Типичный пейзаж среднерусского предзимья - печальные поля, едва прикрытые грязноватым снегом, редкие голые кустики, сбившиеся в небольшую стайку черные деревья. А настоящий лес где-то сбоку, и он еще не одет пышной зимней красой. .
К вечеру молчаливое поле начинает грустить, а с наступлением непроглядной ночной тьмы и вовсе погружается в депрессию.
Вот таким и предстал нам с Леней этот пейзаж к концу хмурого ноябрьского дня. Он еле виден был из мутного окна старого, военных времен газика, застрявшего посреди плавающего в сумерках бескрайнего поля. Леня за рулем, я сзади - сидели, не произнося ни слова, словно зачарованные безмерностью пространства и времени.
Справа глухой темной стеной рисовался лес. Он тоже погрузился в молчание. Ни ветерка, ни звука, ни огонька.
Мы возвращались в городок Западная Двина из деревни, где провели у моей подруги, а Лениной невесты Кати октябрьские праздники, то есть 7 и 8 ноября. Пили домашнее вино, ели пироги с капустой, соленые грибочки. Чай пили с сушеной малиной. Я спала на печке. Знаете, какое это наслаждение? Нагретые овчинные тулупы, покрытые простыней, подушки большие и маленькие, в ногах мурлычет кот, и спать можно, сколько хочешь, не думая о том, что к восьми - в школу. Мы все были учителя: Катя и я в западнодвинской средней школе, а Леня - в училище механизации.
Не помню, почему, но Катя осталась у мамы в деревне, а мы с Леней, на ночь глядя., отправились в город, в нашу Западную Двину, и вот застряли, не проехав и половины пути. Наш газик проломил запорошенный снегом тонкий ледок, затянувший глубокую лужу, прочно засел в ней, а после нескольких безуспешных попыток сдвинуться заглох мотор.
А у меня утром следующего дня, в 8 часов урок в 5 классе. Леня меня стеснялся и чувствовал себя виноватым. Наверное, поэтому ничего не говорил, я же молчала, боясь помешать ему или как-нибудь раздражить.
Он опустил голову на руль, посидел так некоторое время, потом повернулся ко мне, посмотрел оценивающим взглядом, открыл дверь, вышел, закурил и сказал:
- Посиди тут.
Докурил свою беломорину и, не говоря ни слова, двинулся вперед. Через минуту его высокая фигура растаяла в темноте.
Мне давно уже требовалось выйти из машины, и я, сбросив прикрывавший меня овчинный кожух, открыла дверцу и шагнула в темноту. Хлюп! - я ступила ногой в лужу, такую глубокую, что ледяная вода залилась сверху в короткий валенок. Не удержалась, и вторая нога тоже погрузилась в ледяную воду. Еле выбравшись, я отступила за машину, как будто кто-то мог меня увидеть. Обратно попыталась зайти с другой стороны, но и там была вода, пришлось с мокрыми насквозь ногами залезать внутрь. Стащив мокрые валенки и чулки, я укутала ноги в овчину.
Время пошло неспешным шагом. Часов у меня не было. Давно ли ушел Леня, куда и зачем? Почему ничего не сказал?
Ноги, слава Богу, согрелись, и в надвигающемся сонном забытьи вдруг почудился мне чей-то плач. Я привстала. Тихо. А потом этот плач, оказавшийся слабым воем, повторился. Снова тишина. И опять жалобный негромкий вой. Я определила: он доносился со стороны леса. Что это было? Собака? От Катиной деревни мы отъехали уже больше двадцати километров. Откуда тут собака? Я почему-то совершенно не испугалась. Сижу в закрытой машине, ночь все же кончится когда - нибудь. Да и Леня...
Тут как раз и появился Леня. Сначала я услышала характерный звук двигающегося трактора, а потом Леня направил в окошко газика свет электрического фонаря.
- Ну, как ты тут? Помощь пришла.
- А сколько времени? Долго тебя не было?
- Часа два с половиной.
Леня, оказывается, зная дорогу, пошел вперед, к знакомой ему деревне Порядино, разбудил тракториста, крепко спавшего после вчерашнего праздника, и тот, матерясь, на чем свет стоит, сдался на уговоры и поехал нас спасать.
Долго пытались чинить наш газик, потом прицепили его к трактору.
- Ну, Валерьяновна, держись, поехали.
Тут я вспомнила странный звук, доносившийся из леса. Говорю:
- Ребята, там в лесу кто-то есть, собака, наверное. Она иногда выть принимается.
- Да ты что? Если б собака, то лаяла бы уже вовсю. А волк если - так ушел давно от нашего шума.
- Ну, я вас прошу, ну, две минуты помолчите... Послушаем.
Матвей сплюнул, выругался и выключил мотор. Молчим, молчим. Матвей поднимается:
- Давайте двигаться.
И тут действительно раздается вой, слабый такой, жалобным мне показался.
- Идем посмотрим, что там, - говорит Леня.
Тракторист решительно мотает головой:
- Да вы что, сбрендили?
- Светлана Валерьяновна просит, она твоего Степку в школе учит, нельзя отказать, идем, - сваливает все Леня на меня.
А я и не просила, они сами пошли. Я в своих мокрых валенках
Лес оказался совсем недалеко, это в темноте чудилось, что равнина перед ним без конца, без краю. Когда мы подходили к опушке, вой повторился.
- Мать твою так, - остановился Матвей, - ружья нет, нож хотя бы надо было взять. Ну, ладно, пошли.
Нож действительно был бы очень полезен. Что-то большое, темное лежало между голых кустов около небольшой елки, а когда мы стали приближаться, с промерзшей земли, рыча, с трудом приподнялась фигура зверя.
- Волк - отпрянул в ужасе Матвей, - волк, Леха.
Леня быстро выхватил из кармана фонарь и направил на зверя яркий свет.
Волк еле стоял на подгибающихся лапах, а потом сел на задние. Узкие желтые звериные глаза, выражавшие ненависть, смешанную с бессилием, глянули на нас. Мы увидели, что шея волка оцеплена проволокой, а другой ее конец туго обмотан и узлом перекручен вокруг елки, метрах в двух от узника. Волк был невероятно худ. В том месте, где он лежал, снег стаял, чернела земля. Мне захотелось погладить его, но Ленька быстро схватил меня за руку.
- С ума сошла? - и к Матвею - Ну, что будем делать?
- Кто же это его так? - почему-то шопотом сказал Матвей. - На шее кровь засохлая. Вырваться пытался. А вон смотри - у него и лапа сломана, вывернута как-то. Видно, в капкан попал. Так, - скомандовал он, - вы тут меня подождите, я щас. И пошел к дороге.
- Ты за ножом? - крикнул вслед ему Леня.
Матвей не обернулся, только рукой махнул.
-Убивать будете? - спросила я.
Леня помолчал, присел на корточки
-Ты бы шла в машину, простудишься ведь насмерть.
- Значит, убивать будете, - повторила я.
Матвей вернулся скоро, и в руках у него был не нож, а здоровые такие кусачки.
-Пойдем, Леха, - сказал он, - как бы не кинулся все-таки. Сначала от елки освободим. А ты, - обратился ко мне, - вот тебе спички, ветку посуше найди и зажжешь, как я скажу..
Они подошли к елке, и Матвей с трудом перекусил проволоку у ствола, затем вытащил из кармана нож и передал его Лене. Волк лежал, не двигался.
- Ну, теперь держитесь. Как говорится, с Богом. Зажигай, Валерьяновна.
Мужики медленно пошли к лежащей темной фигуре. Еловая ветка горела плохо, больше дымила. Но волк, видно, был так истощен, что еле шевельнулся, когда они приблизились к нему.
- Свети сюда быстро, - дрожащим голосом сказал Матвей, и Леня направил свет фонаря прямо в морду зверя. Тот дернулся, отвернул голову, и в этот момент Матвей мгновенно перекусил проволоку, стараясь придвинуть кусачки поближе к шее волка. Затем оба парня отпрыгнули. Но волк как будто не обращал на нас внимания, еле-еле встал, постоял, опять упал, пополз, потом все-таки поднялся, почувствовал, что ничего его не держит, и, сильно хромая, заковылял в глубину леса.
А мы так и дунули к машине. Матвей держал в руке кусок проволоки.
- Ну, теперь до конца в этом ошейнике поганом будет. Ну, кто это такой гад, неужели у нас в Порядине? Пес е...ый, фашист! Ну, пусть волк, ну, убей его, застрели. Так нет, он его к медленной смерти приговорил.
Наконец, мы уселись, и трактор двинулся. Газик резко дернулся, хлюпнула вода в луже, и мы поехали. Жарко стало ужасно, голова горела, а ноги не согревались. Добрались до Порядина, починили машину, а тут уж и утро - домой. Температура у меня прыгнула высоко вверх. В бреду все тот волк в ошейнике появлялся.
А кто был тот мерзавец, что привязал волка к дереву, и как ему удалось это сделать? Так мы этого и не узнали.