивали в кулаке, давя соки.
Было адски больно...
Он бился на подоконнике, среди заусенец битого стекла, не чувствуя порезов.
Больно...
Единственное о чем мог думать Луций, и единственное, о чем он мог кричать...
Больно...
Он оттолкнулся от подоконника и бросил себя вниз, во тьму - вовсе не делая выбор, а спасаясь от боли...
Только по чистой случайности кирка, стиснутая в судорожную охапку, осталась с ним.
Он слышал краем уха разъяренный визг соровата, чувствовал кожей острые когти пальцев, метнувшиеся к нему... Все это не имело уже никакого значения... Луций падал...
Ночная земля распахивалась перед ним...
Лунный свет серебрил пухлые валы чернозема, заполонившие двор. Земля была мягка, как пух. Земля была тверда, как камень. Земля была такой, какой желала быть, и никакой Луций не смел ей указывать. Земля могла отринуть его и тогда он расшибется вдрызг - брызги его ничтожной жизни выплеснутся сквозь дыры, сквозь прорехи лопнувшего тела. Или земля могла принять его, распахнуть объятия и он уляжется в нее, как чадо уложенное заботливой матерью. ... Служи своим богам... - удовлетворенно изрек голос внутри и тело Луция грянуло оземь...
Что-то хрустнуло в нем. Что-то лопнуло и пролилось - горячее, бодрящее. Удар был силен, но куда мягче, чем ожидалось. Он увидел собственные ноги - высоко подпрыгнувшие. Комья земли взвились в воздух и посыпались сверху, лупя по лицу и запорашивая глаза. Луций лежал, ожидая, когда это закончится. На стоны не было ни сил, ни повода - удар выбил из Луция не только весь воздух, пригодный для стона, но и всю боль... Он просто лежал, пустой, как вылущенная скорлупа и такой же легкий.
Громада дома нависала над ним, пустое окно из которого выпал Луций, было страшно высоко. Где-то в небе. Болтался на ветру угол уцелевшей занавески. Луций не увидел в окне соровата, ни даже его длинной тени - из окна, пятная копотью стену, вдруг дохнуло огнем. Пламя было алым и горячим. Затрещала занавеска, искря и скручиваясь, мгновением позже пламя пожрало ее без остатка. Столб огня все креп, все набирал силу - он был уже не чадным выдохом, а факелом, достающим до неба. Кузнечным горном, в огне которого испарялись низкие тучи. Пламя ревело - едва слышно лопнуло стекло в следующем по счету окне и напор огня, извергшегося оттуда, выволакивал наружу пылающие обломки вещей.
Что-то мягко ткнулось в его ноги, Луций повернул голову - посмотреть, что это. Щуплая серая фигура копошилась, пытаясь обхватить его под колени. Потом Луций почувствовал, что его тащат за ноги - волоком. Он попытался отбрыкиваться, и увидел, что это Кривощекий. Вот как, с удивлением подумал Луций. Не смылся, выходит...
Кривощекий Эрвин выпустил его ногу и упал - словно провалился куда-то во тьму. Луций собрал последние силы, чтобы пошевелиться. Очень не хотелось, чтобы его волокли по земле, как мешок.
Кирка! Он вспомнил вдруг и его словно ошпарило. Кирка где?! Он дернулся так сильно, что ему удалось сесть. К великому облегчению кирка была с ним - он так и прижимал ее к груди. Она была скользкая от крови - на его руки словно натянули алые перчатки, из пропоротых рукавов отцовской накидки так же сочилось. Тьма шевельнулась и выпростала из себя бледную рожу Кривощекого.
- Хозяин!... - лицо его сминалось и растягивалось как пергаментное, вены надувались на шее. Луций понял, что Кривощекий орет что есть силы, но из-за рева племени едва различал ни слова.
- Хозяин!...
- Встать помоги. - велел ему Луций, но Кривощекий только придурковато захлопал глазами. Тогда Луций сложил пальцами стоящего человечка и показал, как тот ходит. - Встать помоги, говорю...
Кривощекий кивнул и, ловко просунувшись Луцию в подмышку, принялся тянуть. Стоять было очень трудно, ощущалось почему-то отсутствие коленей. Ноги подгибались когда хотели, и как хотели. Земля все еще была упругими волнами. Луций отдышался, опираясь на Кривощекого, как на костыль. Сразу несколько стекол верхнего этажа вынесло пламенем. Теперь дом напоминал зажженную спиртовую горелку - языки огня венчали его крышу по всему периметру. Тяжелые клубы багрового пламени перекатывались, видимые сквозь нижние окна. Из пролома парадной двери, которую высадил сороват, валил дым и ложились на мостовую блики подступающего огня.
Враз, словно опомнившись, заголосили молчавшие до сих пор собаки. Со стороны Тележного забренчал глухой, словно мятое ведро, пожарный колокол. Не двигаясь с места они стояли и смотрели, как каменная скала огромного доходного дома, исходит огнем и жаром, словно гончарная печь.
- Ты здесь все время был? - спросил Луций, наклонившись к уху Эрвина, к его поганой щеке.
- Все время, Хозяин... - закивал тот. - Кто-нибудь выбежал? - спросил Луций. - Оттуда...
Огонь выкатился из парадного и с треском принялся терзать деревянное крыльцо. Облако искр взмыло и полетело, кружась. Черным сухим дождем падала сверху опаленная мошкара.
- Нет, Хозяин... - теперь Кривощекий мотал головой, не очень-то доверяя голосу.
Что ухнуло и сместилось под самой крышей, где сходились черепичные пласты. Снова метнулись в небо снопы искр, словно снялась с крыши перепуганная воробьиная стая. Кровля тяжело просела на один бок, мгновение удерживалась, колеблясь и балансируя, потом поползла - складываясь, проваливаясь внутрь. Обнажился пылающий остов балок. Пламя, торопясь, догладывало последнее деревянное. Споро, как опилки из под пилы лесоруба, летели гаснущие в воздухе искры.
- А... - начал было Луций и осекся... Он хотел было спросить - "А из моих - кто-нибудь выбежал?", но понял вдруг, что Кривощекий уже ответил. Правда, тогда Луций говорил лишь о соровате. О высоком сухом старике, поклонявшемся дереву и оттого столь похожем на дерево. Выбежал ли он? Нет, конечно. Дереву не место в огне, только земля и камень смогут его пережить. Луций скосил глаза и посмотрел на Эрвина - заметил ли тот? Но Кривощекий молча таращился на огонь и в глазах его кроме этого огня отражался лишь ужас, пополам с восхищением...


***



Низкое небо намокло дождем.
С утра над городом собирались тучи, тяжелые и грозные, как орды диких кочевников. Испуганные горожане сдергивали белье с веревок и наглухо запечатывали ставни, ожидая грандиозного ливня.
Но дождь вышел таким же куцым и сдержанным, как скорбь Луция. Просто дождь. Влажное небо и мокрые ноги. Ничего особенного.
Ни луж бездонных, ни чавкающей грязи. Ничего, кроме неуюта и неудобств.
Кривощекий Эрвин крутился поодаль, не рискуя приближаться попусту. Луций гонял его по всяким поручениям. Золото, прихваченное из дома лишним все же не оказалось. Кривощекий обменял его пополам на серебро и медную мелочь, отдав за обмен справедливую меру. Он проделал все довольно чисто, Луций хоть не мог проверить лично, но не особенно сомневался - Кривощекий был явно доволен собой и глаза у него не бегали.
В трактире на Тележном спуске пахло топленым салом и рассолом. Сидели на бочках. Это не показалось удобным - ноги не доставали до пола и скоро затекли до мурашек. Зато крутился в трактире в основном приезжий люд, и прислуга здесь ко всякому привыкла. Одолев минутную робость, Луций погнал Кривощекого к хозяину за низкой скамейкой - подставить под ноги, и Кривощекий без долгих объяснений ее получил.
Оба они замешкались при входе, опасаясь, что в них распознают пацанву и погонят прочь, но обошлось... Луций держался важно и шел вразвалочку, идти по другому не позволяли отшибленные ноги. Длинная накидка скрывала мальчишескую нескладность, кисти рук, сплошь усеянные синюшными следами порезов и обширными коростами, так же не вызывали желания любопытствующих заглянуть под капюшон. Нижняя часть лица, не прикрытая капюшоном - одрябшие щеки, подбородок, весь сморщенный, хотя и безволосый, кончик носа, что заострился и сделался крючковатым - и вовсе делала его похожим на старика.
Кривощекий исправно суетился рядом - как пес на поводке. Ни дать, ни взять - ученик в услужении.
Хозяин трактира заинтересованно взглянул на дверь, когда они вошли, но почти сразу же отвернулся. Они уселись в углу и Кривощекий, шустро сбегав, заказал хозяину печеный козий бок, мясного бульона с луком и мягкого хлеба - пища состоятельного старца. Себе он не взял ничего, хотя нос его трепетал от запахов. Ученик за столом прислуживает хозяину, а уж потом может подчистить его тарелки.
Люди входили и выходили. Задерживаясь на крыльце, опасливо поглядывали на небо. Тучи ярились почем зря - дождь временами начинал падать, рассыпался о черепичные скаты, отскакивал от ступенек крыльца, падал в пыль, собираясь шариками темной ртути. Пухлые заросли полыни, обильно разросшейся повсеместно, лишь пригибали головы, роняя с соцветий жгучую пыльцу. Заборы торчали поверх нее, серели - глухо и безучастно.
Два коренастых мужика - возчики - примостились за столик рядом. Тяжело зыркнули в сторону Луция, завидя, как болтаются в полусажени от пола его ноги. Присмотрелись к тарелкам, к хлебным ломтям, супнице из белой глины. Луций выразительно щелкнул пальцами и указал Кривощекому подставить скамейку. Возчики хмыкнули и потеряли к нему интерес. Терпкий и густой запах лошадиного пота шел от них. Оба были неровно, словно наспех, острижены и умеренно бородаты - на космах резко выделялись следы ножниц. Тот, что сидел ближе, был одет в войлочную расстегайку, перепоясанную куском вожжи.
Жрали они такую же гадость, в какую и одевались - дрянную жареную колбасу, нашпигованную чесноком вместо жира. Хозяин не подал им тарелок, а положил на стол тяжелую, как могильный камень сковороду, на которой скворчало и брызгало.
Они молча начали жрать - наперебой тыкая вилками. Потом, словно врага, прикончив первый голод, насупились и склонили друг к другу озабоченно наморщенные лбы.
- Плохо... - сказал тот, что носил расстегайку. И второй согласно кивнул.
- Совсем плохо все... - не унимался первый. Он словно выманивал товарища на откровенность, но тот больше жевал да помалкивал. - За мешок овса уже две серебром берут. Куда уже? Лошадь вон уже дороже прокормить, чем самому наесться... А ей что - она опустит морду в торбу, полмешка и нет... Хоть в трактир ее води...
- Ладно тебе, полмешка-то... - не выдержал наконец второй. - У меня обе полмешком сыты.
Первый только отмахнулся от него - не о том, мол, речь. Не о том. А о чем? Да не знаю... Что-то паршиво тут становится. Был город, как город, а в этот раз с обозом сюда пришли - не так все. Бурьяном везде поросло. Улицы стоят, как просеки. Поля сорняком затянуты. Второй раз сеять пора, а народ не сеет. Пожар за пожаром. Красные петухи словно из земли родятся. За Овражьей, давеча, полгорода сгорело... Да ладно тебе - полгорода... Да не о том, не о том... Доходный дом сгорел прошлой ночью, прямо на Ремесленной. От коновязи видно было, как полыхает. Огонь нет-нет, да как окрасится синим... Словно Приговорили дом-то!... А мож и Приговорили? Откуда?... Да брось, ни одного Духовника рядом не было. Жандармы, и те лишь потом подоспели. Народишко набежал с ведрами, а что делать не знает - то ли тушить, то ли пятиуглиться... Так и стояли, пока крышу не повело... Луций слушал, безучастно жуя печеную козлятину. Он уж и забыл, когда в последний раз выпадало есть что-нибудь, кроме крупяной похлебки, но вкус мяса оставил его равнодушным. Вот оно как. Увидев было тарелку, Луций запаниковал, что начнет хватать куски не жуя, и тем самым себя выдаст. Сидел и уговаривал себя терпеть, не терять степенности. А на деле же - через силу и с видимым отвращением ковырял вилкой. Лакомое блюдо - молодое мясцо, сочное, пропеченное, полная серебряная мера уплочена, покойный Орох вполне согласился бы умереть за такое еще раз - а вот не лезло внутрь. Луций жевал и сглатывал, словно выполняя неприятную работу. Край капюшона нависал над глазами, как полог, из-под него Луций мог спокойно озирать трактир, не привлекая внимания. Возчики говорили, ерзая ногами в стоптанных сапогах. За голенищем у одного Луций заметил костяную рукоять ножа. - Так говоришь - неладное творится? - спросил этот, с ножом.
- А я смотрю, кум, ты - словно на одно ухо ослеп, да на один глаз окривел... - сказал расстеганный. - Вроде смотришь вокруг, а не видишь...
Возчик промолчал, выскребая хлебной коркой край сковороды. - Зря ты чужеземца в город привез! - сказал тогда расстеганный. Сунул пятерню в густой волос на груди и поскреб там, выразительно покряхтывая. - Это ж Болтун, чистой воды Болтун...
- В степях нету Болтунов, - поправил его второй, - в степях Шептуны... - Да как хочешь... - обиделся первый.
Возчик с ножом задумчиво покрутил перед глазами хлебной коркой, потом рассмотрел гарь на ее боку и швырнул в сковороду.
- И чего? - вопросил он, придвигаясь еще ближе. Луций теперь с трудом различал слова. - Ты как знаешь, кум. - сообщил расстеганный и беспокойно оглянулся... - Ты как знаешь, а я бы не ждал, пока здешняя хмарь мне печенку не проест...
- Чего? - удивился второй. - Пока злой ветер за ворот не намел... - пояснил расстеганный еще более загадочно.
- Слушай, кум, ты можешь нормально сказать?... - рассердился второй. - Свои ж люди, чего темнишь-то?...
- Валить надо! - зашипел расстеганный, наваливаясь локтями на стол. - Валить отсюдава... Собирать обоз, просить у Урядника грамоту на выезд и в дорогу... - Груза же нет. - удивился возчик.
- Ну... - уклончиво сказал расстеганный. - Как нет?... Есть немного. Гончары свои побрякушки пакуют. Поторопить их, так к полудню и отъехать успеем. Я договорился уж...
- Договорился? - переспросил второй, зло прищуриваясь. - С каких пор, кум, ты за весь обоз договариваешься?!
Расстеганный несколько скис, но напора не убавил. - Да какое там - договариваешься? Какое - за весь обоз? Я так только - за свою телегу им сказал. Они копаются, соломы на горшки свои накручивают, всю подстилку извели. Я и напустился. Когда, говорю, закончите. Они отвечают, мол, за полудень увяжем все. Я и сказал - чтоб к полудню было готово. Так, припугнуть, чтоб не спали. Я же не с мастером ихним говорил, с трудягами... - Клиентуру распугаешь. - сказал возчик не совсем понятно.
Помолчали оба.
- А чужеземец? - сказал возчик с ножом. - Он же за оба конца заплатил, и за каждый день стоянки. И вещи его... Полвоза его сундуком занято.
- А ты, кум, сгрузи сундук-то... - вкрадчиво предложил расстеганный. - Сгрузи на Стоялом дворе, да сдай хозяину. Мол, в дорогу надо, а владелец запропал куда-то... А я - подтвержу.
- Чего мелешь? - спросил возчик строго, однако не очень уверенно. - Я - обозный старшина, я словом дорожу! - Да мы все дорожим. - не стал спорить расстеганный. - Слово-то, как известно, не воробей... Вылетело - топором не вырубишь. Только ты, кум, воробья тут когда последний раз видел?
- А? - насторожился старшина.
- Мухоты да комарья сколько, заметил? Лошади глазами болеют, ноздри все поизъедены. Страдают, лошадки-то... Вчерась, когда доходный дом горел, нанесло на коновязь дурного дыму. Лошадь, у Луки вон, хватанула видать... Вся в поту, поджилками трясет. Лука утром ходил вокруг нее, говорит - плохо дело, пот скользкий совсем, словно мылом обмылили. У Матфея лошадь споткнулась, едва без копыта не осталась. Сунулся он с возом между двух домов Приговоренных. У них здесь и не понять уже, где можно ехать, где не можно. Дом приговорить, что репу из грядки дернуть. Целый квартал вон - бурьяном зарос. Теперь еще вон - на углу домик кузнеца какого-то. Доходный дом, что вчера горел - через дорогу стоит, значит и по Ремесленной уже не езди. И купеческий особняк еще, через дворы наискось. Этак на полгорода уже чумное пятно. Жандармы людей выселяют, у людишек огороды отняли - чтобы новый тракт топтать. На старом-то бурьян уже сквозь мостовую лезет. Фома ночью по нужде ходил, да забрел полюбопытничать. Клянется, что от булыжника только треск идет, словно орехи колют. А ты, кум Симон, говоришь - слово, слово...
- Слово же... - упрямился старшина.
Луцию показалось, что упрямится он больше для виду.
Кривошекий мелькнул рядом и Луций жестом подозвал его. Не совсем удобно иметь помощника в мальчишечий рост, подумал он при этом. Когда сидишь на высокой бочке, подставив под ноги скамеечку, Эрвину нет нужды наклоняться, ловя ухом распоряжения хозяина - слушает, стоя прямо, как равного. Он с неудовольствием поморщился. Кривощекий, однако, что-то такое в голосе Луция уловил - умудрился вытянуться и скрючиться, кивал головой так часто, что казалось - только почтительность удерживает его на месте, не то - давно бы сорвался и умчался все немедленно исполнить. Луций взмахом руки отослал Кривощекого, демонстративно кивнув в сторону возчиков. Те заметили жест и напряглись. Расстеганный обеспокоенно зашарил по столу, старшина Симон незаметно свесил руку и подтянул сапог поближе - так, чтобы раструб голенища был в пределах досягаемости.
Луций даже подумал - метнись сейчас Кривощекий к двери, возчик без раздумий саданул бы его ножом под лопатку. И, скорее всего - так бы и случилось. Кривощекий, конечно, не стал рисковать - сунулся прямо к ним, заходя со стороны расстеганного.
- Уважаемые господа, - услышал Луций. - Мой хозяин хотел бы угостить вас... Он все делал правильно. Коротко поклонился и плавным торжественным движением представил Луция, сидящего на бочке. Тот высокомерно пожал губы, сделав неопределенный жест вилкой. Даже сам господин полицейский Урядник не усомнился бы сейчас в его солидности.
Лица возчиков дрогнули - словно рябь пробежала. Расстеганный, выждав едва заметного кивка старшины, буркнул что-то Кривощекому, правда уже в спину. Старшина Симон оставался настороженным, хотя и расслабился немного - по крайней мере вернул руки на стол, прекратив оглаживать голенище.
Кривощекий исчез. Возчики смотрели на Луция через стол, взгляд их был слишком пристальным - Луций тотчас выразил свое неудовольствие, постучав вилкой о грай глиняной супницы. Подошел хозяин трактира, переваливаясь с ноги на ногу, и одышливо отдуваясь на ходу. Почтительно кивнув Луцию, он поставил перед возчиками две запотевшие кружищи. Те, помедлив, взялись за них, облапили, надвинули поверх свои бороды.
Резкие их гримасы понемногу разгладились.
Луций с удовлетворением наблюдал за этой метаморфозой. Перестав спешить, они цедили пиво, взгляды их довольно споро менялись от недоверчивости к явному одобрению. Они переговаривались между собой, почти полностью перейдя на артельный язык возчиков - дополняя скудный набор слов кивками, пожиманием плеч, взлетами бровей и прочими тайными знаками.
Должно быть, гадали - в какого рода услуге нуждается этот странный низкорослый богатей.
Выждав, пока они ополовинят кружки, Луций снова направил на них Кривощекого.
- Мой хозяин желает договориться о вашем наёме, уважаемые господа!...
- Кто твой хозяин и какую работу он хочет предложить? - спросил старшина возчиков нарочито громко. - Почему бы ему не пригласить нас за свой стол, чтобы мы могли...
Луций выразительно скривился и снова постучал по бокалу.
- Мой хозяин не разговаривает о делах за завтраком, - отрезал Кривощекий, склонив впрочем голову. - Он просит вас дождаться его на выходе.
Они снова переглянулись, после чего старшина пожал плечами:
- Хорошо... Но скажи своему хозяину, чтобы он не завтракал слишком долго... У нас много работы и мы задерживаться не станем...
Он вспомнил вдруг про свою кружку, опустошенную лишь наполовину, и заметно сконфузился.
- Мой хозяин завтракает поздно, но не дожидается здесь обеда. - улыбнувшись, успокоил их Кривощекий.
Он уже освоился со своей ролью, и чувствовал себя как рыба в воде.
- Наши намерения серьезны. Хозяин предлагает вам залог прямо сейчас. Он выложил перед старшиной несколько монет медью - достаточно чтобы заинтересовать, но слишком мало, чтобы разжечь соблазн сгрести деньги и смыться.
Возчики молча дохлебали пиво и вышли, расплатившись за жареную колбасу парой монет из числа только что так нечаянно заработанных. Хозяин трактира смахнул их в карман фартука и принялся скоблить стол, смахивая гарь в остывшую сковороду.
Кривощекий, следуя знаку Луция, прилепился к нему с расспросами. - Нет, они не местные, - ответил хозяин. Бас у него под стать фигуре, нескладный и медлительный. - Но я их знаю. Тот, что в телогрейке - это Уда, у него сивая кобыла. Скользкий тип... Другой - старшина обоза, сейчас его зовут Симоном, хотя раньше называли Петр...
- Почему? - спросил Кривощекий, но хозяин только усмехнулся в ответ.
- Нет, они не работают на Храм... Возят дерево и лущеный горох с Дальних Хуторов. Обратно везут муку, сукно и всякую гончарную дребедень. Ничего серьезного... Появляются у нас пару раз за месяц на неделю-полторы. Коней держат на Стоялом дворе и живут там же. Четвертая коновязь... Спасибо, добрые господа...
Он сгреб рассыпанную перед ним мелочь и уплелся к себе, шлепая пятками.
Луций задумчиво смотрел ему в след.
Значит, сказал он себе, четвертая коновязь... Сивая кобыла, и рядом еще пара - два битюга с пегими гривами, у одного обрезан хвост... Вроде бы он уже видел эту пару у входа в трактир... Чужеземец... Тяжелым маятником внутри качнулась злоба. Наверняка, это сороват... Да, точно он... Много ли теперь ходит по округе чужеземцев?... Значит, это они привезли соровата в город... Человек-дерево, слуга трухнявых богов, едва не настигший его и не отнявший силу... Луций почувствовал, как теплеет обух кирки под мешковиной. Стиснул на ней узловатые пальцы, опершись, как на посох. Чего он там привез в своем сундуке? Голос внутри на мгновение ожил, одобряя... Да... Да... Правильно... Свалив дерево, корчуют и пень... обросшая корнями колода - лучшая пища огню. Пусть плети корней, эти ненасытные деревянные змеи, сосущие из Глины сок и силу - корчатся и шипят, как горящие головни сбрызнутые дождем... Пусть ничего не останется после них, только зола, только развороченная земля... Луций стукнул об пол рукояткой кирки, слезая с бочки.
Кривощекий тенью метнулся вперед, распахивая перед ним дверь.
Небо серело сквозь зазубрины карниза. Мухота сновала между редкими дождевыми каплями, без труда от них уворачиваясь.
Возчики ждали, поставив телеги на другой стороне Тележного Спуска. Расстеганный, перепоясанный вожжой Уда, что-то оживленно нашептывал Симону, своему то ли куму, то ли старшине, или кем они там приходились друг другу... Завидев Луция, показавшегося из трактира, они замолчали, выразительно уставясь через дорогу.
Сивая кобыла трясла головой, выгоняя из ушей набившуюся мошкару. Тяжелый конь с пепельно-серой гривой стоял спокойно. В телеге намокала распушенная солома и угадывалось под темной рогожей что-то угловатое и громоздкое.
Обронив невразумительный жест, Луций прошел мимо и они, помешкав, разобрали вожжи и тронули телеги следом. Миновав пару кварталов, Луций свернул в подходящий проулок и так же, не оборачиваясь, двинулся в обход заборов и дровен. Тележный скрип следовал за ним - возчики решили, что прямо сейчас и начнут грузиться. Они даже повесели, перекликаясь за спиной. Раз он не говорит с ними о цене, да еще и легко выложил залог, да еще и пивом напоил - значит не скаред, не смотря на толстый кошель. Нет, что не говори, кум Симон, не все богатеи - жадины. Это те, кто только-только карман набил - те еще к звону в своем кошеле не привыкли, каждый грош считают. Настоящие богатые господа - оне не жадничают. Понимают поди, как трудящему человеку жить тяжело. Они и набавят за старание, а мы им - почет и уважение... С нашим удовольствием... Это явно предназначалось для ушей Луция. Симон молча шагал рядом с телегой, зато расстеганный Уда пел соловьем. Проулок пошел дугой, накреняясь заборами, потом заузился. Они с Кривощеким шли еще по утоптанной земле, возчики же, поспевая рядом с телегами, уже шлепали сапогами по теснящей полыни. Разговорчивый Уда, наконец, примолк.
Они прошли заросший пятак, последнее место - Луций знал это - где лошадь могла бы развернуть оглобли. Дом старого Линча был теперь совсем недалеко - наискось за соседним наделом. Если б не пожар, снесший все, что было не каменное, они бы уже видели островерхую крышу. Углубившись еще на десяток шагов в пространство между задами огородов, Луций вдруг развернулся и быстро зашагал обратно.
Возчики, опешив, натянули вожжи. Пегогривый битюг покорно встал, прядая ушами. Мухота тотчас устроила танец вокруг его морды. Сивая, шедшая следом, встала вплотную, едва не навалившись оглоблей на тележный зад. Старшина Симон, бросил вожжи на дно телеги и шагнул было навстречу, но конь вдруг всхрапнул, дернул ноздрями и попятился прочь от Луция. Симон ошарашенно крутанул головой и кинулся подбирать вожжи... Тпру-пру... - закричал Уда, осаживая свою сивую. Они никак не могли взять в толк, что же так перепугало лошадей. Гривастый все пятил и пятил, выгибая оглобли и отбивая об них напряженные бабки. Передок телеги скрипел, выворачивая шкворни. Тпру-пру... - было видно, как Уда приседает, натягивая вожжи. Сивая мотнула головой, обдав обоих возчиков пеной от взнузданной морды. Телега уперлась ободом в забор и продавила его насквозь - несколько досок, поднимая крупные брызги, рухнули в полынь. Долгожданный треск расщепляемой оглобли вывел Симона из оцепенения. Он смекнул наконец, в чем дело. Выпустил бесполезные вожжи из рук и шагнул к Луцию, наступающему на лошадь...
- Эй!... Ты чего это?!...
- Стой! - велел ему Луций.
Голос тоже был уже не его - скрипучий и злой, как рассохшаяся калитка.
Таким голосом - ворону кричать с могильного холма...
Глаза старшины испуганно прыгнули - он словно стал вдруг меньше ростом. Он пригнулся, едва не до самой земли, пальцы, скрючившись, нырнули за отворот сапога...
- Только попробуй... - сказал ему Луций.
Тот хищно оскалился в ответ.
- А то что?...
- Смелый?! - Луций усмехнулся и увидел, как от этой усмешки дрогнули вдруг колени обозного старшины... - Коняг своих пожалей... Шепну только - падут обе!... Симон дернулся так, словно его ожгли кнутом. Пальцы, сунутые за голенище, окостенели - он смотрел на Луция снизу вверх, подобравшись для прыжка и прикидывая, успеет ли дотянуться до шеи и полоснуть...
Луция словно кто-то вел за руку по темному коридору. Он уже привык к этому и теперь только вслушивался во тьму, ловя каждое движение провожатого. Нужно было сделать ТАК и он сделал - нахмурился и налег на обух кирки, словно вдавливая ее рукоять в землю. Симон не мог видеть, что творится сзади, но вопль Уды заставил его оглянуться...
Пегогривый опасливо переступил копытами, и из под них, утопавших в притоптанной травяной щетине, вывернулся вдруг жирный ком чернозема. Это было столь неожиданно, что старшина Симон позабыл про нож, и кум его Уда позабыл про натянутые вожжи - оба они смотрели на этот черный глянцевый ком, что оплывал, словно комок снега на сковороде, на глазах раскисая и распадаясь. Зашевелилась трава - словно пробежала в ней, задевая хвостом за корни, шустрая крыса. Под ногами лошади зачавкало, как если б месили клину в гончарной ступе, потом битюг испуганно заржал, дернулся всей тушей, норовя переломить оглобли и подняться на дыбы... Копыта его увязли в дороге, погрузившись до самых бабок, облитых теперь жидкой грязью...
Старшина медленно выпрямился, позабыв про нож.
Заскрипел тележный обод, проседая...
Грязь вспучивалась и вспучивалась вокруг него...
- Стой, - несмело сказал Симон, оглядываясь на Луция. - Стой, не надо...
Луций лишь высокомерно приподнял бровь.
С хрустом лопнула ось, вывернувшись из дягтярного нутра. Настил телеги накренился, охапками посыпалась солома.
- Остановись же... Не надо, прошу...
Симон уже кричал и голос его был - то что надо... Сломанный, умоляющий.
- Хватит...
Луций еще раз шевельнул киркой.
Симон вдруг охнул и шарахнулся назад, с усилием выдернув увязший сапог. Земля чавкнула и отпустила - след от подметки быстро наполнялся бурой водой. Следующим шагом он увяз намертво. Рванул сапоги и упал - растопыренными руками в чуть влажную траву.
- Да хватит же... Довольно... Пощади!...
Лежа на боку, он торопливо выпростался из сапог. Размотавшаяся портянка тянулась за ним, цепляясь в траве. Нож выпал, и остался лежать, отсвечивая лезвием, тусклым от постоянного нахождения в потной тряпице. Возчик даже не попытался его поднять. ... слишком просто... - разочарованно изрек голос внутри Луция, и улегся молча на дно.
Конь выпростал наконец копыта из трясины, нащупал ими сухое и твердое... Всхрапнул и переступил обессилено, содрогаясь боками.
Земля перестала зыбнуть, но телега по прежнему стояла, накреняясь на сломанную ось.
Симон сел и нерешительно ощупал землю вокруг себя.
Нож лежал поодаль.
- Подними. - велел Луций, кивнув на нож.
- А? - не понял старшина. - Веревки срежь и на землю поставь...
- А?!...
Обозный старшина беспомощно оглянулся на Уду. Тот оказался более сметлив, а быть может, ему просто не досталось так сильно.
- Вы о сундуке, добрый господин?!
И Симон, сжавшийся как огурец, побитый морозом, обрадованно повторил за ним: - Ах, о сундуке...
Они неожиданно споро подхватились и полезли на телегу. Серая рогожа полетела прочь. Под ней и впрямь обнаружился сундук, огромный и, на вид, немыслимо тяжелый, хотя и без единой металлической детали. Две веревки сходились крестом на его крышке, привязанные за кольца в бортах. Толщиной они были - с большой палец.
Симон попробовал было узел руками, потом, спохватившись, вернулся за ножом. Луций равнодушно смотрел, как тот нагибается за ним. Вдвоем с Удой, натягивая и перепиливая, они одолели веревку. Нож Симон, нерешительно стрельнув на Луция глазами, сунул на пазуху. Сапоги его так и торчали, утопленные в дороге, выступая наружу лишь верхом голенищ.
Луций подогнал их нетерпеливым жестом. Пошевеливайтесь. Они заторопились, путаясь в узлах и мешая друг другу - Кривощекий шумно задышал над ухом и даже хрюкнул, когда Уда придавил Симону пальцы углом сундука. Луций не обратил на него внимания. Возчики, кряхтя от натуги, сволокли сундук с телеги, обхватывая руками, как деревянную колоду - ручек у сундука, конечно, тоже не было. Уронили его в полынь - с треском переломились жесткие стебли. Сундук ухнул оземь и оба они невольно прислушались к шороху содержимого. Судя по весу, сундук был набит камнями, не иначе, по звуку же - пересыпался внутри сушеный горох. Они поставили сундук и распрямились, отряхивая ладони, а звук изнутри все слышался и слышался - что-то сухое, твердое, пересыпалось из угла в угол, скобля о стенки, о дно, друг о друга... Мерный шелест, сухие щелчки и неутихающий треск... Возчики попятились от сундука, как недавно кони пятились от Луция.
- Отойди к забору. - велел Луций старшине.
Тот поспешно метнулся и Уда последовал за ним.
- Стоять там и не дергаться. - пригрозил Луций. - Будете делать, что велено - уйдете целыми и при деньгах. А нет - утоплю вместе с лошадьми.
Он подошел к сундуку - лежа в траве, тот доставал ему до пояса. Этакая неподъемная громадина. Углы, лишенные железных оковок, выглядели слишком обшарпанными. Сам же сундук, был крепок. Крышка примыкала плотно и нигде не было видно ни замка, ни замочной скважины.
Луций распустил завязки и, не торопясь, размотал кусок рогожи, укрывающий кирку. Две дождевые капли упали на обух и короста ржавчины в этом месте потемнела. Он тронул сундук ногой, потом легонько стукнул о крышку рукоятью. Шорох усилился, что-то в сундуке отчетливо зашевелилось. Легкая, еле уловимая дрожь тронула доски изнутри. Вдоль забора повеяло ветром, космы полыни откачнулись, пугнув из своих зарослей угнездившуюся там мошкару.
Тогда Луций примерился и, коротко взмахнув киркой, ударил острием в стык крышки. Что-то хрупнуло, переломившись - словно раскололи орех. Крышка сундука прыгнула, сместившись набок - открылась узкая черная щель. Еще двумя ударами Луций расширил ее, загнал внутрь обух и налег на рукоятку, как на рычаг. Нутряной хруст пугнул любопытствующую мошкару. Крышка поднялась, не удерживаемая ничем более...
Луций наподдал ей ногой, откидывая прочь...
Она перевернулась на потайных петлях и упала в траву за сундук.
Возчики жались к забору. Кривощекий отпятился туда же, но и издали умудрялся вытягивать шею, едва ли не заглядывая через плечо.
Преодолевая невесть откуда взявшуюся робость, Луций стал над сундуком, заглядывая внутрь...
Он только с виду был очень вместительным. Толщина его стенок поражала - не толстые доски даже, настоящий тес, никак не тоньше потолочных балок. Они обжимали нутро сундука, оставляя свободным пространство в локоть длинной и шириной в пару ладоней. Оно было выстлано изнутри темным бархатом, как и крышка сундука. Швы венчались озолоченным витым шнуром - с красивыми кистями по углам.
Шорох поднялся над сундуком, словно пар над кастрюлей, когда приоткроешь крышку. Там, в пушистом бархатном нутре, копошилось что-то - из-за тесноты взгляд выхватывал лишь отдельные детали... Шевелящаяся скорлупа, желтые излузганные семечки. Множество колючих, цепляющих ножек. Трепетание жестких надкрылий. Луция на миг даже замутило. Печеный козий бок, съеденный совсем недавно, попросился наружу. Луций протестующее сглотнул. Сундук был битком набит насекомыми. В этой кутерьме было не разглядеть - какими именно. Что-то вроде жуков, величиной с ноготь. Бесчисленные лапки сучили, цепляясь друг за друга - каждый из жуков остервенело карабкался наружу, стремясь оказаться выше собратьев... те, которым это удавалось, становились видны почти целиком, хотя на фоне прочих лезущих и копошащихся глаз все равно отказывался их различать... потом был короткий миг, состоящий из усилий удержать наверху - колючие лапки проваливались в пустоту между телами, сцеплялись намертво с лапками других, да и сами другие тоже не дремали, лезли наверх, топча и подминая всех прочих. Все это сухое неукротимое кипение, сцепившись воедино, не дотягивалось даже до пределов бархатной тени, так и оставаясь копошиться на дне.
Луций подобрал в траве случайную щепку и, съеживаясь от отвращения, подцепил одного жука, выкатил из бархатной утробы на голое дерево и придавил там. Жук оказался твердым, как орех, давя его, Луций едва не сломал щепку и не упустил. Потом панцирь все же хрустнул и смялся. Луций поддел жука, слабо шевелящего лапками, и рассмотрел поближе. Уродливая рогатая голова, панцирь с неровными швами идущими внахлест. На спине, соединяя слипшиеся надкрылья, висела капелька смолы. И крохотное, вполовину ржаного, семечко было приклеено на ней.
У Луция дрогнуло внутри. Голос ожил, поднялся со дна и полез наружу, расталкивая его собственные мысли. ... Да!... - провозгласил он. - ...Да. Это оно...
Жук на щепке уже замирал, лапки еле-еле шевелились.
Передернувшись, Луций стряхнул его обратно в сундук. ... Да... - повторил голос. - Здесь много семян, они шустрее, они скрытнее, они неисчислимы... Но наше Семя - тверже... Наше Семя жесточе и Всходы его безжалостней...
- Что это?! - спросил Луций внутрь себя.
Голос внутри гулко заперхал, Луций не сразу понял, что он так смеется. От этого смеха сокращалась глотка и вверх под ней поднималась волны судорог - как от отрыжки.
... Потом... - сказал голос, иссушив свой смех и издергав гортань... - Потом... дождись ночи, дождись своего сна, юный Наместник...
Снова ветер хлестнул упругую полынь, шаркнул вдоль заборов. Всхрапнули истомившиеся лошади. Возчики стояли возле них, затравленно озираясь. Подпоясанный вожжой Уда, переминался с ноги на ногу.
... Расти свое Семя... Верь своим богам... - наставительно сказал голос внутри. - Чужые всходы поли... Чужому семени не давай коснуться почвы...
Луций оглянулся на возчиков, беспокойно топчущихся.
- Подойди сюда...
Они заозирались друг на друга. - Ты, который с ножом... - велел Луций.
Старшина Симон беспомощно опустил руки.
Делая крохотные, по полстопы за раз, шажочки, он двинулся на зов, без конца оглядываясь на кума. Расстегнутый Уда смотрел отсутствующе. В глазах его Сивой и то было больше сочувствия.
Ожидая, пока Симон приблизится, Луций сунул руку в прорез своей накидки, проник под нее, нащупал на поясе притороченный кисет. Извлек его и развязал, потом - протянул руку за спину, отломил одну из полынных метелок и растер ее в пригоршне. Жесткая шелуха ранила кожу. Луций осторожно сдувал ее, роняя сквозь пальцы. На середине ладони оставалась тяжелая, красящая складки кожи зеленым, пыльца. Добыв ее достаточно, Луций зажал кулак и вытряхнул из кисета на другою ладонь толику пепла, что наскреб с земли в доме старого Линча. Старшина Симон, уже подошедший было, догадался, что это такое - шарахнулся прочь, едва не припустившись бежать.
- Куда?... - нахмуриваясь, осадил его Луций. Тот сжался в комок и вернулся, остановившись напротив. Плечи его подрагивали.
Тогда Луций хлопком соединил обе ладони, смешивая содержимое правой и левой. Какая-то часть ядовитого пепла вылетела наружу и повисла тонким облачком на ветру. Симон перхнул горлом, перестал дышать и стоял так несколько мгновений, сдерживая мучительный кашель. Потом не выдержал - закашлялся в пригоршню, укрывая лицо руками. Борода его топила в себе ладони, а плечи ходили ходуном. Луций высыпал из ладоней все - внутрь сундука. Шелестящее копошение замерло на миг, потом вскипело с новой силой.
Симон кашлял, выворачивая натугой легкие. Щеки его пошли пунцовыми пятнами.
- Дай нож свой и плоть свою... - велел ему Луций.
Тот уже словно не понимал, что от него хотят. В перерывах между кашлем и хрипами, сунул за пазуху и зашарил там, потом протянул нож костяной рукояткой вперед.
Луций накрыл его руку своей, получилось это с трудом, мосластый кулак возчика лишь самую малость уступал копыту его пегогривого. Но от прикосновения щуплых пальцев Луция, кулак его послушно сжался вокруг лезвия. Луций потянул рукоятку ножа к себе и он выдвинулся со скоблящим звуком, словно из ножен, рассекая по пути дубленую кожу ладони. Возчик покорно терпел, выкашливая из себя стоны. Кровь тонко брызнула на накидку Луция, на отворот капюшона, часто закапала и, наконец, полилась ручьем. Придерживая старшину за крепкое запястье, Луций направлял эту кровяную лейку. Возчик дергал рукой и много крови пролилось бесцельно - на крышку сундука, на землю вокруг него, багровыми кляксами легло на внешние стенки. Но попало и внутрь - в сундуке заскворчало, будто плюхнули жира на сковороду, знакомый синеватый парок заклубился, возносясь, жарко лизнул щеки и ноздри. Обозный старшина сложился вдвое, переломленный кашлем и Луций жестом отпустил его прочь. Симон был больше не нужен.
Запятнанный кровью нож Луций небрежно швырнул ему в след.
В сундуке уже кипело, вспениваясь и загустевая. Вязкая масса, родившаяся от смешанных его руками трех сущностей мира - усмиренного огнем праха, семени мира сухих, стоящих словно живые, и крови, пролитой покорно - этот горький пахучий мед, от которого не отмыть рук, от которого не расклеить глаз и рта не разлепить, которым и поджигают двери Приговоренных, ибо только смешением этих сущностей и дышат боги... Дыхание богов опаляет, рев их голосов внушает трепет... Жар их взгляда сшелушивает кожу до волдырей и ужасна участь того, кто поймал этот взгляд глазами своими... Из бархатных внутренностей сундука прыгнул трескучий огонь, ударил по листвяной бахроме сорняка, растущего вокруг, дохнул дымом от занявшихся досок. Жуки, не переставая копошиться и лезть один на другого, звонко щелкали в огне, потом пламя перекатилось через край и залепило выход, испепелило их надежду, окончило их эпоху...
Все, - подумал Луций, глядя как округляются углы, сглоданные огнем. - Конец... Сундук пылал в траве, как огромная головня, и мухи - черным столбом танцевали поверх.
Хрипела, задыхаясь Сивая. Сквозь наносимый дым было видно, как маленький Уда распутывает постромки, выпрягая ее из оглоблей. Было видно, как кашляет, повисая на хомуте, обозный старшина Симон, столь же маленький и кривобокий. Должно быть, этот дым, клубясь между ними и Луцием, так искажал зрение, или может быть, Луций и взаправду сделался сейчас тем огромным, темным и безжалостным духом, что жил у него внутри - и взаправду вознесся над городом, в трещинах каменных улиц которого копошились букашки людей. Город сейчас и впрямь выглядел тонкой сухой скорлупой, но отсюда с высоты своего нового роста - Луций не видел в этом ничего страшного. Все однажды истончается до предела, ниже которого лишь черная топь, что заменит когда-нибудь это пустое небо. Не было никакого сожаления по этому поводу. Само время однажды пойдет трещинами и рассыплется в прах...
... Так будет однажды... - глухо сказал голос внутри...
... Будет... - эхом повторил Луций.
... А пока - мы будем смотреть в огонь... - решили они оба.
И темный дух, стоящий над всем, вернулся в Луция и улегся на дно его души - тот вспомнил о близости огня и отступил поспешно, волоча тяжесть кирки за собой и отряхивая жадные искры с тлеющей полы отцовской накидки...


***



Ремесленная была пуста.
Зияли настежь распахнутые окна - в них беспрепятственно толклась обрадованная мошкара.
Ветер обходил улицу взад и вперед, словно разыскивая потерянную вещь - заглядывал в дома, отчего скрипели на петлях оставленные незапертыми двери. Чей-то скарб, оброненный в спешке, валялся у края тротуара. Словно выбеленные солнцем хрупкие кости, торчали из растоптанного свертка осколки фарфора. Лоскуты тряпок, цветастых и серых, трепетали на мостовой то тут, то там - ветер заглядывал и под них, шевеля, будто жандармским штыком. Из подвального продуха вывалилась вдруг на мостовую необычайно большая и жирная крыса. Она была очень старой. Бурая шерсть на ней свалялась клочками, хвост был голый и толстый. Торопясь, она метнулась под стеной дома, в несколько прыжков достигла сорняковых зарослей за бывшим крыльцом заточника Силая и канула в них... Рыхлые травяные волны дрогнули и сомкнулись...
Сорняк пер отовсюду. Поднимая булыжник мостовой и расшатывая кладку фундаментов, как ослабленные цингой зубы. Беззвучно накренялись и падали заборы - травяные корни жадно впивались в их деревянные опоры. Упавших рвали на части молодые побеги, жадные до побед и пиршеств. Чуть подале бурьян стоял стеной. На месте бывшего огорода, там, где сгорел до золы сундук соровата, возвышалась теперь настоящая бурьяновая роща - качались на ветру сухие зонтичные кроны. Кое-где в этом сплошном желто-сером царстве, отрезающим бывшую Ремесленную от всего остального мира, мелькала совсем свежая, отливающая сырым металлом поросль. Вплетаясь в травяной покров, она принимала облик соседствующих с ним растений - то распускаясь жестким дырчатым листом, то нацеливаясь в небо веерами заостренных спиц. А то отращивая репейные колючки - маленькие, но увесистые булавы на проволочных петлях.
Пока они были хорошо различимы среди травы, но так будет лишь до первого дождя. Потом они растеряют металлический блеск, покроются пятнами ржи и забрызгают ржой все окружающее.
Оттуда, из-за сорняковой стены, восставшей за одну ночь, слышались еще окрики и конских храп. Жандармы стояли редкой цепью, блестя примкнутыми штыками. Мошкара жрала их немилосердно. Время от времени кто-нибудь из них, не выдержав, совал свою винтовку соседу, сам же лез за пазуху, вынимал плоскую жестяную коробку вроде тех, в чем обычно носят душистый табак, а теперь носили топленый жир. Табачный дым от мошкары не помогал вовсе, даже трескучий самосад, за две-три курки делающий пальцы неотмываемо-желтыми. Тлели угли в продырявленных ведрах, накрытые зеленой травой и лопухами, и длинные космы дыма, совершенно бесполезные, только лезли в глаза, да наматывались на тележные ободы.
Ремесленную выселили всю и принялись теперь за примыкающие переулки.
Жителей сгоняли с места, не давая толком собраться. Не вступая в разговоры, выламывали двери и разносили вдребезги окна первых этажей. Тех, кто упирался - гнали прикладами в спину. Поговаривали - бывший Ремесленный квартал вообще закроют, отгородив земляным валом. Дескать, один мужик клялся - подвезли уже на подводах известь и мятую глину для первого слоя. Это было похоже на правду. Лица жандармов были темны, как ночь. На тумаки они не скупились. Конные ездили взад-вперед, щедро раздавая плети. Кое-кто сомневался. Как это - вал? Вокруг всего квартала, что ли? Да вы что? Это ж сколько лет уйдет? Ничего ни лет, отвечали ему. Что бы ты понимал... Молодой еще... Так трамбовать же... послойно... - сомневающийся оказался инженером... Да камень будут добавлять, - нехотя растолковывали ему, увязывая и волоча домашний скарб... Да, откуда - камень-то? Вы что, думаете, его как помидоры - с куста собирают. Или, он под землей как картошка родится - копай, да нагребай, так что ли? Он же - скала скалой. Наколоть, поднять. Это ж сколько камня нужно?... - Ты землекоп, что ли? - подозрительно прищуривались на него... - Да нет. - опешивал тот, переставая сомневаться и начиная пятиться. К нему уже сходились со всех сторон - оставляя свои шмотки лежащими на мостовой. - А чего тогда поешь тут? Грамотный что ли?... - намерение заехать в морду подходившие даже и не скрывали. - Да нет, мужики, не землекоп он. Инженер... У меня на постое. Приехал в эту осень, мост через Гремучую наводить. - вступился кто-то. И вовремя. Парня уже обступили, беря за одежду. - А... Ну, ладно тогда... - разочарованно отпустили и вернулись к своим узлам. - Понаехали тут, дурачье... Глина вас всех подбери... - Так чего камень-то? - снова он за свое, теперь, правда, робким шепотом... - Иди, иди уже. - толкает его в спину заступившийся. - Не мозоль душу, людям-то... Камень тебе... Вот он - камень. - тычет горестно пальцем в покидаемые дома. - Смотри, сколько его... Как раз на вал и наберется...
Говорят, подвозили понемногу камнебойные маятники на рамах. Какие-то телеги и впрямь подошли - крытые рогожей по самые оси. Никто толком не видел, чего там в них - за один внимательный взгляд гарцующий жандарм едва не потоптал конем двух мужичков. Те и остановились-то, только чтоб дух перевести. Чего, спрашивается, так лютовать? Не видим, что ли?... Народ-то не дура поди - по людски ведь родился, а не из зада выпал. Не к чему было заглядывать под рогожу, умелый возчик и по скрипу тележных осей определит, как она загружена.
А на одной телеге не выдержало дно, видать доски подгнили. Треск перепугал лошадей, и заставил все головы в округе обернуться - тяжелый железный шар, весь в родимых пятнах ржавчины, вывалился и грянул оземь. Тугая волна удара пробежала по мостовой, хватанув пеших за пятки и заставив зазвенеть конские подковы. Лошади всполошились, переступая ногами. Шар прокатился по булыжнику, гулко рокоча, потом с каленым хрустом ткнулся в угол ближайшего дома, потряся его до основания. Толпа шарахнулась в испуге, но по счастью - никого не убило. Только градом осыпались сверху куски стекол вперемешку с отколотой черепицей.
Жандармы тронули коней и пошли на толпу угрожая плетьми.
Те бросились в рассыпную, побросав вещи, и кляня на чем свет стоит. Ропот был сух - как бурьян, колыхаемый ветром. И чего лютовать? И так понятно, что дома порушат. Чего уж... Камнебой, так камнебой... В самом деле - не ломами же стены ковырять.
Духовники надрывались на каждом углу, по двое, по трое. Волосяные кисти мазали воздух так отчаянно, что даже мошкара поредела. Сутаны распахивались, выставляя на обозрение потные шеи и живота. Капли пота праведного орошали землю. Священные причиндалы дергались на шнурках, словно в припадочной пляске. Кисти взмывали и опускались - словно забор красят, право слово. Народ обходил их за версту. Косились неодобрительно. Кое-кто и костерил сквозь зубы. Стоят, замаливают. Чего теперь-то?... Э-вон... разжирели как хомяки, мух разогнать - и то вспотели... Столько вам отдано, а толку не видать... Э-эх, если б не жандармы... Покидать бы вас в ваши Колодцы...
Землекопов на улице почти не было. Не иначе - прятались по щелям. Кое-кто всерьез предлагал пройтись по их хибарам с огнем да дрекольем. Ишь, оглоеды, потерзали Глину своими кирками... Поисточили нутро каменное, аки черви... Понаделали дыр в скорлупе... Смотри теперь, как истекает жизнь из города сквозь эти дыры... А им что? Не они же его строили, да и чего им город. Живут в своих норах, как крысы. Землекопу для жизни и не надо многого, ни домов не надо, ни огорода. Прилепил хибарку на глиняный отвал, накрыл ее мятой жестью - лишь бы дождем голову не мочило, и доволен. Он из шахты-то и вылезает лишь по необходимости - легкие от каменной пыли прочистить. Что ему наши беды?
Этот ропот волнами набегал на толпу, крепчая раз от разу. Кто-то вспомнил, как бывало собирались землекопы на свои странные сходки в Каменном Сарае, что стоит на отшибе - тесный, глухой и без окон, и как отгоняли прочь любопытную пацанву, и заворачивали прохожих, что шли мимо навеселе... Собирались там, набиваясь до селедочной тесноты, курили полынные веники и совершали непотребный свой молебен - вроде и к Глине взывали, но не так, как учили Духовники, пятиуглились не кистью, а железным заступом. Самих Духовников тоже гнали... Ну, не гнали, конечно, но прекращали молебен и ждали молча, пока Духовник, желающий усмирить непотребу, накричится до горлового хрипа и не падет обессиленным. А потом опять - зажигают метла сорной травы и дышат вонючим дымом.
Истинно - разве станет почтительный отпрыск терзать железной киркой лоно материнское?...
На углу пара землекопов подвернулась-таки под руку. Спешили куда-то... Какая-то баба ухватила одного за шкирятник, чтобы спросить с него - "доколе?"... землекоп же, вместо того, чтоб почтительность оказать - замахнулся, норовя ударить. Толпа повалила их вместе с бабой и сомкнулась над всеми троими. Жандармы на углу равнодушно смотрели, не проявляя особого интереса.
Кто-то еще вспомнил, насколько насмешливы бывали рожи встреченных землекопов, когда горожане спешат на Зов. Это что же? Выходит, одни Колодец роют, а наполнять другим?... Это было уже через край. Даже чьи-то вновь подоспевшие воспоминания - о том как землекоп повадился к одной бабе, и той же ночью соседский пацан был насмерть удушен одеялом - уже запоздали. Даже совсем уж запредельные слухи о вмурововании в глину похищенных младенцев ничего не смогли прибавить ко всеобщей ярости. Ремесленный люд закружился по площади, наспех вооружаясь. По жандармским цепям прошло оживление, винтовки взяли наизготовку, от казарм выдвинули конных, уже не с плетьми, но с оголенными палашами. Это было больше предосторожностью, чем угрозой, но до погрома все же не дошло. Огонь ярости был жарок, но короток, как пожар в сухой траве. Как из-под земли высыпали на площадь крепкие низкорослые мужики в коричневых брезентовых куртках. Толпа горожан жаждала боя, но каждый из них по отдельности не был столь решителен. Землекопы же - действовали сообща. Не устраивая по пути драчек и не отвечая на угрозы, они хватали самых горластых и безжалостно пускали им кровь. Толпа, пораженная их готовностью, дрогнула. Завертелась, отхлынула в проулки да подворотни, и там присмирела, наконец.
Всего часом спустя горожане были вновь заняты только скарбом. Духовничество Храма и Сам старший Духовник лично жаловали ремесленникам, согнанным с места, брезентовые шатры, оставшиеся с весенней ярмарки. Брезент ощутимо припахивал плесенью и был подырявлен мышами, но собирался над городом дождь, посему семьи горожан, невнятно ропща, потащились на пустырь, тягая на спине серые брезентовые полотнища.
Волны коричневый курток, наползающие им навстречу, не порождали уже ни всплесков, ни пены.
Они миновали друг друга, встретившись, но не сцепившись. Расступились, и просочились насквозь, словно волны Большого Грязного Моря, до той поры, когда земля не стряхнула с себя морскую воду и не возвысилась над нею, заключив воду в свою плоть, обернув ее пузырями озер и венами рек.
Оба прибоя грохотали потом, но каждый на своем берегу. Горожане стучали молотками, загоняя шатровые колья в землю, внезапно и непонятно отвердевшую. Землекопы отвечали им железным стуком ломов и кувалд. В вечеру подняли камнебойные маятники - закачались в темнеющем, запорошенном мошкарой небе железные скелеты рам. Уже в темноте, при свете факелов, их опробовали, повалив первый дом. Тьма сгустилась за считанные минуты. Только что было вполне светло, но вот черные тучи заслонили край уползающего солнца, резко похолодало, начал сеять холодный мелкий дождь. Мошкара в темноте царствовала безраздельно - лезла в глаза, забивала ноздри. Принесли еще ведер с углями и травой, дым от них растворил последние крупицы света - факела расплывались тусклыми дрожащими пятнами. Лошади задыхались в дыму, то одна, то другая, просто вставали, уронив голову до копыт и рябь судорог морщила их загривки. Один маятник все же раскачали как следует. Он был страшен - проносящаяся в темноте ржавая многопудовая громадина. Звук от соприкосновения со стеной переполошил округу, словно пушечная пальба. Камень, стиснутый кладкой и напряженный весом верхних этажей, раскололся с оглушающим треском. Будто раскат грома не удержался в небе, и прокатился по гулкой земле. Осколки камня, выломанные ударом, картечью ушли в бурьян, поглотивший Ремесленную. Сухие заросли потревоженно качнулись, а потом что-то огромное, состоящее из множества малого, вдруг с треском вспорхнуло оттуда - горожане, случившиеся поблизости, землекопы, качавшие маятник, да и жандармы, стоящие оцеплением, в один голос твердили потом о мохнатых глазах, глядящих из темноты. Лошадей охватила паника, одна рванула так, что оборвала постромку, и умчалась прочь, высоко подкидывая блестящие подковы. Люди побежали бы тоже, но тут дом, из под которого выбили фундамент, осел, накренился... и рухнул, накатив на бурьян и на мохноглазую жуть, лавину обломков... запорошив все видимое едкой стоячей пылью.
Кашляя, откладывали ломы и веревки и расходились по домам, чтобы продолжить завтра, как рассветет.
А небо над бывшей Ремесленной начинало отсвечивать странным, сероватым и неосязаемым светом - так светятся ночами изнанки ступеней подгнившего крыльца, если хозяин перевернул их для просушки под солнцем, да так и забыл вернуть обратно. Никто не знал, что сулит эта новая напасть, но скоро во всем городе не осталось ни единого пальца, не ткнувшего в сторону бывшей основной улицы.
На пустыре, среди только что растянутых шатров, жгли костры, и горожане, оставшиеся без крова, жались к ним и к друг другу. Все настолько устали, и были так напуганы, что и до драк не доходило. Поделили все места худо-бедно, но миром. А потом появился старик, невысокий, сухонький, но с лицом таким опустошенным и бледным, что даже те, кто соседствовал с ним на Плешином току, его не узнавали. Тот старик говорил... ходил среди людей и говорил им... Поначалу его гнали взашей от костров, он не спорил и шел на другие огни. Потом гнать перестали - рассказы старика пугали, но и дарили робкую надежду. Его начали подзывать, освобождая место, предлагали чаю или горячего супа, но старик отказывался и шел на другие огни. До наступления глубокой ночи он успел обойти всех. Шторы шатров были распахнуты, мошкара набивалась внутрь, ожидая ночного пира, но люди слушали, раскрыв рты... Новый Наместник пришел в город... Кто, как, зачем?... - вопросы сыпались горохом... Захлопните рты, люди глупые, освободите слух свой от пустых домыслов... Новый Наместник станет таким, каким быть захочет - он и мал ростом, он и великан, шагающий над крышами... Он и лют, как некормленый зверь, он и великодушен, как старший брат, наказывающий брата младшего за проказы и непочтительность... Все, на что он посмотрит, станет Его - он придет и возьмет, он подержит и бросит, но это не значит - подержал и вернул... Огонь бережет его, Глина его хранит, земля его питает... Слово его - Истина, и слова его таковы - молитесь своим богам, молитесь Глине и Мне, новому Наместнику ее... В его руке железный посох, на его пальце железный перстень, кровь на коем отвердела в камень-рубин, перстень венчающий...
В речах старика не было еще особой крамолы, но очень скоро слушавшие его меж собой заговорили шепотом. Пошел слух, что старший Духовник воззвал к городу - схватить и выдать, а господин полицейский Урядник обещал награду серебром за поимку. На пустыре, между шатров, снова замаячили жандармы, конные и пешие. Разъезды, цокая подковами, метались туда-сюда, к Плешивому току и обратно. Только чудом его не схватили тотчас... Вы знаете, отчего в черных книжицах не шелестят страницы? - спрашивал старик и слушавшие его замирали с распахнутыми ртами. Вы знаете, что Духовники не читают их вам от корки до корки?... Вы знаете, что последние страницы не открывались ими так давно, что срослись уже в единый пласт, в единую мозоль? Они забыли, кто им хозяин, они сами решили побыть хозяевами, пока настоящий хозяин спит. Но любой сон не вечен, любая тьма, даже самая непроглядная рано или поздно должна быть рассеяна. Верьте своим богам, а не их нечестивым лакеям. Верьте новому Наместнику...
Толкались потом среди горожан землекопы во всем коричневом - как на подбор, мрачные, немногословные, с цепкими жилистыми руками. Где тот старик, кто видел? Куда теперь пошел? От землекопов отворачивались, привычно и тихо ненавидя. Землекопы на сулили ничего, но это оттого лишь, что им нечего было посулить. К середине ночи их терпение иссякло и они начали сулить жизнь, всех прочих же, видевших старика, но хранящих молчание - грозились втоптать в Глину по самые брови. Угрозы пока еще оставались лишь угрозами, но иные не выдерживали натиска, не выдерживали взгляда обесцвеченных шахтою глаз, не выдерживали вида крепких кулаков, пахнущих землей - украдкой показывали пальцем, туда, мол... Землекопы устремлялись в погоню, но лишь напрасно бегали от костра к костру - странный старик нигде не задерживался на срок больший, чем занимала его речь... Он не присаживался к огню, не принимал приглашений и подношений, просто говорил и шел дальше... на другие огни... Настигнуть его было не легче, чем отыскать среди клубящейся вокруг мошкары именно ту, тебя ужалившую... Новый Наместник... - говорил старик. - Он приходит из-за сухой травы и уходит в мокрую землю... Он вездесущ и всеобъемлющ... Ему служат глаза других, чтобы Он видел, и... - голос старика менялся, наполняясь дребезгом ликования... - Ему служит язык других, чтобы Он говорил... На шее старика болталась на шнурке золотая монета, продырявленная гвоздем. Господин Шпигель, случись ему уцелеть и оказаться той ночью на пустыре, среди шатров, мог бы узнать в ней одну из тех, что он не досчитался когда-то. - Значит... - благосклонно переспросил Луций. - говоришь, не прячет он от людей то, что я даровал, одну из пяти?...
Кривощекий кивал подобострастно - Да, новый Наместник. Не прячет.
- Хорошо... - Люди слушают его.
- Хорошо...
- У него хороший язык. Он истов в речах, люди смотрят на него и уже готовы проникнуться. - Да... - Очень скоро они поймут, чего от них хотят и примут это.
- Да...
Это был уже не Кривощекий.
Кривощекого не было здесь, он давно ушел назад, через бурьян.
Луций сам же его и оправил.
Ночь клубилась над зубчатым краем стены - темнота сотканная из туч. Тучная темнота. Звонко хрустел булыжник мостовой, стискиваемый цепкими корнями. Вокруг дома старого Линча уже не осталось улицы - Кривощекий прошел сюда по неприметному пробору в сухих бурьяновых космах. У него стучали зубы, не попадая один на другой. Что-то колючее, сокрытое в этой траве, схватило его за штанину. Не зацепился он, а именно схватило - он только слегка задел, а оно упруго обвило ногу, ощутимо дернуло и едва не потащило куда-то в траву... но, к счастью, почти сразу же выпустило. Он слышал только, как оно уползает, шурша в бурьяне. Одна его штанина и впрямь была располосована до лоскутов.
Кривощекий пытался показать ему размер порезов и царапин на собственной бледной ляжке, но Луций остановил его движением руки и отослал прочь. Его тошнило немилосердно, с самого наступления темноты. Движения всадников и пеших на той стороне он не чувствовал, сквозь частый бурьяновый гребень лишь изредка просачивался свет факелов. Но сгущающаяся темнота словно высасывала из него силы. Что-то двигалось за треснувшими стенами дома, что-то торопилось прорости и окрепнуть, и для этого ему требовался он, Луций. Пульсировало железное кольцо на пальце - то ослабляя хватку, то сжимаясь до коротких кровяных фонтанчиков. Кровь капала на пол и собиралась там в темные подвижные шарики, которые неторопливо расползались от места падения. Иногда Луцию, глядящему на это, начинало казаться, что его тело вместо крови наполнено этими ползучими букашками, и тогда ему становилось совсем худо.
Под лавкой, на которой он лежал, повернувшись на бок, был задвинут жестяной таз, до половины наполненный свежей землей. Луций не мог понять, откуда он взялся. Уцелеть в пожаре он явно не сумел бы - ведь даже от сковород бабки Фриды и от печных колосников остались лишь железные лепехи, глубоко вплавленные в грунт. Он таза, вернее от земли в нем, тянуло тонким ароматом тлена. Луций долго ворочался на лавке, мучимый слабостью и тошнотой от потери крови, и чем дольше это продолжалось, чем сильнее он слабел, тем слаще и притягательней становился запах от железного таза.
Ночь все длилась и длилась, дурнота накатывала волнами, трава в проломах стены шелестела, и озвякивали в этом сухом шелесте подрастающие железные стебли.
Кольцо все терзало палец, как руки неумелой хозяйки терзают пустой воспаленный сосок некормленой коровы в попытке выдавить хоть что-то из плоти, уже опустошенной досуха. В отчаянии Луций хотел... нет, не снять - всего лишь поправить... чтобы не выворачивало так измученный сустав... Почувствовав прикосновение, кольцо стиснулось так, что Луций услышал хруст собственной кости. Боль была белой и горячей, как кузнечный огонь. Луций едва не умер в эту минуту, но что-то цепко удержало его на самом краю бесчувствия. Запах сладкой земли заползал в ноздри словно червяк. Луций обессилено уронил вниз здоровую руку и она легла прямо в таз, в мягкое и прохладное земляное нутро.
Не понимая толком, что делает, Луций нагреб этой земли в пригоршню и приблизил ко рту. Его губы сами собой разошлись, открывая запекшийся провал рта и земля заскрипела на его зубах. Он дернулся, приходя в себя, но челюсти помимо его воли, продолжали ритмично двигаться и земля на зубах постепенно перестала скрипеть и сгустилась в сладчайший упругий ком, пристающий поочередно то к языку, то к небу... Он прожевал эту пригоршню и потянулся за следующей... Она не была уже столь сладка, как первая, но ему стало теперь намного легче. Пробило мгновенной испариной, Луций вдруг словно вынырнул с большой глубины. Паутина слабости с треском разорвалась и Луций, наконец, почувствовал в себе силы сесть - и свесил ноги с лавки.
Еще пару раз, когда ему делалось хуже и терпеть судороги кольца, прорастающего в плоть, становилось невыносимо, он брал из таза новую щепоть земли и сжевывал ее, давясь пахучей слюной...
Время от времени он видел Кривощекого... Тот приходил, хотя Луций не мог припомнить, велел ли ему это. Должно быть - велел... Вряд ли тот мотался туда-сюда по собственной воле. Кривощекий боялся сухой травы, хотя она больше и не пыталась его схватить. Вести, которые он приносил с собой, громоздились одна на другую - Луций ослабел настолько, что почти не понимал уже, где заканчивается одна и начинается другая. Строят стену, говорил Кривощекий. Какую стену? Не стену, вал насыпают вокруг Ремесленного. Говорят, нужно валом отгородить Приговоренное место, чтобы не расползалось больше. Духовники ошептывают каждую лопату земли... Духовники?... Луций хмурился и голос внутри него пробуждался, гудя словно эхо ветра в заброшенной штольне... Духовники все еще могут нам помешать. Нам надо успеть врасти в эту землю и в эту плоть. Укрепиться в ней. Нужно торопиться...
Кольцо иззубривалось по краям и вгрызалось в палец. Вяло вспенивалась кровь. Падали вниз темные капли, и расползались беззвучно. Темнота снаружи глотала их и все не могла насытиться... Слишком мало, - сокрушался голос внутри. - Слишком медленно. Нужно успеть... Кривощекий пятился от него, кланяясь, и Луций отпустил его снова. Кровь Кривощекого не годилась для дела, слишком жидкая, слишком пустая. Прочь... Пошел прочь... Луций проваливался в беспамятство, у которого были гулкие каменные стены и не было достижимого дна.
Когда рухнул дом на той стороне, ударив по бурьяну осколками камня, Луция стошнило наконец - вязкой бурой грязью. Он лежал на спекшемся полу и лавка возвышалась над ним - словно поднятая на недосягаемую высоту. Над Ремесленной зарядил короткий дождь. Словно окатили из лейки. Иссяк он столь же внезапно, даже не смочив бурьяновый шелест. На земле в доме старого Линча, однако, собралась лужа - твердая корка не впитывала воду. Луций наполз на нее и жадными глотками напился прямо с пола. Густое облако пыли стояло над домом, над улицей, над бурьяном - стояло над всем, видимое даже сквозь ночь. Воздух наждачно скрипел на зубах. Какие-то камни еще продолжали падать - земля подергивалась при каждом падении и поверхность лужи плясала, расходясь кругами. При слабом рассеянном свете лужа блестела, как настоящее зеркало, и Луций, заглянувший в нее, без труда разглядел перевернутого себя. В рябящей воде отражение плавало, как пленка жира. Лицо искривлялось и растягивалось, и оттого казалось живым... казалось покинувшим Луция, не нуждающимся более в нем, как в хозяине. Луций вдруг расплакался - должно быть первый раз за всю жизнь... Оно было ужасным, это лицо, плавающее в луже. Оно давно перестало быть лицом мальчишки, но теперь не было уже и лицом старика. Это было лицо урода... много хуже тех, что Луций видывал в ярмарочном балагане... Когда-то давно, в выставляли балагане двоих безумцев, что вроде бы пробовали спуститься в Колодец за своими несчастными медяками. Жандармы привозили их, сидящими в телеге, с головой укрытыми рогожей. Их щеки истончились до дыр, сквозь которые просвечивали зубы и бугристая мякоть десен. Теперь Луций был совсем как они - скулы набрякли волдырями и отвердели, словно корка грязи, развороченной тележным колесом. Вместо левого века лохматились края кожистой дыры, второе веко срослось с бровью, полностью обнажив выкаченный глаз. Не мудрено, что уже несколько ночей он не может спать, что вместо снов приходит этот колышущийся тенями обморок. Нос оплыл книзу, как подтаявшая сосулька, теперь даже капюшон его не закрывал. К левой ноздре прилепилась огромная, похожая на раздавленного таракана, бородавка...
- Так нельзя, - сказал Луций сквозь слезы, прижигающие кожу.
... Так нельзя... - сказал он внутрь себя и голос недовольно заворочался, выползая из каменной норы в его позвоночнике.
... Так нельзя... - сказал Луций этому голосу...
... Почему? - искренне удивился голос внутри... - Все, что есть у тебя, дано тебе лишь на время... И плоть твоя - тоже... Ты принадлежишь Глине. Ты всегда ей принадлежал. Она вылепила тебя и выдавила в мир... Ты - ее дитя...
... Нет... - говорить уже не было сил, и Луций лишь обреченно мотал головой.
Воспоминания матери мелькнули вдруг перед ним - словно шустрая муха скользнула мимо, коснувшись щеки. Короткое присутствие и... нет никого. Остался лишь хрупкий воздух в ладони. Ладони... Луций зацепился и потащил из себя веревочку воспоминаний... Ладони, пальцы... Она смазывала его лицо жиром. Он сильно обгорел и она никак не могла поверить, что обгорел случайно. Ладони и пальцы... Пахучие мазки жира... Снова пальцы - теперь это иголка в руках. Все... Он тянул дальше, но больше ничего не было... Только голос... Луций открой... Луций, сукин сын, слышишь меня?... Отец, - спохватился Луций, но с этим было еще хуже - лишь брезентовые штаны, да дверь, хлопнувшая внизу... Темнота обступала, смыкаясь.
... Какая беда?... - вопросил голос внутри, по прежнему явно недоумевая... - Семя отца твоего замешано на каменной крупе, лоно матери твоей...
... Хватит... Не надо, хватит... - молил его Луций, делаясь очень похожим на обозного старшину, который не осмелился ничего сделать против...
Голос урчал внутри него, заметно раздражаясь.
... Я не хочу так... - сказал Луций глухо.
Он смотрел вокруг и видел спекшийся грунт, расколотые зубчатые стены, таз с землей, задвинутый под скамью. Это было все, что он получил. Неужели, это все, что он получит и впредь?
Когда лист срывает осенним ветром, то он, крутясь в потоках равнодушной стихии, тоже должно быть верит поначалу, что та отнесет его на далекие зеленые луга и бережно уложит на мягкое. Знает ли он, что быть ему обтрепанным, истерзанным, извалянным в сырой грязи, истоптанным копытами случайной лошади? А что было бы, если б он знал это с самого начала? Так и истлел бы, не отрываясь от ветки? Сумел бы устоять перед порывом, уносящим последнюю черепицу с крыш? Что бы ты делал, Луций с бывшей Ремесленной? Что бы ты делал, новый Наместник?
Голос надрывался внутри - словно мололи в голове камень чугунными жерновами. Резало глаза - вместо слез высыпалась из них сухая колючая труха.
... Тебе не обещали ни блага земного, ни свободы... Тебе сулили власть над обозначенным миром. Ты уже получил ее, и ты получишь ее еще больше. Глина нуждалась в тебе, но и ты нуждался в Глине. Не проси же у нее ничего... кроме возможности служить...
Луций встал, пошатываясь.
Его обозначенный мир оказался утлым и крошечным, и треснувший камень обступал его, намечая границы обитаемого. В этом мире было все, что Глине казалось необходимым, и не было ничего более... Лавка, на которой он мог спать... Лужа, из которой он мог утолять жажду... Таз восхитительной свежей земли, как замена безвкусному козьему боку... Посмотри сюда, и мы ответим тебе... - смягчался голос. Луций послушно смотрел, куда было велено...
Посредине лоскута отожженной земли, на равном удалении от стен, выпирало из недр, разламывая узловатыми корнями почву вокруг, пока еще невысокое, едва ли до пояса, но крепчайшее и кряжистое деревце... Его ствол был железным, негнущимся - сплошь в чешуе окалины. Ствол дробился сучьями, они были угловатыми, как обглоданные трухой валежины, но самые их кончики все же пускали проволочные побеги, с которых свешивалась похожая на стружку листвяная бахрома...
...Если бы мы захотели... - ронял голос внутрь его головы... - корни тянули бы из земли золотую соль и испускали бы ее из ствола, словно млечный сок...
...Но, мы - не хотим...
...Железные всходы растут не для того, чтобы одаривать, а для того, чтобы внушать трепет... ...Ты, новый Наместник - нужен, чтобы высаживать Семя и пестовать Всходы, но не для того, чтобы пожинать Плоды...
...И потому не будет тебе плодов и не будет тебе жатвы...
...Орошай же землю у корней... ...Взрыхляй почву, куда корни еще не дотянулись...
...Служи сам и пусть прочие служат тебе...
Голос орал, перекрикивая сам себя. Он словно разделился из одного глухого баса на множество голосов - тонких и низких, пронзительных и утробных. Так жандармская плеть из толстого плетеного ремня разделяется на пучок жгучих хлыстов. Так волосяная кисть Духовника от общего тугого узла распадается пучком колючей щетины.
Теперь Луция бичевали этой плетью и этой кистью будоражили свежие раны.
Словно слепой, натыкаясь руками на стены, он шел по кругу. Трещины в камне узнавали Луция по прикосновениям - мягко змеились, щекоча ладони. Накрытые его руками, они складывались в символы, странные и незнакомые, но читать их было легко - если он что-то понимал неправильно, выступы камня подхватывали его пальцы и сдвигались, располагая их, как надо. Когда он отминал руку от стены, символы исчезали тотчас, оставив на камне лишь причудливый орнамент трещин, который полностью повторял их, но не значил уже ничего...
А стоило вернуть руку - и все возвращалось. Трещины снова обретали смысл, камень беззвучно вопил под ладонями, и эти вопли раздирали кожу, словно бешено вертящийся точильный круг. Луций шел от знака к знаку, от символа к символу, постигая их и оставляя, как плату, бледные кровавые пятна и лоскуты, соскобленные с ладоней. Вот это скопление трещин и выщерблин означало - мы почти успели, осталось немного... Если сойти чуть левее, то камень кривился в грозном предупреждении - опасность угрожает... Луций чиркнул рукой по стене и получил еще два указания - он узнал сторону, откуда придет беда, и время ее прихода - рассвет... Первый вздох земли, первый выдох тумана... Берегись, новый Наместник...
Следовало хоть ненадолго прилечь. Хоть немного восстановить силы. Они ему потребуются утром. Когда рассветет... Первый выдох тумана...
Он оборотил лицо к стене бурьяна и позвал Кривощекого. Тот явился через минуту - трава сама собою расступалась перед ним. Кривощекий так же, как и он, еле держался на ногах.
Глаза мои, чтобы смотрели за меня...
Луций послал его к Колодцам и измученное лицо Кривощекого исказилось от изумления. Он, однако, не решился переспросить - обессиленно склонил голову и канул в бурьян. Тот зашелестел и зазвякал, смыкаясь за ним.
Луций вернулся к стене и проверил еще раз, лишая себя последней кожи... Да, Колодцы... Все было правильно...
Голос внутри давно уже сделался невнятен, но Луций только сейчас это понял. Шевелился глубоко и бесцельно, как мышь, накрытая охапкой соломы. Без его постоянного присутствия была уже какая-то непривычная шершавая пустота внутри. Рассвет близился неуклонно и неторопливо, как перед казнью. Небо светлело исподволь.
Оно сделалось совсем уже светлым, когда прибежал Кривощекий, запыхавшийся до легочных хрипов. Бурьян не успевал расступиться и он летел сквозь заросли навылет. Свежие царапины наклонно полосовали его рожу.
Он долго кашлял и сплевывал, пока Луций не начал хоть что-то понимать.
Каменный Сарай, та греховная молельня землекопов, тонул в клубах едкого дыма. Там охапками жгли полынь. Кривощекий побоялся сунуться ближе - рожи у землекопов, которых он встретил по дороге, были столь злы, а взгляды - столь пронзительны, что попадись им Кривощекий, и заподозри они его а чем-либо... он не сомневался в этом - его бы распяли тотчас. Его привязали бы за руки и за ноги к тележному ободу и катнули бы вниз по Рудному спуску. Его бы закопали в землю по грудь, ногами кверху. Не приказывайте мне этого, Хозяин... господин новый Наместник, не приказывайте, прошу... Его била крупная дрожь и, оттого, зубы чакали, соприкасаясь... Известно, что дым над молельным домом землекопов видят лишь в эпоху страшных перемен, страшных потрясений. Во все прочие времена, все горючее, подожженное в этих стенах, прогорает без дыма. Откуда ты взял это? - обессиленно сердился Луций. Да все только об этом и говорят, всхлипывал Эрвин Кривощекий. Господин Полицейский Урядник оправил жандармский караул, чтобы прекратить греховное моление. Десяток конных, взяв винтовки наперевес, канули в дым, и оттуда слышались лишь крики и пальба. Если бы на улицы высыпал народ, Кривощекому удалось бы смешаться с толпой и разузнать больше... но никто на улицы не высыпал. Даже дампы не зажгли, только трепетали тут и там в темных окнах испуганные бледные шторы. Не жандармы, и не землекопы владеют городом, а ужас владеет им, господин Луций. От храмовых Колодцев сплошной вереницей идут подводы и караульные палят в любую смутную тень... Что в подводах? - нахмуривался Луций и Кривощекий виновато сощуривался и испуганно уводил взгляд. Он боялся и отчаялся, это было так же очевидно, как пар от кипящего котла. Он был уверен в худшем исходе и почти уже смирился с ним, так он был напуган. Он не смог подойти и рассмотреть, как следует, но на подводах сидели духовники... не черные, а в коричневых балахонах... Видимо те, что служат Глине под землей. Их лица обросли коростами от близости к Ее дыханию. Мне страшно, Хозяин Луций... Как же мне страшно... Луций прогнал его прочь, не добившись больше ничего путного. Кривощекий уже сделал все, что мог, и Луций знал теперь, что спрашивать у камня...
Он опять шел к стене и, поеживаясь от предстоящей боли, клал ладони и наваливался сам на каменный узор. Трещины рвали его кожу и втягивали плоть, открывая изнанку грядущего. Телеги визжали осями на выбоинах, обода грохотали по булыгам, влача на себе немыслимую тяжесть, сокрытую в оплетенных лозою флягах. Их студенистое содержимое плескалось внутри, пробуя на прочность гончарные стенки. Возчики нипочем не желали лезть на телеги - спотыкаясь в темноте, топали рядом, повисая на вожжах. Духовники в коричневых сутанах сидели поверх возов, нахохлившись, как сычи.
Все они торопились - успеть... К рассвету... Первый туман, первый выдох земли.
Кривощекий опять топтался снаружи, стукаясь о стены и робко поскребывался - наверное, не осмеливаясь войти без повеления. Луций почувствовал его присутствие и тотчас, сразу же вслед за этим, ощутил и тяжесть истекших часов. Он задрожал телом и снял свою истерзанную плоть со стены. Было еще что-то важное, что он пропустил - оттого, что не знал точно, о чем спрашивать камень... Кривощекому было позволено войти и заговорить... Колодцы, выпалил тот, и Луций остолбенел от величины едва не совершенной ошибки... Колодцы... Золото... Хозяин... - Кривощекого не хватало на сколь-нибудь длинные фразы, слова летели из него пополам с хрипом... Хозяин... Золото... Трещины на стене вновь смыкались, вдавливая в Луция сквозь кожные порывы гулкий каменный крик: Они поняли серьезность своего греха... Они поняли силу ждущего их гнева, они узрели строгость грядущей расплаты... Они решились выступить открыто, надеясь лишь на отсрочку... Они постигли азы могущества, и пытаясь применить его, могут добиться успеха... Луций перемесился направо, к следующему узору трещин, и тот означал - мучимый страхом не цепляется более за богатство, он чурается его, желая откупиться им от неизбежного, ради малого срока передышки... Глина дала им Закон, прописанный в Книге Поклонения, и Глина сама должна следовать этому закону... Они нашли уловку, и пока у них хватает богатств, накопленных в смутные годы, пока они отдают его без остатка - мы ничего не можем сделать... Мы не сможем оберечь тебя, ходящего поверх... Мы не можем тебя защитить, Наместник...
...Вернись в Наше лоно на малое время... Вернись в объятия Глины и будь сокрыт ею... Луций ходил и ходил вдоль стены, пачкая ее кровью, слушая попеременно то стену, то рокочущий голос внутри, то сбивчивый, одышливый пересказ Кривощекого. Теперь он увидел всю картину целиком - другие подводы, еще более тяжелые и многочисленные, тянулись от Храмовых построек, где обитали Духовники самых высоких рангов - напрямик к Колодцам на главную площадь. Кривощекий и не собирался за ними следовать - это был очень рискованно, а Хозяин сам отпустил его домой... Но телеги были нагружены золотом... Кривощекий услышал тяжелый звон под рогожей, когда одно из колес налетело на камень. Он замер и посмотрел на низкие серые тени телег, на вооруженных жандармов, держащих винтовки прикладами у бедра... Следующая телега ткнулась ободом в тот же камень и звон снова ударил из-под рогожи. Кривощекий чувствовал себя так, словно чуткие пальцы музыканта тронули потаенную струну его души. Этот звон пробудил в нем нечто большее, чем показалось на первый взгляд. Какие-то смутные и незнакомые ноты, лежавшие до этой поры на очень большой глубине. Этот звон был прекрасен. Золото, соприкасающееся краями... Третий возчик, жалея перегруженные оси, натянул поводья, отворачивая от камня и миновал его благополучно, но Кривощекий был уже накрепко привязан к этим телегам, он уже шел за ними, не чувствуя ног и не отводя глаз, и совершенно случайно, чудом, умудрялся все время держаться в тени и не попадаться на глаза. Обоз утянулся в лабиринты ночных улиц, как юркий мышиный хвост утягивается в нору. Среди нагромождений теней и бликов он мог бы сгинуть без следа, если б не постоянный неумолчный скрип осей и громыхание ободов, выдававшие его за пару кварталов. Страшно шуршала из-за плетней переросшая полынь - вполне обыкновенная, не колдовская, но Кривощекому все равно чудились повсюду острые железные колючки. Сторонясь этой полыни, Кривощекий иной раз выходил из-под тени плетня, и однажды его чуть не сшиб жандармский разъезд, несущийся навстречу во весь опор. Твердая, бугристая от натуги, грудь лошади... Взмыленная бочина, огромная и скользкая, как глинистый откос под дождем... Заплата потника на ней и наждачной шершавости седельная кожа, оскоблившая ему скулу едва ли не кости. Кривощекий отпрянул прочь или был отшвырнут - к забору. Ломкая полынь приняла его в себя, как речная тина принимает брошенный камень. Кривощекий утонул до самого дна и упокоился там, у подножий колючих жестких стеблей, пока эта лавина дребезга подков и оружейного лязга не пронеслась поверх... Его не заметили в суматохе. К счастью... Иначе, должно быть - просто походя ткнули бы штыком. Или заехали бы в полынь на лошади и заставили бы ту загарцевать - и тогда он бы сдох под копытами, как раздавленный жук. Он довольно долго лежал без движения, ожидая одного или другого, потом понял, что пока останется жив... Тогда он выпутался из травяных косм и побежал снова - обоза уже не было слышно, он ушел должно быть очень далеко. Кривощекий добежал до Тележного, здесь дорога шла на подъем и он совершенно выдохся, пока доковылял до верхнего излома. Однако, он побежал дальше, не останавливаясь, подгоняемый воспоминаниями о золотом звоне. Неизвестно почему, но это придавало сил - он не смог бы объяснить даже самому себе, зачем он бежит, зачем преследует вооруженный обоз. Неужели, думая о золоте, он надеется на что-то?... Да нет же, ничего ему не светило, конечно, но какая-то дрожь в утробе, какой-то нервный горячечный зуд все не отпускал... Он замешкался только у развилки - сложился пополам, утершись руками в содрогающиеся колени.
Слева начинался Громовой Тракт, по которому можно было покинуть город и, если Духовники и впрямь решили втихаря вывезти прочь из города свои богатства, они повернули бы налево. Кривощекий всматривался туда, блуждая взглядом поверх серебренного блеска булыжной мостовой, однако, когда силы вернулись и стало возможным сдвинуться с места, он отчего-то потрусил направо, вдоль глухих купеческих заборов. Мостовая изворачивалась петлей и уводила в сердце города, к Храмовой площади. Он никак не смог бы объяснить свой выбор, но чувствовал отчего-то, что идет правильно. Золотой звон вспоминался ему все отчетливее с каждым шагом - словно проглоченный плотный снежный комок таял внутри, и таял тем обильнее, чем ближе и рыхлее становится его нутро. Он успел еще раз как следует запыхаться на бегу, и уже совсем отчаялся было, решив, что все-таки повернул не туда, как ему встретился свежий лошадиный шматок - все еще теплый. Кривощекий даже проверил ладонью, чтобы быть полностью уверенным - да, теплый, не подсохший и не обсиженный мухами - непереваренные зерна овса не кололись. Он подхватился и побежал, и одолев два или три квартала снова расслышал впереди натужный скрип осей и рассыпающийся по мостовой колесный дребезг. От непонятного счастья даже потеплело в глазах, он еще поднажал и перед самой Храмовой площадью сумел даже нагнать последнюю подводу.
Ее обода были черны и блестели, словно натертые угольной пылью. Это и была подвода угольщика - Кривощекий узнал ее по железным обручам, которыми было усилено днище, но самого угольщика Усама не увидел. На вожжах сидел совершенно другой мужик, не похожий на угольщика Усама ни лицом, ни фигурой. Усам был плотен и космат - и его силуэт, маячивший на тележном передке, всегда выглядел словно укутанным в баранью шкуру. Этот же, что вел теперь его подводу - был тощий дрищ с наголо остриженной головой. Он сидел сгорбившись, не поднимая зада даже на ухабах. Лишь один раз, когда на впередиидущий воз зацепил что-то ступицей и повалил с треском и грохотом, а замыкающие обоз конные жандармы пришпорили лошадей, он натянул вожжи и чуть привстал, уродливо раскорячась - словно поднимался, справив нужду. На его запястьях тогда брякнуло железо, Кривощекий остолбенел, но глаза его не обманывали - возчик был прикован к тележному переду за обе руки, и такие же цепи охватывали его лодыжки, сходясь тугим железным узлом на кольце, продетом сквозь оглобельный шток. Цепи были ему явно коротки, он не мог ни сойти с телеги, ни встать в полный рост, ни даже обернуться назад - золото, звенящее под рогожей, было в полной безопасности от него. Когда очередной ухаб перетряхивал содержимое телеги, прикованный возчик только горбился - все сильнее и сильнее.
Еще через несколько кварталов вереница подвод снова встала. Кривощекий перебежал через дорогу, где травяная тень была погуще - и вовремя... Конные жандармы выскользнули из предрассветной слепой темноты и, горяча лошадей, встали полукругом. От их седел так же звякало - то, что Кривощекий поначалу принял за оружейный лязг, было шевелением цепей. Один жандарм проехал столь близко от него, затаившегося, что Кривощекий сумел разглядеть все в мельчайших подробностях. Цепь опоясывала всадника, соединенная не замком, а сомкнутой кузнечной скобой, и ныряла под брюхо лошади. Жандарм держался в седле столбиком, стоило ему свеситься с седла или приподняться на стременах, лошадь начинала беспокоиться, словно цепь под ее брюхом была унизана острыми шипами. Этот жандарм миновал телегу, объехав ее кругом - и взгляд его, буравящий пухлые мешки под рогожей, был полон сладкой печали. Такой же, как и у Кривощекого... Такой же, как был бы, наверное, у тощего возчика, если бы тот сумел обернуться и посмотреть...
Кривощекий медленно, словно осторожный лис, крадущийся в курятник, полз сквозь бурьян, вдоль длинного тела обоза к его голове. Что-то очень важное было там - впереди. До Храмовой площади оставалось еще много сотен шагов, много заборов и ворот, много груженых телег, выстаивающих очередь в затылок друг другу. Время от времени вся очередь трогалась, продвигаясь ровно на одну телегу и Кривощекий замирал в бурьяне. Ни разу он сошел с места по своей воле - просто замечал вдруг, что сухая трава плывет ему навстречу, задевая лицо стеблями. Он пытался считать телеги, но считать умел не очень хорошо, и сбился после десятой. Кожа на лице горела, исхлестанная полынными метлами, обожженная едкой пыльцой, что они стряхивали на него. Пот натекал в глаза, кажется вообще без задержки - Кривощекий ощупал лицо в поисках бровей, но не нашел их... Сплошные волдыри. Мошкара гудела в воздухе, бесновалась в волосах и ушах. Лошади стояли, обреченно уронив головы к копытам.
Он думал, что голая мостовая, и обилие внимательных глаз не выпустят его на площадь, но заросли бурьяна качались и там. Кривощекий полз на четвереньках, нащупывая ладонями вывернутые корнями валуны. Просто поразительно, насколько стара эта площадь - ее мостили цельными глыбами, не удосужившись, или же не сумев, расколоть их. Слева, уходя наклонно в светлеющую муть, возвышалась Храмовая стена, глыбы, впаянные в нее, согласно Книге Поклонений не должны были быть мельче, нежели чем в человечью голову... Вся прочая мелочь шла на устройство мостовых. Тело уходит в землю и становится землей, вспомнил вдруг Кривощекий. Вся требуха наша и прочая мякоть утробы нашей, становятся землей - черной как Книга сия и дает пищу травам и злакам... Вся твердая плоть и весь тугой мускул отходит Глине, возвратясь в материнское лоно... Из голов наших родится камень, и чем тверже вера ваша, чем крепче преданность ваша... Кривощекий ужом полз сквозь траву, шепча наизусть книгу Поклонения, невесть как отложившуюся в голове... от крепости веры вашей зависеть будет, куда лягут головы ваши, коль извлекут их из земли - встанут ли в стену Храма... лягут ли в мостовую под кованные копыта и обутые ноги... хрупнут ли тонкой мукой под кулак камнебоя... Трава закончилась внезапно - как отрезанная...
Дальше был голый булыжник, лишь чуть-чуть опушенный травяным ворсом, и заканчивалась вереница телег - самая передняя была развернута боком и рогожа развязана... На ней и в самом деле лежали мешки - внушительной грудой... Мешков по десять на каждом возу... Золото, все же - куда тяжелее зерна, подумалось Кривощекому. Он всматривался так, что глаза едва не лопались от напряжения... Двое Духовников, скованные одной цепью, плотные и коренастые, как мужики, привыкшие обращаться с мешками, но все же Духовники - в спущенных до пояса коричневых рясах - стаскивали с воза мешки - по одному. Их голые бледнокожие тела лоснились от пота. Железные цепи, соединяющие их, раскачивались в такт шагам. Каменные же цепи, окаймлявшие прежде Колодец - напротив, были сняты со столбов и лежали недвижно. Духовники рывком переволакивали мешок через них, валили его на бок. Потом один из них наклонялся, и в руке его отблескивал здоровенный, почти мясницких размеров, нож... Ровным и коротким движением, очень похожим на то, каким забойщик рассекает животному яремную вену, выпуская кровь, он пропарывал угол мешку... Золото, блестящее и притягательное даже на таком расстоянии, изливалось наружу - словно и впрямь было кровью, наполнявшей рогожное туловище. Монеты широкой струей выплескивались на камень, и третий Духовник, коленопреклоненный, орудую волосяной кисть, сметал их в провал Колодца - одну, еще одну, еще... еще... монотонно и непрерывно. Мешок, оседая - трепетал боками, как животное, испускающее дух. Второй Духовник - тот, что был без ножа - надавливал коленом, заставляя золотую кровь течь, а потом, когда это уже переставало помогать, приподнимал ополовиненный мешок за горловину. Равномерно мелькала кисть, отправляя монеты в черную бездну - одну за одной, еще... еще... еще...
Кривощекий обеими ладонями зажал себе рот, чтобы не закричать. Неизвестно как, он снова оказался на Купеческой, вдалеке от вросших в землю телег и нервно гарцующих жандармов. Саднило исколотое лицо, а он стоял посреди улицы и озирался. Он даже не задал себе вопроса - "как это получилось"... Он просто побежал. Легкие рвались от натуги, развороченная мостовая летела навстречу. Иногда он забывался и опять будто бы оказывался на площади, и опять перед глазами его мелькала безжалостная кисть, сметая брызги золотой крови вниз - в никуда, в пугающую черную глубину. Еще... еще... еще...
Потом угол забора, вставший на пути, или просто камень, угодивший под ногу, возвращал его обратно. Он миновал Тележный спуск, вопя на бегу, словно от боли. Его заметили, или услышали - жандармский патруль выскочил из боковой улицы и осадил коней, высматривая его, опрометью метнувшегося прочь. Ему вслед пальнули из винтовки, и целили довольно точно - пуля взвыла, отскочив от булыжника около его ноги. Другие жандармы пустили коней во весь опор и настигли бы его тотчас, но Кривощекого спасла близость забора. От бросился к нему прямо через бурьян, топча жгучую траву. Забор показался страшно высоким, но он каким-то чудом сумел перевалиться через заостренные навершия и рухнуть с той стороны. Ему было слышно, как ржут кони, испуганно шарахаясь от бурьяна. Лошади уже научились бояться сухой травы. Жандармам потребовалось время, чтобы угомонить их и спешиться. Когда они забарабанили сапогами о забор, вышибая из него доски, Кривощекий был уже далеко... Два выстрела, ударили уже не в след, а наобум - он не услышал даже свиста пуль.
- Хозяин... - орал Кривощекий, ломясь сквозь бурьян...
Дом старого Линча был где-то здесь, укрытый в непомерной этой траве, словно осторожный гриб.
- Хозяин!... - жесткие плети секли его по лицу, по гудящей каменной глыбе головы... Чем тверже будет преданность твоя...
- Хозяин!!!...
Он налетел прямо на дом - так неожиданно, что не успел ни остановиться, ни хотя бы прикрыть лицо руками. Каменная стена прыгнула прямо на него и он со стуком ударился о нее лбом. Оглушенный, он повалился навзничь - как срубленное дерево.
- Хозяин...
Каменные остатки крыльца ободрали локти. Он сумел встать на ноги в дверном проеме, цепляясь о выщербленный камень.
- Хозяин... Золото...
Хозяин Луций врастал в стену...
Кривощекий увидел это и встал, как вкопанный.
Трещины змеились от пальцев Хозяина, смыкались, захватали пальцы, и выворачивали их, едва не ломая суставы...
Звонко щелкнул ноготь, переломившись... Все стены внутри были измазаны кровью...
Кривощекий снова орал во всю дурь, и даже обе ладони, зажимающие собственный рот, нисколько не глушили этого крика.
И тогда Хозяин отделился от стены и обернулся к нему, потом - разом - придвинулся вплотную и стал так близко, что Кривощекому захотелось умереть. Хозяин был страшен. Так же страшен, как сороват, когда Кривощекий караулил его одной из прошлый ночей. Только хозяин был намного ближе. Сороват должен был бы заметить Кривощекого и настигнуть его, Хозяину достаточно было лишь протянуть руку. Кривощекий, задыхаясь, скосил глаза на руку Хозяина. Та подрагивала, словно раздумывая - потянуться, или же оставить Кривощекому его жизнь еще на время. Хозяин оскалил безгубый рот, показав дырявые десны... Густо пахнуло влажной землей - у Кривощекого на миг закружилась голова.
- В чем дело?... - услышал Кривощекий откуда-то издалека... Хозяин был недоволен им.
Это было ужасно.
- Колодцы... - сказал Кривощекий, задыхаясь.
Лоб Хозяина избороздили мгновенные грозные морщины... - Золото... - добавил Кривощекий, словно падая куда-то вглубь себя - в далекую бездну...
Хозяин отвернулся от него.
Хозяин положил руки на стену и трещины вновь ожили - со звуком от которого ему стало дурно.
- Золото... Колодцы... - умирая от своей беспомощности, твердил он в спину Хозяина.
Хозяин не отвечал ему. Хозяин водил руками по стене, трещины змеились, смыкаясь и распахиваясь, и в такт этим движениям, склонялись и распрямлялись голые сучья страшного железного дерева, что выпирало из земли в центре дома старого Линча. С той минуты, когда Кривощекий входил сюда в последний раз, оно стало выше едва ли не вдвое. Один из сучьев уже достигал верхнего края стены, другой - протыкая рассветную муть, выступал за окно. Крохотные жестяные листочки, отстающие прямо от ствола, словно лоскуты мертвой коры, уже ржавели от утренней росы. - Золото... - просипел Кривощекий на остатках дыхания.
И Хозяин оторвался от стены и обернулся на него.
И Хозяин дал ему знак - приблизится. И Кривощекий Эрвин - подошел к нему, страшась и ликуя.
И Хозяин спросил его - крепка ли твоя преданность?...
Кривощекий вспомнил камни, вмурованные в Храмовую стену и обмер - ему хватило сил и храбрости только низко склонить голову.
Но Хозяин понял его и остался доволен ответом.
И Хозяин отошел прочь, оставив его стоять в ожидании, а потом вернулся... И Хозяин протянул ладони к нему и сказал - вкуси прах плоти моей...
Кривощекий посмотрел в подставленные пригоршни и увидел, что в них лежит пепел, которым рассыпаются тела жителей Приговоренных домов. Кривощекий знал, что сие означает смерть и перепугался так сильно, что его скрутила горячая судорога. Он едва нашел в себе силы, чтобы устоять на ногах. Хозяин тянул к нему ладони, и Кривощекий против своей воли, трепеща - приблизился. Хозяин держал ядовитый пепел совершенно спокойно, словно в пригоршнях его была соль или сухой песок. Его руки, должно быть, уже не были руками человека - Кривощекий даже на расстоянии ощущал щекочущий жар, исходящий от пепла.
- Тверда ли твоя вера в меня? - снова спросил Хозяин, и Кривощекий со стоном наклонился навстречу пригоршням...
Прикосновения пепла опалили кожу... Да, он ожидал боли, но и представить не мог, что она будет настолько огромной - словно белая вспышка, утопившая в себе целый мир. Он всем телом отдернулся назад, но не сумел оторвать свое лицо от ладоней Хозяина. Беззвучный и невидимый огонь рвал его кожу. Белки глаз вскипали, мутнея. Он старался не дышать, но приказы боли были выше его разума - он всхлипнул и глотнул пепла. Тотчас калечащим жаром обволокло горло. Хозяин отпустил его и Кривощекий обернулся, чтобы бежать прочь.
Он и побежал... только в паузы между шагами умещались теперь целые минуты, он с трудом переставлял ноги, а Хозяин, идущий следом, нетерпеливо подталкивал его к выходу.
Снаружи звенела и шелестела кошмарная трава, стоящая на страже. Мошкара суетилась поверх громадных соцветий, обсиживая места смыкания стеблей. Там, за стеной бурьяна, уже лопались глиняные черепки и хрустела лоза на оплетках фляг под ударами железных молотов. Фляги валили с телег прямо в траву и, не тратя времени на извлечение пробок - расшибали молотами. Сквозь пробоины с густыми сметанными хлюпами вытекало дымящее. Город еще не видел такого пожара!... - надрываясь, кричал Духовник, взгромоздившийся на опустевший воз. Волосяная кисть чертила в небе замысловатое - среди задымленного тумана она и сама казалась дымящейся. Редкие зрители, в основном землекопы, и несколько рекрутированных горожан, пятились, отступая. Пятились и лошади под вставшими наизготовку жандармами, пятились, хрипя, хотя всадники, что есть силы натягивали поводья. От разлохмаченного бурьяна валил густой дым, но трава все никак не загоралась. Новые фляги все падали и падали, но и они не прибавляли огня. Наконец, кто-то не выдержал и швырнул коптящий факел - тот улетел сквозь дым, вращаясь, и упал где-то в бурьяне. Бросившего поддержали - еще факела полетели, сталкиваясь, как неумелые стрелы. Оранжевые пятна набухли сквозь дым. Мы выжжем его, выжжем... - Духовнику на телеге изменил голос, или пламя все же набирало силу - он лишь беззвучно разевал рот, но слова тонули в свисте и треске. Брошенные факела сделали свое дело и содержимое глиняных фляг все же занялось - нехотя, со скворчанием и плевками. Пламя заревело, поднявшись стеной. Черным дождем посыпалась опаленная мошкара. Затанцевали лошади, тряся мордами. Жандармы надвинули башлыки на головы. Море огня качнулось и исторгло первую волну - та пошла, рассыпая искры и пепел, закручивая огненные буруны у поваленных бурьяном заборных столбов. Не страшитесь Болтуна... - кричали сквозь огненный треск, - покуда наполняем Колодцы, он обессилен... не страшитесь... - жандармские десятники сновали вдоль строя, подбадривая и заводя... - Пожжем его, пожжем... Тяжело бухали о землю нетерпеливые копыта.
Потом зычно крикнули команду - всадники одновременно поднялись в стременах, упирая приклады в плечо. Залп грянул, расколов небо. Рев огня разом съежился и сделался игрушечным. Целили поверх подожженной травы. Пули гудели в дыму, как стальные шмели, невидимые, но смертельно опасные. Кривощекий почувствовал движение одной совсем рядом - мгновенным стремительным холодом ополоснуло щеку. Он беспомощно закрылся руками и присел... мигом позже они пронеслись верхом, не заметив Кривощекого, не распознав его детской уловки, и с раздирающим хрустом ударили в дом. Облако каменной окалины хлестнуло в ответ и накрыло Кривощекого с головой. Он вспомнил о Хозяине и оглянулся - с ужасом и надеждой... Но Хозяин был жив и стоял вплотную, стискивая ему плечо. Дырявые щеки Хозяина с шипом пропускали воздух. Тверда ли твоя вера в меня?...
- Да!... - заорал Кривощекий, терзаемый ужасом и болью. - Встань!... - велел Хозяин, убирая руку с плеча. - Встань и иди!...
Пули продолжали прошивать воздух - пропадали в уцелевшей еще траве, или лопались, ударив о камень. Но было слышно уже, как с той стороны огня разом пустили лошадей - слаженный копытный топот надвинулся, сужая и уплотняя кольцо.
Кривощекий бежал им навстречу, уворачиваясь от пыхающих очагов пламени. Его одежда горела, руки и лицо шли волдырями от ожогов - он не обращал внимания. Огонь, прикасаясь к коже, даровал чуть ли не облегчение... пепел из пригоршней Хозяина, что кипел сейчас в его порах - вот где была настоящая боль... Он вынырнул из горящей травы прямо под взмыленной мордой лошади и она шарахнулась прочь, испустив паническое ржание. Он взмахнул горящими рукавами и ринулся к ней, к мягкому подбрюшью... Лошадь шарахнулась еще сильнее - подалась назад, осев на круп, вздыбила передние ноги, поднялась свечкой. Жандарм не удержался в седле и съехал на бок, намотав на кулак поводья. Кривощекий метнулся в открывшуюся в конном строю щель и успел проскочить до того, как она сомкнулась. Еще один жандарм, перепугано-светлоусый, попытался рубануть его палашом, свесившись из седла, но не достал самую малость - лошадь под ним тоже шарахнулась от человека-головни, орущего и испускающего огонь на бегу, как осмоленный факел ... Он миновал конную цепь, проскочив сквозь частокол лошадиных копыт, скользнув под их тряскими животами. Двое жандармов, сумевшие угомонить коней и развернуться, пальнули в него - почти в упор. Пули рванули пылающую рубаху и, кажется, мясо под ней. Перед ним уже лежала улица - нагая и незащищенная, отблески огня катили по ней мягкие багровые волны... Руби его... Руби... - орали в след. Его настигали - грохочущий топот. Кривощекий резко вильнул в сторону - конный жандарм с занесенным палашом проскочил далеко вперед и начал осаживать... Кривощекий кинулся на забор и поджег собою сухую траву под ним. Пуля догнала его, пройдя меж растопыренных пальцев и расщепила доску, за которую он метил ухватиться. Он сорвался и упал - к дощатому подножью. Кони хрипели, где-то высоко в небе. Словно полосы пыльного солнечного света, рожденные от дырявой кровли и рассекающие чердачный полумрак, падала отвесно светлая сталь штыков. Кривощекий клубком катался по земле, уворачиваясь, но один из штыков нащупал его, ткнувшись прямиком в грудь и попробовав на прочность частые ребра. Рука жандарма, ощутив сопротивление плоти на конце острия, отвердела. Кривощекий чувствовал каждое мгновение своей агонии... чувствовал, как стальной клин входит в него, раздвигая обручи ребер... как проникает в грудной сосуд, выпуская наружу теплое и пузарящее... как проходит насквозь и со скоблящим звуком вонзается в землю... Кривощекий схватился за воткнутое в него железо, и жидкое коптящее пламя, которым были перемазаны его пальцы, поползло вверх по штыку. Он увидел, как закричал жандарм над ним - с перепугу отдернув руки и выпустив винтовку. Она так и осталась торчать в Кривощеком, раскачивая тяжелой колодой приклада... Не упусти... - орали высоко в небе...
- Не упусти, слышь...
- Да где там... Прикололи, как жука...- Держи ружжо, говорю... Деревня...
- Сам держи... - огрызнулся тот, что попал в Кривощекого штыком. Голос его оказался по-бабьи плаксивым... - Сам держи... Чуть руки мне не пожег...
- Да сам ведь горит же...
- Держи... Упустим...
- Он это?... Болтун?!...
- А то не видишь?...
- Урядника сюда надоть, Господин Десятник...- Шевелится... Уйдет...
- Да стрели же в него!...
- Вместе давай!...
Они подняли винтовки, заслоняя взгляды блеском штыков. Кривощекий не то чтобы увидел это - скорее почувствовал. Пальцы, взводящие курки, тряслись - чакая ногтями о металл. Ударили длинные вспышки, почти без паузы - тлеющий ураган порошинок на время окутал Кривощекого, как поземка. Он совсем не почувствовал боли, когда пули пробивали его туловище, только жар нагретого свинца, да вот еще само его туловище как-то неопрятно дергалось при каждом ударе. Оно ничего не могло поделать с этим - слишком легкое и хлипкое, слишком мальчишеское. Пули прошивали его насквозь, как пук соломы, как тряпичный куль. И с каждым ударом Кривощекий Эрвин чувствовал, что земля под ним становится все рыхлее и мягче, пока не стала вдруг совсем невесомой - гусиным пером, пестрым перинным пухом...
Он погружался в нее, как камень, уложенный на подушку.
Он сам становился камнем. Большим, как его вера в Хозяина и твердым, как преданность ему...


***


Луций прошел сквозь горящий бурьян, высунулся наружу, а потом и пересек теплое пепелище, не встретив ни единого человека.
Уже достаточно рассвело и ему хорошо было видно, как настигли Кривощекого, и как прибили. Лошади под всадниками гарцевали, оборачиваясь кругом. Луций дождался, пока верховые спешатся, и прокрался тихонько за их спинами. Они толклись над местом, где упал Кривощекий, и к ним подходили все новые и новые. Конная шеренга, что стягивалась тугой петлей вокруг Приговоренного квартала, смешалась и рассыпалась, да что там - по всему околотку снимали засады и распускали разъезды. К телу Кривощекого подвели Духовника - тот еле переставлял ноги и два рослых жандарма поддерживали его с боков. Все трое наклонились, чтобы рассмотреть получше. Луций видел сквозь бурьян, как Духовник сделал знак жандармам, чтобы его распрямили обратно. Было видно, что он признал в убитом мятежного Болтуна - благостное облегчение текло по его лицу, обильное, как слезы... Конечно, господин Старший Духовник, осмотрев тело, опознает обман... Но гибель Кривощекого давала Луцию необходимое время... До полного рассвета оставалась еще пара часов. Этого времени хватит на многое.
Волоча за собой кирку, он прошел вдоль Тележного спуска, затаившись в самом низу и переждав, пока конная кавалькада не проследует мимо. Следом за всадниками, подскакивая на ухабах, неслась двуколка Старшего Духовника, но его самого Луций не разглядел - на бортах двуколки гроздьями висели духовники рангом помельче. Их черные рясы, раздувающиеся на ветру, укрывали господина Старшего Духовника, словно складки паланкина. Миг, и они канули в клубах белесой пыли. Луций на всякий случай выждал еще немного, но было тихо. Даже собаки молчали - словно мертвые.
Луций выбрался из Тележного, преодолев шаткий щебенчатый подъем, и повернул на Купеческий проезд. Бурьян стоял вдоль заборов, как спасительное укрытие. Луций вошел в него и сразу же узрел извилистый, словно змея проползла, помеченный запахом страха и вожделения, след Кривощекого. Там где корни бурьяна, вывернув булыжник, обнажали грунт - угадывались во влажных вмятинах отпечатки его ладоней. Луций скользил вдоль этого следа и бурьян, почти непроходимый для всех прочих, расступался перед ним, как раз на ширину осторожного шага, и смыкался следом, не тревожа своих пушистых метел и оставаясь неподвижным для взгляда извне. Заборы, обжимавшие улицу, расступились и обнажили горловину ворот, служащую Храмовой стене одновременно и проходом, и углом - одним из пяти... Сухая трава была нарочито вытоптана лошадьми, но оставалась примятой лишь в самой середине - обозначив голое тележное русло и облапив камень дремучими космами...
Чувствуя в груди нарождающийся призыв, Луций прошел дремучей травой под сенью сомкнутого камня, и ступил на Площадь... Булыжник отозвался на его поступь едва заметной поначалу, но усиливающейся с каждым шагом, каменной дрожью. Бурьян прощально прошелестел ему вслед, оставаясь позади. Луций шел через Площадь, уже не таясь. Там, у гранитного жерла Колодца, стояли последние телеги и копошились сгорбленные полуголые фигуры. Шуршала кисть, ометая камень и озвякивало золото, соскальзывая в бездну...
Одна монета... еще одна... Размеренно и непрерывно... Монеты отлетали, едва не соприкасаясь краями. Волосяная кисть ритмично двигалась - туда-сюда. Орудующий кистью Духовник, сопел, то и дело перекладывая ее из одной натруженной руки в другую. Все прочие - и жандармы, и возчики, смотрели, не отрываясь...
Может ли быть наполнен Колодец, вырытый для того, чтобы стать однажды бездонным?...
Именно потому, что все взгляды на Площади были направлены в одну точку, Луций сумел подойти так близко. Он ступал мягко, крадучись, да и нескончаемый монетный звон не давал человечьим ушам расслышать его приближения. Ближайший жандарм заметил его случайно. Он поднял взгляд на Луция и зрачки его панически расширились, словно в неглубокую лужу с размаху плюхнули камень. Он сделал неуклюжее движение - подхватить винтовку, на которую беспечно опирался... но Луций совершил последний шаг, их разделявший и, взметя кирку прямо от земли - ударил... Она, как и было обещано, оказалась не тяжелее орехового прутика - замах и удар, проломивший голову жандарма вместе со стальным вкладышем козырки, не стоили Луцию ни малейшей толики усилий. Жандарм осел, как пугало, сдернутое с кола и, пока он падал, на его лице обмороком проступало недоумение.
Потом брякнула о мостовую выпавшая из рук винтовка - колючее острие штыка раздирающе чиркнуло по камню...
И тогда обернулись все...
Кровь расходилась от пробитой головы, скворча на холодном утреннем камне, как жир на сковороде.
До черного колодезного нутра оставалось пять широких шагов, и первый шаг Луций успел сделать, пока они, округляя глаза, пялились на это расползающееся пятно.
Второй шаг был длиннющим прыжком - Луций летел через массивную каменную цепь, снятую с опор. Жандарм, стоящий вполоборота, успел бы ему помешать, но то ли растерялся, то ли стоял, оцепенев - сделал лишь вялое движение следом, чуть потянув палаш из ножен.
Луций приземлился, шлепнув о булыжник босыми пятками, и рыкнул на подвернувшегося возчика, заставив того шарахнуться прочь... Возчик был, как лист, безвольно уносимый ветром и, должно быть, чувствовал себя листом - трепеща ветхими краями накидки, был отметен в сторону...
Луций шагнул в четвертый раз, ныряя под непомерно длинные, костлявые руки Духовника, ворочавшего мешки. Они были очень сильны на вид, эти руки - широкие каменные клешни, жилы, толщиной с плетеную веревку. Такими руками можно было повалить лошадь, или выдрать с корнем небольшое дерево, и они конечно, сломали бы Луция - но промахнулись, шумно и бесцельно облапив воздух. Не тратя времени на замах, Луций ткнул его рукоятью кирки в бледный, облепленный бисеринами пота, живот. Расщепленный комель рукояти проделал короткий путь в брюшном жире и зацепил что-то жизненно важное в нутре - Духовник с тонким свистом выпустил воздух из распахнутого рта и начал валиться на бок...
Совершая пятый, последний шаг, Луций снова прыгнул... Духовник с кистью, раскоряченный на булыжнике среди рассыпанного золота, потянулся к нему снизу, и едва не сцапал за промежность - у Луция все панически подобралось - но стоило кисти на миг прекратить свои движения, стоило золотым монетам перестать осыпаться в Колодец - земля вдруг дернулась, словно собираясь вздохнуть, каленая дрожь шевельнула всю Площадь от края до края... Духовник взвизгнул и, торопясь, снова ухватился за кисть пухлой растопыренной пятерней... Луций в последний раз тронул ногой поверхность земли - это была зализанная временем грань гранитной глыбы, что окаймляли Колодезное жерло... следующий шаг уже предназначался пустоте и уводил его в пустоту...
Темнота распахнулась перед ним - запах разрытой земли, теснота каменной утробы, далекие сполохи светящейся гнили, зовущие на самую глубину. Падая, Луций несколько раз перевернулся, почувствовав корнями волос шершавую близость каменных стенок, но так и не коснувшись ничего в этой темноте. Падение все длилось и длилось, Луций решил было, что оно не окончится никогда, но после очередного переворота снизу вдруг ринулось на него невидимое, но четко ощущаемое, твердое дно. Он стиснулся в комок, но удар все равно застал его врасплох. Он рухнул плашмя, расплескавшись по дну, словно сырое яйцо, оброненное на пол. Весь воздух, собранный в груди, выбило вон единым махом. Луций заклекотал горлом, выцеживая воздух из окружающей его темноты, но его хватило лишь на половину короткого вздоха. Куцая злая вспышка на миг высветила все пространство вокруг - мрачные стены шахты, слепя белесыми углами камней, утопающих в них, и пучась сырым глиняным тестом из стыков, проступили... и канули снова в сомкнувшуюся тьму. Прямо над ним, на какой-то непостижимой высоте, плавал узкий кружок чуть более светлого, чем темнота, неба. Оно обтягивало верх Колодца, как светящаяся пленка, не рассеивая темноту, а лишь сгущая ее и заточая внутри - не позволяя выплеснуться и заполнить собою мир вокруг. Мучаясь от удушья, Луций глядел наверх и увидел вдруг, как крохотный силуэт человека с ружьем проколол собой эту пленку, свесившись над Колодцем и еще одна вспышка плеснула, коротко вонзившись во мрак. Так вот, что это было такое, подумал Луций. Пороховой огонь выгорел и погас, Луций успел разглядеть лишь напряженные каменные глыбы, держащие на весу городские мостовые. Но вспышка выстрела пыхнула еще раз... и еще... За то время, что жандарм наудачу палил в Колодец и терзал заедающий затвор, Луций рассмотрел стены Колодца, застарелые брызги кровяной охры, застывшие на стенах, чернильные дыры боковых штреков с узкими рубленными ступенями... Он увидел даже огрызки деревянных колышков, набитые в каменные щели, паутину бечевок, коими были привязаны к ним утлые глиняные горшки... За отколотым краем одного из горшков угадывался монетный блеск - словно чешуя рыбины в расставленной сети. Сколько таких рыбин, брошенных на глубину, осели в гончарных сачках, так и не достигнув уготованного им дна - можно было только гадать. Этих горшков, развешанных там и сям, были тысячи. Словно гроздья глиняного винограда зрели они около каждого бокового лаза, и еще гибкие лозы бечевки утягивались в неразбуженную выстрелами темноту...
Жандарм наверху пальнул в последний раз и пропал с глаз долой - самые первые пули, выпущенные им, еще только медленно достигали дна Колодца, увязая во все густеющей темноте. Они не были опасны ему здесь, где древняя Глина, обволакивала его, как материнское лоно. Они падали вокруг, как медленный тяжелый дождь. Одна из пуль, снижаясь отвесно, собиралась упасть ему на лицо, и Луций, выцедив от темноты еще один полувздох, просто сдул ее в сторону, как назойливое насекомое...
... Ты здесь... - шепнула темнота, колыхнувшись вокруг.
... Ты здесь теперь... - изрек молчавший до поры камень.
... Здесь ты будешь, Наместник... - вязко растягивая слова, подтвердила глина.
... Здесь... Здесь... Здесь... - задребезжали и заперхали зерна железной руды, сокрытые в ней.
... Да-да-а-а... - просипела вода, выцеживаясь сквозь каменные щели.
... Оживай, Наместник... - велела темнота. - Оживай... Ты - нужен...
Луций страшным усилием расправил грудь, расширяя мертвые непослушные ребра, и еще половина вздоха, мучительно-медленно выцеживаясь из темноты, просочилось в его грудь. Жадно ворохнулось сердце, толчком выбросив порцию вялой, неповоротливой крови. Луций ощутил раздирающие уколы в кончиках пальцев, точно отогревал у огня насмерть помороженные руки. Он принялся было растирать их, как делал всегда в таких случаях, но скоро обнаружил вдруг, что словно трет один о другой нечувствительные куски дерева - сердце опять молчало, и кровь стояла в венах, схватываясь, как известковое тесто.
... Я умер? - хотел спросить он, но не было воздуха вокруг для того, чтобы обратить этот вопрос в звучное слово... и он, задал его молча - словно немая рыба разевая тишайший рот... - Я умер?...
Темнота словно зашевелилась вокруг, гулко прокашлялся камень, и вода, стиснутая его челюстями, заскворчала, веселясь - где-то на самой грани слышимости.
Холодно и остро ухмыльнулось рудное железо на глубине - мороз пошел по коже от этой ухмылки... словно примерились к шейному позвонку умелой тяжестью топора и отвели его для замаха... Луций поджался, но удара не последовало. Воображаемый топор отодвинулся еще дальше, и стал неразличимым в тесноте движений и голосов. Луций лежал навзничь, впечатанный в глину, а целый пантеон непостижимых существ обступал его, беспомощного и распластанного - со всех сторон.
... Дыши, - подсказала ему темнота и камень неодобрительно шевельнулся вокруг его головы.
Он развалил надвое рот и принялся тянуть в себя воздух, скуля от натуги...
... Не могу... - он смертельно устал от этих попыток. Воздух был тверд, как стекло, он нависал над лицом и легкие едва лопались, пытаясь его вдохнуть.
... Я не могу... Сердце болезненно стиснулось и обмякло обессиленно.
... Служи своим богам... - напомнила ему глина, свешиваясь и касаясь лица влажным студенистым комом. - Служи... как только можешь служить...
... Каждый вздох должен быть служением... - пояснил камень, надменный и мудрый. - Каждый выдох должен приносить пользу богам... Для того ты и есть... ... Ды-ши... ды-ши... - торопилась вода, брызгая и расплескиваясь.
... Ну же... - насупливалась темнота.
И Луций начинал новый мучительный вздох, закатывая глазные яблоки и расширяя грудь - до хруста хрящей... Невидимое стекло воздуха выгибалось, неохотно уступая ему, шло густой сетью трещин, затем все же лопалось и осыпалось ему на лицо - он втягивал через раздувшиеся ноздри эту колкую, упирающуюся взвесь, наполнял ею содрогающуюся грудь, как кухарка наполняет углем дребезжащее ведро... Он глотал новый вздох и кашлял от боли - колючая крупа воздуха протискивалась в кровь и надувала жилы, царапая их изнутри...
Иногда от непомерных усилий взгляд заволакивало красной пеленой и тогда Луций различал сквозь нее верхний срез Колодца, и то, что делалось за ним. Снаружи было полное утро, край солнца выпирал из росистой мглы, как чудовищный горб, на мостовой стояли неглубокие лужи, мельчая прямо на глазах, словно мелкий дождь набрызгал их только что. Тело пришибленного им жандарма уже убрали и кровавое пятно на булыгах подсмыло дождем. Стояла понурая лошадь и комья грязи раскисали около ее копыт. Телега была последней. Рогожа с нее была содрана и груз был ополовинен - пара Духовников уже стаскивала третий по счету мешок. Духовник с кистью был уже другой - более молодой, более неровный. Иногда он промахивался кистью мимо очередной монеты и пока тянулся за другой - этого времени Луцию хватало на редкие вздохи. Груда золота, высыпанного прямо на мокрый камень, таяла прямо на глазах и Духовник уже косился на следующий мешок. Монеты падали и падали... и темнота Колодца принимала их в себя, подхватывала и заключала в странный медленный хоровод, наподобие снежного вихря - они кружили, задевая за стенки, звонко ударяя о стенки развешанных горшков, добавляя к ним сколов и трещин, и спланировав, наконец, до самого дна - тонули в глиняной постилке, в которую и Луций был впечатан... падали, падали, падали... так обильно и споро, что глина не успевала всасывать их и тогда они, начинали озвякивать, соприкасаясь боками... Звон этот все рос, все крепчал - все богатства, накопленные десятилетиями, вся сумма тонких обманов и ухищрений, которую Духовники принимали за служение, все ночные страхи и угрызения объевшейся совести, все отступления от принципов и послабления своему кошелю - ложились теперь к ногам Луция, ударяли его по животу и голеням...
Наверное, это не могло продолжаться бесконечно. Просто не могло. Луций закрывал глаза, чтобы не видеть кровавой пелены, чтобы не отвлекаться на монетный блеск, и страдая невозможностью нового вздоха, ожидал, когда истощится последняя телега на Площади, когда жандармские караулы, которые наверное, уже разосланы - насильно выгребать из карманов горожан последние медяки, немного продлят этот бессильный денежный дождь, и тогда... может быть тогда наступит его время...
Он ждал, напорошенный этой никчемной теперь для него монетной чешуей. Ждал...
Но она пока все падала... и падала...
... и падала...




(C) Николайцев Тимофей 2009


 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список