|
Будь счастлив малым. Делай то, что велено.
Бывает миг - довольно шага сделанного.
Шагнув от бедности или от скудной пищи,
Подумай дважды, а того ль ты ищешь...
Один лишь шаг во след чужому счастью...
Всего один - и ты уже причастен...
Еще один - и ты уже не властен
Над шагом будущим,
и насладишься всласть им...
Черная Книга Поклонения.
Последняя страница, никем не читанная...
Они подожгли дверь. Только дверь - так было заведено.
И, видимо, того же требовала Книга Поклонений - среди голубых курток жандармов, суетился Духовник в суконной черной накидке, совсем незнакомый. Говорил и показывал руками - где стоять, и что делать. Они встали полукругом возле дома старого Линча, сильно растянув неровную шеренгу - по двое у каждого окна. Ветер, налетая, раскачивал ремни винтовок.
Они ходили не спеша, переговариваясь между собой. Жандармский десятник остался стоять напротив крыльца, ковыряя и притаптывая булыжник носком высокого сапога. Лицо у него было странное - белый блин, разрезанный надвое шнурками усов. И он вел себя так, словно происходящее его не касалось - просто стоял и смотрел.
Жандармами командовал Духовник.
Он поставил троих косой шеренгой от левого плеча, потом еще троих - от правого. Один жандарм остался стоять рядом с десятником - согревал руки отворотами мундира, зажав сразу две винтовки подмышкой. Полосатые ленты, пришитые к заднику его фуражки, свисали, путаясь в пеньковой бахроме эполет, одна лента змеей уползала за шиворот.
Духовник сказал что-то, и жандармы нехотя взяли оружие наизготовку. Принесли дымящее ведро с крышкой. Плюгавый пожилой жандарм тащил его с осторожной натугой, стараясь держать от себя подальше - вытянув прямые напряженные руки. Он зашагал было к крыльцу не останавливаясь, но Духовник поймал его за плечо, и тотчас отпустил, поманив кого-то из-за спины. Подошел еще один жандарм, нескладный, тощий, из-за неловкой своей худобы казавшийся ростом с колокольню. Он волок на плече дубовую колотушку на длинной ручке, и только увидев эту колотушку тетка Хана запричитала в шепот, словно до нее только сейчас дошло, в чем дело. И в комнате моментально появилась мать - торопливо прошлась, сдергивая вместе лепестки занавесок, походя треснула Луцию подзатыльник. Он только оскалился в ответ. Мать заступила окно перед теткой и, подталкивая мягкими ладонями, повела прочь. Они вяло переругивались на ходу. Тетка Хана причитала: что делается, ох, что делается... смотреть страшно... Куда ты меня, Кора? Ох, пусти, что делается... Ну так и не смотри, отвечала мать, стискивая рассерженный рот, чего к окну прилипла-то?...
Тем временем жандарм внизу, хорошо видимый сквозь редкую, как паутина занавеску, взобрался на крыльцо старого Линча. Шагал он нарочно так, чтобы получалось громко и страшно - приседая от усердия, вколачивал подметки сапог в податливые доски. Он сдернул с плеча колотушку и, неуклюже размахнувшись, хлопнул ей по двери. Луций считал, обмирая после каждого удара. Три... четыре... Жандарм чуть-чуть замешкался перед положенным пятым ударом, словно переводя дух, потом через силу - ударил...
Луций, навалившись животом на подоконник, поежился в зябком предвкушении.
Жандарм вернулся, таща колотушку волоком, поставил ее стоймя, прислонив к фонарному столбу, потом забрал у того, кто грел руки вторую винтовку - должно быть свою, снова направился к крыльцу, но на этот раз не доходя до ступенек, старательно прицелился и выстрелил в притолоку. Отлетела крупная щепа. Жандарм повернулся в сторону Духовника, дождался нетерпеливого взмаха руки и отошел прочь.
Пуля в притолоку означала - каждый, кто теперь выйдет из дому, будет убит.
Из дома, однако, никто не выходил. Дверное кольцо в пасти львиной головы, которую старый Линч выковал на спор из пустого пушечного ядра, висело неподвижно.
Несколько минут жандармы словно ждали чего-то, переминаясь с ноги на ногу.
Луций отчетливо слышал, как задушено голосит тетка Хана, как мать шикает на нее, и как отчаянно скребет клювом плевавший на все воробей, выцарапывая что-то из-под карниза.
Духовник поднял вдруг пухлую волосяную кисть, что висела, привязанная к поясу, и обмахнул ее воздух - рисуя что-то скособоченное, о пяти углах. Тотчас шевельнулся дядька с ведром - он совершенно не был похож на жандарма, ни роста, ни сытости, ни особой наглости в походке. Он поднял ведро и поплелся к крыльцу - скособочившись и припадая на левую ногу. Ведро, слишком тяжелое для его рук, мотало его из стороны в сторону. Он вскарабкался по ступеням, осторожно поставил ведро, выудил из-за ремня волосяную кисть, как у Духовника, только размерами побольше, макнул ее в ведро, в то густое и дымящее, чем оно было наполнено, потом, приседая от натуги, вывернул кисть с налипшей на нее жирной соплей - и с размаху шлепнул ее об дверь. Кисть прилипла и осталась висеть. Дядька перехватил ее и принялся возить по доскам... отрывать, совать в ведро... плюхать липкие, как мед, кляксы на дверь и снова возить... Из-под кисти валил пар. Луций никак не мог разобрать, рисует ли он Священный Пятиугольник, или просто мажет. Наверное, и Духовник, который по курьи вытягивал шею, издали заглядывая - тоже не мог. От измазанной двери парило все сильнее и сильнее, дядька наконец отпустил кисть, оставив ее прилипшей к двери - боязливо, носком сапога, толкнул ведро, опрокидывая и, пятясь, пошел от крыльца.
- Мальца-то хоть от окна убери, Кора... - громко сказала тетка Хана. - Ох, что делается...
Этажом выше скрипели доски - должно быть толстый господин Шпигель, возбужденно сопя, топтался у подоконника. Или его престарелая мамаша, такая толстая, что ей даже из дому было не выйти - топталась, брякая башмаками, похожими на деревянные колодки, укладывала чудовищные бурдюки грудей на подоконник и всматривалась. Или же толстый коротышка Марк, сынок господина Шпигеля, роняя крошки от надкушенного ломтя, сучил короткими ножонками, глядя на дверь старого Линча. Кто-то грузный топтался - просыпалась пыль меж половицами.
- Луций... А ну-ка - пошел от окна... - сказала мать.
- Ага... Щас... - ответил Луций, закапываясь поглубже в занавески.
- Кому говорю?!
Духовник за окном уже воздевал руки к земле - бесновались на шнурках у запястий священные причиндалы. Кисть, подвешенная к поясу, болталась, как козлиный хер во время бодания - стучала по черным суконным ляжкам. Валялось опрокинутое ведро, испуская уже не густой пар, а настоящий дым. И такой же дым сочился от дверных досок, и уже нет-нет, да проскакивали сквозь него короткие злые язычки пламени.
И вдруг дверь вспыхнула - сразу вся.
Как будто огонь набившись в поры, проел дерево изнутри, оставив нетронутой лишь тонкую корку - и вот она лопнула, плеснув накопившийся огонь наружу... Коптящее пламя взвилось, выворачивая наизнанку древесные швы. Безмолвная картина за окном обрела звук - пламя гудело, жаркая древесина трещала, с хлопками, похожими на выстрелы, плевались длинные искры.
Страшно и красиво горела дверь старого Линча. Светились раскаленные заклепки, ясно видимые сквозь огонь.
Жандармы, держащие винтовки, беспокойно переступили с ноги на ногу.
И тотчас, словно дождавшись этого разрешающего переступания, шаркнули оконные створки, распахиваясь - взмыли трепещущие занавески, пытаясь в ужасе улететь, но тренькнули натянувшейся бечевкой и опали. Из окна густо дохнуло дымом. Сначала пепельно-серым, потом примешались ядовитые желтые клубы - от запылавшей лаковой мебели. И из этих клубов, из закопченного горячего нутра, из увядших лепестков занавесок, как потревоженная гусеница, поползло грузно, переваливаясь через подоконник, неловкое, наспех перепеленанное какими-то тряпками тело.
Луций услышал, как ахнула на кухне тетка Хана, как наверху кто-то подпрыгнул и заскреб копытами - и только потом узнал в этой разворошенной тряпичной груде бабку Фриду, жену старого Линча.
Она медленно, как растаявший воск, оплывала с подоконника. Из нее, как из дырявого мешка, что-то сыпалось и сыпалось на землю - какие-то обрывки бечевок, прищепки, круглые камешки пуговиц. Шлепанцы без задников, соскользнули и рухнули вниз - оголив дырявые чулочные пятки. Бабка Фрида ползла с подоконника вперед задом и, повиснув в коротком шаге от земли, медленно, мучительно медленно тянулась к ней заячьими ушами спадающих чулков.
Наконец, ей удалось.
Она медлила обернуться - кряхтя опиралась на стену, придерживаясь за оконную створку, из-за которой уже вылетали горящие перьевые колтуны. Видимо, в доме пылали перины и подушки.
Жандармы ждали - вылезет ли еще кто-то.
Но вместо этого - пыхнуло пламенем, обдав жирной копотью стену.
Тогда один - тот, что стоял ближе - шевельнул винтовкой и, особо даже не прицелясь, пальнул в середину тряпичного свертка, которым была бабка Фрида.
Она и без того - еле стояла.
Пуля швырнула ее на стену, плашмя, со стуком, какой издает палено, ударившись о задник дровяника...
Старый Линч так и не появился из огня - минуту спустя дверь осыпалась искрящими головешками, оголив выгоревшее, раскаленное, как доменная печь, нутро дома.
Львиная голова, которую он выковал на спор из пушечного ядра, пережила его надолго. Пламя вылизало ее черепную пустоту и откатило прочь - голова замерла в закипевшей луже, уронив витое кольцо из перекошенного рта.
Луций, Курц и кривощекий Эрвин подобрали ее вечером, уже остывшую, но все еще восхитительно теплую, полную воспоминаний о бушевавшем пламени. Они заглядывали в чугунные бугры глаз, настолько выбеленных огнем, что те до сих пор казались раскаленными. Кровощекий Эрвин щедро плюнул в каждую из глазниц - на пробу, не зашипит ли... Не зашипело. Брезгливый Курц наорал на Эрвина, и ногой перевернул гремучий шар головы - жидкие слюни Кривощекого выплеснулись из глазниц и двумя слезными дорожками измазали щеки. Тогда Эрвин, получивший от Луция злого тычка в бок, растер их зеленым платком лопуха. Искореженное огнем кольцо не удержалось во рту - они потеребили его и оторвали начисто. Зато держать голову за оплывшие, оплавленные губы оказалось довольно удобно. Балуясь, они притворно обжигались о металл, швыряя голову друг другу, как печеную картошку. Потом бросали - кто дальше. Голова оглушительно звенела, прыгая по булыжнику мостовой.
Тетка Хана сорвала голос, выкрикивая его имя - Луций... Луций, сукин ты сын... Только попадись мне... Вернется твоя мать, я до тебя доберусь, слышишь...
Эту угрозу Луций не принял всерьез - дело наверняка закончится подзатыльником. Одним больше, одним меньше.
- Чего это она разоряется? - не понял Курц. - Хрипит уже...
Луций отмахнулся:
- Да ну ее... Дура старая... Думает, нам старика не жалко...
- Почему? - удивился Курц. - Еще как жалко... Хороший был дед - невредный... Только голова-то тут причем?...
Обугленное нутро дома старого Линча заколотили досками - чтобы не разносило ветром ядовитый пепел. Хотя он все равно просеивался сквозь щели - гривастые битюги, что тянули мимо крытые жандармские телеги, фыркали и испуганно воротили морды. Конский щавель, пучками лезущий из-под каменных завалинок, около дома старого Линча скукожился и пал.
Некоторое время держалась забава - швырять на вывернутый огнем булыжник пук соломы и смотреть, как медленно он сам собою корчится и чернеет.
Утром следующего дня у всех хозяек в округе пригорела похлебка, а вечером под карнизом Луция сдох, наконец, ненасытный воробей.
***
Псов было трое.
Луций раньше таких не видел. Приземистые, колченогие, с огромными башками, и должно быть, невероятно сильные. Они не валялись, зарывшись в горячую пыль, как сделали бы нормальные собаки, и не побрехивали лениво на нагловатых воробьев - не переставая семенили вдоль стены, переваливаясь на кривоватых лапах. Их короткие хребты, наверное, совсем не гнулись - добежав до угла, пес круто разворачивался на передних лапах, забрасывая по дуге куцый огрызок зада, поднимал тяжелое пыльное облако.
Морды у них были какие-то несерьезные, обиженные, похожие на дряблую картофелину, но зубы торчали - как гвозди, протыкая слюнявую квашню щек.
Они были способны перекусить ногу лошади - словно сломать высохший стебель. Кривощекий Эрвин клялся, что видел собственными глазами - вон та, пегая, с плешиной на ляжке - хватанула битюга за заднюю, как раз возле копыта. Только хрустнуло - будто орех раскололи. Коняга сразу села и повалилась... Сам видел? - настойчиво переспросил Курц. - Или услыхал, да брешешь. - Да вот те круг пятиугольный. - обиделся Эрвин. - Своими ж глазами... На Волопайке было... Оглобли - напополам, упала прям на тележный передок, ломовой еле с воза скатиться успел. Да ее и поднимать не стали - жердиной по башке, и оттащили в сторону. Копыто-то - как топором рубанули, болтается на жилах.
- А пса? - спросил Луций, не поворачивая головы. - Его не пробовали - жердью по башке?
- Вот чего - не видел... - огорчился Эрвин.
- Чего так? - дернул его Курц.
- Да это... - Эрвин замешкался, выдавливая пальцами мерзкую жижу из фурункула на щеке. - Шуганули нас. С воза-то тюки посыпались, мы и сунулись было...
Луций зажмурил левый глаз, чтобы не видеть фурункула и, подломив мешавшие ветки, стал смотреть на собак, на их рваную, дерганую беготню. Псы были почти голые, сквозь жидкую шерсть стыдливо просвечивала румяная кожа, отчего в их облике виделось что-то поросячье. Солнце буравило каменную стену дома, тень от забора хоть и ложилась, но была чахлой и призрачной, как все полуденные тени - не спасала от зноя, а лишь украшала двор. Собаки метались - вывалив розовые языки. Бесятся, подумал Луций. Жара такая. Косматая псина уже давно бы сомлела. А эти - голые, бесятся.
- Кого это - Вас?... - шумно отдуваясь, спросил Курц. - Кто это - Мы?... А?... - вид давленного фурункула его нисколько не смутил. - Ты что - с Волопайскими телеги бомбишь, зараза?...
Кривощекий Эрвин обиженно задышал.
- А что мне было - с Волопайки за вами бежать? Говорю же - коняга упала, тюки посыпались... Ну, мы и метнулись...
- Сволочь ты, - отрезал Курц. - С Волопайкой якшаться...
Эрвин дышал уже совсем громко, через глотку, через сжатые зубы - мехами раздувая поганые щеки. Как перед дракой. Он вполне мог бы затеять потасовку прямо здесь, у всех на виду. Луций, не оборачиваясь, лягнул его - угодив в мягкий бок. Эрвин хлюпнул ртом и замолк, выжидающе сопя. Отчетливо было слышно, как ухмыляется довольный Курц. Луций наклонился и к нему - врезал по уху, метя костяшками в хрящ.
- А ну, заткнулись... - сказал он. - Брешете, как шавки...
Курц ворохнулся на ветке, едва не свалившись, схватился сперва за ствол, потом за отшибленное ухо, опять за ствол...
- За псами секи! - велел Луций.
- Чего за ними сечь... - обиженно сказал Курц. - Так видно, что бесноватые. Мечутся, как укушенные... Таких не приболтаешь.
- Тебе и больную курицу не приболтать. - фыркнул Кривощекий Эрвин.
- Чего! - моментально взбеленился Курц. - Ты чего там вякнул?! А кто у Гаспара его псину приболтал средь бела дня?! А?... Чего примолк?... - он обхватил вдруг подмышкой ближайшую ветку и, соорудив пальцами замысловатую пятиугольную фигуру, плеснул ей в лицо Эрвину. - Умри, щекастый!...
Кривощекий Эрвин испуганно шарахнулся вглубь листвяной зелени и, признавая поражение - надломил ветку, прильнул фурункулом к обнажившейся древесной мякоти. Это был охранительный ритуал, хотя и самый слабый - свежее дерево берегло лишь от неопытных болтунов.
- А... сгинул? - торжествующе сказал Курц. - Говорю, этих псов никто не приболтает...
- Лентяй-коровник приболтал бы... - теперь голос Эрвина звучал почти миролюбиво.
Курц подумал, раскачиваясь на ветке, потом кивнул.
- Да, Лентяй-коровник смог бы... Хочешь его позвать?... Ну, иди - зови... Он и тебя заодно приболтает - сам штаны спустишь!...
- А ну хорош каркать... - снова напустился на них Луций. - Расселись, как два прибалта - приболтать, да приболтать...
Эти псы не нравились ему совершенно.
Порывистые и злые. С мокрыми, как у Эрвина, погаными мордами и злобным норовом Курца. Действительно, бесноватые.
- Может прикормить, а?... - спросил Эрвин. - Или сварить жменю на сон-траве?... Я - маленько умею...
- Они твою жменю и нюхать не станут. - мстительно отрезал Курц. - Они ж - сытые, вон бока трясутся. Их же, наверняка, костями кормят и мясной похлебкой. Секи - как шерсть блестит. Или ты им мяса сваришь? - он повернулся к Эрвину. - А, Кривощекий? У тебя может мясо есть?
Эрвин только вздохнул с сожалением. Мяса у него не было.
Они снова посмотрели на двор. На каменный амбар с дубовым полукругом ворот. На забранные решетками окна нижнего этажа. На крытые рогожей телеги в углу. С сожалением. Еще раз - с ненавистью - на метущихся собак. Потом соскользнули с дерева на булыжник мостовой.
Солнце вспышками било по глазам сквозь дырявую крону. Сверкал булыжник - самыми верхушками. Все остальное тонуло в пыли - отчетливо выделялся в ней отпечаток тележного колеса. Каменный забор возвышался, сгущая под собой горячую тень. Дальний угол его тонул в душном мареве. Там, среди серых, как дорога, лопухов, ковыряла лапой курица, выставив напоказ ощипанный, обваренный солнцем зад.
Надменные ворота глотали наезженную колею.
Железные буквы на кованной дуге вывески венчали их - как жестяной убор богатой старой невесты.
Кривощекий Эрвин даже сплюнул и подгреб ногой свежий лошадиный шматок.
- Хоть ворота ему измазать, что ли? - спросил он.
Луций пожал плечами и молча зашагал прочь. Насупленный Курц прилепился рядом - словно подпирал его на ходу. Горячий пыльный зев улицы надвинулся вплотную. Солнце слепило - Луций зажмурился. Пекло и через закрытые веки. По спине, между лопатками текло. Как со старого деда, подумал он. Тряхнул головой - полетели мелкие соленые брызги. Запах мыловарни затекал в ноздри. Еще пахло сухими дровами и сухим навозом, лошадиным потом и горячими кирпичами. Они свернули в короткий боковой проулок - потянулись хрупкие, словно сотканные из деревянной паутины, заборы. Дровяники наползали друг на друга. Сушилось на веревках серое твердое белье.
- Жара какая. - сказал Курц. - Можно к реке сбегать. Вода прогрелась - вдруг всплывет кто-нибудь? - он обернулся к догонявшему их Эрвину. - А, Кривощекий?... Как думаешь, всплывет кто?...
- Запросто. - сказал Эрвин. - Под Кузнечным мостом бы сейчас посидеть. На сваях...
- На сваи сейчас не сунешься, - с сожалением заметил Курц. - На сваях Волопайские засели... Слышал, Луц?... - он зашагнул чуть вперед и обернулся. - Волопайские, говорят, почтмейстера выловили. Ну, того, что в субботу утоп. Вынесло к Кузнечному мосту, прямо как был - в сапогах и фуражке... с сумкой через плечо... Раздутый, как баклажан - фуражку не могли с головы содрать...
Луций молча шел вперед.
Трупы, всплывавшие в реке, его не интересовали. В жару всегда кто-нибудь всплывает, но обычно - пустой, как высосанная скорлупа, с выпотрошенными карманами. Вылавливать их - занятие для скучающих дураков. Что можно снять с мертвого почтмейстера? Дюжину блестящих медных пуговиц? Ну еще - сапоги, если не сорвало подводными течениями. Почтовую сумку? Кому она нужна - слипшиеся в комок повестки и распоряжения. Почтмейстера, быть может, из-за нее и утопили.
Все равно, подумал он, на реку сегодня не успеть.
Поганый день - воскресенье.
Переулок, по которому они шли, снова вынырнул на пыльную мостовую. Место было проходное - булыжник под тележными колесами просел, образуя неровную колею. Во время дождя по ней бежали мутные ручьи, сейчас - ничком лежала обморочная пыль. Там, где эта колея обрывалась, словно отрубленная, булыжник мостовой менял цвет - из обычного, серого, коим мощены городские улицы, переходил в красноватый, сумрачный гранит, и того же охряного оттенка поднимала свой горб Храмовая Стена, которая есть и была кругом о пяти углах, стороживших Колодец Поклонения. Они встали на углу, потом посторонились, глядя как проходит мимо них понурая ватага каменотесов, с лицами цвета рубленного камня, с носами, похожими на обухи кирок. Один, менее понурый, чем остальные, громко рассказывал что-то. Луций привычно вслушался, но разговор шел о ремесле - как стесывать, чтобы не расколоть. Фразы походили на щебень - сыпались, смыкаясь с каленым стуком. Говоривший что-то показывал руками, сплетал пальцами кособокие уродливые фигуры. Хлопнул одного из слушавших по плечу - остался отпечаток разлапистой пятерни.
Они прошли мимо - каменная крошка, казалось, высеивалась из одежды при каждом шаге.
- Уройтесь, кроты!... - страшным шепотом сказал им вслед Кривощекий Эрвин.
Фраза была ритуальной...
Они не услышали, конечно.
Луций подумал вдруг, что еще прошлым летом каменотесов на храмовой площади было совсем не много. И работали они в основном снаружи - кололи вынутые из земли валуны, мостили площадь, укрепляли стену. Зато муравьями толклись землекопы - в штанах из толстой порыжевшей парусины. Отец говорил бывало матери, глядя на их бесчисленные толпы, бредущие по улицам - вот докопаются до скального массива и сгинут... потерпи, Кора... Мать почему-то ненавидела землекопов. Вид развороченной влажной земли вызывал у нее истерику. Теперь их вообще не стало. Наверное - докопались...
У Луция вдруг дернулись губы, он прижал их руками - чтобы не заметили. Отец в последний раз сбросил у порога огромные пыльные башмаки - они упали деревянными колодками с ног, подметки их были толстыми, будто копыта - и прошел в комнату. Он стоял посредине комнаты в одних носках и смотрел за окно, смотрел удивленно, словно это не он только что шел по улице, среди бурлящей коричневой толпы землекопов. Луций тоже смотрел - сжавшись у подоконника. С удивлением подмечал его непривычную высоту. Чтобы выглянуть за окно, нужно было привстать на цыпочки. Это было давно уже, вспомнил он. Да, точно... Чесалась оголенная, лишенная волос макушка - мать стригла его, когда пришел отец. Она и сейчас держала в руках ножницы. Остриженные волосы Луция, совсем светлые, спелый лен, как говорила тетка Хана - лежали на полу, присыпав ножки табурета, с которого Луций соскочил, когда пришел отец.
Четыре года назад - вот когда это было...
Он крутился, пытаясь усидеть на табурете, а мать, щелкая ножницами, срезала отросшие волосы - прядь за прядью, поминутно ловя его за непоседливый затылок.
- Не крути головой... - говорила мать. - Луций, ты слышишь? Не крути головой...
Луций слышал, но сидеть в неподвижности было так тяжело.
А потом пришел отец.
Луций услышал, как заскрипела и хлопнула дверь внизу, и снова сорвался с табурета. Отец был обут в рабочие башмаки - деревянные подошвы, носы окованные мягким железом, они грохотали по лестнице, словно бегового коня вывели на ярмарочный помост. Потом он толкнул внутреннюю дверь и вошел - огромный, бурый, как земляной ком. Мать, отчего-то беззвучно, опустила руки. О ножницах она забыла - они так и висели на пальцах, продетых в узкие колечки. Луций побежал к отцу, чтобы прыгнуть ему на руки, но не успел. Отец походя протянул руку и потрепал его по стриженной макушке, и от этого быстрого холодного прикосновения Луций почувствовал его вдруг странно далеким и чужим. Отец, наступая на задники, свалил на пол ботинки и ноги его, без ботинок, неожиданно оказались маленькими, почти как у Луция. Потом он стащил с плеч брезентовую робу и сделался вдруг еще меньше - из нательного белья выпирали костлявые локти, штаны были подвернуты в поясе, но все равно были слишком широки - держались на подтяжках, а ремень и брезентовые постромки болтались как украшения. Он стоял в одних носках посреди комнаты и смотрел за окно - землекопы шли и шли, наводняя собой вечернюю улицу, они были хмуры и бесконечны, как дождь, и Луцию очень скоро и впрямь стало казаться, что это не люди идут, а течет бурая река, только что размывшая плотину и, даже если плотину скоро починят, улицу уже нипочем не отмыть от тяжелого ила. Но это, конечно, было не так. Эта река разольется по дворам и проулкам, просочится сквозь дверные сливы и трубы подворотен, угрюмые фигуры землекопов разуются и снимут бурые робы - и тоже превратятся в чьих-то отцов, тоже станут ниже ростом, тоньше и костлявее. Правда, через час по улице потащатся другие - вторая смена, и обмелевшая бурая река, вновь набухнет, закружится водоворотами и понесет светлячки масляных лапм - только теперь обратно, вниз по мостовой, под склон холма, во впадину, где строится храм и роется Колодец Поклонения, где в сплошной угольной черноте, наползают друг на друга земляные горбы, и где густой желтый огонь сочится из ям, как кровь из раны. Мать не любила землекопов. А отец - шахтный мастер. Почему так бывает? - думал Луций.
Он понял, что засмотрелся в окно, когда очнулся о резкого выкрика. Мать кричала. Они с отцом стояли друг напротив друга, красные и злые, и мать кричала. Луций удивился. Он не разу не слышал крика в доме. Он смотрел на мать, сжавшись у подоконника - лицо матери было сплошь в мятых пунцовых пятнах и он, с замиранием, подумал - какое некрасивое лицо! Мама... Отец очень тихо, но твердо, сказал: "Кора!... Ты не понимаешь, о чем говоришь! Это не мной решено, Кора!" Мать замерла на секунду, словно задохнувшись, потом, совершенно безнадежно сказала ему: "Уходи! Уходи, слышишь!...". Потом быстро оглянулась на Луция, будто только что вспомнив о нем, быстро подошла, схватила, больно обжав его руками и потащила прочь.
И он, маленький и испуганный понял вдруг, что видит отца в последний раз, и поняв это, он испугался еще больше, но кроме того почувствовал обиду - от того, что в этот последний раз он видит отца в одних носках, в штанах, пояс которых подвернут вдвое и с локтями, выпирающими из серого белья. Видит его таким жалким...
Он вздрогнув от этого застарелого чувства и очнулся. Вокруг были солнце и пыль, и Курц шагал рядом, близкий и необходимый, как трость. Луций подавил раздраженное желание отдавить ему ногу.
Наверное, от жары, от слишком яркого солнца, от воспоминаний, проступивших как пот - так обжигающе и некстати, Луций был раздражен сейчас - сверх всякой меры. Голова плыла на солнце. Он споткнулся о неприметный камень и помянул Глину в сердцах. Что-то сдвинулось вдруг вокруг него. Словно мерная неуловимая рябь пробежала по самой границе зрения. Он покрутил головой, недоумевая - в чем дело? Курц стоял вполоборота к нему, Луций видел конопатую шею и неровно остриженный затылок.
Ничего больше, на что стоило бы смотреть.
Ладно, подумал Луций. Это жара все. Будь она неладна. Пересидели на дереве. Клятые псы...Он прикусил губу, подумав о собаках. Как же с ними сладить. И снова мечтательно представились телеги в купеческом дворе. Что там такое на них? Явно же - мешки под рогожей. Белое зерно? Или свекольный сахар? Хорошо бы...
Снова что-то наплыло сбоку, загородив зрение и ускользнуло тотчас, едва Луций попытался поймать его взглядом. Он встал, как вкопанный, и обернулся кругом. Ничего...
Странное ощущение трепетало на шее. Словно тонкая мертвая паутина, носимая ветром - прилипла. Луций даже попробовал смахнуть ее, но на шее, разумеется, ничего такого не было. Нет, это другое... Будто - взгляд. Пристальный и оценивающий. Примеривающийся. Он толкнул Курца локтем и легким кивком показал: туда пошли... Курц, повернув послушно, загородил Луция от этого взгляда и паутинка пропала с шеи. Значит, понял Луций, смотрели вон с той стороны. Он резко остановился, отстранил Курца прочь и вгляделся туда... Ерунда какая-то... Там лежала пустая площадь и лишь Храмовая стена возвышалась, отсекая линию прямого взгляда. Ничего там не было. Кроме стены.
Некоторое время он стоял и пялился на стену, соображая. Воздух плыл, марево носило над стеною тряские миражи. Камень одновременно и мрачно темнел, и отблескивал на солнце.
Чего мы вообще сюда вперлись, все более раздражаясь, подумал Луций. Воскресение... Ну до чего же поганый день. Куда ни шагай - впереди будет Храмовая площадь.
Он повернулся спиной и решительно пошел прочь. Булыжник был мягок от пыли и первые четыре шага невесомо утонули в нем, но на пятом, на несчастливом пятом шаге, этот взгляд снова коснулся Луция... Нет, не коснулся - обрушился, пронизал его насквозь, и обездвижил, словно его вдруг цепко схватили за затылок. Что-то темное зашевелилось внутри. И перед глазами вдруг потемнело. На какое-то мгновение. Ощущение полной и бездонной тьмы... И звук... Звук голоса... Неразборчивое, словно мятое, бормотание.
Луций вслушивался - против своей воли. Звук голоса опутывал его, как паутина - не та, мертвая и сухая, что почудилась на шее, а живая, липкая, обманчиво податливая, но способная при желании удержать приклеенными к себе хоть десяток непокорных Луциев. Звук голоса облапил его и потащил куда-то - все быстрее и быстрее... Луций чудом сумел остановиться - клейкие нити голоса, влекущие его за собой, натянулись было, но помедлив и посомневавшись - расслабились и выпустили его. Луций мягко скользнул обратно, под яркий дневной свет и голос, невесомо скользнул следом, нашептывая ему на ухо...
Луций что было сил тряхнул головой и темнота перед глазами нехотя разошлась, открывая залитую солнцем площадь.
Прямо перед ним плавала на свету, расплывшаяся как блин, рожа Курца. Тот ухмылялся, светя зубами на солнце. Гоготал за спиной Кривощекий Эрвин, смех его на этой жаре ощущался препротивным и скользким, словно несвежее мыло.
- Ну, ты даешь, Луц!... - задыхаясь от смеха и духоты, сказал Эрвин. - Умора...
Луций насупился было, но Кривощекий показывал пальцем куда-то в сторону. Луций посмотрел - путь им преградила телега. Она катила медленно - упаренная цокающая коняга тянула еле-еле - и Луций, радуясь передышке, остановился. Каменнорожий возчик с подозрением покосился на их троицу, Луций, перехватив его взгляд и демонстративно плюнул под ноги. Успокойся, дядя. Было бы что у тебя тянуть. В телеге, на рыжей соломе, бренчали друг о друга иззубренные кирки и мотал деревянной рукоятью тяжеленный сплющенный молот. Кому придет в голову воровать молот? Это еще большая глупость, чем тащить из реки мертвого раздутого почтмейстера. Однако, задетый напряженным вниманием возчика, Луций не смог отказать себе в удовольствии - быстро тронул Курца за плечо, отчего тот, моментально сообразив, двинул в обход телеги, сам же, вызывающе отвернувшись, пошел рядом с тряским ободом. Возчик потемнел лицом и шевельнув вожжами, но впереди лошадиной морды уже семенил кривощекий Эрвин, звонко притопывая через шаг, отчего коняга нервничала, всхрапывала, мотала головой, дергая вожжи. Возчик, отвлекаясь на лошадь, выворачивал шею, следя отчего-то только за Луцием, и шустрому Курцу не составило особого труда сковырнуть с воза кирку поновее. Он быстро отошел и уронил кирку в серые лопухи у забора.
Луций остановился и еще раз плюнул в след, оставленный тележным колесом. Плевок был ритуальным - канул в горячую пыль и зашипел там. Кривощекий Эрвин помахал возчику, прикрикнув - ну ты тупой, дядя.
Возчик так ничего и не заметил.
- Нормально, Кривощекий. - снисходительно похвалил Курц. - Ты на Волопайке так поднаторел?
Эрвин, однако, не обиделся.
- Да что Волопайка... - сказал он, теребя фурункул. - Какие на Волопайке коняги-то?... Клячи уморенные... Я вона на Громовом Тракте жандармского битюга в свечку поставил - это да!...
- Брешешь. - не поверил Курц.
- Выкуси!... - отрезал Эрвин, показывая грязный кукиш. - Жандарм даже козырку уронил.
- А на хрена? Чего брали-то?
- Ни хрена не брали... - сознался Эрвин. И высокомерно добавил. - На спор.
- Ну, Кривощекий... Ты - на спор? Скажешь тоже... Вкатал бы он тебе пулю, вот бы ты поспорил тогда.
Они попрепирались еще немного, потом вспомнили...
- Слушай, Луц!... А на хрена она нам, кирка-то.
- Жопу себе ей почешите, если засвербит, - буркнул Луций.
- Не понял? - удивился Эрвин Кривощекий.
Луций глянул на Курца - тот тоже таращился, недоуменно кривя рот.
- Чего вы не поняли?
- Ты ж сам...
- Чего - сам?
- Ну, кирку утянуть велел. Скажи, Кривощекий.
- Ну да... - кивнул Эрвин и фыркнул вдруг, раздув поганую щеку... - Сам велел... Давайте, мол кирку сопрем... Мы чуть со смеху не лопнули...
Они оба смотрели на Луция - удивленно и непонимающе...
На короткий миг это сбило его с толку.
- Прямо так сам и сказал? - процедил он, угрожающе искривляя рот.
Они озадаченно переглянулись. Потом вновь уставились на него - Курц подозрительно сощурясь, а Кривощекий Эрвин, наоборот, ошарашенно пялил свои белесые буркала.
- Ну да... - повторил Эрвин озадаченно. - Сказал... Сам же...
Луций моргнул, и вдруг, пока горячая темнота тлела под веками, вспомнил этот голос, шелестящий внутри его головы.
Значит, все-таки сказал... Странно, но он ничего такого не помнил. Жара, подумал он привычно злясь и тоскуя. Навеяла морок.
- Что, - напустился он на Кривощекого, - и жандарму так скажешь, если спросит? Мол, Луций велел?...
Курц просиял, словно собутыльник, первым понявший и оценивший путанную пьяную шутку.
- А точно, Кривощекий... Обоих ведь сдашь, Волопайская зараза. Сам-то, скажешь - только впереди лошади бежал...
Эрвин огрызнулся в ответ и, пока они препирались, Луций привел смятенные мысли в порядок. Точно - морок, глина его побери. И когда Курц снова прицепился к нему с этой киркой, Луций уже придумал, что сказать в ответ.
- Так нахрена она нужна-то?...
- А ну... Утихли оба! - отрезал Луций. - Раз велел - значит нужна. Не ваших понятий дело, усекли?... Придет время - скажу.
Ему было стыдно за эту детскую выходку - тащить с воза бесполезный кусок железа, мало ли - возчик не так глянул, и он напустил вид таинственный и суровый. Пусть видят, он что-то задумал. Что-то сильное. Не ловлю медных пуговиц и не охоту за малоношеными сапогами. Не таскание твердых пряников с ярмарочных возов и не потрошение мокрых почтмейстерских сумок. А что-то настоящее. Надоели ведь уже эти бирюльки. Луций нахмурился. Надоело. Вкус ворованных пряников - надоел. Их пекут из того же овса, что жрут лошади. Грубый помол, скрипящие на зубах обломки зерен, колючий, царапающий горло вкус. У лошадей от овса раздувается брюхо, и шматки выходят твердые, полные непереваренного зерна. Лошадиное лакомство. И что еще хуже - его приходится воровать. Пусть дерзко, решительно, чувствуя, как пузырится в крови азарт, но воровать - тащить украдкой, прячась от глаз, ныкать за пазухой, уволакивать, как крыса черствую корку, и грызть, давясь колючей слюной где-нибудь на задворках.
Хотелось иного. Взять, открыто, не таясь, пусть тот же самый лошадиный пряник, пусть даже пресную пустую лепешку, но - взять! Стоя в полный рост, насмешливо и пренебрежительно глядя в глаза, которые хозяин лепешки или пряника тотчас испуганно отведет. Взять и сунуть в рот - небрежно, словно берешь свое, а это и будет свое, даже если и выглядит как чужое. Чтобы никто не осмелился прикрикнуть или - упаси глина - замахнуться. Взять так, как берет, например, Лентяй-коровник...
Луций видел уже, как тот берет.
Приземистый и тощий, с тонкими серыми ручонками, до локтей покрытыми ципками, однако в мягких удобных шлепах из настоящей свиной кожи, в пегой телогрейке с телячьим подбивом, в несуразной своей плетеной соломенной шляпе. На полях ее висели, дрожа, дождевые капли. Луций видел, как тот шел вдоль улицы и те, кто его узнал, а узнавали его многие, поспешно расступались. Он шел себе и шел, брезгливо поднимая шлепы перед мутными лужами, весь пахнущий травой и коровьем выменем, посматривая мельком на опешивших горожан, которые толпясь и оскальзываясь, уступали ему сухой тротуар. Потом он заметил воз. Луций не помнил уже, что лежало на возу, да он и не смотрел, что там лежало - не сводил взгляда с Лентяя-коровника.
Наверное, тот мог просто догнать воз, чуть ускорив шаги, и взять, что понравилось - никто бы ему и слова не сказал. Но Лентяй-коровник не стал догонять воза. Он чуть высунул влажный язык и до первой белизны прикусил самый его кончик, потом, еле шевеля губами, заболтал себе под нос. Луций слышал от многих, что Лентяй-коровник - чудовищной силы Болтун, но такого - не ожидал. Он не частил скороговоркой, не плел пальцами фигуры - просто прикучил кончик языка и прошептал что-то... Но правая коняга, запряженная в воз, вдруг уронила голову до самых копыт и повалилась с подогнувшихся ног... раскрытые рты прохожих зевак выдавили дружное - Ах!... и оглушительный треск переломившейся оглобли покрыл это Ах. Концы лопнувших постромок - взлетели... Вторая лошадь всхрапнула, просыпаясь, и уперлась в булыжник звенящими копытами - устояла... но Лентяй-коровник полуудивленно приподнял бровь и она упала так же неожиданно, как первая - блеснули подковы... Воз заскрежетал и накренился, потом не выдержала ось - колесо легло плашмя, борт тупо ткнулся в мостовую и развалившиеся тюки посыпались - пестрым шебуршащим обвалом.
Лентяй-коровник - это сила, думал Луций.
Интересно, станет ли он, Луций, такой силой когда-нибудь?
Не Болтуном, конечно. Нет. Болтунов Луций страшился, а потому недолюбливал.
Любой силой, с которой будут считаться.
Он вдруг словно споткнулся - что-то заставило его остановиться и замереть.
Воздух над площадью дрогнул и поплыл мимо лица.
Налетел ветер от городской окраины, колючий и пыльный, пахнущий колотым камнем. На площади вздыбилась, колыхнулась стоячая пыль. Луций зажмурился. Трепануло волосы, наждачно царапнуло кожу, в носу запершило. Он кашлянул и сплюнул подальше от себя, не открывая глаз.
- Глина вздохнула, - сказал кто-то над самым ухом. Голос был взрослым и незнакомым.
Луций еще раз сплюнул и отвернулся. И так понятно. Вздохнула Глина. Тоже мне, грамотей нашелся. Сегодня же воскресение - поганый день, день нищающий, так тетка Хана говорит. Колкий ветер, терзающий лицо, уже наливался запахом. Пахло землей, тяжелой и прелой, влажной опушью, лягушками, мокрой спрессованной глиной. Запах окреп и коснулся лица - словно провели мокрым полотенцем. Как всегда бывает, страшно захотелось пить. Луций облизнул губы и открыл глаза. Вздыбленная Вздохом Земным пыль уже оседала. Люди вокруг отряхивали одежду и волосы - только каменотесы и землекопы, брели через площадь так же невозмутимо, что и раньше.
- Глина вздохнула! - опять сказал тот же взрослый и незнакомый. - Зовет Глина...
Площадь понемногу приходила в движение. Люди делали еще пару шагов в прежнем направлении, потом обреченно и нехотя поворачивали. Смыкающиеся стены домов, низкие глинобитные заборы - уводили взгляд к дальней стороне площади, где возвышалась углом, одним из пяти, хмурым и острым, Храмовая стена. Туда тянуло мелкую искрящуюся пыль и сгорбленные фигуры людей, часто останавливаясь и топчась на месте, понемногу сходились туда же.
- Зовет... - повторил незнакомый. - Зовет Глина...
Сам он, однако, оставался на месте. Возбужденно перетаптывался, трепетал сухими веками, подбирал дрожащие ноздри, но через площадь не шел.
- Надоел же. - раздраженно буркнул Луций. - Сами слышим, что Зовет...
Он покрутил головой - Кривощекий Эрвин куда-то запропастился, а вот Курц стоял рядом - лицо серое, непонятно - от пыли, или же оттого, что его слишком сильно Зовет. Луций слышал однажды, что Болтунов зовет сильнее... Лентяй-коровник, говорят, отгрыз коровье вымя, пытаясь утолить эту жажду. Он - страшная сила, ведь приболтать корову куда труднее, чем уронить понурую конягу. Даже человека приболтать легче, чем корову.
Незнакомый дядька, вторивший как заведенный - Зовет! Зовет Глина! - вдруг очнулся, должно быть бурканье Луция достигло, наконец, его ушей.
- А ну, шанр-ра-па! - рокочуще прикрикнул он, взмахивая широкими, как лопаты, ладонями. Словно обнаглевших воробьев сгонял с прилавка. Осевшая было пыль снова пошла клубами. - А ну, мар-р-ш!...
- Грабли побереги! - огрызнулся Курц.
Они отступили на несколько шагов, шерясь, как рассерженные собаки, но дядька не успокоился - шаркающее притопнул башмаком, растопырил руки еще шире и погнал их.
- А ну, марш... свор-ра!...
За Храмовой стеной Земля снова вздохнула - сильно, призывно, даже быстрая дрожь обмахнула пятки. Толчком усилилась жажда. Луций с трудом прокатил по горлу колючий, как еж, глоток. Курц споткнулся и потрусил быстрее, уже не пытаясь держаться рядом. Все вокруг так же убыстряли шаги. Луций обернулся на заполошного дядьку, но того уже не было видно - площадь кишела народом. Люди обступали их все теснее и теснее, потом обжали плечами и понесли... Курца, оттеснили и он сгинул в толпе. Стена надвинулась вплотную, стали видны щербины на колотом камне, лепешки раствора, выдавленные из стыков. Сдавило с боков совсем уже нестерпимо, но почти сразу же стало свободнее - видимо, они миновали створ ворот. Луций нащупал, наконец, ногами опору. Толпа встала, мерно топчась и толкаясь, начала медленно редеть. Увидев просвет между людскими спинами, Луций сунулся в него. Двое мужиков, здоровых как битюги, топтались на месте, Луций юркнул было мимо них, но один из мужиков как раз неловко повернулся - толи собираясь отойти, то ли показывая на что-то - и его локоть, твердый, как полено даже через подвернутое сукно рукава, ударил Луция в наклоненную голову. В самый лоб. Белые звезды в глазах. Он присел на подогнувшихся ногах, и угадал лицом в какую-то груду тряпья, пахнущую сосновыми щепками. Его хватанули за плечи и подняли.
- Чего там? - спросил один из мужиков.
Голос у него был, как из бочки - гудящая дубовая утроба.
- Да пацана зашиб. - сообщил второй. И добавил с сожалением. - Невзначай.
Белые звезды, наконец, угасли - Луций увидел лицо, наклоненное к нему, толстенный обрубок носа, похожий на свежеспиленный пень, осиновый частокол зубов.
- Ты как, пацан? - вопросил мужик и потянулся тесанной ладонью, явно с намерением потрогать его за звенящую голову.
Луций ворохнулся в охапке и ломким голосом - в отшибленном лбу еще клокотало - огрызнулся:
- Не лезь...
- Живой... - облегченно прогудел мужик, распрямляясь. - Живой, лошак...
- Чегой летел-то?...
- Так звало ж его... - подсказал первый. - Звало ж, пацан?...
- А ну, пусти его на край... - решил второй. - Пусть подышит...
Не ожидая его ответа, они ухватили Луция за воротник и легко, словно кулек со стружкой, воздели над площадью. Он только мотнул ногами в воздухе. Потеснив какого-то затертого пегого мужичка - точнее, попросту отодвинув того в сторону - они вынесли Луция на край колодца, к самому бордюру из красного гранита, к огромной каменной цепи, уложенной поверх. Луция ударил тугой страх - быть брошенным или уроненным в Колодец - бездна, черная, цепкая, тяжелая - сырое земляное нутро, целый миг все это было прямо под его ногами, потом его опустили перед бордюром и он накрепко ухватился за звено цепи, пальцы лизнуло влажным холодом, но он не отдернул рук, а сжал их покрепче.
- Не сверзись, смотри. - остерег его первый мужик. - Мелочишка-то... есть какая?...
Луций и так знал, что делать. Грошовая монета была припрятана заранее, выходить без нее из дому было бы большой глупостью. Он накрепко это запомнил, когда вырыли первый Колодец. А ну - позовет, а у тебя карманы пустые. Что тогда, портки последние отдавать Колодцу? Он шарил в исступлении, не попадая в карман. Монета издевательски прыгала где-то совсем рядом, но ее все не удавалось нащупать. Земля под пятками нечувствительно напряглась, и воздух над Колодцем уже начинал подрагивать. Вот-вот позовет снова. Луций попал, наконец, пятерней в карман и монета прилипла к горячим пальцам. Он выдернул ее, почти задыхаясь от жажды, показал монету Колодцу, большую, тусклую, зеленоватую от множества потных рук, через которые она прошла, потом разжал пальцы и уронил - в пахнущую лягушками темноту. Она брякнула о каменное жерло и канула...
Теперь оставалось ждать...
Пока Земля вздохнет снова. Для спешащих к Колодцу это будет Зов. Для бегущих прочь от Колодца - Луций не верил, что такие еще остались - это будет Упреком. Для него, уже отдавшего Колодцу все, что было в карманах ценного, это будет Прощением. Так объяснял Духовник, читая из черной книжицы. Страницы не шелестели, когда он их переворачивал. Даже поганый Эрвин избегал гадать, из чего они сделаны. Для спешащих к Колодцу - Зов, Напоминание. Ты должен Земле... она тебя носит, она могла бы стряхнуть тебя, как шелудивый пес стряхивает блоху, но она терпит тебя на деснице своей. Отдай ей сок своей жизни, отдай цену своей жизни... Ничего не даровано тебе насовсем, говорил Духовник. Ни вещи, ни злато земное, ни сам ты - это даровано лишь на время. Ты уже обладал этим, и этим ты счастлив.
Для бегущих прочь от Колодца - Упрек. Земля не прощает обид, говорил Духовник. Она накажет. Она отнимет воду от рта твоего, она отнимет желчь от печени твоей, слезы от глаз и кровь от сердца. Злато земное в твоем кармане, которым ты не хочешь делиться - дано тебе на время. Птицы уйдут от окна твоего, угли в печи твоей станут холодны, а похлебка сгорит. Черви зашевелятся под полом. Простыни твои станут глиной, а сны - безумием. А потом, сказал Духовник, и посмотрел на них, притихших. - А потом, мы подожжем твою дверь!...
Я сделал все как надо, думал Луций.
Его была крупная дрожь и оттого казалось, что чернота распахнутого жерла прыгает перед ним, то жадно расширяясь, то судорожно схлопываясь обратно - до размеров стиснутой глотки. Словно земляная тьма обжевывала его, Луция, тугим и беззубым ртом.
Нельзя сопротивляться Колодцу.
Он гораздо сильнее. Он сомнет твое сопротивление, как тележный обод давит палый лист.
Лентяй-коровник отгрыз вымя... Говорят, корова, которую он приболтал, и не мычала даже, только шумно и обреченно поводила боками. Когда кровь мешается с молоком, образуется бурая клейкая слизь, и этой слизью он насосался, как клещ, а потом все равно пошел к Колодцу. И бросал в Колодец золотые монеты, много монет, а потом его вывернуло - бурым и клейким.
Можно спрятаться от Зова Земного, как прячутся лесорубы и углежоги по своим делянкам, можно резать торф на далеких болотах, заваривать звон-траву, жевать горькую осиновую кору - это помогает. Но окажись ты в любом городе, где стоит Храм и вырыт Колодец, и окажись в нем именно тогда, когда Земля проголодалась и Зовет - ничего не поделать, побежишь на вал храмовой Стены, будешь толкаться в воротах и сыпать содержимое карманов в бездонную темноту.
Нельзя сопротивляться Колодцу.
Но можно обхитрить его. Он заскулил втихомолку и погнал эту непрошенную мысль - прочь из своей головы. Прочь-прочь... заныло, занемело в затылке. На пересушенное горло накатывались спазмы - колючими волнами. Он покачивался на ногах, слабеющих и вялых, ожидая следующего Вздоха Земного...торопя его и жаждуя... моля о нем... и руки его панически мяли массивную каменную цепь.
А Вздоха все не было - ему казалось, что очень долго. Целую вечность надсадно хрипело в груди, целую вечность клокотало в горле и целую вечность зубы его терзали корнями собственную страдающую мякоть десен.
Наконец, бурая темнота Колодца шевельнулась и дохнула снова - он ощутил ток воздуха кожей лица, воздух и в самом деле пах лягушками, и еще тиной, и душной каменной пылью - от этого запаха закружилась голова и он покрепче стиснул звено каменной цепи, но кроме головокружения и дурноты, этот запах принес странное облегчение - словно широкая влажная кисть обмахнула его с головы до ног, мокрым шлепком смахнула коросты с губ, рот моментально наполнился слюной, пересушенное горло мученически приняло первый глоток, и шершавый комок внутри, в самых кишках, начал съеживаться и таять - пока не растаял совсем.
Он еще раз глубоко втянул воздух, выходящий из каменного жерла, до рези в ноздрях, до колких игл в груди.
Его уже бесцеремонно пихали - другим тоже надо к Колодцу. Луций расцепил побелевшие пальцы и отошел. Его место у парапета заняли тотчас.
Хитрость была проста, как сама жизнь.
Не носи с собой больше одной монеты. Можно даже грошовую - за какую не купить и подзатыльника. Колодцу все равно, сколько ты отдаешь. Колодцу нужно, чтобы ты отдал все.
Не выходи из дома с деньгами и не выходи без денег.
Прячь деньги под половицу, в стену, поближе к земле и подальше от себя - тогда тебе не хватит времени выковырнуть их, если скрутит вдруг по настоящему. Чаще всего Земля голодает по воскресеньям. Это также знает каждый. Совсем нетрудно, ожидая Вздоха болтаться где-нибудь по улицам, подальше от дома - с грошовой монетой в кармане.
Совсем нетрудно.
Раньше Луций не мог понять, ради чего весь этот сыр-бор. Зачем это Глине? Из-за одной монеты? Конечно, случается, что-то кто-то из богачей, окажется застигнутым с полной мошной денег. Это редко, но случается. Базары по воскресеньям не торгуют и жалования не платятся. Или заезжий лесоруб не успеет пристроить на хранение выручку за проданный воз. Всяко бывает. Но ведь если каждый - хоть по грошу... Даже нищему это по силам... Луций представил этот дождь из медных монет, летящий вниз по стволу Колодца, искрящийся медный дождь с редкими золотыми и серебряными каплями, звенящий о стены, кружащий водоворотом, льющийся в темноту, орошающий темное дно - сначала с тупыми шлепками о глину, потом с бряканьем монет друг о друга и, наконец, долгий, нескончаемый звон.
Много, думал Луций, переходя пустеющую площадь.
Сок жизни своей, цену жизни своей. Отдай им... Ага. Вот вам - цена...
И другой цены - не просите...
Две фигуры, приземистая - Курца - и высокая нескладная - Кривощекого Эрвина - маячили на углу. Луций помахал им рукой и пошел навстречу.
А ведь если... - подумал он... - если Глине этого покажется мало... ей достаточно просто вздохнуть еще раз...
***
Утро было хмурым, как похмельный околоточный.
Словно собирался дождь, да все никак не мог собраться.
Небо натужно серело, выдавливая из себя влагу, но так и не уронило ни капли.
Сонные куры вяло копошились в лебеде у заборов, что-то выискивая...
- Принеси! - приказал Луций...
Кривощекий Эрвин занервничал. Несколько раз оглянулся на телегу - она очень неспроста моталась туда-сюда по безлюдной улице. Кроме давешнего возчика в ней сидело четверо каменотесов, особенно серых на фоне этого утра. Они старательно делали вид безучастный и даже скучающий, но Луций отчетливо различал их цепкие внимательные взгляды, которыми они прошлись по нему.
Первый раз они увидели телегу пару часов назад - в совсем уж несусветную рань. Пришлось спешно спускаться с дерева, которое они облюбовали. Кривощекий Эрвин, оступился мимо сука и едва не загремел вниз - обрывая листву и сокрушая мелкие ветки. Голые псы за забором разразились лаем. Они и лаяли-то по особенному - задушенным разъяренным хрипом.
- Валим... Валим... - рявкнул Луций, и Курц сквозь хрипоту бега сдавленно зашипел о кривоногих-криворуких с Волопайки, скотолюбах, Глина их побери и прикрой их кривощекие хари...
Они отбежали за угол и отдышались.
- Бесноватые псы... - сказал Эрвин. - Точно говорю - бесноватые... Таких в жизнь не приболтать...
|