Аннотация: посвящается мужской солидарности в борьбе с блондинками и мне, попавшей под раздачу вопреки цвету волос -))
Экзамен
(посвящается мужской солидарности в борьбе с блондинками и мне, попавшей под раздачу вопреки цвету волос)
Эта нелепая история случилась во время учебы на третьем курсе. В зимнюю сессию мы сдавали курс, который в расписании назывался примерно так - извините за неточное цитирование, время прошло изрядное - 'Устройство и принципы работы дизеля'. Нормальный, ничем не примечательный экзамен, один из многих - не более того. И таким бы он и остался в памяти, если бы не наш профессор. К нему я еще вернусь. А пока - небольшое пояснение.
Надо отметить, что второй этаж старого здания института в ту пору вообще имел среди студентов весьма неоднозначную и почти легендарную репутацию. Такую, знаете ли, мрачно-готическую... На этом фундаментальном этаже 'жила' профессура, которая давно вышла из возраста, скромно именуемого пенсионным. Восемьдесят и старше - это уже настоящие долгожители, патриархи и аксакалы. Они хромали, кашляли и стучали палочками-тростями в гулких коридорах, пугая студентов даже самой угрозой своего появления. Потому что шуметь на такого профессора, случайно выскакивать из-за угла перед ним, а тем более нечаянно толкать его - это значит, напрямую способствовать появлению нового некролога в главном холле первого этажа.
В год моего поступления в вуз один из дедушек присел по-молодецки на перила галереи второго этажа, с которой открывался вид на тот самый холл первого - и стал качаться и напевать, вспоминая собственную счастливую студенческую молодость, подслеповато щурясь и рассматривая помещение внизу. И докачался. Говорят, некролог был размещен практически на том же месте, куда он упал... Ужас, что тут еще скажешь?
Мы их по мере сил берегли. Они нас из последних сил - воспитывали и наставляли. То есть взяток, подарков, звонков от важных людей и прочих, обычных сегодня в ВУЗах методов преодоления трудностей, здесь не случалось. По причинам глухоты и порядочности, перемешанных в непонятных пропорциях. Наши аксакалы и патриархи - они были настоящей славой прежней, еще советской, науки. Заслуженные, орденоносные, входящие в самые крутые международные комиссии и научные сообщества - почти угасший цвет этой самой автомобильной науки... Какие уж тут взятки? И какие важные люди?
Логичным продолжением пенсионного кошмара являлось то, что на втором этаже, тихом, мраморном и холодном, как фамильный склеп науки, скопились поистине убойные кафедры - 'Теория машин и механизмов' -ТММ, расшифровываемая как 'тут моя могила', 'Сопротивление материалов' - Сопромат, 'Промышленное черчение и начертательная геометрия', физика в разных её вариациях - в общем, каждый мог найти - и находил - свою дверь, на ручке которой отчетливо потела ладонь. И дело не только в курсах, но, куда более, в людях. Впрочем, это вы уже поняли...
Итак, нам предстояло сдавать 'Дизели'.
Наш профессор-академик и прочая-прочая твердо верил: научить детей ЭТОМУ - делу всей его жизни! - за ничтожное время, отведенное деканатскими бюрократами на его лекции, лабораторные работы и семинары, - невозможно.
Утверждение переводится как 'пятерок не будет', - ну, это вы и так уже поняли...
У двери мы скопились утром, дружно потея и холодея, ежась и щупая уменьшенные до размера ногтя - и без всякой магии, кстати - конспекты. Мобильных тогда почти не было, да и не разрешалось их проносить. Дверь на запор, сумки на задние парты - это норма, как и запрет на 'разрешите пойти покурить'.
Профессор пришел на экзамен, как на праздник. Еще бы - столько молодых людей, и все вежливые, и все выучили, как его зовут... Наши старшие - здоровенные лбы, пришедшие в институт после армии - носорогами вломились в класс и заняли лучшие места на галерке. То есть девушек в эту пещеру из вежливости вперед не пропускали. Нас бессовестно использовали, чтобы разместить на первых рядах в качестве заслона от аксакала. Каюсь, училась я хорошо и на первый ряд попала по собственной нерасторопности и задумчивости.
Профессор доковылял до кафедры, изучил нас, приветливо кивая совершенно новым, ни разу не мелькавшим на лекциях лицам с галерки. Билеты он принес с собой - такие же пожилые и заслуженные, как сам дедушка. Желтоватые, на плотных древних перфокарточках, с обтрепанными и закрученными уголками, многократно измятыми в потных дрожащих руках нескольких поколений студентов. Мы продолжили издевательство над бумагой - разобрали, поскребли ногтями, поломали уголки, - и вписались в листок 'имя - номер билета'. Он был тоже старый, желтый, отпечатанный на пишущей машинке - видимо, профессор сделал ведомость для своего внутреннего учета один раз, в молодости, и листков хватило на всю жизнь. Он, как вы поняли, вообще - весьма обстоятельный человек. В листке, само собой, имелась и третья графа - 'отметка'. Пока - пустая...
Двадцать минут наш зал художественно вздыхал, почесывал зудящие руки и ноги - старый профессор оказался удручающе бдителен, и даже наши гипер-супер мелкие 'шпоры' видел сквозь столешницы, аки выдающийся архимаг...
Отчаявшаяся 'галерка' перешла к плану 'Б'. То есть меня, существо с первой парты, достаточно осведомленное о том, что говорили на лекциях, - ловко толкнули в спину. Профессор благожелательно оживился: 'Ну-ну, уже готовы? Самонадеянно, но - дерзайте!'. Зал дружно вздохнул, предвосхищая ослабление надзора. Я наоборот - обреченно сдулась, поежилась и пошла дерзать.
Дедушка так бодро шел на праздник, так бдительно следил за нами, так радовался дню, что - бывает ведь такое - перегорел. Едва я села рядом с ним, на высокой - три ступеньки вверх - кафедре у стола для 'препарирования' студентов, едва начала говорить - как он заснул!!! Подпер головку кулачком, прикрыл глаза и стал похрапывать, сладко кивая в такт моей речи.
Галерка оживилась. Запела в полголоса, сохраняя мой темп речи:
Профессор спал сладко и глубоко более часа. Я охрипла, зал списал все, что можно и нельзя, красивым почерком, неспешно, вплоть до тонкой штриховки схем... Они даже не сильно сердились, когда я закашлялась - и профессор дрогнул, сполз головой с кулачка-подпорки и бодро вскинулся.
- Ну, деточка, и чего же мы молчим? - победно обозначил он свою бодрость и мою несостоятельность.
- Так я уже... - попробовала было я уточнить, но быстро осознала бесполезность слов. Он же убежден, что НЕ спал!
- Первый вопрос, - ласково помог наивной девушке профессор. - Я понимаю, дизель для вас - нечто запредельное, но уж уважьте старика, поройтесь в памяти! Ведь сами сюда взошли, так сказать.
И я повторила все еще раз. Само собой, куда более скомкано - трудно говорить снова то, что уже изложено дважды. Он выслушал, брезгливо кивая и вздыхая. Все верно, все вроде бы по делу... Да-да... Глянул на меня покровительственно. Жаль девочку: старалась, учила. Хотя, если глубже копнуть: и чего она поперлась в мужской ВУЗ?
-Н-да, ничего, сносно, - мелко закивал профессор, останавливая меня. - Идите, я имею в виду - 'хорошо'. И не делайте этот нелепый обиженный вид, деточка! Ведь сразу видно: вы никогда в жизни не работали с живым дизелем!
Я не стала говорить глупостей - например, что Рудольф Дизель загадочно исчез с парома в 1913, - сильно задолго до моего рождения. И даже не расстроилась, что один из наших 'галёрщиков' - после-армейцев, повторил мои слова в точности и получил 'отлично', не только ни разу не посетив лекции, но и не поработав на сервисе с дизелем. Он вообще не автомобилист - зачем ему это? Зато он мужчина, рослый, плечистый, - то есть специалист по определению.
Зачем расстраиваться? Дедушка остался жив, группа вышла из склепа второго этажа без потерь, а предмет в моем случае все равно был не профилирующим. Но если пятерочник с подачи моего профессора теперь машет корочкой и кому-то ремонтирует дизель, заброшенный на СТО злым случаем - я очень сочувствую его клиентам. Он не только не работал с живым Дизелем - он и из вашего быстренько сделает мертвый...