Аннотация: Я пыталась предъявить церберам весомый аргумент: - Слушайте, вы разве не видите? Я на восьмом месяце! Почему кричите, врываетесь? - У нас санкция на арест! Ты скрылась!
БЕГИ, СЫН!
Правозащитнику А.П. Ткаченко,
спасшему моему сыну жизнь
Три года мне пришлось скрываться от ментов и психушки.
И вот - на руках он, малыш, все мое прошлое, все настоящее.
Сыночек.
-1-
Они арестовали меня за три недели до его рождения, когда я вернулась в брошенную квартиру . Надо было собрать приданое новорожденному, пеленки, одеяльца.
Все мысли были связаны с ожиданием малыша, сроки были точно определены УЗИ, и мальчик пинался в животе весело и беззаботно...
Пришлось, дружок, ненадолго вернуться в проклятое место, в запущенную брошенную квартиру, в город ярых гекечепистов, где народ оболванен и насмерть сведен с ума после дефолта. Эйфория от фиктивных свобод развеялась здесь гораздо быстрее, чем в Москве, и никого не удивляли автоматчики, стоящие возле каждого банка, толпы нищих в каждом подъезде и несусветное количество милицейских уазиков на каждом углу.
Забота о детском приданном усыпила бдительность, и лапка швейной машинки весело скакала по краю пеленки. Я забыла, что за стеной почти три года прислушивались в ожидании моего приезда самые поганые людишки на свете. Что ж, каждому стукачу когда - нибудь воздастся сполна.
Раздался звонок в дверь...
- Вам заказное письмо.
Ч-черт...
... Двое в милицейской форме грубо ворвались в квартиру. Особь женского пола по - казарменному рявкнула:
- Ты в розыске! Разве не видела нашу повестку в дверях? Давно тебя поджидаем! Собирайся! Где паспорт? Не привезла? Сейчас проведем обыск, все перевернем, а паспорт найдем! А не найдем - хуже будет! - она принялась расшвыривать бумаги на столе,
рукописи полетели на пол.
- Паспорт давай!
- У меня его нет.
- А где он? Куда спрятала? Не отдашь - хуже будет, все бумаги порвем! - она сгребла широким жестом лежащие на письменном столе бланки.
Я пыталась предъявить церберам весомый аргумент:
- Слушайте, вы разве не видите? Я на восьмом месяце! Почему кричите, врываетесь?
- У нас санкция на арест! Ты скрылась!
- Какой, к дьяволу, арест, куда я скрылась - если спокойно живу, работаю, ни от кого не прячусь? Никто меня в Москве не трогает. Я в поликлинику и на консультации хожу.
- А нам какое дело? У нас постановление - доставить!
- Вы же понимаете, что это незаконно? Вы разве не допускаете, что от ваших неправомерных действий может случиться непоправимое?
- Молчать!!! - взвизгнула дамочка.
- Кажется, у меня есть право позвонить адвокату?
- Нет! Не положено! - заверещала озверевшая милицейская стерва.
- Адвокату можно! - возразил участковый Ермаков. - Но только один звонок!
На этот раз участковый поступил правильно. Какую -то пользу от моих жалоб в прокуратуру он все -таки извлек. Возможно, он вспомнил разборки по моим заявлениям. Не ради благородных чувств разрешил, но лишь бы самому не отвечать за последствия. Живот у меня был - о го- го, без фокусов.
Я дозвонилась в Пен- центр, и это спасло жизнь крохотуле, который отчаянно брыкался, словно удирал от беспредела, ставшего отныне с рождения его судьбой.
Александр Ткаченко, директор Пена, выслушав, разволновался:
- Немедленно уезжай в Москву! Нельзя там оставаться!
- У них санкция, уже крутят руки!
- Не может быть! Твое дело на контроле. Мы давно отослали запрос Ельцину. На днях должен быть ответ. Почему -то в секретариате тянут, сволочи... Дай -ка участкового. Сегодня же отправим протест президенту. Беспредел по всей стране! Сами не понимают, на что нарываются...Т ебе мой совет - немедленно уезжай! Нельзя там оставаться! Слышишь? Не отпустят?! Кто там старший? Дай - ка участкового!
Ермаков нехотя вззял трубку. Что правозащитник объяснял ему, я не слышала, но можно было догадаться. Ермаков краснел и бледнел, едва не отдал честь. Слышалось его виноватое бормотанье: "Да, да, хорошо, хорошо..." Еще немного и он вообще бы отказался выполнять собачьи поручения Карпинского.
Но милицейская дамочка не унималась. Она принялась за обыск. Пока менты искали паспорт, я успела без разрешения еще раз позвонить. на этот раз подруге Татьяне:
Татьяна Виксне работала преподавателем математики в политехническом университете. Институт был совсем рядом, сто метров бегом через двор - и она грудью загородила меня от бесцеремонных тварей.
- Что вы делаете?! - закричала она в ужасе.
Меня уже затолкивали в уазик. Она схватилась за голову:
- Ничего не понимаю, люди вы или звери!? Неужели вы не видите, в каком она положении?! Это незаконно!
Я махнула ей сквозь дверь:
- Ничего, я дозвонилась в Москву, им не поздоровится.
Но Татьяну это не успокоило.
- Как вы смеете! Она же на восьмом месяце! Ей в роддом пора, ей на сохранение надо, а ее в тюрьму! Вы ее не довезете! Я тоже поеду! - она мертвой хваткой вцепилась в ручку уазика.
- Отвали! - крикнула ментовская сука и резко двинула дверью по лицу. Татьяна едва удержалась на ногах.. Клетка захлопнулась, газик рванул с места.
Менты всю дорогу молчали.
"Спокойно, спокойно, спокойно... - шептала я себе. - Только бы не напугать малыша, только бы не сейчас... лишь бы не началось..."
Знакомое серенькое здание. Возле таких всегда неловко себя чувствую. Воспоминания о грубости и безнадеге ареста переворачивают душу. Сколько пришлось впустую здесь что-то доказывать и требовать. Больше всего твари боятся угроз. Но против жалобщика у мафии один способ - заткнуть. И это у них здорово получается.
Что ж, привет, сучатник, здорово, говеденыши. Давненько не виделись... Тихо,тихо, малыш...
Пока менты копались в документах, пока газик аккуратно подруливал к крыльцу ГОВД, Александр Ткаченко успел поставить раком весь оговнившийся ГОВД.
Чинушам в погонах пришлось решать серьезну дилемму, чьи указания выполнять: всесильного генерала Карпинского или известных правозащитников из Пен - центра. Имена Андрея Вознесенского и Андрея Битова знали даже в этой захолустной милицейской конуре.
Замечено, что службисты районных городишек страшно боятся прессу (нет, не свою, так как местным запуганным журналюгам они запросто шеи свернут), но редакции Москвы для проштрафившихся ментов - эпицентры разрушительной силы, после которых многие погоны не на показ срываются под ноги заезжих чинов.
Об этом Ткаченко успел напомнить каждому ублюдку в форме .
- Так - так - так, - мямлила по телефону, распорядившаяся меня арестовать, следователь Ковалева. Куда только делся вечно визгливый гонорок.
Когда меня втолкнули на допрос в ее кабинет, я расслышала конец разговора с Ткаченко. Ковалева сбавила рык на полтона, по роже поехали бледно - багровые пятна. Словно ей по отечески напомнили: "Ай - яй - яй, как нехорошо, а еще женщиной называетесь..."
Не знаю, какие правила учтивого поведения напомнил ей Александр Ткаченко, но у него получилось. Ковалева отменила допрос и, избегая смотреть в глаза, отпустила меня с подпиской о невыезде, и на этот раз даже угроз отправить в Курск, как особо опасную, не последовало.
- Если сбежишь - мы объявим всесоюзный розыск! От нас не скроешься! Каждый день должна отмечаться у участкового! Ермаков, слышишь? Следи за ней! Завтра снова ко мне ее приведи! Проверим!
Завтра? Жди - дожидайся! Тебе нужна моя подписка о невыезде? Всем нужна моя подписка.
И КГБ нужна моя подписка, и психушке нужна, а теперь - тебе? Дураков, зараза, нет. Я нарушу кровавый договор с вами, ссучеными говеденышами, я ни минуты не останусь под подпиской. Нарушение всякого рода подписок и было моим единственным преступлением. Разве не так? А коллекция вызовов и повесток с некоторых пор - мое единственное хобби. Ого, сколько их скопилось у меня! Сохраню тяжеленную пачку на память.
В тот же день я собрала вещи и села на поезд.
Прощай, инспектор Ковалева! Лови меня! Хватай!
Уплыл мой животик из вашей тюряги, ату!
... И пусть тебя лягнет между ног кто - нибудь за меня, и за моего малыша за подписку о невыезде... да поощутимее! От души желаю!
Ментовские суки, вы не женщины.
Рожает кто - нибудь из вас или нет - я не знаю.
Вы злее своих коллег - мужчин, вы беспощаднее к заключенным женского пола, и особенно к беременным. Щепетильное положение нисколько не трогает ваших душ. Вы способны не только оскорбить беременную женщину, не только ударить, но избить, испинать ее по чувствительным местам до состояния выкидыша. Я же знаю, как били менты при аресте беременную Марину, ту самую, которая сидела со мной в КПЗ.
"Роды - естественный процесс".
Если так говорит женщина - она завидует. Это зависть невостребованной самки. Невостребованной из - за недостаточного количества прогестерона в крови. Именно этот гормон делает из особи среднего рода женщину. Но к роботам в в погонах это слово не подходит. Даже бойфренды не различают в вас дам и предпочитают вашей компании проституток с автостопа. Интересно знать, почему?
- Молчать!
Гадливое чувство неудовлетворенной самки. От того, что рожать после венерических любвеобильных бойфрендлов в погонах не способны. А характер не по - женски свиреп от того, что эротики недобор. Одна только озверевшая исполнительная злоба. Особо на брюхо. Как в неандертальской пещере.
Закусать, довести до выкидыша, не давать присесть,прилечь, гонять по плацу, отправить в дурдом на выскабливание, бить по лицу, по ногам, отобрать самое дорогое. Разве не такое происходит в женских тюрягах?
Я ничего не знаю о дальнейшей судьбе беременной "террористки" Марины, которая отравилась собачьим пойлом в КПЗ. Интересно, позволили появиться на свет замученному малышу, или запинали в животе до рождения?
А что сделали бы с моим? Пара пинков по брюху, или что - нибудь несъедобное на обед- и ему бы с лихвой хватило, чтобы ни разу не вздохнуть.
Сука приговорила моего малыша к смерти. Беременность должны были досрочно прервать, выскоблить насильно.Она же не куда -нибудь меня пыталась отправить, а в психушку. А там с беременными поступают однозначно.
Я тогда еще не знала, что главврач Петелинской психушки меня обманул.
Психиатры - умеют врать. Они врут всегда. Врут по убеждению, ради минимального травматизма при аресте, чтобы захват произведен был без особого сопротивления. Но выгодно это лишь им самим.
Из -за побега документы в клинику Сербского зависли, и главврач Лосев поставил меня на учет в связи с "разногласиями" психушечной тройки.
Так он по - хитрому подыграл сатрапам при законе.А заодно наказал меня за публикации о его богоугодном заведении.
Мнение генерала УВД дорого стоит для психушечных исполнителей.
В шесть утра я села в электричку и через три с половиной часа была в абсолютной безопасности.
О каком бы "розыске" или об "уголовном преступлении" не твердили в Новомосковске, за пределами ГОВД меня никто не искал и в упор не замечал. Никто не интересовался моей персоной на вокзалах, никто не тормозил на оживленных московских перекрестках. Однозначно, что объявленного в розыск преступника тут же вычислили бы и арестовали возле центральных редакций и правозащитных центров, где мне постоянно писали справки , ходатайства и разного рода запросы. Стало быть, навороченные обвинения имели реальное воплощение в виде мента с наручниками, лишь на определенной территории, там, где правохранительная мафия установила свой негласный кодекс. Не каждый мент в то время смел арестовать писателя, так как даже не читающие газет знали, что правохранительных лицедеев пусть редко, но иногда здорово - гладят против шерсти.
Псевдо арест был затеян с целью навсегда расправиться с источником бесконечных судебных разборок с генералом Карпинским и азербайджанским прокурором Ахмедовым.
Никого не удивляло, что некоторые писательские дела почему -то стопорятся именно азербайджанской прокуратурой. Как и то, что исламские фанатики уже тогда устраивали кровавые разборки в самом центре Москвы.
Пресс-атташе структур ФСБ запрещали печатать любые неугодные материалы, называли их тенденциозными, провоцирующими межнациональные распри. А для того, чтобы глобализация на территории России проходила гладко и бесконфликтно, большое количество вакансий в прокуратуре и КГБ было отдано именно мусульманам. До сих пор замалчиваются многочисленные дела в судах, а деятельность прокуратуры сведена к одному - снизить до нуля количество преступлений на межэтнической почве.
Но Россия - "котел кровей", где едва не каждый гражданин объят войной генов, - практически каждое серьезное дело, куда не ткни, закрывается по этническим соображениям.
Погода в Москве диктовалась нефтяным кремлевским магнатом Алиевым. Его многочисленные сородичи обелялись и надиктовывали следственным органам списки виновных - невиновных..
Власть Алиева и им установленной сети прокурорского надзора по всей стране была всесильна.
В печати всегда обходилась стороной щекотливая тема межнациональных конфликтов.
Замалчивались армяно -азербайджанские нестыковки до тех пор, пока драки не перешли в настоящие кровавые баталии и не обернулись еще одним геноцидом армян в Сумгаите в 1988 году.
Я была очевидцем многотысячных митингов в Армении, много писала по поводу геноцида христиан в Нагорном Карабахе и в Азербайджане.
Дым от сожженных тел женщин и детей не доносился тогда до Кремля. Армянское движение провозгласили в те годы экстремистским. Журналисты, поддерживаюшие армян, втихую отстранялись от дел, отстреливались, а статьи запрещались.
Сами армяне объясняли факт умалчивания геноцида на Карабахе и в Сумгаите воцарением праисламских фанатиков в Кремле. Похожий антураж сейчас называется "сурковская пропаганда", а в 80 -х этот теневой контроль назывался "алиевщиной".
Действительно, власть Г. Алиева в Кремле не имела границ.
Он был идеологом российской глобализации. Им была разработана политика удушения любой информации о кровавых антимусульманских разборках.
Нетрудно догадаться, против кого и за кого ратовали всегда глобалисты.
В Пен центре Александр Ткаченко рвал и метал:
- Мы давно отправили заявление Ельцину. Никакого ответа. Отправили повторное - глухое молчание. Задерживает секретариат президента. Сегодня экстренно соберем собрание и потребуем разобраться окончательно.
В те годы никто не знал имен, управляющих президентским секретариатом... но очень скоро гебисты протолкнули в дамки свою тайную Козырную Пешку.
Со всей страны съезжались в Пен центр писатели и журналисты.
В годы постперестройки особо нагло действовали менты и прокуратура по всей территории государства - концлагеря.
Тактика закулисного, НЕВИДИМОГО ПУТЧА - перешла из стадии тихой сапы в реальное полнометражное наступление по всем свободолюбивым уголкам страны
.Ткаченко занят был по горло, так как в это время увеличилось количество негативного компромата , постоянно вызывался то в суды, то в Белый Дом.
Кроме громких дел ( по аресту А. Витухновской) Пен- центр разбирался еще с десятком не менее вопиющих по беззаконности, но так и не прозвучавших из-за региональности.
Пен - центр в те годы помог выехать из страны многим писателям и журналистам из СНГ.
Директор постоянно звонил в прокуратуру. Помню разговор с прокурором Боткиным:
- Мы с юристами разобрались в деле, объясните, неужели у вас во всем районе нет серьезных преступников? Для чего вы нарываетесь?
Мне он сказал:
- Наворочено - огого. Объясняют, что требует с верху. Обычно такие дела без КГБ не проворачивают. Но мы уже многого добились. За последние десять лет, слышишь, НИ ОДИН ПИСАТЕЛЬ В ТЮРЬМЕ НЕ СИДЕЛ. Это многого стоит.
Он при мне созванился с прокурором, который объяснил, что я жалуюсь на хороших милиционеров и пугаю своей повестью "Легавые".
- У тебя серьезный на них компромат. Мы тут же поднимем вопрос во всех редакциях и посольствах, если будет арест. Все до последней строчки пойдет в печать. Они это понимают. Только так их можно обуздать. Но вся эта книга - спасение лишь до тех пор, пока не опубликован.
Ткаченко давно ознакомился с повестью и даже разрешил ее многократно распечатать на офисных высококласных принтах..
С прокуратурой он договорился о мониторинге.
Суть договора заключалась в том, что публикация повести "Легавые" состоится сразу же в случае моего ареста. Это был шантаж, да.
Иначе никак не получалось. Новомосковская прокуратура нашла хитрющюю брешь в законодательстве, и могла невиновного человека бесконечное количество раз арестовывать и отправлять на повторную экспертизу, будто бы усомнившись в компетентности или добосовестности комиссии, пока медучреждение, одурев от постоянных проверок и угроз, не выдаст нужный карателям результат. Таким способом можно заткнуть психдиагнозом любой компромат и до конца дней запретить публикации в связи с невменяемостью.
Любая жалоба правозащитной организации, депутата, или адвоката позволяла прокурору беззастенчиво подписать повторную санкцию на арест.( При этом не исключался вариант нанесения серьезных травм при задержании. Так как санкция, ОКАЗЫВАЕТСЯ! - дает ПРАВО на ПРИЧИНЕНИЕ ТЕЛЕСНЫХ ПОВРЕЖДЕНИЙ ЛЮБОЙ ТЯЖЕСТИ В СЛУЧАЕ НЕПОВИНОВЕНИЯ).
Я пыталась выяснить законность негласной этой оговорки у прокурора. И знаю точно. Убийства и истязания, связанные с санкциями, всегда покрывались и будут покрываться церберами при законе.
Мониторинг спас меня и моего сына. Взаимное придерживание компромата походило на договор о военном перемирии. Разница между аргументами состояла в том, что компромат на меня был дутым и вымученным, а фальсификация настолько очевидной, что материалы дела держались в строжайшей тайне не только от прессы, но и от меня.
А вот мою книгу, с подробными комментариями по каждому нарушению УК, с именами, датами, копиями неправомерных постановлений, стоило бы растиражировать по всем центральным СМИ. Чего только стоило одно дело о вымогателе - следаке Болдыреве, об изнасилованной девочке в застенках ГОВД, о двух убитых при задержании подвыпивших братьях Никишиных. О своих претензиях - молчу. Так как о них вся эта книга до последней строчки.
В те годы не было пресловутой 282 статьи о "разжигании". Но действовала аналогичная система строжайшей цензуры.
Запрещалась любая информация о психушках, не разрешалась критика медучреждений.
Нац проблемы тоже были перечеркнуты по тематике.
Без официально признанной политической 282 забаненности - темы ловко стоппировались по всем пунктам "разжгания".
За критику милиционера - начиналися якобы убийства милиционеров.
За критику врачей - народ толпой валил бить докторов и медсестер.
За критику учителя - ученики поднимали школьные бунты.
Интересно, а за критику, допустим, уборщицы по подъезду - сколько трупов этих самых неприметных блюстителей чистоты было бы зафиксировано в тайной гебешной статистике "разжигания"?
Иными словами - достаточно было издали показать на пальцах и материал снимался.
------------
*О том, как проводятся судмедэкспертизы в клинике Сербского - всем известно. Бесконечные переписывание диаметрально противоположных диагнозов с учетом либо общественного мнения, либо закулисного желания высокопосталенных лиц, как это было в случае с Будановым. ( О чем уже писалось)