# Краткая история белковых тел

Олег Красин

Это не глава из учебника биологии. Это глава из жизни офисного клерка, молодого человека, брошенного силою вещей в водоворот неожиданных событий.

Краткая история белковых тел

повесть

Жизнь есть способ существования белковых тел.

Ф. Энгельс, Анти-Дюринг


Часть первая


1.


История эта, как и большинство таких же историй начинается одинаково -- со встречи: ты встречаешь кого-то или тебя встречает кто-то -- это неважно. Это, в сущности, детали. Любая встреча определяет дальнейший вектор событий, она начальная точка путешествия, которое зовется жизнью, поэтому она так важна.

К встречам с незнакомыми людьми я всегда относился с большим любопытством. Если каждый человек представляет свой отдельный, замкнутый мир, то этот мир содержит множество тайн, глубоко спрятанных от непосвященных. Это "Таинственный остров" Жюля Верна, скрытый в каждом из нас. Terra incognita.

Что я знал о девушке, сидевшей в офисе рядом со мной?

Всем было известно, что у неё есть муж и ребенок. Все знали, что она хорошо обеспечена: квартира, машина -- всё это было. Наконец, весь офис был в курсе, что она любит зеленый чай и не любит кофе. Но только я один точно знал, что она мне нравится.

Хотя, на самом деле, нравилась она не одному мне, нравилась она многим моим коллегам, и это не было новостью. Она была привлекательной: её чуть удлиненные зеленые глаза были большими, и когда на лицо падал свет из окна, казались двумя огромными изумрудами. Волосы цвета спелой пшеницы она не закидывала за уши и прядки свисали по бокам, когда она склоняла голову над документами.

Эти локоны выглядели романтически, они, пожалуй, могли бы вдохновить какого-нибудь чувака из нашего офиса, подхваченного поэтической струёй, написать нечто вроде: "Ходит маленькая ножка, вьётся локон золотой". Но Пушкиных среди нас не водилось.

На мой взгляд лишь одна деталь портила её милое лицо -- затаившаяся в уголках рта ироничная усмешка, точно она знала об окружающих некую тайну, не красящую последних и эта тайна была ведома только ей.

Человеком, которому она отдавала явное предпочтение в общении, был один из заместителей нашего директора -- Иван Кравчук. Высокий, худощавый, короткостриженый. Он создавал впечатление человека одинаково любезного со всеми, не желающего ссориться с кем бы то ни было, короче, конформиста.

Его словесный ассортимент, который обычно называют словарным запасом, выглядел небогатым и однообразным. "Только ради Вас!", "Ради Вас готов на все!" -- были обычными фразами, применяемыми им, практически, в любых обстоятельствах. Сюда же можно отнести словечки типа: "Солнышко", "Зайка", "Малыш", которыми он разбрасывался направо и налево.

Однажды я наблюдал как Кравчук, наклонившись у стола одной из девушек и проникновенно глядя ей в глаза, произнес небольшой стишок:

Я живу на чужой территории,

И домой невозможен побег...


Девица покраснела, видимо представив, как долговязый Иван все-таки совершит свой побег и побежит прямо к ней в постель. Ох уж мне эта чужая территория!


Девушка с изумрудными глазами, которую звали Лиза Соснина, тоже была чужой территорией, в смысле чужой женой. Однако Кравчука это обстоятельство ничуть не смущало. Я лениво созерцал начало их романа, в его середине проснулось любопытство: чем же всё кончится. Хотя, чем -- понятно! Чем всегда заканчиваются служебные романы? Конечно расставанием. Ну, если и не всегда, то в большинстве случаев.

Так что я, словно умудренный мрачным жизненным опытом старец, предвидящий будущее, ожидал печального и закономерного финала этой банальной истории. Вопрос был лишь во времени. Как долго?

Один служебный роман я наблюдал в течение года. Он случился между моей бывшей начальницей и молодым человеком из другого отдела. Служебный роман кончился тем, что обоим пришлось уволиться и, насколько я знаю, больше они не встречались, будто работа для них являлась, своего рода, афродизиаком, виагрой, привносящей нездоровое возбуждение в обычно ровные и спокойные отношения. Нет работы -- нет страсти, одна скука.

Да, жизнь такова, сделал я для себя неутешительный вывод, она, по большей части, отвратительно глупа, несправедлива и непоследовательна.


-- О чем задумался? -- прерывает мои недолгие размышления подошедшая Лиза. На её лице блуждает неясная усмешка, глаза лукаво блестят.

-- Так, о всяком! -- меланхолично замечаю я, скрывая мизантропические мысли.

-- Слушай, ты чего делаешь сейчас, сильно занят?

-- Не очень, а что, проблемы?

-- Надо сгонять в одну фирму на презентацию, -- с лица Лизы не исчезает усмешка, она легко перекатывает её по губам, как шарик из стороны в сторону.

Пожимаю плечами, стараясь изобразить пренебрежительно-недоуменный вид.

-- А мне какое дело? Это твой функционал.

-- Понимаешь, я всегда ездила с Ваней Кравчуком, но сегодня он не может. Надо его подменить, а у тебя дресс-код адекватный, как у топа.

Невольно вытянув руки на столе, смотрю на темно-синий цвет пиджачных рукавов, на выглядывающие из них светлые края манжет рубашки, на часы "Tissot" с чёрным кожаным ремешком. Да, одет я по ходу почти как наши пафосные топ-менеджеры. Ну и что с того? Ехать с Сосниной на презентацию?

Я задумываюсь о перспективах, и мне они кажутся сомнительными. Конечно, заманчиво оказаться с Лизкой наедине, почирикать о том, о сём: тыры-пыры, трали-вали. Можно выпить кофе -- глядишь, и мне что-то перепадёт после её мужа и Ваньки. Не боги горшки обжигают!

Всем было известно, что Кравчук и Лиза по делам бизнеса ездили на эти самые пресловутые презентации, но там частенько не появлялись. Где они проводили время и как, об этом оставалось только догадываться. Впрочем, большая часть нашего женского коллектива догадывалась, и активно делилась с оставшейся частью мужского.

Когда же офис банка удостаивал своим посещением муж Лизы Степан, большинство девушек, бросив все дела, но для видимости печатая на клавиатуре, с замиранием дыхания следили за встречами двух соперников в любви.

"Стёпа!" -- громко восклицал Кравчук, подходя к Лизиному мужу и широко раскидывая руки в стороны. Он горячо обнимал его, тесно прижимал к себе. Так могли выглядеть со стороны два брата после долгой разлуки, нашедшие себя в бурном житейском море.

"Рад, очень рад тебя видеть!" -- продолжал говорить Кравчук, широко улыбаясь, чтобы не оставалось сомнений в его искренности.

"Я тоже!" -- неуверенно соглашался Степан, оглядываясь на жену, словно ища поддержки у супруги. Но по лицу Лизы неуловимой тенью летала холодная усмешка. Это был банальный любовный треугольник, и я в него никак не вписывался.

Ну и к черту! Пусть разбираются сами!


-- Хорошо! -- мямлю я, наперекор себе, своему желанию отделаться от поездки, -- когда надо ехать?

Соснина смотрит на время.

-- Через час. Успеешь?

-- Наверное, успею!

Я отвечаю с многозначительным видом, хотя работы нет, и сегодня не предвидится -- сижу и тупо убиваю время. Отвечаю ей так из вредности -- пусть не рассчитывает, что буду бегать за ней, как щенок за хозяином, подпрыгивая и повизгивая от восторга.

Соснина отходит, а я фантазирую, как мы поедем на презентацию в некую фирму. Мне представляется, что поездка будет просто так, для вида, потому что Лизка хочет замутить что-то со мной, ведь муж ей уже надоел и Ванька тоже. Хотя, по большому счету, моё отличие от последних заключалось лишь в том, что я был относительно новым лицом в сонме многочисленных поклонников Сосниной. Свежее белковое тело. Кажется, так определил моё место в жизни классик Энгельс: "Жизнь есть способ существования белковых тел".

Да, я белковое тело, которое существует само по себе. Но у него, у Энгельса, было и продолжение фразы, вернее, один немаловажный момент: белковое тело осуществляет постоянный обмен веществ с окружающей средой.

Итак, я белковое тело, которому надо обменяться веществом с внешней средой.

Смотрю в сторону Сосниной. Она складывает вещи в сумочку, улыбается по сторонам легко, без всякой задней мысли. Насколько я её знаю, она никогда не циклилась на рабочих моментах, на мелочах; все у неё протекало ровно, без напрягов и избыточных карьерных усилий. Да и зачем ей пробиваться вверх, если муж или любовник могут обеспечить всем, что пожелает душа.

"Значит Лизка -- внешняя среда, с которой надо чем-то обменяться? -- мелькает у меня в голове. -- Забавно! Только вот чем?"

Дальнейшие мысли в этом направлении меня вдохновляют, и я вырастаю в собственных глазах, словно поднимаю планку самооценки. Теперь я кажусь себе крутым любовником-мачо, которому не могут отказать все девчонки нашего банка. Моя карьера, словно мощная ракета с новенького космодрома, резко устремляется ввысь, оставляя позади неудачников типа Кравчука или мужа-рогоносца Степана. Я стремлюсь к звездам, которые видятся мне заветными миллионными бонусам, к месту в правлении Банка, к...

Но вовремя останавливаюсь. Хватит бредить! С Лизкой, скорее всего, ничего не замутится. Да и космодром, откуда должна стартовать моя ракета еще не достроен - строителям задержали зарплату, и они забили на это стратегически важное строительство.


Вообще-то в группе продвижения и поддержки продаж, я отвечаю за рекламный блок -- договариваюсь о размещении рекламы в СМИ, на постерах, биллбордах, в интернете. Распространяю брошюры и буклеты. Работа не пыльная, мне нравится. Несколько таких рекламных буклетов с описаниями преимуществ банковского вклада "Доверие" завалялось у меня на столе.

Мой взгляд, давно привыкший к глянцевой праздничности подобных поделок, легко скользит мимо, почти не цепляясь и не парясь по поводу написанных на них слоганов. Читать эти тексты всё равно, что жевать безвкусный гамбургер - его хочется посолить, поперчить, залить кетчупом или горчицей. Тогда ещё можно употреблять.

Но в отношении рекламы так не делается. Нельзя! Ибо будет разрушена приторно-глянцевая гармония несуществующей жизни, в реальности которой нас пытаются убедить.

Не знаю зачем, но всё-таки беру в руки один из буклетов и рассматриваю, чтобы убить время. Из-за зелёного леса выглядывает улыбающаяся девушка, держащая в руках толстые пачки денег. Её гладкое лицо освещается озорными лучиками солнца, глаза широко раскрыты, полные губы приветливо изогнуты. Она будто подсказывает каким способом можно легко заполучить кусочек счастья в свое пользование, и способ этот на удивление прост -- всего-навсего, открыть вклад в нашем банке.

Своим лицом привлекательная рекламщица отдаленно напоминает Соснину.

Пока я созерцаю в задумчивости рекламные буклеты и жду Лизу, в офисе наблюдается всеобщее оживление: девушки вскочили с мест, молодые люди поспешили к окну. До меня донеслись слова: "Кравчук", "Порше" и что-то ещё. А потом народ заторопился вниз, на улицу, почувствовав манящий запах халявы. Лиза вышла со всеми, и я остался в офисе один.

Поднявшись с кресла, встаю у окна. Отсюда мне удобно наблюдать как Кравчук, с небрежным видом открыв багажник черного "Порше", изображает из себя местного олигарха, упивается моментом, своим широким жестом. Он улыбается, глядя по сторонам, кивает свысока, не в силу своего роста, а в силу положения, кажущегося ему, действительно, значимым. Ведь кто, на самом деле, перед ним? Пигмеи офиса, рабы финансовых плантаций, не идущие ни в какое сравнение с белым менеджером-рабовладельцем по фамилии Кравчук. Только вместо колониального пробкового шлема у него престижный "Порше".

Иван барственно проводит рукой, указывая на багажник, где теснятся бутылки "Мартини", лежат коробки шоколадных конфет и разная пластиковая посуда. Судя по выражению лиц окружающих, по одобрительным взмахам рук, взрывам смеха, он слышит много приятного для себя. Как же! Рубаха-парень, свой в доску, человек, способный на широкий жест. Таких любят в компаниях, таким подражают.

"Тупое стадо! -- злобно думаю я о своих коллегах, -- на уме только пожрать, да потрахаться!" Но может во мне говорит одна только зависть? Они там внизу, на мини-празднике жизни, а я стою один у окна, словно лузер, отвергнутый офисным социумом.

Эта картина так действует на меня, что я опять погружаюсь в фантазии и вижу себя на месте Кравчука: как подъезжаю к подъезду, как открываю багажник, как ко мне с визгом и смехом несутся девчонки... Да, заманчивая картина! Только я не Кравчук, у меня нет его популярности, нет его денег, нет его должности.

Последняя мысль кажется обидной. Чем этот человек более креативен, чем я? Что он такого сделал, чтобы быть успешным, распоряжаться другими, получать бонусы? Я вполне мог бы его заменить, и, возможно, не только я. Как заметил один мудрый человек: "На этом месте может работать любой. Но занять само место любой не сможет".

Компания внизу веселится. Кравчук в своей обычной манере рассказывает какой-нибудь пошлый анекдот непременно с матерком, парни ухмыляются, девушки смущенно хихикают, тем не менее, продолжая попивать чужой "Мартини". Ради халявы можно и потерпеть.

Мне вдруг захотелось открыть окно и бросить в эту компанию бумажный пакет с водой -- делал такие в безмятежном далёком детстве. Получи фашист гранату!

Тяжелый пакет упадёт с глухим стуком на асфальт, хлопок, треск, брызги во все стороны. Кравчук отвлечется от самолюбования, посмотрит наверх и увидит мою торжествующую физиономию. А что? Пусть видит! Я его не боюсь.

Иван продолжает рассказывать, и новый взрыв хохота долетает до меня даже через закрытое окно. Затем Кравчук поднял голову, посмотрел на здание нашего банка, на окно, за которым я стоял, увидел мое лицо. И вот тут не знаю, что на меня нашло -- я поднимаю руку, машу ему, заставляя себя улыбаться и ощущая горожанином, послушно машущим флажком при виде лидера зарубежного государства.

Со стороны это выглядит приветливо, хотя на самом деле, все понимают, что толпа выстроилась по разнарядке, по прихоти работодателя, энтузиазмом здесь и не пахнет. По разнарядке же толпа машет, улыбается и иногда кричит: "Мы рады вас видеть!" На самом деле -- всё фальшиво: их радостные глаза, приветливые взмахи рук, и добрые слова, вылетающие из открытых ртов. И, конечно, выражения лиц.

Наверное, такая же физиономия в данный момент у меня: жалкая, одеревеневшая в искусственной улыбке, физиономия офисного пигмея.

Кравчук пренебрежительно кивает и поворачивается к своим поклонникам и поклонницам.


2.


Мы с Лизой ещё не успели поехать на презентацию, как Иван появился в нашем офисе, подошёл к моему столу. Нерешительно потоптавшись, он наклонился, скособочив свою худую фигуру, и уставился в моё лицо.

Мне неприятно его видеть: перед глазами стоит недавняя сцена с подгулявшим барином-Кравчуком у "Порше", как он высокомерно кивает в мою сторону.

-- Иван, ты на мне дыру протрешь! -- меланхолично замечаю я, выудив из головы фразу комедийного фильма. -- Тебе что-то нужно?

-- Лиза сказала -- вы едите на презентацию?

-- Да, через час. А что? Ты хотел вместо меня?

-- Рад бы в рай! Нет, чувак, не могу, занят. Езжайте уж вы с Лизаветой.

Кравчук нехотя отрывается от созерцания моего лица, будто не найдя там чего-то примечательного, выпрямляется. Однако он мнётся и не уходит, ему что-то надо.

-- Ты вообще по делу или так, проветриваешься? -- интересуюсь невинным тоном.

Признаться, вид нерешительного начальника ободряюще действует на меня. Я не люблю, когда начальники решительные -- обычно их решительность ведет к глупым поступкам, за которые приходится расплачиваться подчиненным.

-- Слушай, чувак, -- Кравчук опять наклонился ко мне, почти нависая над головой, как изогнутый торшер и сразу пахнуло неприятным запахом изо рта.

"Хоть бы дезодорантом пользовался или мятным леденцом", -- подумалось мне, и я слегка отодвинулся.

-- Ты же у нас рекламщик, -- продолжил Иван.

-- Что с того?

-- Давай замутим одно дельце. Как смотришь?

-- Какое?

Кравчук быстро и воровато оглядывается по сторонам.

-- У меня есть знакомый, у него фирма, связанная с размещением рекламы на биллбордах. Сделаем заказ, получим откат и всё пучком.

-- Серьезно? А если запалят?

-- Кто? -- Кравчук ухмыльнулся. -- Ты же сам себя контролируешь. Ведь так?

-- Ну не совсем. Я сдаю отчеты в бухгалтерию.

-- Знаю, знаю! -- Иван с досадой махнул рукой. -- Я не о том. На улице тебя ведь никто не проверяет. Загоним бабки под рекламу, а биллборды делать не будут. Потому отчитаешься, как будто висели месяц. Окей?

-- Нет, -- я упрямо качаю головой, -- спалиться на таком как дважды два.

-- Да ладно!

Лицо Кравчука разочаровано вытягивается -- губа отвисает, глаза пустеют. Их веселый безумный глянец сменяется тусклым светом, что напоминает затухание ламп в кинозале, когда свет постепенно убывает перед началом сеанса.

-- Тогда давай всё равно закажем. Если хочешь по-честному, пусть будет по-честному! -- не унимается Иван. -- Давай дадим парню заработать! Тебе же всё равно, где размещать заказ?

-- Всё равно! -- безучастно подтверждаю я. -- Пусть отправит по электронке свои контакты.

-- Окей! Я ему позвоню.

Кравчук выходит из офиса деловой, энергичной походкой, которая должна показать окружающим, что её обладатель -- человек, призванный решать проблемы, а не создавать их, что он тот, кого в обиходе обычно называют: "Решала".

Я снова погружаюсь в созерцание экрана компьютера, на котором ничего нет кроме фоновой фотографии с логотипом банка и нескольких гаджетов вроде погоды и календаря. Пиво в хорошей компании, футбол -- вот, от чего я бы сейчас не отказался и даже заманчивая поездка с Лизой кажется мне не такой уж и заманчивой. Она представляется мне скучной и геморройной, а я люблю лениться.


Подругу Лизы Сосниной, сидевшую от нас неподалеку, звали Аленой, фамилия у неё Василькевич. Она тоже часто ездила с Иваном на презентации, и года два назад у них случился бурный роман. Я слыхал, как Кравчук привычно, с проникновенной интонацией, читал ей незамысловатое двустишие:

Я живу на чужой территории,

И домой невозможен побег...


Следствием то ли этой декламации, то ли одной из презентаций, стало появление на свет девочки Анечки, очень похожей на Кравчука. Не желая делить любовника с женой, Алёна позвонила супруге и сообщила о своих отношениях с Иваном, однако это уже не имело значения. Иван из семьи ушел, но только не к Алёне -- он охладел к ней, правда, деньги на ребенка давал ежемесячно.

Алёна была брюнеткой, милой, остроумной, говорливой.

-- Ты сегодня с Лизкой поедешь? -- поинтересовалась она, оторвав взгляд от экрана монитора.

-- Да, вместо Кравчука.

-- Понятно, -- протянула моя соседка, и в интонации её голоса мне послышался намёк.

-- А что? Это опасно?

-- Для тебя? -- Алена усмехнулась. -- Вряд ли! Ты же у нас теленок, до тебя туго доходит.

-- Ты, о чем?

Василькевич повернулась ко мне в кресле, закинула ногу за ногу. Она была в черных брюках, которые ей шли.

-- Помнишь, в прошлом году у нас работала девочка, -- начала Алёна, -- сидела напротив тебя...

-- Ну, помню, и что?

-- Она на тебя имела виды, а ты, тупил, сидел как чурбан и ничего не видел.

-- А что я должен был видеть?

-- Вот-вот, ничего! Она тебе строила глазки, кокетничала, а ты даже её в кино не пригласил, на худой конец поужинать. С тебя бы не убыло, ведь так?

-- Почему я должен был её куда-то приглашать? -- с недоумением понитересовался я. -- А если она мне не нравилась?

-- Ты странный парень, Данила. Не нравилась, ну и что? Тебя никто не заставлял жениться, просто занялись бы сексом -- тоже развлечение. А ты сидишь как сыч всё время один и один, пялишься на монитор, потому и останешься холостяком. Вечным!

Алёна отвернулась от меня к своему компьютеру, как бы показывая, что ей больше не о чем разговаривать, и что она потеряла ко мне всякий интерес.

-- Ты сама-то на себя посмотри -- от женихов отбоя нет!

Мою язвительную реплику Алёна пропускает мимо ушей, продолжая читать что-то на компьютере и не обращая на меня никакого внимания. Но затем какая-то мысль приходит в её симпатичную головку.

-- Слушай, Даник, одолжи пару тысяч, край как надо!

-- Ты же брала у меня на прошлой неделе пятерку. Кстати, до сих пор не отдала.

-- Да ладно, не парься! Запиши на мой счет.

С недовольным ворчанием, протягиваю деньги. Что поделать, если не могу отказывать девушкам -- так уж устроен! Но разбираемая внутри досада меня не оставляет. Я вяло замечаю:

-- Пользуетесь моей слабостью.

Алена пренебрежительно хмыкает и вновь погружается в работу.


3.


Мое раздражение перекидывается на самого себя, и я решаю заняться широкими обобщениями. Хочется поразмышлять о чём-то таком вечном, глобальном и в то же время достаточно близком, чтобы задевало именно меня.

И я думаю о нас, о таких, как я. В самом деле, кто мы? Откуда?

Отчего-то в голову приходит, что мы -- тупые, бесчувственные, белковые тела. Протеин в чистом виде. Нас любят поедать те, у кого острые зубы, кто следит за здоровьем, поддерживает спортивную форму. Мы, словно сельди в бочке, кильки в томатном соусе, лежим рядком, в консервной банке, готовые к употреблению. Как на карикатуре в одной из английских газет, изображавшей прибалтийских гастарбайтеров в виде мелких рыбёшек. Потом приходят вот такие Алены и Лизы, берут в руки нож с вилкой и съедают нас без остатка.

Почувствовав себя килькой, я невольно ежусь от этого неуютства: быть пигмеем еще куда ни шло, пигмей все-таки человек, хоть и маленький. Но вот килькой?

В это время появляется Лиза Соснина. Заметив на моем лице задумчивое выражение, она вновь цепляет на губы неприятную усмешечку.

-- Готов? -- уточняет она и, не ожидая ответа, добавляет, -- поехали!


Автомобиль, везший нас, оказался служебным "Фордом". Мы вольготно расположились на заднем сиденье, но разговор не клеится, поэтому большей частью молчим. Я скучно посматриваю в окно, Соснина уткнулась в мобильник, и ведёт активную переписку с неизвестным корреспондентом. Подозреваю, что это Иван, а, впрочем, мне всё равно.

Соснина хотела презентовать наш банк одной из крупных полиграфических компаний, но мне до этого нет дела. Презентации -- не моё, чисто женское занятие, где нужно много говорить, где полагается, чтобы язык был хорошо подвешен, где приходится много улыбаться и притворяться. Презентации как раз для таких девушек как Лиза, вот пусть и старается!

В сущности, я не очень понимаю, зачем оказался с ней в одной машине, сижу вместе на заднем сиденье. Если она на меня не обращает внимания, хотя я в тайне надеялся на другое, тогда для чего поездка? Как-то всё глупо!

-- Смотри! -- она ощутимо тыкает меня в бок. -- Смотри, какую собачку выложили на фейсбуке.

Соснина поворачивает ко мне яркий экран сенсорного телефона, демонстрируя большую и добродушную мордочку собаки неизвестной породы.

-- Не знал, что ты собачница, -- удивленно бормочу я.

-- Очень люблю собачек! А тебе кто больше нравится, кошки или собаки?

-- Никто! -- я отворачиваюсь к окну.

-- Да, ладно! -- Соснина смеётся сухим смешком. -- Хочешь, я тебя приласкаю?

От неожиданности я смущаюсь, не зная, что ответить. И всё же, хотя её слова и прозвучали довольно игриво, в их фривольности чувствуется фальшивость -- ничего она не собиралась со мной делать: ни ласкать, ни ругать. Похоже, ей всё равно, как если бы рядом сидел манекен в мужском костюме, с которым можно общаться безо всяких напрягов, ведь от манекенов не ждешь подвоха.

Тем не менее, слова прозвучали, и я с беспокойством поглядываю на седой затылок водителя, на его сосредоточенное лицо, отражающееся в зеркале заднего вида, которое кажется невозмутимым. Кто его знает, может он слышал и не такие слова, видал сцены похлеще?

Соснина в это время протянула руку к моей коленке, и стала гладить её, тихо приговаривая:

-- Хорошая, хорошая!

Голос Лизы звучит с теми ласковыми интонациями, с тем выражением, с которым обычно хозяева гладят своих домашних питомцев. Только я не был её собачкой или цепным псом, я был сам по себе. По крайней мере, мне так казалось.

-- Убери руку! -- попросил я не очень убедительно.

-- Тебе неприятно?

-- Я... мне...

Лиза продолжает гладить молча, но затем, видимо, ей надоело, и она смеётся.

-- Видишь, какими вы бываете ручными.

-- Глупости! -- раздраженно бросаю я, чувствуя глухую обиду от несбывшихся ожиданий и в голову приходит, что Лиза взяла меня с собой просто от скуки, как берут в дорогу планшет или ноутбук, чтобы скоротать время.


Генеральный директор компании, Евгений Иванович, был лет на десять старше нас, имел спортивный вид и вообще выглядел так, как обычно выглядит менеджер сорокалетнего возраста, регулярно посещающий фитнес-центр. В отличие от Кравчука он был среднего роста, круглолицый, с пышной копной черных, едва тронутых сединой, волос. Его глаза блестели, словно в них были вставлены линзы.

Глаза Сосниной тоже поначалу затеплились странным светом, и я подумал, что она запала на этого директора, однако затем профессионализм взял верх, её глаза погасли, а лицо сделалось вполне официальным. Вероятно, роман с Евгением Ивановичем в ближайшие в планы Лизы не входил.

Директор пригласил нас в свой офис, усадил за стол. Соснина рассыпала перед ним буклеты, документы, положила рядом сотовый телефон и принялась обрабатывать клиента. Я смотрел на неё со стороны и удивлялся тому, что эти презентации так походят на уговоры уличных цыганок. Те обычно предлагали: "Дай погадаю, позолоти ручку!" и если ты рискнул, отдавая свою ладонь, то, считай, что тебя уже облапошили.

Здесь, примерно, то же самое. Клиенту говорят: "Наш продукт самый лучший. Возьмите, попробуйте!" А когда тот заглотит наживку -- дело сделано: ему впарят самое ненужное, самое отстойное из того, что только есть в линейке банковских продуктов. Но я поощрительно улыбаюсь, киваю, будто целиком и полностью поддерживаю доводы Лизы, её внешне убедительную болтовню. В конечном итоге, банку нужны состоятельные клиенты, VIPы, и каждый просто делает своё дело как умеет. Она умеет хорошо говорить, а я...

А что умею я? Я оформляю сделки по размещению рекламы.

Опять всплыла в голове фраза, что на моем месте мог оказаться каждый. Мог, но работаю я.

Евгений Иванович слушает терпеливо, оценивающе щупает глазами фигуру Лизы. "Щупай, щупай, -- злорадно думаю я, -- вряд ли тебе что-то обломиться! Место уже занято". А Лиза продолжает говорить с упоением и с удовольствием слушает звук своего голоса.

В эту минуту она напоминает мне раннего Горбачева, дорвавшегося до телекамер. На него, помнится, все взрослые поначалу глядели с восхищением и пиететом, но эта уважуха закончилась довольно быстро, когда выяснилось, что за шелухой умных слов у перспективного генсека ничего нет, одна пустота. Как там у Пушкина? "Властитель слабый и лукавый"...


В одну из пауз, вызванных тем, что Сосниной потребовалось найти нужную бумажку, неожиданно зазвонил её мобильный телефон, лежащий на столе.

-- Извините, мне надо ответить! -- она встаёт, отходит к окну офиса и поворачивается к нам спиной.

Тут Евгений Иванович, наконец, обращает внимание на меня.

-- А вы, о чем будете рассказывать? -- небрежно осведомляется он, и я чувствую, что вопрос он задаёт только из вежливости. Ему пофигу, кто я такой, чем занимаюсь, и мне вспоминается Соснина в машине, её фальшивый тон, её плохо скрытое равнодушие.

-- Я рекламщик. Заключаю договоры на размещение рекламы.

-- Серьезно?

Евгений Иванович вдруг неподдельно оживляется: он ёрзает в кресле, его блестящие глаза, кажется, блестят ещё более ярко. Странно! В глубине души я удивляюсь тому, что скромная профессия рекламщика может вызвать такой горячий интерес.

-- Мы размещаем рекламу на уличных биллбордах, в газетах, на телевидении, -- продолжаю я более уверенно.

-- А на постерах? Размещаете на постерах?

-- Конечно! Только надо сначала договориться где, в каких местах. Знаете, как сложно согласовать вопросы с городской администрацией.

-- Знаю, знаю!

Евгений Иванович бросает взгляд на Лизу, всё еще занятую разговором.

-- Слушайте, -- произносит он приглушенным голосом, -- у меня к вам предложение. Вы заказываете нам постеры, а мы их разместим в метро, в вагонах. У меня есть связи.

-- Было бы здорово! -- удивляюсь я открывшейся возможности. Вот это нежданно-негаданно! Я всего лишь сопровождал Лизу, но, похоже, первую скрипку будет играть не она. -- Когда сможем обговорить условия?

Ловко проведя рукой по черной шевелюре, блестящей после специального геля, Евгений Иванович тянется к влажным салфеткам, лежащим в коробке, вытирает длинные артистические пальцы.

-- Об условиях не беспокойтесь, я пришлю их по электронке. Окей?

-- Окей! А у вас есть мой электронный адрес?

-- Обижаете! У меня больше связи, я же говорил!

Закончившая разговор Соснина подсаживается к столу. По её лицу не могу прочитать, кто звонил и по какому вопросу, только опять эта усмешечка на лице, словно ей всё заранее известно.

-- Итак, продолжим, -- произносит Лиза с апломбом и открывает папку с документами. -- Наша линейка продуктов универсальна, подойдёт как для вашей компании в целом, так и для любого работника...

Я замечаю, что пока она стояла у окна -- расстегнула верхнюю пуговицу белой блузки, приоткрыв шею и краешек груди. Всё-таки ненавязчивое внимание Евгения Ивановича от неё не ускользнуло, и Лиза решила воспользоваться своим женским оружием. Для привлечения клиента все средства хороши!

"А если бы он был голубым? -- вдруг мимоходом посещает мою голову шальная мысль, -- тогда мне пришлось бы снять галстук и расстегнуть верхние пуговицы?" И я представляю свой голый торс, совершенно плоский, без мышц, с жидкой растительностью на груди, наверное, с точки зрения геев, совершенно не сексуальный. И тогда облом -- мне нечем было бы завлечь Евгения Ивановича!


4.


Обратный маршрут пролегает мимо нескольких гостиниц. Я подозреваю, что в них можно снять номер на час -- собственники сейчас этим не брезгуют, всем нужны деньги. Искоса посматриваю на Лизу, свободно откинувшуюся на спинку заднего сиденья -- должна же она в конце концов подать знак, намекнуть на Это.

Как у них происходило с Кравчуком? Кто был инициатором, от кого шло предложение? Мне интересно.

Между тем Лиза занята смартфоном, полностью погрузившись в переписку на фейсбуке. Её лицо сосредоточено, по нему не блуждает неясная усмешка как обычно. Напротив, я с удивлением замечаю, что она улыбается лёгкой, задумчивой улыбкой, какую я у неё никогда не видел.

За окном машины резво пробегают дома, разогретые июньским солнцем, течет река машин, медленно бредут пешеходы. Жарко. В нашем авто работает кондиционер, поэтому я в своем костюме чувствую себя вполне комфортно, чего нельзя сказать о Сосниной. Прохладный ветер из кондиционера стелется по дну "Форда", холодит ноги, и она машинально натягивает короткую юбку на колени. Да и пуговица на блузке уже застегнута.

-- Чего уставился? -- не поворачивая ко мне головы, интересуется она, по-прежнему занятая смартфоном.

Я иногда замечаю, что у девушек боковое зрение развито лучше, чем у мужчин. Они как насекомые должны видеть всё, что происходит вокруг, чтобы не попасться в лапы жука-хищника или самим вовремя сцапать добычу. Какую-нибудь мошку или комарика. Я даже на секунду вижу мелькающее в воздухе длинное жало острого язычка и ежусь, представив себя в виде безобидной мошки.

-- Я... смотрю в окно, -- отвечаю, чтобы что-то сказать.

Соснина отрывается от смартфона и удивленно разглядывает меня. Затем безмолвно поворачивается к своей двери, смотрит через стекло на улицу, как бы пытаясь понять, что привлекло мое внимание. Потом вновь поворачивается ко мне.

-- Смотри в своё, -- холодно бросает она, но заметив выражение моего лица, показавшегося ей растерянным, улыбается неприятной усмешкой, -- о чем-то размечтался Данила? И не думай! Мы с тобой разного поля ягода. Окей?

-- Окей! -- машинально повторяю я.

-- Ты Данила, и этим все сказано.

-- Вообще-то я и так знаю, как меня зовут. Я знаю, что не Иван Кравчук, что с того?

-- А то, что тебе Даник, до Вани далеко. Ой, как далеко! Не тупи и напряги извилины: ты теленок на этой лужайке, а он бык.

-- Бык-производитель? -- я пытаюсь съязвить, но чувствую, что моя реплика выглядит неубедительно и натянуто.

Она не отвечает, теряет ко мне интерес и снова утыкается в смартфон, а я чувствую, что с моего лица не сползает жалкая улыбка. Надо что-то сказать умное, серьезное, показать себя крутым чуваком, умеющим гнуть свою линию.

-- Зачем же ты меня взяла с собой? -- выдавливаю из себя беспомощные слова.

-- Одной скучно! -- насмешливо и протяжно, растягивая букву "у", произносит Лиза, не глядя в мою сторону.


Однажды мне приснился сон, что я крепко связан. Стянуты кисти рук, туго перевязаны локти и плечи. Я скручен так, как скручивали пленников дикие монголы времен Чингиз-хана, когда набрасывали на бегущих кожаные арканы, а потом волокли за собой в пыли и слезах.

Смотрю на комнату, в которой сижу и с трудом соображаю: где я, что со мной? Здесь, в комнате, ничего нет. Нет, ни ножа, ни ножниц, ни осколков стекла, нет ничего, чем бы я мог себя освободить, разрезать путы.

Бессилие действует угнетающе. Я кручу по сторонам башкой, напрягая мышцы до изнеможения, чувствую физически, как жилы и вены набухают в нечеловеческой жажде свободы. Они готовы разорваться от напряжения, но мои усилия тщетны. Голова падает вниз, подбородок упирается в грудь, и я чувствую солоноватый привкус. Это течет кровь из прикушенного языка...


Подъезжаем к зданию банка. Здесь, будто ожидая нас, на крыльце стоит Кравчук - самодовольный, с приклеенной к лицу дежурной улыбкой, типичный любитель пускать пыль в глаза. Хлыщ, одним словом. Он, как всегда, красуется в лучах женского внимания -- несколько девушек окружают его, смеются, улыбаются. В воздухе витает веселая болтовня.

Увидев нас в подъезжавшей машине, Иван подходит к дверце со стороны Сосниной и галантно её открывает, помогая коллеге выйти.

"Чего он так её обхаживает? -- удивляюсь я. -- Ведь между ними уже всё случилось. Нет смысла изображать из себя романтичных влюбленных".

Елизавета выходит, они ненадолго остаются перед машиной. Оба высокие, красивые -- блестящая пара и мне, конечно, с ними не сравниться. Скрипя сердцем, я вынужден это признать. Кстати, муж Сосниной, Степан, тоже внешне проигрывает Кравчуку. Она, действительно, права -- я туплю, сильно туплю! Лиза и Иван выглядят настоящими хищниками, любителями белка и вообще глупых белковых туловищ.

Кравчук покровительственно машет водителю, "Форд" отъезжает. В это время из здания выходит Алёна.

-- Приехали уже? -- обращается она ко мне и в её словах чудится затаенный намек, типа, уже переспали после презентации? Так быстро?

Она смотрит серьезно, без улыбки, что настораживает меня и наводит на определенные мысли. Каким боком здесь замешана Василькевич? Уж не ревнует ли? Неужели между ними пресловутый треугольник, а мы с мужем Сосниной здесь только наблюдатели любовной драмы, посторонние зрители на чужом спектакле?

За меня отвечает невозмутимая Лиза:

-- Да, мы везде успеваем. Учись! -- на её лице опять появляется усмешка, которая выглядит достаточно цинично.

Действительно, о чем она? Мы везде успеваем? То есть успеваем и на презентацию, и в постель? Так можно понять её слова?

Пока мы с Аленой топчемся в замешательстве, не зная, как реагировать, Лиза уже направляется с Иваном к входу в банк. Короткая юбка едва прикрывает красивые ноги, звонко стучат каблучки черных туфель, поднимая её стройное тело по каменному крыльцу. В руке она небрежно держит папку с документами.

Я невольно застываю, созерцая эту картину. Да, она красива -- тут ничего не скажешь! Стильная, обращающая на себя внимание, девушка с великолепной фигурой. На полпути Соснина останавливается что-то вспомнив.

-- Даник, ты забрал буклеты из машины?

Её вопрос выводит меня из ступора. Черт побери, засада! За своими переживаниями я забыл, что на заднем сиденье осталась стопка буклетов. Теперь надо ехать в гараж, искать водителя...

Но, как ни странно, меня выручает Кравчук. Он неторопливо, исполненный собственной важности, достает мобильник и кому-то звонит, затем говорит, обращаясь ко мне:

-- Водила сейчас вернется, а ты Данила не зевай, а то в другой раз попрёшься в гараж самоходом! -- и, посмотрев в глаза Лизы, шутливо добавляет: -- Только ради вас!


В офисе я сажусь за свой стол. Чувствую себя разбитым и утомленным, хотя и ничего особенного не делал, так, прокатился за компанию. Внутри закипает обида на Лизу -- она использовала меня как последнего лошару, как аксессуар презентации, довесок к буклетам. Заодно и перед Кравчуком пыталась что-то изобразить, наверное, вызвать ревность. Хотя нет! Я припоминаю лицо Ивана, когда он встретился нам на крыльце, вспоминаю, как потом себя вел этот тип.

Нет! Он определённо не ревновал -- Кравчук слишком самоуверен, чтобы допускать мысль, что кто-то может кинуть его или стать опасным соперником в любовных делах. Особенно, если под соперником подразумевать меня.

В эту минуту мои депрессивные думы прерывает сообщение, появившееся на экране компьютера о поступившем электронном письме -- Евгений Иванович выкатил своё предложение. Я прочел его письмо, посмотрел прайсы и понял, что расценки меня вполне удовлетворяют.

Вот блин! За своими переживаниями я совсем позабыл о нём, о Евгении Ивановиче, человеке с гелевой головой. Его виртуальное появление в офисе посредством электронной почты чуточку приподняло мне настроение, приободрило, и я решил, что поездка с Лизой оказалась отнюдь не пустой -- договор на рекламу мы заключим, значит, я сделал свою работу. Всё будет пучком!

Не знаю, как получится у Лизы, насколько успешным будет сотрудничество в целом, но то, что сделал я -- меня устраивало. Очередной договор будет подписан -- их у меня много, -- что позволяет рассчитывать на приличный бонус в конце года.

Между тем, внимательно глянув на оффер Евгения Ивановича, я понял, что бюджет рекламы придется немножко скорректировать, добавить пару-тройку лимонов деревянных. Ничего страшного! Пойду к начальнику и выбью -- я уже делал так несколько раз. Вот только... Что скажет Кравчук? Он ведь хотел меня свести со своим приятелем, чтобы мы заключили именно с ним договор.

Смотрю по сторонам, но через стеклянные перегородки не вижу высокой фигуры Кравчука. Возможно наш заместитель директора опять уединился с Лизой? Нет, она сидит за столом, что-то печатает.

Экран компьютера вновь оживает. Это упало приглашение от секретаря на общее совещание в переговорной комнате номер двести тринадцать. Текст сообщает, что совещание состоится через десять минут, и моя явка обязательна. Вот всегда так! Явка для меня обязательна, хотя кейсы, которые обычно обсуждаются, вне моего функционала.

-- Ты идешь? -- интересуется Алёна, подошедшая к моему столу -- на такие совещания нас обычно приглашали вместе как начальников групп. Я был начальником рекламной группы, состоящей из одного человека -- из меня, а она возглавляла группу поддержки продаж из трех человек.

Поднявшись с большой неохотой, я взял телефон и отправился следом за Василькевич, на ходу убавляя звук, чтобы во время наших посиделок посторонние звонки не отвлекали от суперважного обсуждения.


5.


В переговорку уже набились разные мелкие начальнички, связанные между собой только одними обстоятельством -- все отвечали за работу с клиентами. В центре восседал Иван Кравчук. Возле него уселся один из главных специалистов, мониторящих качество кредитного портфеля -- большелобый с ранними залысинами молодой человек. В отличие от ласково-вальяжного Кравчука, Юра Рыбалкин, имел лицо наглое, усмешливое, скользкое, и в силу этого неприятное. В нем сразу чувствовался опытный продажник -- человек, умеющий впарить покупателю ненужную вещь и принести прибыль фирме. Ну и себе немного на карман заработать.

Вокруг этих двух важных лиц разместились все остальные, всякая прочая шушера, в том числе и я. Алёна пристроилась рядом со мной.

-- Смотри, как я загорала на Бали! -- Алена показала экран смартфона, где она стояла в купальнике на фоне голубых волн.

-- Одна ездила?

-- Нет, с бойфрендом, -- моя соседка громко хихикнула.

-- Итак, коллеги, -- начал Иван, грозно поглядев в нашу сторону, -- сегодня рассмотрим жалобы клиентов на автосалоны.

Он произнес еще несколько вводных фраз, но я их не запомнил, отвлекшись на свои мысли.

Всё-таки, зачем я понадобился Лизе, этой девушке с изумрудными глазами?

Возможно, она чего-то ждала от меня? Какого-нибудь смелого слова, жеста, движения? Может, это не она должна была гладить меня по коленке, а я её? Схватить, прижать, поцеловать там, на удобном заднем сиденье автомобильного салона!

Может она ждала, что у меня снесёт крышу, и я превращусь в неконтролируемого безумного самца, получившего доступ к телу девушки? Может её постоянная усмешечка, колкие слова, были всего лишь защитой ранимой души, которая не ждала проявлений хамства от окружающих, а сама наносила упреждающий удар? И меня, лояльного к ней человека, не должно было это касаться?

Я вдруг сильно пожалел, что не смог сказать прямо о своих желаниях, сидел как истукан, глядя в окно машины. Короче, ступил! И мне вспомнился сон, тот самый, где у меня были связаны руки. Чем он был: символом, угрозой или предостережением?

А может, подталкивал к чему-то серьезному?

Сон хорош тем, что ты всегда просыпаешься. Неважно, какие кошмары тебе снились, но наяву ты жив и здоров. Так и с тем сном. Я проснулся живым, спасшимся из плена монгол, но с неподъемной и больной головой. Казалось, она была огромной, гудящей медным звоном на всю округу и мне хотелось схватиться за неё, зажать ладонями, чтобы унять этот безумный звон, отдающий резонансом в мозгу.

И почему всё так скверно? Ведь я всего лишь белковое тело, примитивно устроенное, простое как одноклеточная амеба, а у белковых тел, как известно, голова не болит. У них вообще ничего не болит, тем более душа.


Я окинул задумчивым взглядом сидящих коллег, горячо обсуждающих проблему тупых клиентов, углубленный в себя, в свои размышления.

-- А ты что думаешь, Данила? -- вдруг поинтересовался Иван, вернув меня к действительности.

Сквозь свои размышления я вполуха слушал проходящие дебаты. Речь шла о возможном использовании жалобщиков на автосалоны в рекламных целях банка. Этот хитроумный план предложил Рыбалкин, а Кравчук его поддержал. Дело в том, что многие заемщики по программам автокредитования постоянно предъявляли претензии на завышение цен, неукомплектованность машин и другие косяки автосалонов, с которыми работал Банк.

Рыбалкин взялся за урегулирование спорных ситуаций, но при этом просил клиентов писать на сайте банка благодарственные письма или заметки -- чего не сделаешь ради рекламы!

Один из таких заемщиков по фамилии Семизвонкин недавно вывесил на сайте письмо. Благодарственное. Вроде как выражал признательность банку за оказание помощи при возврате денег из автосалона, которые он переплатил из-за фактического обмана. Как выяснилось, салон мутил воду при помощи нашего менеджера, работавшего на местной площадке.

-- Так что думаешь? -- повторил вопрос Кравчук, с ожиданием поглядывая на меня.

-- По-моему, всё чепуха! -- пожимаю я плечами. -- Что это за реклама? Клиент нас благодарит за то, что мы вернули часть бабок, забранных у него с нашей же помощью.

-- Ну почему? -- загорячился Рыбалкин. -- Я сам там разруливал и если бы не я, то...

-- Надо было нормально с автосалонами работать! А то набрали всяких "серых", где одни Джамшуты и Вахи, -- я говорил со знанием дела и Юра замялся.

-- Окей, окей! -- примирительно пробурчал Иван и сказал мне: -- Ты Изотов не лезь не в свое дело! Занимаешься рекламой -- вот и занимайся! Но... -- тут Кравчук обратился ко всем, -- я согласен с Данилой, нам надо избирательно подходить к таким кейсам. Получается, не рекламная, а антирекламная акция. И еще, Алена, свяжись с айтишниками, пусть снимут с сайта письмо Семизвонкина, а то над нами будут остальные банки смеяться.

-- Да, умора! -- опять захихикала Василькевич. У неё сегодня было хорошее настроение.

После совещания, все двинулись на свои места. Шел и я, мысленно возвращаясь к вопросу о душе белковых тел. Может всё-таки у меня есть зачатки души, совсем немного, всего лишь граммулька?

С другой стороны, зачем она, эта душа? С ней ведь некомфортно, беспокойно, ответственно. А мы как дети, за которых отвечают родители, и поэтому, легки и бесполезны.


6.


В кофе-пойнте меня поймал Кравчук. Он подошел -- высокий, элегантный, из тёмно-серого пиджака выглядывали манжеты белоснежной рубашки с запонками. По сравнению с ним мой костюм выглядел убогой тряпкой, купленной на дешевом вещевом рынке. Да, не случайно на него табунами западали девчонки!

-- Слушай, Даниэль, -- он отчего-то назвал меня так, словно разговаривал с иностранцем, -- с моим знакомым, помнишь, я тебе говорил о рекламщике, так вот, с этим чувачком не срастается. У него свои заморочки, в общем, ему некогда и вообще он свалил на Мальдивы. Так что ты забей, не бери в голову. Окей?

У Кравчука опять неприятно пахнет изо рта, и я невольно отстраняюсь.

-- Кстати, хотел тебе тоже коммуницировать, -- сообщаю, испытывая смутную гордость собой, своей ловкостью, -- когда мы ездили с Лизой на презентацию директор компании Евгений Иванович предложил сотрудничество. Он уже сбросил прайс.

-- Окей! Тогда работай с ним.

Иван как бы дружески хлопает меня по плечу и отходит. Однако мне кажется, что в его жесте нет ничего дружеского, скорее, этот жест выглядит покровительственно. А может, так только кажется?

Я ставлю стакан остывшего кофе на столик, настроения допивать уже нет.

Ох уж эта моя подозрительность? Она выглядит так плебейски, словно я мнительный маленький человечек, перманентно готовый к обидам.


Через пару дней говорю со своим непосредственным начальником о предложении Евгения Ивановича. Мне нужно еще около десяти тысяч долларов, чтобы осуществить новый проект. Деньги для банка небольшие и я знаю, что заполучить их можно, но Арсений Павлович, мой начальник, прижимист.

-- Тебе зачем? -- бурчит он, перебирая маленькими неуклюжими руками с короткими пальцами, бумажки, валяющиеся на столе. Я всегда удивлялся тому, как он с такими детскими пальцами умудрялся быстро печатать на клавиатуре.

-- Понимаете, Арсений Павлович, клиент неплохой подвернулся. Предлагает печатать банковскую рекламу на постерах, и размещать их в метро. Но надо чуть-чуть увеличить бюджет.

-- Ты же знаешь, нам нельзя превышать лимиты, -- возражает начальник. -- Нам на год отпустили тридцать тысяч долларов. Ты уже спустил почти двадцать, а впереди еще полгода.

Арсений Павлович замолчал, равномерно постукивая короткими пальцами по столу. Этот стук напоминает звук метронома, который использует настройщик роялей. Тук-тук, кап-кап. Словно на стол кладут монеты, а Арсений Павлович медленно, со знанием дела, их отсчитывает. По одной.

-- Но мы можем попросить директора добавить бабок! На крайний случай! -- не сдаюсь я.

-- Тридцать тысяч! Ты меня слышишь? Ни центом больше! И потом, зачем нам постеры в метро? Может, еще прикажешь биллборды на Красной площади развесить? С такими темпами мы банк пустим по миру.

-- Я на эту тему разговаривал с Кравчуком, -- покривил я душой.

-- И что он сказал?

-- Поддержал. Сказал, что метро -- оригинальная идея, что её надо использовать.

-- Н-да... -- задумчиво ворчит Арсений Павлович.

Ему определенно хочется мне отказать, и я вижу это невооруженным глазом. Но с Кравчуком Арсению Павловичу ссориться не с руки. Из Кравчука может получиться могущественный враг, а зачем эта беда моему начальнику? Он осколок от ушедшей управленческой команды, случайно уцелевший после корпоративной бури, пустившей ко дну старый банк. Поддержки у Арсения Павловича никакой, и я не понимаю, кто и зачем его держит. Может, о нем просто забыли?

-- Ладно, попробую что-нибудь сделать, -- нехотя выдавливает начальник, -- запрошу "Голову", но ты не сильно надейся. Там сейчас экономят.

-- Могу намекнуть Ивану, чтобы позвонил в головной офис. Для ускорения.

-- Не надо!


Сижу, зарывшись в бумаги. Работа рекламщика скучна и однообразна, в ней нет ничего героического и романтического, никакого драйва. Нашел клиента, заключил договор, оформил выплаты и получил продукцию. Затем, разместил её в масс-медиа среди homo sapiens, и опять начинаешь сначала. Всё как на конвейере. Да это и есть конвейер пиарщиков.

Услышав непонятное шуршание, поднимаю голову и обнаруживаю, что рядом на стул присел Степан Соснин, муж Лизы. У него заговорщицкое лицо. Он делает вид, что пьет кофе, утащив пластиковый стаканчик из помещения кофе-пойнта. Впрочем, кофе уже в стаканчике нет. Легкая пластиковая оболочка вырывается, норовит вылететь из его неловких пальцев и залить оставшимися в нем каплями коричневой жидкости мои бумаги с очередным договором, разложенные на столе.

Я с опаской смотрю на руку Степы, на его пальцы, которые могут в любой момент разжаться из-за одного неудачного движения.

Невольно загораживаю свое сокровище локтем, как если бы под моей рукой лежали ценные предметы, например, купюры долларов, евро или пачки рублей, а не простые бумажки, которые можно восстановить в случае порчи. Однако мой жест собственника вызывает у Степана непонимание, и он еще ближе двигается к столу вместе со стулом.

Вообще Степан часто заходит к нам. Он здесь, практически, свой человек, хотя и без постоянного пропуска.

-- Слушай Дэник, - по-свойски обращается ко мне Соснин, едва наклонившись вперед, -- ты ничего не засёк?

-- В смысле? Что именно?

-- Ну, Лизку. Ни с кем не видел?

-- Нет. А что с ней?

-- Понимаешь, чувак, есть у меня мысли... подозрения...

-- Какие? -- я притворяюсь непонятливым, хотя роман Кравчука с Лизой -- это секрет полишинеля нашего офиса.

-- Мне кажется, она с кем-то встречается. И я не знаю... Короче, можешь за ней присмотреть?

-- Шпионить что ли?

-- Нет, не шпионить, а так...

Простодушный Степан замолкает, не в силах подобрать подходящего слова. Конечно, в своем автосалоне он имеет дело только с железками. Им не нужно доходчиво объяснять, что к чему, подбирать слова, убеждать. Ещё проще с легковерными лохами, которым надо впарить очередное детище российского автопрома. Подведи их к авто, ткни в ценник и увидишь горящие от безумия глаза, глаза голодной мыши, лезущей за недорогим сыром в мышеловку. Кстати, мышеловке всё равно, какой по цене сыр в ней лежит -- главное щелкнуть пружиной по башке.

-- Ты хочешь, чтобы я приглядывал бесплатно? -- небрежно бросаю я, и Соснин удивленно смотрит в мои непроницаемые глаза.

-- Да, ладно! -- бормочет он. -- У тебя же тачка есть. Давай я зимней резиной отдам. Какая у тебя машина, я забыл?

-- "Шевроле Круз". А ими тоже торгуете? У вас же только "Лады Приоры".

-- Через знакомых достану, не парься! Лады?

-- Лады! -- неуверенно соглашаюсь я, не очень понимая, как и где я буду следить за Лизой. А самое главное, зачем мне это надо?

-- А ты вообще, как сам? -- вдруг интересуется Степа, отодвигаясь и посчитав, что самая важная часть разговора позади.

-- Нормально! Работаю.

-- А в личной жизни как? Тёлки есть?

-- А у кого их нет? -- спрашиваю я в ответ и надеюсь, что Соснину надоест изображать великосветский разговор, и он отстанет, наконец, даст спокойно поработать.

-- Да-а, -- глубокомысленно мычит Степан, как бы соглашаясь со мной. Он замолкает, однако длительный умственный процесс для него непривычен: -- Не хочешь на футбол сходить?

-- А кто играет?

-- Спартак с ЦСКА.

-- А ты за кого болеешь? -- интересуюсь между прочим, сам-то я никудышный болельщик.

Степан ни секунды не медлит.

-- За Спартак, конечно.

-- И шарфик красно-белый есть?

-- Да всё, что нужно. Присоединяйся сегодня! Жаль, что пиво запретили приносить, но мы с пацанами после отрываемся.

Я пожимаю плечами как бы в раздумье, хотя, разумеется, ни на какой стадион не собираюсь. Не моё это: сидеть, горланить кричалки, цепляться к фанатам другой команды, получив по морде между делом, а потом засесть в пивбаре и гоготать, вспоминая стычку. Нет, не моё!

-- Короче, ты это самое, звони, если что! -- предлагает Степан, заметив мою нерешительность.

-- Позвоню!


Вместо Степана звоню спустя несколько дней Евгению Ивановичу.

-- Евгений Иванович, это Данила Изотов. Я по поводу наших договоренностей. Смету мне утвердили, деньги выделили, так что можно заключать договор.

Голос директора рекламно-издательской фирмы звучит расслабленно.

-- Данила, добрый день! Подъезжай в офис, оформим бумаги. Как только деньги упадут на счёт, сразу приступим к работе. Обещаю, что через три, ну, максимум четыре дня постеры будут расклеены.

-- Меня устраивает! -- немедленно соглашаюсь я, хотя некоторые нотки в голосе Евгения Ивановича настораживают. Эти нотки звучат так, словно его голосом отвечает Иван со своими вальяжно-ласковыми интонациями: "Только ради Вас!", "Будьте любезны!".

"Окей!" -- добавляю про себя для уверенности.

Взгляд мой скользит в сторону Алёны. Она сегодня в хорошем настроении, пришла на работу, демонстрируя татуировку в виде сине-красной розы на левой ступне. Часть лепестков прикрыта сандалией и Василькевич сняла обувь, чтобы демонстрировать это кожное художество во всей красе.

На меня она не обращает внимания. Наверное, опять переписывается по электронной почте через экспресс-сообщения. Я даже знаю с кем -- со своей подружкой Лизой, которая сидит неподалеку и тоже не отрывается от компьютера. Опять перемывают косточки коллегам, сплетничают, прикалываются над кем-то. Может, даже надо мной.

Вспомнив о своём начальнике, об Арсении Павловиче, изображавшем метроном, начинаю медленно постукивать одним пальцем по столу. Стук-стук, бам-бам. Мой перестук выбивается из общего шума, разрушая офисное благозвучие, раздражает. Но я добиваюсь своего: Лиза отрывается от экрана, и недовольно смотрит в мою сторону.

-- Данила прекрати! -- требует она.

-- А что?

-- Мешаешь! -- она делает строгие глаза и поворачивается к компьютеру.

"Чем Лизка так занята? -- лениво думается мне. -- Не Алена же её завлекла перепиской? Может быть, я перепутал, и она чатится с Ванькой Кравчуком? Эпистолярный электронный роман?"

От нечего делать смотрю новости в интернете. Как всегда, где-то идет война, вернее, много войн. Ближний Восток, Африка, Украина. Это всё далеко от меня, никак не касается и потому мало интересует. Какое мне дело до того, кто кому набил морду, кто кого разбомбил или изгнал с территории проживания? Юго-Восток Украины для меня не ближе, чем сектор Газа, и нет никакой разницы между ополченцами Донбасса, добровольческими батальонами, боевиками ХАМАС или группировкой радикальных исламистов в Ираке.

Я прокручиваю новости, читаю о фильмах, спорте, о шумных скандалах звезд - наших и зарубежных. Впрочем, они меня тоже мало интересуют. Опять посматриваю в сторону Лизы. Она достала зеркальце и помаду из сумочки и начала подкрашиваться. По всей видимости, переписка подошла к финалу, который обычно обозначает место и время свидания.

"Если посмотреть, где она собирается встретиться с Кравчуком, -- фантазирую я, -- то инфу можно слить Стёпке". Но моя задумка сложна -- у Лизы стоит пароль, который я, при всех своих айтишных способностях, взломать не смогу. Что ж, придется прибегнуть к другому способу.

Соснина встаёт, берёт сумочку и идет к выходу из офиса. Я, словно мне приспичило в эту самую минуту, поднимаюсь и топаю следом, делая краткую остановку возле кофе-пойнта на случай, если Лиза вдруг проявит любопытство и осведомится, куда я иду. Но Лиза никем не интересуется -- она очень самоуверенна, эта замужняя девица. Наверное, как всегда, нацепила на лицо небрежную усмешку и прощупывает пространство изумрудными глазами, словно локатором, определяя цель.

Она спускается на улицу, садится в свою машину -- серебристый "Ниссан Кашкай" и трогается с места. На улице жарко, Соснину не видно за тонированными стеклами. Впрочем, для чего её рассматривать, если я знаю, что она внутри?

Мой взгляд какое-то мгновение провожает "Ниссан", и признаюсь, я был бы обескуражен, если б не знал, что мой "Шевроле Круз" стоит неподалеку. Сажусь в него, постепенно нагоняю "Ниссан".

Почти полдень, машин на улице много и у каждого светофора возникают пробки, что меня отчасти радует -- в таком потоке легко спрятаться и не привлекать чужого внимания.

Лиза едет недолго, делает несколько поворотов, кружит по площади, затем заезжает в один из переулков и там оставляет машину. Автоматически отмечаю, что она аккуратный водитель -- не гонит, не подрезает. Так же аккуратно она обращается с самой машиной -- по-хозяйски осматривает её, закрывает дверь без хлопка и включает сигнализацию.

Эта медлительная аккуратность кажется мне нарочитой, как будто ей хочется потянуть дольше время, чтобы отсрочить момент неприятной встречи. Так бывает, к примеру, когда болит зуб и надо идти к стоматологу. Или, когда идёшь совершенно неподготовленным на какое-нибудь дурацкое тестирование, устроенное тупыми менагерами. Или надо идти на свидание, а тебе не хочется, но и забить на это дело нельзя.

Хотя я, наверное, ошибаюсь, девушки подобные Лизе обычно не встречаются с неприятными типами, они сами выбирают круг общения.


Следую её примеру и встаю чуть подальше, но из машины не выхожу, наблюдаю в зеркало заднего вида, смотрю безучастно, даже несколько отстраненно. Сам не знаю, зачем мне это надо? Ну, встречается она с Кравчуком. Что с того? Для меня это не новость.

Между тем светло-голубое платье Лизы изредка мелькает среди прохожих на тротуаре, выныривая время от времени из толпы как поплавок из воды. Она подходит к одному из зданий вдоль улицы, открывает дверь, входит и теперь я тороплюсь выйти из машины, чтобы не упустить её, а не то все мои потуги сыщика могут оказаться напрасными.

Тротуар дышит зноем, и кажется, что он специально сделался вязким, будто глина или пластилин, что он специально пытается меня притормозить и не дать ускориться. Но как выясняется, мне это на руку - я правильно делаю, что не спешу. Не успеваю пройти несколько шагов к заветной двери интересующего меня здания, как рядом с этим домом останавливается серый джиповый "Лексус". Из машины появляется известная личность -- Евгений Иванович, сорокалетний сибарит с блестящей гелевой головой. Он тоже направляется к знакомой двери.

"Там что, медом намазано?" -- с любопытством думаю я.

Здание, неожиданным образом привлекшее наше обоюдное внимание, как и всё, что находится в историческом центре города, представляет собой невысокий, трехэтажный особняк с арками и маленькими колоннами. Выглядит он вполне нарядно: стены бежевые, а арки и колонны белые. Наверное, принадлежал до революции какому-нибудь князю или графу, председателю дворянского собрания, который устраивал здесь приемы и рауты для знати, фешенеблей из высшего света. Сейчас же здесь разместилась гостиница "Смоленская Плаза" и останавливаются все, кому не лень. Главное, были бы соответствующие бабки.

Я пытаюсь разобраться что к чему. Значит, Лиза встречается с Евгением Ивановичем? Не с Иваном? Выходит, не зря у неё блестели глаза при виде директора во время презентации, а я не придал тогда этому значения, думал о себе, о Кравчуке.

Самовлюбленный идиот!

Солнце припекает, нагревая затылок. Глупо топчусь у входа, не решаясь что-нибудь предпринять -- заходить внутрь не имеет смысла. Звонить Степе? Я нащупываю мобильник в кармане, но пальцы разжимаются, и снова чувствую себя так, точно у меня связаны руки. Позвоню Соснину, настучу на Лизку и что? Что будет взамен? Автомобильная резина? Нет, уж увольте!

Повернувшись, я вяло бреду по расплавленному асфальту назад к машине. Степан нормальный парень, но звонить ему я не буду, ибо подглядывать в чужую замочную скважину -- работа не для меня. Ни бесплатно, ни за плату.


7.


Дни летят за днями, недели сменяют одна другую. На Лизу не обращаю никакого внимания. После моего случайного открытия я исподтишка наблюдаю за ней. Мне хочется понять: не изменилось ли что-то в этой девушке, а если изменилось, то в какую сторону -- лучшую или худшую. Однако она ведёт себя как обычно: любезничает с Кравчуком, ездит на презентации, курит в перерывах с неизменной усмешкой на лице.

Рядом с ней всегда её подруга Алёна, как верный оруженосец или преданная дуэнья. Временами мне кажется, что Василькевич специально научилась курить, чтобы составлять Лизе компанию.

Со мной Лиза держится ровно. Я ничем не привлекаю её внимания, да и чем могу? Мне не составить конкуренцию Евгению Ивановичу или тому же Кравчуку. Я примитивное существо. Белковое тело.


Тем не менее, кое-что приятное случается и в моей жизни. В частности, довольный собой, заключаю договор с Евгением Ивановичем на печатание и распространение в метро постеров. На них некие улыбчивые люди -- молодой человек с девушкой, призывают воспользоваться вкладами под высокий процент. Они белоснежно улыбаются, демонстрируя хорошие зубы и мне издалека кажется, что это реклама не банка, а клиники-стоматологии, в которой счастливые клиенты предварительно прошли процедуру отбеливания. Их ровные и красивые зубы отвлекают, заставляют вспомнить о неизбежных походах к зубному врачу, а не о пользе вкладов.

Потому я думаю, что наш банк выглядит на этих постерах не лучшем образом. Но вообще, это не мое дело -- лица, изображенные на плакатиках, или цвет текста, размер шрифта, общая композиция, не составляют предмет моих забот. Это дело художников-дизайнеров, тех сотрудников, кто утверждал макет постера. Вот с них пусть и спрашивают!

Как-то приехав на работу в своём "Шевроле Круз", решаю, что пора спуститься в метро и проверить, как постеры выглядят на стенках вагонов -- видно ли их, не низко ли они наклеены, бросаются ли в глаза. Кто-то может посмеяться над моими опасениями, над излишней заботливостью, а кто-то может рассуждать, мол, заключил договор, а дальше хоть трава не расти. Но было нечто, что меня безотчетно тревожило -- это возникшее из ниоткуда чувство реального кидалова, обыкновенной разводки.


Идти в метро никак не хочется, ведь я знаю наперед, что там ожидает любого: жара, духота и грязь. Невольно оглядываюсь на свою машину, словно она может спустить меня вниз, обдувая прохладными струями кондиционера и отгородив от пассажиров подземки стеклами салона. Но нет, такой возможности у неё нет.

С огорчением вздыхаю и отправляюсь вниз на длиннющем эскалаторе. Резиновая лента в одном месте неприятно скрипит, как будто из последних сил сопровождая движущиеся металлические ступни. Замечаю, что она потихоньку отстает, похожая на выдыхающегося перед самым финишем марафонца. Вместе с ней отстаёт и моя рука, держащая поручень чуть впереди тела. Она постепенно сползает назад, и я переношу руку вперед, опуская ладонь на теплую резинку. Ладонь снова начинает съезжать, что кажется мне дурным знаком.

Вообще я не верю в приметы, но иногда позволяю себе экспериментировать. Как, например, сегодня. Сегодня я загадал, что если ничто меня не отвлечет и не остановит на пути к вагону: ни дюжие проверяльщики у турникетов, ни дежурная по станции без головного убора, то всё будет хорошо. Только вот лента... Её я не предусмотрел.

В полупустом вагоне -- часть людей уже успели доехать до работы, -- висели всякие объявления, обещавшие быстрое изготовление "левых дипломов", получение кредита без справок и поручительства и другие заманухи. Опять же, заметил я и телефон стоматологии.

Вместо нашей рекламы повсюду красовался постер книги известной детективной писательницы. Шедевральная вещь называлась "Смерь в шкафу" и была, судя по подписи, её самым гениальным произведением, призванным перевернуть внутренний мир читателя, то есть мой.

Но наших плакатов нигде не было: ни на стенках вагона, ни на стеклах дверей.

Случайно наталкиваюсь на одиноко стоявшую девушку возле дальней двери. Наталкиваюсь на неё не в фигуральном смысле, а взглядом. Она в белой блузке и белых джинсах, в общем, вся в белом. Одежда плотно обтягивает её выпуклости, и надо отдать должное -- они выглядят привлекательно.

Заметив мое ненавязчивое внимание, девица поворачивается спиной, вроде рассматривая что-то в торце пустого вагона. Кто её знает, что она там нашла -- мусор или чужие вещи? Но я подозреваю, что этим самым она просто демонстрирует мне свою фигуру.

В легком замешательстве от подобных мыслей, я оглядываюсь назад -- может показ прелестей предназначается вовсе не мне? Но нет, в полупустом вагоне лишь я один могу их заценить. Несколько усталых теток, сидевших с сумками и закрытыми глазами, да рабочие в униформе со среднеазиатскими лицами -- это весь контент, наполняющий пространство за моей спиной.

Романтические мысли на какое-то время тормозят меня, развивают глупые фантазии, дают пищу для предположений... Но, честно говоря, мне некогда её рассматривать, эту девицу в белом, и я перемещаюсь в соседний вагон. К моему огорчению результат и там одинаков -- следов нашей рекламы не обнаруживается. Взгляд сам собой скользит по стеклу и сквозь него в тот вагон, где был до этого; я вижу, что девушка стоит уже правым боком ко мне, искоса посматривает в мою сторону.

"Что за дела? Она думает, это смотрины? -- удивляюсь я. -- Вертится, как на подиуме! Нет, некогда пялиться на неё. Пока-пока!" Издалека прощально делаю ей ручкой и девушка отворачивается.

Словно играя в таинственный квест, перехожу в следующий поезд, затем на другую ветку. В голову приходит идея, что можно, пока я слоняюсь по подземным переходам, придумать целую игру, которая возможно носила бы название: "Найди ключ к разгадке в метро". Надо только закреативить сюжет, сочинить героев, заказать айтишникам программу, а потом поместить готовую игрушку в электронных магазинах Google и Apple...

Между тем, мои усилия оказываются тщетными -- постеры испарились, будто их никогда и не было. Я уже устал таскаться по вагонам, и был расстроен: неприятно, когда тебя кидают, как несмышленого мальчика.

Поднимаюсь вверх на эскалаторе, чтобы связь была лучше, на мобильном набираю номер Евгения Ивановича.

-- Привет, Данила! -- отвечает без промедления человек с лоснящейся головой, -- есть проблемы?

-- Евгений Иванович, я сейчас был в метро, но наших постеров не видел.

-- Да что ты говоришь! А где был, на какой станции?

-- На двух, -- называю места своего подземного путешествия.

-- Ах, там! -- Евгений Иванович говорит спокойно и вполне уверенно, -- ничего, мы еще не везде разместили. Эти курьеры такие ленивые!

-- Так вы их вообще не клеили?

-- Ну почему? Расклеили почти везде, сразу после оплаты заказа. Уже неделя прошла. Ты внимательнее посмотри, тогда найдешь. Окей? Извини, у меня сейчас встреча с клиентом.

Евгений Иванович быстро отключается, чем усиливает мои возникшие сомнения.

Что же, я не поленюсь и посмотрю ещё. Возвращаюсь вниз, в подземное царство метрополитена, чтобы проехать по центру, охватив весь спектр радуги -- по красным, синим, зеленым, оранжевым линиям. Долго и томительно путешествую, но постеров нигде не нахожу. Да, засада! Возможно, они и не существовали в природе, как не существует снежного человека или машины времени. Нет, не зря у меня присутствовало тревожное чувство -- в воздухе явно пахло разводкой на бабки.


Мрачнее тучи я возвращаюсь в офис. Мне надо обдумать как поступить в этой щекотливой ситуации. Арсений Павлович, мой шеф, может заподозрить, что я замутил тему с постерами специально, чтобы наварить бабло, да еще подставить его. Ведь именно он, в конечном счете, согласовывал в "Голове" увеличение сметы.

Не успеваю опуститься в кресло, как Лиза поворачивается ко мне и внимательно ощупывает изумрудными глазами. Я чувствую себя словно на осмотре в аэропорту, где во время прохождения через рамку каждого пассажира просвечивают насквозь специальными лучами.

-- Ты где был? Тебя шеф искал!

"Началось!" -- думаю я с тревогой, и вяло интересуюсь: -- А что он хотел, не знаешь?

-- Нет, не знаю, но голос у него был злой. Это точно! Ты не накосячил где-нибудь?

-- Вроде нет.

Лиза глядит на меня с подозрением, но ничего не говорит. Машинально замечаю, что она сегодня серьезна -- никаких шуток, никаких понимающих усмешек.

Арсений Павлович раздраженно стучит короткими пальцами по столу. Стук-стук, стук-стук.

-- Ты договор заключил? -- интересуется он. Голос его звучит взвинчено, на грани истерики: -- Где постеры?

-- Я разбираюсь, Арсений Павлович. Фирма еще не успела разместить наш заказ. Я только что разговаривал с директором...

-- Мне это не интересно. Где результат? Денег нет, продукции тоже нет. Я начинаю думать, -- Арсений Павлович сбавляет тон и зло смотрит на меня, -- что ты присвоил средства банка. Вот, что я думаю!

-- Я? Нет, вы ошибаетесь. У меня есть договор...

-- Пустая бумажка!

-- Нет, не пустая. Это... это юридический документ. Если они нас обманули, я пойду к юристам и нам всё вернут.

-- Свежо предание! В общем, так Данила, если в течение недели не возвратишь уплаченные деньги банка, то ищи другую работу! Я воровства не потерплю!

-- Я не вор!

-- Называй это как хочешь: освоением бюджета, распилом бабок. Мне всё равно! Если у тебя прилипает к рукам, значит, нам не о чем разговаривать! Всё, иди! Ты мои слова понял.

Ошарашенный, я выхожу из кабинета начальника. На душе дерьмово. Что же задумал этот скользкий тип, Евгений Иванович? Просто так меня кинуть не получиться, мы обратимся в суд, у нас есть все бумажки.

Остаток дня дорабатываю на автомате -- читаю письма, что-то пишу в ответ, пытаюсь участвовать в общей болтовне с коллегами о погоде, свежих банковских новостях и тому подобной лабуде. Но в голове безотвязно болтается разговор с начальником: а ведь точно уволит! И еще заставит через суд возвращать потраченные бабки на рекламу.

После шести вечера в офисе обычно никого не остаётся, но я никуда не тороплюсь, жду, когда компьютер выключится. Сижу в полумраке, поскольку окна здания выходят на теневую сторону. Тихо. Вокруг ни души.

В сумраке хорошо думается, и я пытаюсь сообразить, как быстрее выскочить из ситуации, чтобы не получить больно по башке, но ни одной свежей мысли меня не посещает. Всё крутится вокруг мести, вернее, моего желания нагадить Евгению Ивановичу. При этом я допускаю даже привлечение бандитов в качестве коллекторов, которые за определенный процент выбьют из успешного предпринимателя-разводилы имеющийся должок. Однако понимаю, что таких же бандитов может нанять и он. Нет, этот аппендикс тупиковый.

Так ничего путного не придумав, я встаю, и в одиночестве спускаюсь на лифте.

Летние улицы полны вечернего гомона, люди идут домой с работы, кто-то гуляет -- в разгаре период отпусков. Многие рестораны окнами выходят на улицы города, окна не закрыты шторами, и я наблюдаю, что твориться внутри. Оказывается, много народа любит посидеть вот так, после работы вечером за бокалом вина, потрепаться за жизнь.

Девушки чаще сидят с молодыми людьми. Они беззаботны, весело щебечут о своём. Хотя попадаются иногда и столики занятые только женским или мужским полом, поскольку в тренде одногендерное общение.

Иногда компании состоят из солидных людей. Мужчины сидят в рубашках и галстуках, пиджаки аккуратно развешены на стоящих рядом вешалках с плечиками. Возле них, в расчете на щедрые чаевые, услужливо порхают молоденькие официантки.

Я равнодушно скольжу взглядом по этому изобилию ресторанного общения, впрочем, похожему на сияющие витрины магазинов с выставленными там манекенами. Только здесь манекены одушевленные -- они жуют, пьют, смеются.

Медленно продвигаюсь по улице. Домой сегодня не тороплюсь, там нет для меня ничего интересного, тем более, что съемные квартиры всегда имеют особенную ауру -- чужого, не своего дома. В них неуютно.

Под вечер жара спадает. Дует сильный ветер, гоняя легкую пыль, еще не прибитую водяными струями поливальных машин. Поливалки поедут по дорогам города ночью, когда все уже спят, похожие в ночи на гудящих жуков с большими усами. Но это будет ночью. А сейчас мне приходится щурить глаза от пыли, иногда прикрывать их ладонью.

Впереди показывается очередной ресторанчик, небольшой и милый. Огромные окна освещены розовым светом, белые столики тесно расставлены в небольшом зальчике. Народу много -- почти все они заняты. Я подумываю о том, чтобы зайти в этот ресторан, выпить виски и взбодриться.

Но затем неожиданно обращаю внимание на столик, стоящий почти у самого окна. За ним сидит четыре человека, они активно общаются, не замечая мою изумленную фигуру, застывшую по другую сторону оконного стекла. Это мои коллеги с работы: Лиза, Алена и Иван, а с ними, как ни странно, Евгений Иванович. Они весело разговаривают, потягивают красное вино из больших фужеров, у них хорошее настроение. Вся компания, как я погляжу, приготовилась провести долгий приятный вечер. Вся, кроме меня.

И вот я стою, как дурак, смотрю на них, медленно соображаю.

Вижу, что Кравчук, бесспорно, знает Евгения Ивановича, ведет себя с ним, как со старым знакомым. Неужели их только что познакомила Соснина? Нет, не похоже -- они знакомы давно. И тут меня осеняет догадка: не с этим ли своим приятелем Иван хотел меня познакомить для заключения договора по рекламе, не с ним ли предлагал попилить бабки? Но в этом деле участвовала и Лиза. Именно она взяла меня на презентацию, она свела с Евгением Ивановичем. Значит, она с ними заодно? Наверное, и Алёна тоже.

Один я -- лох, которого использовали втёмную. Почему-то слово "втёмную", почерпнутое мной в одном детективе, показалось наиболее подходящим. Меня использовали втёмную, как грабители используют тёмную ночь, под покровом которой можно обтяпать грязные делишки. Наивная тёмная ночь!


8.


Это вечернее открытие, совершенное мною на улицах города, не дает покоя. Я почти не сплю, ворочаюсь в темноте, представляя ту кару, которую обрушу на головы коварных интриганов. "Почему я? -- думаю в полусне, -- почему они выбрали меня?" И сам себе отвечаю: "Из-за бабок. Это же элементарно, Ватсон!" Вроде ничего личного, но все равно обидно. И Лиза с изумрудными глазами. Она ведь мне нравилась, а теперь...

История, начавшаяся со встречи с этой девушкой, не получит продолжения. Так я думаю сонной головой, так мне кажется. Или не так?

Все истории движутся своим чередом, имеют начало, конец, потом возникают снова. Они кружат нас в нескончаемой круговерти, как щепку в водовороте, прибивая то к одному берегу, то к другому. Сейчас я вижу, что водоворот относит меня далеко от Лизы, уже унёс, и я на другом берегу. Но это еще не конец, на продолжение я надеюсь.

Если представить историю в виде пирамиды или круглой башни и смотреть изнутри, от основания, тогда взгляд затеряется в высоте, в бесконечности свода конуса. Там апогей каждой истории, там она заканчивается. "Я еще не достиг апогея, -- эта мысль назойливо выносит мозг. -- Еще не достиг!"

Переворачиваюсь на другой бок, чтобы отогнать от себя навязчивые мысли, но они возвращаются тем или иным образом. Одна картинка сменяет другую, заставляя плыть в вязком мареве полусна, путать реальное с вымыслом. Странные видения снова копошатся в мозгу, и я чувствую, что нахожусь не у себя в съемной квартире, в этой кровати, а в других координатах времени. Я мыслю, следовательно, не существую. Я анти-Декарт, но уже не белковое тело. И это странное ощущение -- быть не белковым телом...

Под утро я проваливаюсь в короткое тяжелое забытье и потом на работу еду с несвежей головой, едва открытыми глазами. Мысли, пришедшие прошлой ночью, продолжают возвращаться разрозненными кусками, несвязанными блоками. Вот, например, о конусе, как модели любой жизненной истории. Я думаю об этом, механически отслеживая сигналы светофоров.

"Неужели жизнь строится по правилам геометрии? Слишком просто!" И ещё. "Истории могут затягивать нас без наших желаний, когда понимаешь, что ущерб очевиден, но ничего сделать не можешь. Ничего не можешь противопоставить. Хотя на презентацию с Лизой я поехал сам, меня никто не заставлял. Я думал, что у нас завяжутся отношения". Глупый расчет! Как в одном мини-анекдоте: "Я женился по расчету, но он не оправдался".

Пока я предаюсь мизантропии, мой "Круз" медленно продвигается в толпе таких же машин, спешащих на работу. У одного из светофоров я отвлекаюсь, и рука случайно дергает руль. "Шевроле" вильнув, едва не наезжает на девушку-велосипедиста, остановившуюся с краю дороги.

В последнее время улицы города накрыла очередная мода -- ездить на работу на велосипедах. Все было бы хорошо, если бы заранее оборудовали велосипедные дорожки. Но дорожек нет, бедняги-велосипедисты снуют между машин, как надоедливые мошки, которых хочется прихлопнуть рукой. Ну, некоторые не выдерживают и прихлопывают их капотами или дверцами машин.

Она была в пронзительно синей велокуртке, на спине болтался такой же синий рюкзачок, на голове желтая каска, и я невольно заподозрил в ней сторонницу незалэжной Украины.

Девушка поворачивается ко мне, небрежно стучит пальцем в перчатке по стеклу правой двери, и я его приспускаю. На меня смотрят злые глаза.

-- Ты чего, козёл, не видишь куда едешь?

-- Извиняюсь, это случайно! -- бормочу, невольно отодвигаясь назад и чувствуя врезавшийся в плечо ремень безопасности.

Лёд в голубых глазах девушки понемножку тает.

-- В следующий раз будьте осторожнее, -- произносит она, готовая сесть на велосипед и снова двинуться в путь.

По моим расчетам, скоро загорится зеленый, и вдруг я совершаю отчаянный поступок. Не знаю, что на меня накатило: виновата ли тёмная, невнятная история с Евгением Ивановичем или причина в моих неудачных поползновениях к Лизе.

-- Девушка, а вы не хотите встретиться? -- обращаюсь к ней с неожиданным предложением. -- Можно ваш телефон?

Девушка колеблется. Она то глядит на светофор, то на меня, и мы оба понимаем, что сейчас поток машин рванет, и мы разъедемся в разные стороны. Случайное уличное знакомство, что может быть банальнее? В свое оправдание думаю, что старина Энгельс одобрил бы меня, раз я веду себя согласно его формуле, как простое белковое тело.

Желто-синяя велосипедистка из какого-то кармана достает тюбик, и я вижу, что на боковом стекле она пишет губной помадой свой телефон. Красные цифры выглядят празднично, похожие на художественную надпись на рождественской открытке. И еще девушка мелко приписывает имя: "Аня". Смотрю на её художество и не знаю, что делать -- радоваться, что она решилась оставить свой контакт или возмущаться, что испачкала помадой стекло.

Зажигается зелёный свет и пока я раздумываю, Ани уже нет рядом. Далеко впереди, меж легковых машин, мельтешит её желтая каска, точно кусочек кувшинки качается на темном пруду. Она вдруг напоминает мне, как я следил за Лизой у дома, где запалил её свидание с Евгением Иванычем. Тогда её синее платье тоже мелькало в толпе. Только напоминало не кувшинку, а поплавок, весело прыгающий на речных волнах.

Долго провожаю велосипедистку взглядом, но догнать не могу -- мой транспорт не позволяет так смело маневрировать в гуще железных насекомых, ползущих к неведомой цели.


Приехав на работу, в офис сразу не захожу. Странная девушка Аня, оставившая помадные цифры на стекле правой дверцы, заставляет меня задуматься о том, нужна ли мне такая коммуникация. Но на всякий случай я фотографирую её номер на смартфон, а потом с трудом стираю жирные цифры и это стоит мне измазанного помадой носового платка.

В офисе уже отирается Степан. Выглядит он беспокойно -- ходит из угла в угол невольно, задевая сотрудников фирмы, громко рассказывает анекдоты, но сам не смеется. И я замечаю в глазах его тлеющий уголёк настороженности.

-- Данила, привет! -- бросает он. -- Надо потрещать!

Мы отходим в сторону, останавливаясь в коридоре, недалеко от офиса. Стёпа затравленно озирается по сторонам.

-- Ты нарыл чего-нибудь? -- пытает он меня, взявшись за пуговицу моего пиджака.

Я запоздало вспоминаю о его просьбе проследить за Лизой и найти её любовников.

-- Слушай, Степа, пока ничего нет! -- говорю, чтобы быстрее избавиться от обманутого супруга-рогоносца и спокойно обдумать своё положение.

-- Кажется, она беременная, но мне не говорит.

-- Кто, Лиза? -- я в замешательстве замолкаю, пытаясь собраться с мыслями.

-- Да, да, Лиза! -- горячо подтверждает Соснин, -- понимаешь, чувак, у неё тошнота по утрам и мне кажется, уже нет месячных. Так было с нашим первым ребенком.

-- Да... -- неопределенно мычу я, собирая в кучу заметавшиеся мысли, -- а от кого забеременела? Не от тебя?

Степа морщится, будто хочет утаить нечто важное и сокровенное, но обстоятельства вынуждают.

-- Мы с ней поссорились. Не спим сейчас вместе.

-- Сейчас не спите, но спали раньше.

-- Уже месяца три, -- бурчит Степан. -- Просек фишку?

-- Да! -- опять вынужденно соглашаюсь я с его умозаключением. -- Как думаешь, кто отец?

-- Если бы знал -- морду набил! Я потому и просил тебя...

-- Ладно, я постараюсь узнать быстро, мне пора в офис.

Мы возвращаемся. Однако сюрпризы, которые меня ожидали сегодня, оказались вовсе не исчерпаны утренними встречами с велосипедисткой Аней и новостью, которую преподнёс Степан. Завидев нас, Лиза вдруг встает и подходит к нам, при этом обнимает и прижимается ко мне так, словно она моя девушка. Я заглядываю в её лицо и замечаю, что изумрудные глаза полуприкрыты, а на лице витает привычная усмешка.

Она отрывается от меня и громко обращается ко всем коллегам:

-- Минуточку внимания! Я хочу сделать объявление.

Движимые любопытством, головы моих коллег отрываются от компьютеров, замирают в ожидании, как пациенты перед гипнотизером. Мне, как и всем интересно. Сейчас она, видимо, скажет о своей беременности и уходе в декрет. Да, Ваня Кравчук явно заскучает без неё. С кем он теперь будет красоваться на презентациях?

-- Мальчики и девочки, -- продолжает Лиза, всё-также насмешливо улыбаясь, -- я хочу вам сказать, что ухожу от Степана к Даниле. Сюрпрайз! И еще. У нас будет ребенок -- можете поздравлять!

Если бы за окном внезапно взорвалась бомба, выбив все стекла, если бы произошла техногенная катастрофа с нашим туалетом и фекалии затопили бы офис или вдруг появился председатель правления банка, эти события не вызвали бы столь неожиданного эффекта, как слова Сосниной.

-- Я... мне... -- пытаюсь что-то произнести в оправдание пересохшими губами, но не могу.

-- Так это ты? Вот бл...дь! -- слышу сбоку зловещий голос её мужа, и боюсь взглянуть в его сторону, представляя, что сейчас нарисовано на лице Стёпы.

Между тем Лиза, как ни в чем не бывало, отходит от меня, принимает робкие поздравления. На нас со Степой никто не обращает внимания, будто мы никого не интересующие статисты на этом спектакле, статисты, уже отыгравшие свои партии.

"Как же так, -- мучительно думаю я, -- зачем она врёт? Чтобы скрыть связь с Евгением Ивановичем и подставить меня?" Последняя мысль особенно горька, мне страшно хочется отомстить. Но как, и нужно ли? И не часто ли поддаюсь я этому жестокому желанию в последнее время? Сначала Евгений Иванович, теперь Лиза.

Конечно, сами мысли о мести хорошо действуют на нервную систему -- они успокаивают. Они как отложенное, и потому кажущееся неотвратимым наказание, которое я когда-то ниспошлю на головы своих врагов. Но сейчас. Что делать мне сейчас?


9.


После обеда я в кабинете Арсения Павловича. Кравчук уже там, сидит за столом, ласково улыбается. Без сомнения, сегодняшний скандал с Лизой достиг его ушей, и он сполна упивается своим знанием.

-- А Данила, молодой отец! Привет, привет! -- говорит Иван, вроде в шутку, и весело вздергивает брови ко лбу.

Но мой начальник не настроен шутливо, он хмурится, постукивает короткими пальцами по столу.

-- Так что, Изотов, договорился с клиентом, вернул деньги? Вот Иван Сергеевич, -- Арсений Павлович кивает на Кравчука, -- сейчас был в метро. Нашей рекламы там нет, как и не было.

Кравчук согласно опускает понятые брови вниз, и я понимаю, что он сам, этот хитромудрый Ванька, замешан больше, чем все другие, но делает вид, что происходящее его не касается. Будто он слышит о постерах впервые. Если бы я самолично не видел его за одним столом в ресторане с Евгением Ивановичем, то глядя сейчас на невозмутимо-наглую рожу Кравчука, подумал, что передо мной настоящий борец с мошенничеством в банковской среде. Почти чекист с холодной головой и потными руками.

-- Так что Изотов? Будем увольняться? -- гнёт свою линию Арсений Павлович, и я не понимаю, чем ему не угодил, почему он торопиться от меня избавиться. Хотя причина может быть очевидна. Как-то недавно я разговаривал с нашими кадрами, и одна девушка призналась, что Арсений Павлович хотел бы пристроить своего племянника в банк. Не здесь ли собака порылась?

Я в растерянности. Что же делать? Увольняться или бороться? Хотя бороться практически бесполезно, если ты в немилости у начальства. Мало того, после увольнения могут дать негативную характеристику в другие места, куда я направлю свои стопы, выдать, как говорили раньше, "волчий билет".

Итак, одно клеится к другому. Сначала Лиза всем врёт, объявляет о своей беременности от меня. В это время Кравчук мутит тему за моей спиной и делает вид, что он невинный барашек. В придачу к ним Арсений Павлович, который хочет устроить племянника. Я понимаю, что одинок в этой борьбе. Мне их не осилить, эту чудесную компанию.

-- Я напишу заявление, -- бормочу, виновато пряча глаза, и пячусь задом, чтобы выйти из кабинета.

-- И деньги, деньги возвращай! -- напоследок выкрикивает Арсений Павлович.


В кофе-пойнте сегодня пусто и это хорошо, потому что никого видеть не хочется. Кидаю монетки в щель автомата, забираю стаканчик с американо. Густой кофейный запах виснет в комнате, притупляя чувство обиды. У меня всегда от кофе поднимается настроение и сейчас, если оно и не поднялось, то хотя бы стало нейтральным.

С полным стаканом я иду к себе, за свой стол, писать заявление об увольнении. Краем глаза вижу, как к Лизе подходит Кравчук, а потом присоединяется Алёна. Они стоят втроём, оживленно общаются и смеются. На меня совсем не смотрят. Да и зачем им смотреть на лузера, на неудачника, не отвечающего их высоким стандартам? Правда Лиза, могла бы подойти ко мне, хотя бы для приличия, как к будущему отцу ребенка. Но нет, не подходит. Будущий отец её не интересует, так же как, возможно, и гипотетический ребенок. Никто ведь не видел справки от гинеколога, всё только с её слов.

На самом деле, я думаю, что это уже не важно, будет ребенок или нет и от кого он. Дело сделано, меня подставили, и Степан считает, что это я увел его жену. Я, а не Евгений Иванович.

Закончив разговор, Кравчук с Лизой отправляются из офиса, Алена возвращается к себе. Взяв со стола недопитый кофе, подхожу к окну, смотрю вниз. Из дверей выходят они -- Кравчук и Соснина, улыбающиеся, довольные собой, удачливые менеджеры одного из успешных банков. Всё у них ладится, всё хорошо. Наверное, поехали на новую презентацию.

У меня возникает порыв, пуститься следом за ними, сесть в машину, догнать и...

Что делать дальше не могу придумать. Ударить сзади, помять бок? Но -- это машина банка, не их личная, им будет всё равно.

Расстроенный тем, что не придумал подходящую к этому случаю пакость, я поворачиваюсь и хочу бросить пустой пластиковый стаканчик в мусорную корзину возле своего стола. Поднимаю руку, прицеливаюсь, но в последний момент передумываю. Вдруг стаканчик полетит мимо и заденет кого-нибудь, а я никого не хочу задеть, хочу жить тихо и мирно.

Издалека вижу на своем столе белеющий лист. Это мое еще не написанное заявление. Легкая эйфория от кофе уже проходит и на меня наваливается гнетущая депрессия. Я сажусь, беру ручку, начинаю выводить буквы. Буквы слагаются в слова, слова в предложения. Пишу текст, который определит мою дальнейшую жизнь. История здесь, в этом банке подходит к завершению, чтобы начаться снова в другом месте.

И мне грустно от этого.

На улице постепенно темнеет, остаюсь в офисе совсем один. Экран компьютера смутно мерцает информационной заставкой, сообщающей о количестве лет нашему банку. Возраст не такой уж и большой -- он соответствует годам юноши, только что окончившим высшее учебное заведение. И я думаю о том, что в двадцать два молодые люди еще не знают жизни, выглядят желторотыми птенцами, у них еще всё впереди. Надежды и открытия... Но, похоже, это не в моем случае, хотя я и немногим старше этого юноши. Надежд совсем не осталось, а все важные открытия уже случились.


Поздним вечером я еду в машине по свободным улицам города. Мелькают фонари вдоль дороги, свет огней в фарах машин отражается от лобового стекла. Нога невольно давит на газ. Куда я лечу, зачем? Торопится мне некуда, никто меня не ждет. Но газ я не сбрасываю, всё время ожидая услышать за спиной громкую сирену машины ГИБДД, увидеть мигание красно-синих огней.

Но как ни странно, никто меня не преследует, не кричит в мегафон металлическим голосом: "Водитель, остановитесь, прижмитесь к обочине!" Видимо, гаишники отправились по своим делам, отложив час охоты на таких бедолаг, как я. Ну и хорошо! Продолжаю жать на газ.

На одном из крутых поворотов, чувствую, что машина не повинуется, она ёрзает, ныряет из стороны в сторону, как пьяная. Мощная и неумолимая сила инерции тянет меня вперёд и вбок, к перилам набережной, туда, в темную и быструю глубину реки.

"Шевроле" как будто вырывается из пут, связывающих руки, и стремительно прорубив железное заграждение, обрушивается на стекло воды, рассыпая по сторонам хрустальные брызги. Пока машина медленно погружается вниз, а я завороженно смотрю, как водяные струи проникают в салон, как постепенно заполняют его.

Вот уже над крышей метровая толща воды и кажется, что она всем своим весом давит на "Шевроле", не давая всплыть на поверхность.

Ещё, кажется, что машину опускают на дно не только тяжесть воды, но и груз, невесть откуда взявшийся в багажнике -- огромные, неподъемные камни или металлические балки. Как якорь надежно удерживающий корабль, как балласт уверенно тянущий водолаза вглубь водяной стихии, так и этот груз не хочет отпустить меня на волю. А может это вовсе не металлический груз? Что если это груз моих проблем?

Приборы на панельной доске продолжают гореть, показывая, скорость, заправку бензобака, время. Автоматически отмечаю, что сейчас уже вечер, почти половина девятого.

Эти приборы отчего-то интересуют меня. Я их внимательно рассматриваю, чувствуя, как холодная речная вода доходит до коленей, достигает груди, подступает к подбородку. Мои глаза фиксируют показатели бензина в бензобаке -- его ещё много, ещё хватит, чтобы съездить на дальние расстояния, к примеру, в недавно присоединённый Крым.

Мне становится трудно дышать. Пора принимать решение, что делать дальше -- спасаться или тонуть.

"Выплывать, пробиваться это для сильных, а я не такой, -- думаю, словно в полусне. -- Я не сильный! И меня там, на поверхности, никто не ждет. Никто!"

Так я думаю, готовый умереть, но вдруг чувствую, что у меня освободились руки. Как будто до этого были связаны, а теперь развязались. И стало легко и свободно.


Это не могло закончиться по-другому. Что бы я ни делал -- результат всегда очевиден, он всегда плачевный. Поначалу всё кажется позитивным и многообещающим, а затем -- пресным, скучным и обыденным. В конце концов, я бегу сломя голову от того, кем восхищался, на кого надеялся и в кого верил.


Часть вторая


10.


На ветке липы сидит воробей. Серый, маленький, быстрый. Он настороженно вращает головой по сторонам, готовый сорваться и улететь в любую минуту, подпрыгивает, перелетает с ветки на ветку. Иногда его прикрывают зеленые листья дерева, и я теряю из виду эту маленькую пташку.

Сам себе я напоминаю воробья -- прыг-скок, прыг-скок. Так же как он могу сорваться и улететь куда-нибудь далеко-далеко, где меня никто не знает, где буду таким же серым и неприметным.

Впрочем, у это уже сделал.

Переворачиваюсь на боку, подминая пожухлую от жары траву, и пытаюсь найти положение более удобное для наблюдения за птахой. Мои маневры не всегда удачны -- в бок впивается приклад автомата и больно давит на ребро. Я отодвигаю его в сторону, но не далеко, чтобы был под рукой на всякий случай.

Наш блокпост находится в километре от небольшого села Засечное, на асфальтовой дороге, соединяющей один из небольших городков Донбасса с Донецком. Собственно, блокпост -- это груда мешков с песком, несколько бетонных балок и старые автомобильные шины. Украшает этот мешочный натюрморт небольшой флажок Донецкой республики из трех лоскутов черного, синего и красного цвета, воткнутый сбоку. Материя в эту безветренную погоду обмякла и висит как простая тряпка.

Преграда, собранная наспех из подручных средств, вряд ли сможет остановить вражескую тяжелую технику, разные там танки и БТРы. Это понимаю я -- не специалист в военном деле, -- это понимают ополченцы, несущие службу вместе со мной, мужики из ближайшего села.

Все всё понимают, но не уходят.

Надо мною висит горячее южное солнце, намертво привязанное к зениту, стоит жара и тяжелая июльская тишина, изредка разрываемая глухим буханьем орудий со стороны украинских военных. Канонада разносится далеко по окрестностям.

-- Черти долбанутые, из "Градов" бомбят, -- добродушно сообщает мой "сослуживец" -- толстый дядька без передних зубов, которые ему, якобы, выбили нацгвардейцы. Его необъятное пузо обтягивает майка зеленого камуфляжного цвета, на коленках пузырятся черные спортивные штаны. Обут он в кроссовки, бывшими некогда белыми, а теперь ставшими серо-зеленого цвета. Недостаток зубов приводит к небольшой шепелявости и поэтому мне слышится окончание фразы как: "Ишь Градов бомбят".

Его зовут дядька Никита. С рацией он обращаться не умеет и словосочетание дядька Никита превращается, в своего рода, позывной, как небезызвестная баба Наташа в Мариуполе.


Что я здесь делаю? Как сюда попал, после падения в реку на машине? Один бог знает!

Я доброволец из России, оказавшийся в этом месте чисто случайно, по распределению в Донецке. Неделю со мной возились, обучали стрелять из автомата, дали пару раз подержать в руках гранатомёт. Как обыкновенный офисный житель я, в свое время, откосил от армии по здоровью -- военного опыта у меня никакого. Но опыт здесь не главное -- главное желание, настрой, боевой дух.

Воробей вспорхнул с ветки и куда-то улетел. Но куда? Небольшая стайка деревьев, росших возле блокпоста, своей густой листвой загораживает мне обзор. Дядька Никита несколько раз порывался их спилить, но сельчане не дали, пожалели -- на юге деревьев мало, здесь горячие степи, низкорослая трава.

Нацгвардейцы, украинская армия, пока не движутся в нашу сторону. Мы целыми днями валяемся на траве, смотрим поверх мешков на теряющуюся вдали пустынную дорогу, которая ведет к другому селу, и никого не видим. Даже обычные в таких случаях сельские соседи перестали ездить друг к другу. Сейчас опасно, могут подстрелить за просто так.

Обед нам привозят на велосипеде. Молодая девушка, племянница дядьки Никиты Оксанка, цепляет два алюминиевых бидона на руль и везёт из села. В одном борщ, в другом картошка с тушёнкой. Вода у нас своя, стоит в большой фляге под ближним деревом.

Всё просто и неприхотливо. Да и какие разносолы, на войне?

Иногда я задумываюсь, зачем я приехал сюда, для чего взял автомат в руки. Ничего трагичного со мной ведь не случилось, там, в моём городе. Ну, киданули на работе, ну, коллега обманула. Пустяки! Можно забить. И не такие вещи вытворяет жизнь. Пошёл бы в другой банк или фирму -- с работой проблем особых не было, постепенно все бы наладилось и устоялось, и я начал бы новую историю, историю белкового тела. Вместо Лизы появились бы другие девушки, например, велосипедистка Аня. Я, кстати, хотел ей позвонить, встретиться.

Да, вариантов было много. Но я выбрал этот.


Прикрываю глаза, чтобы опуститься в летнюю полудрему, но уже слышу скрип велосипеда, позвякивание бидонов.

-- А вот и шрачка! -- радостно шепелявит дядька Никита, для которого еда не средство насыщения, а возможность скоротать время и чем-то себя занять.

Из кустарника подтягиваются еще два селянина -- худосочные веснушчатые братья Безручко, парни молодые, беспокойные. Они в камуфляже и даже умудрились достать разгрузку. Младший Николай, надел на руки перчатки с вырезами для пальцев, картинно закинул на грудь автомат, рисуясь сам перед собой. Его черные ботинки-берцы начищены до блеска и выглядят красиво, но в такую жару ногам в берцах не позавидуешь.

Я, например, чувствую себя намного легче в бежевых мокасинах, купленных ещё дома. Они оказались на удивление крепкими, а мелкие дырки в них обеспечивают хорошую вентиляцию. Я перевожу взгляд вниз и довольный осматриваю свои ноги.

Старший Петро держит себя скромнее. Он, как я вижу, неравнодушен к Оксанке, а девушка, в свою очередь, выказывает мне знаки внимания: то добавит борща в миску, то тушенки кладёт побольше. Петр начинает на меня косо смотреть, и мне эти шекспировские страсти с сельским уклоном абсолютно не в тему.

Беру автомат, поднимаюсь с травы и собираюсь двинуть прямиком к деревьям, где у нас из двух широких досок и пары небольших чурбанов сооружен импровизированный стол. Оксана уже подъехала и ставит на доски бидоны. Она в джинсах и короткой майке, и я замечаю, что её майка прилипла к спине, насквозь проступили пятна пота.

Краем глаза вижу, как дядька Никита лениво поводит взглядом, не останавливаясь на фигуре девушки. Его больше интересует стол, который постепенно заставляется посудой, и я философски думаю, что старость -- это не ограничение возможностей, старость -- это угасание желаний.

Оксана тем временем заканчивает свои хлопоты у стола, изредка вытирая ладошкой разгоряченное лицо, и наша группа готова отправиться трапезничать. Но в последнюю минуту дядька Никита спохватывается.

-- Ты, как там тебя? -- осведомляется он.

Я вспоминаю свой позывной, который выбрал в Донецке, и которым еще ни разу не воспользовался.

-- Север.

-- Ага! Ты вот шо, давай-ка, брат, здесь поштой, покарауль, шоб военные не ровён час не шунулись.

Дядька Никита говорит на том самом суржике -- смеси русского и украинских языков, на котором говорит почти вся Украина. Сам украинец, он не называет противников украми или укропами, а обозначает нейтрально: "Военные".

-- Айда рубать! -- предлагает между тем Петро, и они отправляются к Оксане.

Я кладу автомат в щель между плотных мешков, образующую мини-амбразуру и надеваю камуфляжную кепку, стараясь, чтобы тень максимально закрыла лицо. Замечаю, что рядом валяется черная маска-балаклава, и с ужасом представляю, как надел бы её на этом солнцепеке. Всё равно, что лицо опустить в кипяток. Когда мне её давали в Донецке, то предупредили, чтобы надевал всегда и везде -- так безопаснее. Но мне не от кого скрываться, я ведь не лидер непризнанной республики, я простой боец.

Сзади раздаются звуки алюминиевой посуды, ложки стучат о тарелки. Я не оглядываюсь, знаю, что услужливая Оксана сразу предложит налить борщ -- она может принести тарелку прямо сюда, поставить на мешки, остаться рядом. Но её услужливость опять вызовет ревнивые взгляды Петра, а мне это не нужно.

У меня на плече висит рация для связи со штабом. Штаб -- это громко сказано, -- небольшая хата в Засечном, где находятся пару ополченцев. Они напрямую связаны с другим штабом, наверное, в Донецке. Периодически я с ними коммуницирую, сообщаю обстановку.

-- Север докладывает Тарану, -- говорю я, -- у нас нормально, движения нет.

-- Понял! -- подтверждает Таран грубым голосом певца Шуфутинского.

Таран -- один из сельских мужиков, любящий копировать известных певцов российской и украинской эстрады. Его диапазон широк: от Верки Сердючки до Кобзона. Единственный, кто оказался не подвластен таланту Тарана -- это любимец китайских тинэйджеров Витас, поющий фальцетом.

Сегодня, действительно, тихо. Дорога пуста и даже пыль лениво лежит по обочинам, в надежде переждать жару. Никто её не тревожит, ни залетный ветер, ни случайная машина своими колесами. Пожелтевшая трава вдоль асфальтовой полосы тоже стоит не шелохнувшись. Двигаться не хочется никому.

Я чувствую, как струйки пота стекают по спине, вытираю влагу с лица. Со стороны нашей походной кухни доносятся аппетитные запахи борща и тушёнки, они угнетающе действующие на мой желудок. Внутри урчит. Пора бы и мне пообедать, тем более, что за спиной стихло звяканье ложек.

Поворачиваюсь лицом к нашей столовой. Вся троица уже насытилась и лежит в тени деревьев в послеобеденной истоме.

-- Дядька Никита, пусть меня сменят! -- кричу я.

Дядька Никита медленно отрывает голову от травы, осоловело смотрит в мою сторону, словно впервые видит.

-- Мыкола, -- произносит он, помедлив, -- поди, поменяй штудента.

Не знаю почему, но дядька Никита зовет меня студентом, а не Севером. Может ему так нравиться? Но я не перечу. Младший Безручко безропотно встаёт, набрасывает на плечо ремень автомат и топает ко мне, опустив оружие стволом вниз.

Вот я и за столом. Повторяю те же манипуляции с едой, что и мои боевые соратники: то есть беру борщ, налитый в алюминиевую миску, методично жую, не отвлекаюсь на Оксану. Девушка присела рядом и терпеливо ждет, пока я расправлюсь с первым блюдом. Она посматривает на меня, не решаясь что-то спросить, а я не хочу затевать пустой разговор.

-- Оксан, ты когда покатишь до хаты, держись ближе огородов, а то снайпера могут стрелять, -- проявляет заботливость Петр, хотя снайперов у нас пока не наблюдалось.

-- Хорошо, я по?няла! -- с лёгкостью соглашается Оксана и продолжает смотреть на меня. Про себя я отмечаю, что слово "поняла", она произносит с ударением на первом слоге. Мне кажется это забавным и вообще, суржик нередко вызывает у меня легкую улыбку. Как если бы кто-то принялся специально коверкать русский язык ради какой-то забавы. Правда, непонятно какой.

Я доедаю борщ, принимаюсь за картошку с тушёнкой.

-- Как там вообще, в селе? -- продолжает разговор Пётр, ему явно не нравится наше соседство.

-- Тихо. Бабка Нюрка позвала соседа резать Борьку -- это поросенок, -- пояснила она специально для меня, -- говорит, всё равно утикать в Россию. У неё знакомые есть в Ростовской области.

Заметив, что я доел, Оксана участливо спрашивает:

-- Данила, ещё ло?жить?

-- Не, спасибо!

Я встаю и, сопровождаемый разочарованным взглядом девушки, отправляюсь к Петру с дядькой Никитой, ложусь рядом на траву покемарить. Я не гляжу на Оксану, слышу только, как она звякает посудой, собирая её в небольшую корзинку.

-- Ты надолго к нам? -- в дежурном вопросе ко мне старшего Безручко слышится скрытая заинтересованность. Ему хочется, чтобы я отсюда свалил как можно быстрее и не мешал ухаживать за Оксаной.

-- А что? -- отвечаю я вопросом на вопрос, чтобы позлить.

-- У нас здесь мужиков хватает, а в соседнем селе трошки осталось -- одни бабы и девки. Попросись туда на блокпост.

-- Зачем это?

-- Та ты ж герой, приехал помогать. Какая нахрен тебе разница, где торчать на блокпосте: здесь, чи там?

Оксана между тем собралась, села на велосипед, и закрутив педали, резво помчалась по дороге, чтобы в случае чего не попасть под обстрел. Приподнявшись на локте, Петр провожает её долгим взглядом.

Не знаю почему, но сегодня мне хотелось его позлить. Может от скуки? Он ведь хороший парень.

-- Не, не буду проситься на другой блокпост. Мне и здесь хорошо! -- заявляю я, не глядя на Безручко. -- Если хочешь, сам просись!

Петр мрачно глядит на меня, но ничего не говорит.

Дядька Никита, задремал в это время послеобеденным сном -- легким, неглубоким. Воздух со свистом вырывается из его беззубого рта. И я чувствую, что меня тоже начала охватывать послеобеденная дрема, глаза тяжелеют, дыхание замедляется.

-- Слышь, студент, а ты чё вообще сюда подался? Чё забыл тут? -- резкий голос Петра возвращает меня из сонного царства. -- Героем заделаться хочешь? Только порожняк не гони!

-- Почему сразу героем? -- я срываю травинку, сую её в рот, чувствуя горький привкус полевого растения. -- Решил вот защищать русский мир.

-- А чё его защищать? Он сам защититься! Русский мир большой...

На этот аргумент я не знаю, что ответить. Он, действительно, большой этот русский мир и без меня с его защитой, наверное, как-то справятся. Но, есть ведь что-то такое, что привело меня сюда, на землю, где идут бои, летают снаряды, свистят пули и льётся кровь.

Опять коротко задумываюсь, как и раньше, о причинах своего поступка.

Наверное, все дело в справедливости, а для меня справедливость не абстрактная тема. Я считаю, что каждый человек имеет право на свободу выбора: языка, земли, спутника жизни... Так, думается мне, и в этом смысле я либерал, проповедую либеральные ценности. Только здесь имеется одна странность -- мой либерализм не совпадает с западным. Разница во взглядах кроется, как мне видится, только в одном, в слове "каждый". Я наивно думаю, что универсальными правами должен обладать каждый, в то время как на циничном и прагматичном Западе считают, что они принадлежат только избранным, тем именно, кто проживает на этом самом Западе.

"Вот и разобрались! -- с удовлетворением думаю я. -- Теперь знаю, за что воюю. За справедливость!"

Намереваюсь умно ответить Петру, но старший Безручко не дождавшись, пока я соберусь с мыслями, уже мирно дремлет, как и дядька Никита.


11.


-- Ты гля, к нам гости! -- раздается удивленное восклицание Николая со стороны блокпоста.

Сон как рукой снимает. К моему удивлению, дядька Никита и Пётр энергично вскакивают с травы, как ни в чем не бывало, подхватывают автоматы и бегут занимать позиции. У них спокойные, сосредоточенные лица, словно перед этим они бодрствовали, были на чеку, выслеживая врага, а не валялись разморенные едой и солнцем на земле, похожие на двух уставших крестьян после страды.

Я едва поспеваю следом.

По горячей полуденной дороге катится в нашу сторону серый "Жигулёнок". На фоне асфальта он плохо заметен, кажется небольшой точкой, медленно перемещающейся по дорожному полотну. Вроде запыленного жука, ползущего вдоль тропинки.

Слышу, как рядом Петро передернул затвор -- резкий щелчок возвращает меня к действительности. Тоже снимаю предохранитель, поставив на стрельбу очередями, и оттягиваю на себя затворную раму, досылая патрон в патронник. Это занятие: щелчки, ощущение металла в руках, запах смазки мне нравятся. Я чувствую себя мужчиной, занимающимся настоящим делом, а не офисным планктоном, развешивающим никому не нужные постеры в метро.

К этому приятному чувству примешивается и холодок опасности. Вот сейчас, может быть, начнётся бой, настоящий, не пейнтбольный, на который мы как-то ездили в банке, и где мне грозило только пятно от краски. Теперь же майку может испортить натуральное кровавое пятно от пули, пролетевшей сквозь меня, разорвавшей мне внутренности.

Я гоню прочь от себя неприятные мысли и смотрю сквозь прицел на подъезжающую машину. Навстречу ей выходит из-за мешков Коля, энергично машет рукой, чтобы ехавшие люди остановились. "Жигуль" плавно тормозит. На поверку оказывается, что это "девятка" цвета мокрый асфальт, видавшая виды, изрядно потрепанная -- краска снизу дверей частично облупилась, а передняя боковая фара разбита.

Дверь со стороны водителя медленно открывается, появляется мужчина, одетый просто, как обыкновенный пейзанин -- в майке, шортах и шлёпках на босу ногу. Пассажиркой у него тяжелая грузная женщина. Жена, наверное.

-- Куда едите? -- слышу вопрос Николая. Его голос спокоен, он не волнуется -- это обыкновенные колхозники, они не представляют опасности.

Мужчина что-то отвечает, но мне не слышно. К разговору присоединяется женщина.

-- Да мы к куме едем, шо за дела?

Мыкола, как зовёт его дядька Никита, подходит к ним, просит документы.

Я продолжаю наблюдать за гостями, но краем глаза замечаю, что Петро с дядькой Никитой уже расслабились, поставили автоматы на предохранители и сняли их с мешков. "Так что, проверка закончена?" -- задаю себе риторический вопрос и тоже ставлю автомат на предохранитель. Холодок опасности тает, отпуская внутренности, и у меня остается осадок, похожий на сожаление от не случившегося приключения. Наверное, такое же сожаление бывает от неудовлетворенной любви. Хотя какая она, эта неудовлетворенная любовь? У меня вообще никакой не было. Так мне кажется, по крайней мере.

Пока младший Безручко рассматривает паспорта, я наблюдаю за путешественниками. Они не выглядят подозрительными, но в детстве я читал много детективов и потому, внимательно всматриваюсь в лица, надеясь уловить признаки врага или, как говорят украинцы: "Ворога".

Но нет, перед блокпостом обыкновенные дядька и тётка южнорусского пошиба. Пётр с Никитой уже отправились назад, к манящей траве, чтобы опуститься на неё в тени деревьев, продолжить дрёму, а я всё стою, как дурак, чего-то жду. Чем-то мне неприятна эта пара, не знаю чем, и потому пытаюсь разобраться.

Я внимательно осматриваю машину, мужчину с женщиной. Ничего подозрительного. Если только... Мужик пару раз бросил внимательный взгляд в сторону блокпоста, где мог рассмотреть только мою фигуру с автоматом. Женщина по сторонам не смотрела. Они поговорили еще какое-то время, и Безручко вернул им паспорта.

-- Студент, -- кричит мне издалека Петро, -- давай, вали к нам.

-- А если?.. -- проявляя бдительность, машу в сторону машины с гостями.

-- Та не, -- качает головой дядька Никита, -- нишего, хай едут шебе.

Я подхожу к ним, лежащим на примятой траве, всматриваюсь в безмятежные лица.

-- А если это вражеские разведчики?

-- Тю, так и шо? -- вопрошает дядька Никита. -- Они туточки кажный божий день шныряют. Хай себе...

Он замолкает и закрывает глаза. Боясь, что сейчас раздаться храп, и опять придется лицезреть беззубый рот, я поспешно отхожу к блокпосту и замечаю, как мимо проезжает серая "девятка". Теперь уже толстая баба из окна пристально разглядывает меня.

Что за наваждение?

"Нет, наверное, разведчики", -- решаю я, но ничего не предпринимаю, раз Никита их отпустил, значит так нужно. Цэ така тактика! Я же не знаю всех тонкостей местной жизни. Например, никто бы не смог подумать, что ополченцы одной только бензопилой смогут обезвредить боевую машину пехоты украинских военных. А секрет не хитрый -- завалить дорогу вокруг БМП стволами деревьев, чтобы не проехала и всё.

Цэ така тактика!


Младший Безручко возвращается на блокпост. Он поправляет перчатки, расстегивает разгрузку, снимает маску-балаклаву. Хотя он весь вспотел, но вид у него довольный из чего я делаю заключение, что служба ему явно нравиться. Но тут спохватываюсь сам -- надо доложить в штаб о проехавшей машине.

-- Таран -- это Север. В вашу сторону проехала "девятка". Два пассажира: мужик и баба.

Рация какое-то время молчит, шипя, как рассерженная кошка. Я намереваюсь повторить свое послание, но Таран опережает меня, чавкающим голосом он сообщает:

-- Понял Север, "девятка" с двумя пассажирами.

-- Ты чё там жуешь? -- интересуюсь вполне миролюбиво.

-- Сало дали.

-- Одно сало, без горилки?

-- Ну, с горилкой, -- нехотя подтверждает Таран. -- Ты давай там, внимательнее!

Он отключается, и я смотрю на часы, к вечеру нас сменят -- приедут другие ополченцы, их тоже четверо.

Дорога опять пустынна.

Мыкола присел на край бетонного блока, поглаживает ствол автомата. Он о чем-то думает, но мне не говорит. Я вообще не знаю его мыслей. Для чего он здесь, а не по другую сторону, в украинской армии? Такие как он, любят воевать, красоваться в форме.

-- Ну шо, побалакаем за жизнь? -- нарушает молчание младший Безручко. -- Ты не смотри на брата, он не злой.

-- А мне все равно! Я не к нему приехал.

-- А знаешь шо, хочешь я до твоей хаты вечером Оксанку приведу. Знаешь, як она на тебя запала?

Я на минуту замолкаю от удивления.

-- Погоди Колян, но ведь Пётр ревнует к ней. Ты, о чём, говоришь-то? Я потом стану для него врагом кровным. Нафига мне это не надо?

-- Да ладно, всё будет ништяк! -- Мыкола Безручко мнётся, но меня разбирает любопытство.

-- Говори, чего тянешь кота за хвост! -- требую я.

-- Короче, на селе есть одна дивчина. Она должна быть с братом, не Оксанка.

-- Почему?

-- Та долго рассказывать, студент. Она... У неё батька заешь какой деловой? В Донецке своё такси имеет, пару кафешек. Там гривны як вода текут.

-- А Оксанка шо? -- невольно передразниваю я.

-- Та ни шо! Голь перекатная, как и мы. Так привести чи не?

-- Ну, приводи! -- соглашаюсь нехотя только за тем, чтобы иметь в лице девушки средство от скуки. Вечера здесь длинные, телевизора нет, мобильная связь не работает. Впору завыть, как волк на луну.

Соображение о том, что Петро на меня обидится, что будет зло ревновать, отступают в сторону. Может его младший брат прав и всё, что ни делается -- всё к лучшему? Может его действительно надо отвадить от Оксаны, и он потом спасибо скажет?

На мгновение мелькает мысль о том, как далеки от меня, нынешнего, Иван Кравчук с Лизой Сосниной, её обманутый муж, Алёна Василькевич. Я будто на другой планете и мне нет до них никакого дела.


12.


Где-то в поле поют сверчки, трещат цикады. Шумит трава, которую тревожит, пробирающийся украдкой через балки, невидимка-ветер. Иногда мне он кажется украинским разведчиком, втихаря подползающим к блокпосту, и я настороженно всматриваюсь в темноту из окна хаты, в которой живу. Но без прибора ночного видения в густой южной тьме ничего не увидать.

Ночное небо опускается на жаркие, нагретые за день поля, окутывает их прохладной пеленой. На меня накатывает лирическое настроение, я читаю вслух:

"Тиха украинская ночь,

Прозрачно небо. Звезды блещут.

Своей дремоты превозмочь

Не хочет воздух..." (Пушкин А.С. "Полтава").


Оксана удивленно хлопает глазами.

-- Это ты написал? -- интересуется она.

-- Нет, Пушкин.

Наш незамысловатый диалог прерывается гулом летящего вдалеке вертолета. А может двух. Нет, украинская ночь совсем не тиха, она живет своей жизнью, жизнью войны.

Отхожу от окна назад, вглубь хаты, к столу. Стараниями Оксаны на нём расставлена всякая деревенская снедь: вареная картошка, малосольные огурцы, нарезка сала и, конечно, горилка. Вкусная и здоровая пища, ничего не скажешь!

Горилка особенная -- на дне бутылки плавает красный перец. Я уже выпил несколько стопок, да и Оксана пригубила. Она порозовела, отчего кажется смущенной девочкой, попавшей во взрослую компанию. Даже в свете неярко горящих свечек -- света в селе давно уже нет, -- мне видно, как пылают её щеки.

Такие посиделки с девушкой при свечах можно было бы счесть за романтический вечер, разумеется, с поправкой на место и время. И если принять во внимание только свечи, я мог бы представить себя сидящим в ресторане, допустим с Лизой или, на худой конец, с Алёной.

-- А где, в каком стихотворении? -- нарушает молчание Оксана, и я не сразу понимаю, о чем она спрашивает.

-- Что? Какое стихотворение?

-- Ну, ты сейчас прочитал...

-- А это. Это "Полтава", такая поэма есть у Пушкина.

Мы молчим, и в молчании таится определенная неловкость: я не знаю, что сказал Оксане Мыкола, она не знает, что сказал младший Безручко мне. А Иван Кравчук бы сейчас подсел к девушке ближе, заглянул в её карие глаза своим ласковым взглядом и процитировал сам себя:

Я живу на чужой территории,

И домой невозможен побег...


"Ему хорошо, -- думаю недовольно, -- он просто живет на этой самой территории, без забот, а я здесь воюю". А может, я всё усложняю, забыл, что на самом деле, я примитивное белковое тело? Они ведь не парятся по таким пустякам, как отношения с противоположным полом.

Двигаю стул ближе к Оксане и успеваю заметить её испуганный взгляд. Наливаю еще горилку в стопки -- себе и ей.

-- Давай за мир на донецкой земле! -- предлагаю, дружески улыбаясь. -- Годится тост?

-- Ага! -- машинально отвечает она, о чем-то напряжено думая, и выпивает горилку одним махом, как заправский алкаш. Этим смелым жестом она невольно выдаёт своё волнение, показывает, что ей не по себе, что она теряется наедине с малознакомым парнем.

Я кладу руку на её плечо, легко поглаживаю, двигаю ладонь дальше. И вот уже обнимаю её за шею. Оксана молчит и мне кажется, терпеливо ждёт, чем всё закончится, а закончиться, в моём понимании может только одним -- я увлекаю её к кровати, стоящей в углу хаты. Кровать старая, панцирная, скрипучая. Хорошо, что у меня нет соседей.


Рано утром, не успеваю продрать глаза, как обнаруживаю, что лежу в кровати один -- Оксана успела уйти. Я откидываюсь назад, вытягиваюсь, нежусь в воспоминаниях. На столе остатки вечернего пиршества и я вдруг обнаруживаю, что чертовски хочется есть. Резво вскакиваю, бегу к столу, хватаю холодную картошку -- солёная она мне кажется ещё вкусней. Потом сажусь на стул, опять вспоминаю вчерашний вечер, ночь с Оксаной.

Все-таки здорово, что я её встретил! Не знаю, сложится ли у нас с ней или нет, но я ей благодарен. И это так! У меня отчего-то возникло странное чувство к этой девушке -- не любовь, а благодарность.

В связи с этим опять возвращаюсь к мыслям о белковых телах.

Благодарность. Почему ночь с Оксаной вызывает у меня именно такой душевный отклик, а не какой-то иной? Может потому, что благодарность тесно связана с инстинктом, называемым размножением. Он присущ примитивным особям, потому что в их случае любовь отсутствует напрочь -- одни инстинкты и рефлексы. А ведь все мы, по сути, и есть примитивные особи. Ну, правда, за исключением некоторых, которых я называю хищниками.

Я окидываю взглядом стол, на котором осталось ещё несколько картофелин. Холодная картошка мне нравится, и я уплетаю её, словно ничего вкуснее в своей жизни не едал.

В хате становится совсем светло - солнце яростно бьется в стёкла узких окошек. Утро в разгаре. Опять жаркий день, который запомнится слепящим светом и зыбким маревом горячего воздуха, дрожащим, переливающимся над дорогой, бегущей мимо блокпоста. Этот воздух, точно поднимающийся пар над разогретой сковородкой. А ещё запах пота, грязной одежды, бензина, пороха. И никакого запаха полевых цветов или зелёной травы. Собственно, её уже и нет, она вся пожелтела без дождя.

Кинув взгляд на часы, я вскакиваю, как ужаленный. Черт, возьми, опаздываю на блокпост, а ведь с утра наша смена! Быстро одевшись, хватаю автомат, выбегаю на улицу. От моей хаты до блокпоста несколько километров, и я трусцой отправляюсь к месту несения службы. А что? И время сэкономлю, и для здоровья полезно!

Сам себе напоминаю настоящего военного, вроде какого-нибудь американского морпеха-здоровяка или шкафоподобного десантника, одного из тех бравых и мужественных парней, которых любит показывать Голливуд.

Десантники бегут строем, кричат речёвку. И мне тоже хочется прореветь что-то типа: "Дождь десантника не мочит, дождь десантника бодрит!" Но я не десантник и понимаю, что буду смотреться дико для идущих навстречу сельчан.

Да и потом, дождя давно не было.


13.


До обеда на блокпосту ничего интересного не происходит. Вялый разговор, уже известные и потому неинтересные шутки. Жарко. Возле мешков находится почти невозможно -- так печёт эта неутомимая жаровня, называемая солнцем.

Мне приходит в голову натянуть на трех прутьях что-то типа тента, но сделать такое сооружение не из чего, несмотря на мои тщательные поиски в округе. Дядька Никита и Петро Безручко смотрят на мои старания с долей скепсиса, и он оказывается оправданным.

Впереди, примерно в двух километрах от нас стоит подбитый украинский танк, задравший хобот ствола к небу. Он выглядит как обыкновенный монумент времен Отечественной войны, который должен стоять в селе, на постаменте, но никак не на обочине проезжей дороги. Мы не знаем, что с ним -- подбили ополченцы или просто бросили украинцы. Кроме нас, ополченцев здесь не наблюдается, а дядька Никита танки не подбивал. Ни сейчас, ни в прошлой мирной жизни.

Этот странный танк не дает мне покоя, тревожит воображение. А вдруг там кто-то прячется и наблюдает за нами? Или в нем, внутри лежат полувысохшие трупы? А может там есть накидка, которая подойдет для тента?

Я давно порывался сходить на разведку к этой груде металла, бывшей когда-то грозным и опасным оружием, а теперь бесполезной и никому не нужной, и думаю, что сейчас пришло самое время

-- Дядька Никита, я схожу до танка, гляну там. Может, найду тряпки?

Никита лениво поднимает голову -- он расположился на пустых мешках в тени деревьев, и делает разрешающий жест рукой. Говорить ему не хочется. Рядом с ним пристроился старший Безручко, а Николай сегодня отпросился до обеда по своим делам. Дисциплина на нашем блокпосту неважная. С другой стороны, слухов о нацгвардейцах, шарящих где-то поблизости, нет, чего терять время попусту?

Я отправляюсь к танку. Стараюсь идти по обочине и, хотя от ног поднимается пыль, покрывающая мои мокасины густым серым слоем, всё равно это лучше, чем топать по горячему асфальту. Автомат на всякий случай беру наизготовку, снимаю с предохранителя.

Несколько сот метров я иду довольно легко и бодро, но со второго километра напоминаю сам себе собаку в жаркую погоду -- хочется высунуть язык наружу и часто-часто мелко дышать.

Танк вырастает на моих глазах. Он серо-зеленого цвета, с башней обложенной ребристыми квадратами, словно чешуя рыбы. Я знаю, что это защита от гранатометов, так мне братья Безручко говорили. Однако квадраты от поражения не спасли. Оказывается, его не бросили, а всё-таки подбили и, судя по копоти за башней, попали в моторное отделение. Бушевавший пожар окрасил в чёрно-рыжий цвет всю заднюю часть железной машины.

Я приседаю на всякий случай -- вдруг внутри кто-то прячется, и на полусогнутых приближаюсь к танку, медленно обхожу его. Вокруг никого, никаких признаков пребывания людей -- ни живых, ни мертвых. Если кто-то и погиб, то могил поблизости, в пожухлой траве не видно, тела могли увезти с собой.

Перевожу дух, напряжение понемногу отпускает.

Итак, передо мной застывшая громада танка с задранным стволом, острыми ребрами граней защиты и открытыми люками на башне. Он похож на инопланетное существо, чутко прислушивающееся к голосу Вселенной. Кажется, что сейчас танк поймает сигнал, взревёт мотор, с металлическим лязгом закрутятся гусеницы, и он двинется по маршруту, известному только ему и далеким внеземным собратьям.


Осторожно и с оглядкой, я взбираюсь наверх. Моя мягкая бесшумная обувь почти не слышна. В тяжелых берцах, как у Коли Безручко, я сейчас бы походил на табун бегущих лошадей, звонко цокающих копытами.

Медленно заглядываю через люк башни вниз, предварительно засунув ствол автомата в темнеющее отверстие и чутко прислушиваюсь, готовый отпрянуть в любую минуту, едва услышу чужое шевеление. Но, судя по всему, внутри никого и уже давно, поскольку пыль засыпала серой пеленой железные внутренности. Мне хочется подурачиться, громко крикнуть: "Чисто!", как кричат вслух американские полицейские, обшаривающие дом преступника. Или постучать прикладом по корпусу железного монстра и услышать тяжелый звон изнутри. Но я сдерживаюсь и слегка критикую себя: "Меньше смотри чужих фильмов -- целей будешь!"

Из танка тянет запахом металла, гари, солярки и ещё чем-то не особо приятным. У меня нет с собой фонарика, и потому толком не рассмотреть, что там находится внутри. Придется залезать -- вдруг укры оставили что-то полезное. Но лезть следует осторожно -- сюрпризы не исключаются. Вообще сюрпризы дело хорошее, когда знаешь, что они собой представляют. Только я их не очень-то любил и в мирное время, а сейчас, на войне тем более. Особенно, если они могут быть связаны с минами-ловушками.

Я опускаю ноги в люк, проталкиваю внутрь своё тело.

Духота от нагретого металла окатывает тёплой волной, и я чувствую себя мокрым с ног до головы, словно одетым зашёл в горячую сауну. В танке тихо, но не так темно, как казалось, когда я был снаружи. Полумрак позволяет рассмотреть детали.

Присмотревшись, я вижу желтые снаряды, лежащие вповалку, грязную танкистскую куртку, окровавленные бинты с побуревшими пятнами крови. На полу валяется порванная в мелкие клочья оперативная карта. Как они уцелели в огне пожара мне непонятно. А может здесь укрывался кто-то совсем недавно?

Внимательный осмотр показывает мне, что материала, брезента или длинного полога, подходящего для моей задумки, здесь нет. Со лба падают крупные капли пота -- несколько упало на порванную карту.

Запах гари внутри оказывается сильнее, чем возле танка, и толком за прошедшее время не выветрился; он висит колом в воздухе, намертво приварившись к башне, сбивает дыхание, дурманит. У меня возникает смешная мысль, что я мог бы здесь задержаться и как школьник с пакетом на голове, вдыхающий клей "Момент", посидеть в тишине, покумарить, расслабиться...

Но осмотр закончен, пора возвращаться. Разведка результатов не дала.

Вдалеке что-то громыхает, и я с надеждой думаю, что это гром, что скоро будет дождь, который прольётся на умирающие от жары поля, обильно смочит наши нагревшиеся мешки на блокпосту, деревья, под которыми лежит беззубый дядька Никита, броню этого танка. Я и сам не прочь бы намокнуть, с удовольствием подставить струям освежающей влаги свою голову и торс, ради такого дела даже стянул бы с себя пропотевшую майку.

Этот многообещающий гром звучит в моих ушах как праздничный салют, он зовёт вперёд, наружу, прочь из танка! И ещё раз, оглядев напоследок внутренности металлического зверя и не найдя ничего ценного, я беру автомат и выбираюсь на свет.

Но к моему удивлению дождь не пошёл, как я ожидал, наоборот, посветлело. Лёгкие, белые стайки туч стремительно летели стороной, не останавливаясь, не заслоняя небо, словно были испуганы войной, случившейся на этом маленьком клочке южной земли. И только солнце никого не боялось: ни ополченцев, ни украинских нацгвардейцев, оно висело неподвижно и никуда не спешило.

Обратная дорога кажется мне не такой уж и длинной. По моим расчетам, скоро должна приехать Оксана с обедом, и я снова предаюсь приятным воспоминаниям о прошедшей ночи. В то же время меня занимают мысли, как она будет вести себя, особенно в присутствии Петра. Засмущается или как ни в чём не бывало?

Я иду довольно быстро, зримо приближаясь к нашему мешочному блокпосту издалека кажущемуся насыпной горкой. К моему удивлению, никакого присутствия людей я не обнаруживаю. Обычно над мешками торчат головы, стволы автоматов, а тут ничего. Странно!

А еще странно то, что рядом с крайним мешком на земле валяется наш флажок Донецкой республики. Может ветром сдуло?

Подойдя вплотную к бетонным блокам, я весело кричу:

-- А ну, подъём! Застава в ружье!

Мне никто не отвечает. Со смешанным чувством возрастающей настороженности и досады, что никто не отреагировал на мою шутку должным образом, обхожу стороной блокпост. И впрямь никого. Но вот что непонятно, недалеко от поста, ближе к деревьям, там, где валяются разбросанные мешки по земле, я вижу ямку похожую на воронку от гранаты.

Ни дядьки Никиты, ни братьев Безручко нет на месте. И никаких следов от них, будто все трое испарились, попав под жгучие солнечные лучи. "Испарились как вода", -- машинально замечаю я.

На мгновение мне кажется, что было бы лучше, если под одним из деревьев я увидел бы мертвого человека -- Петра или Никиту, или младшего Безручко, хотя бы кого-нибудь из них. И это странно. Разве смерть этих людей сможет меня успокоить? Как будто смерть несёт спокойствие.

Но отсутствие ополченцев выглядит еще хуже. Словно их захватила внеземная цивилизация, какие-нибудь собратья той железной машины, чрево которой я только что посетил, и утащили за собой в черную дыру неизвестности.

Я хмурюсь. Неизвестность -- пугающее слово, особенно на войне.

Оглядываюсь вокруг, внимательно рассматривая сельские дали, но никого не вижу. Вдалеке, в сторону села тянутся деревья мелкими колками. Они растут негусто и сквозь тонкие стволы виднеются поля, засаженные подсолнечником. По сторонам от блокпоста растёт едва скошенная пожухлая трава, доходящая мне почти до колен. В ней бы я тоже увидел врагов, если бы кто-то прятался.

"Куда же они все делись? -- думаю я в лёгкой панике, -- может, на село напали с другой стороны и выбили ополченцев?"

Что делать, бросать пост? Нельзя! С другой стороны, вдруг Засечное уже захватил противник, а я здесь торчу без толку?

Мои колебания не дают принять верное решение, и поэтому я думаю выждать время. Между делом, подхожу к блокпосту, подтаскиваю ближе несколько резиновых покрышек, и поднимаю флаг ДНР, втыкаю его между мешков. Вот так, пусть обозначает, что этот бастион ещё не взят!

Меня охватывает минутная гордость -- хоть я один, но буду защищаться до последнего, не пропущу киевских нацистов к Донецку. Жалко только, что Оксана не успела привезти обед, он бы сейчас не помешал.

Я собираюсь отойти в тень, чтобы не торчать на солнцепёке и сесть, подождать. Может, обо мне когда-нибудь вспомнят? Однако в последний момент, моё внимание привлекает дорога со стороны того самого села, откуда вчера приезжали разведчики. Вдалеке показывается маленькая точка, становящаяся по мере приближения, пассажирским автобусом. На нём, и мне издалека это видно, развеваются желто-голубые флаги. Не иначе вэсэушники пожаловали или боевики правого сектора катят.

Что же делать? Убегать или открыть огонь? Я чувствую, как в животе холодеет, ветер овевает горящее лицо, но мне уже не жарко, наоборот, пробирает лёгкий озноб. Неужели сейчас будет первый бой? Мой первый бой! А может и последний?

Руки инстинктивно хватаются за автомат. Оборачиваюсь, с надеждой кидаю взгляд на поля, желтеющие головками подсолнухов. Если что -- я могу спрятаться там. Зелёные высокие стебли стоят плотной стеной, они выше моего роста и издалека кажутся непробиваемыми, твёрдыми, будто за моей спиной возведен укрепрайон из бетона, закамуфлированный зелёной маскировочной сеткой. Да, безусловно, издалека они представляются надежным укрытием.

Пора!

Я прицеливаюсь и выпускаю длинную очередь по автобусу. Пожалуй, бью неэкономно, ведь в Донецке меня учили стрелять короткими очередями. Автомат трясётся, как отбойный молоток, толкает в плечо. В сторону летят гильзы и резкий запах пороха сшибает в ноздри.

Автобус останавливается, я вижу, как из него выскакивают люди в зелёной форме, мелкие и неопасные, точно муравьи в траве. Но, на самом деле, они опасны. Это я ощущаю через минуту по звуку выстрелов, донесшихся до меня, чмокающим по мешкам пулям. Одна из таких пуль срезает палку, на которой висит флаг народной республики, и он отлетает далеко в сторону. Поднимать его некогда, ибо я напряженно слежу за передвижением напавших на блокпост людей, которые короткими перебежками подступают всё ближе и ближе.

Одному мне их не удержать, еще несколько минут, и они будут здесь.

Солёный пот заливает глаза. Я стреляю ещё, топя в грохоте выстрелов панические мысли, поскольку напоминаю себе загнанного зверя, попавшего в ловушку. Эта ловушка вот-вот захлопнется.

В тоже время меня не отпускает странное ощущение: кажется, что блокпост -- самое надёжное убежище, которое только есть на свете, что враги побоятся сюда сунуться, и что стоит отойти, хотя бы метра на два, как я сделаюсь совершенно беззащитным, открытым в пустом поле. Будто мужчина, застуканный голышом в чужой ванной.

Но валить отсюда, бежать надо. Срочно!

Начинаю осторожно пятиться назад, и, отойдя метра на три, не выдерживаю, бросаюсь к дальним деревьям, за которыми раскинулось поле подсолнечника.


14.


Стебли растений густо выстроились передо мной. С одной стороны, они совершили доброе дело -- укрыли от преследователей, но с другой стороны, -- впереди полная неизвестность. Куда шагать, где Донецк? Я не сельский житель и не умею ориентироваться посреди поля.

Периодически останавливаюсь в надежде услышать шорох, шаги вражеской стороны, их голоса. Но ветер колышет подсолнечник, и я слышу только ровное шуршание, подобно тому, как шумит морской прибой. Море подсолнухов окружает меня.

Шорох ног, скрип веток, желтые массивные головки тыкаются в лицо, словно хотят спросить о чем-то. Но мне нечего им ответить, и я молчу, только тяжело дышу. Не знаю, как долго иду по времени -- кажется, что бесконечно. Бреду в океане стеблей, плыву в желтом цвете лепестков. Голое пустое небо слепит своей синевой и эту синеву не могут прикрыть шляпки подсолнухов.

Наконец впереди сквозь стебли брезжит просвет. Я не знаю, что меня ждет, но пора выбираться. Может, я потом и пожалею, что не переждал хотя бы до темноты, что не лёг на поле между стеблей, глядя вверх на небо из-за черных головок, укрытых пальцами лепестков. Может, надо было так и сделать?

Я иду все дальше, и злой липкий пот заливает лицо, глаза, губы. Глядя сквозь него, я начинаю видеть вместо подсолнухов людей с обугленными черными лицами, которые надели зачем-то желтые венки. Как будто это не подсолнухи, а святые, сожженные на костре войны.


-- А ну стой! -- я слышу резкий окрик, едва выхожу к дороге. Оказывается, я опять вышел к ней только дальше от блокпоста. Значительно дальше. Автобуса, по которому я стрелял уже не видно, наверное, уехал в село, но люди, которые охотились за мной остались.

Я медленно поворачиваюсь на крик. Передо мной стоят два парня в зелёном пятнистом камуфляже. На рукаве у обоих желто-голубые нашивки и еще знаки неизвестного подразделения -- их сейчас много развелось, всяких добровольческих батальонов. А может, они простые солдаты, вояки из украинских вооруженных сил. Оба в касках, бронежилетах, оба без масок.

У парней молодые лица и, хотя сам я не старый, мне они кажутся мальчишками, решившими поиграть в войнушку. Поскольку парни оказались без традиционных масок-балаклав, невольно замечаю, что кожа на их лицах обгорела и облупилась.

-- Ты хто, сэпар? -- спрашивает один юношеским голосом. -- Бросай! -- он показывает рукой на оружие и наставляет свой автомат в мой живот.

Без тени сомнений бросаю на землю АК.

-- Я доброволец, -- признаюсь и думаю, что нет смысла скрывать этот факт, всё равно узнают.

-- А, та ты нэ сэпар, ты москаль? -- в голосе второго парнишки, высокорослого, высохшего как скелет, слышится злорадство, неудовлетворенная злость.

"Этот меня убьёт, -- я думаю обреченно, -- такие всегда убивают".

-- Слышь, Фантом, -- первый, с ломким голосом, обращается ко второму, и я понимаю, что они называют друг друга по позывным, -- давай сдадим его в бэзпэку, хай с ним возятся. А мы заработаем!

Фантом с опаской вертит худой башкой по сторонам, точно ожидает, что из зарослей подсолнечника появятся новые террористы. Но никто не появляется. Он утирает пот тыльной стороной ладони.

-- Не-а, давай его кончим здесь. Неохота шлёпать в село по жаре, да еще с прицепом.

-- Та я ж говорю, заработаем! Помнишь, на прошлой неделе наши притащили в штаб двух ватников? Им из Днепропетровска гривны прислали.

-- Кончай долбить как дятел. Сказал, здесь разберемся! Погоди тут пока!

Фантом делает мне знак автоматом, показывая на подсолнухи и я подчиняюсь, иду по полю, раздвигая высокие стебли руками. Мне хочется идти и идти, я боюсь остановиться, боюсь оглянуться назад и увидеть торжествующую морду врага. Кажется, если остановлюсь, то сразу прозвучит выстрел. Поэтому лучше идти пока хватит сил.

-- Стой, москаль! -- окрик звучит громко, бьёт по ушам.

У меня дергается спина так, словно её огрели с размаху обжигающей плетью и задели чувствительный нерв, который тягуче и пронзительно заныл, разливая боль по всему телу. От неожиданности перехватывает дыхание.

Судя по близости голоса за спиной, худощавый от меня не отставал, шёл всё это время позади почти вплотную. У меня сверкает мысль, что можно убежать, толкнуть конвоира из всей силы и дать дёру. Но...он пустит очередь в мою сторону, а стебли плохая защита от пуль, хотя они совсем недавно и казались мне монолитной стеной, способной спрятать и защитить.

Нет, шанса уцелеть не будет, совсем не будет! Но если не бежать тогда и здесь облом -- шансов тоже нет.

Лихорадочно думаю, как спастись, только в голову ничего не приходит.

Звучит резкий щелчок -- наверняка Фантом взвел затвор. Я поднимаю голову вверх и смотрю на небо, на ослепительный солнечный свет, и внезапно в глазах темнеет. "Вроде солнца немеряно, а в глазах темнота" -- так, вроде, пел Розенбаум. Кажется, что на меня обрушивается весь мир и теперь, на краю пропасти, становится абсолютно понятным это выражение -- мир рушится, когда понимаешь, что возможность выжить сводится к нулю.


Это не могло закончиться по-другому. Что бы я ни делал -- результаты всегда очевиден, он всегда плачевный. Мысли, мысли. Я уже их думал.

И я вижу вверху чёрное небо, густо-черное как чернила, без намека на капельки звезд. Чёрное небо и желто-зеленые поля внизу. Опять чёрное с желтым. Совсем как привидевшиеся мне обугленные святые-подсолнухи. Поля, будто подсвеченные лампами или прожекторами, светятся на фоне небесной черноты необычным изумрудным светом. Я понимаю, что черное небо -- это метафора типа связанных рук, приснившихся мне в мирной жизни. Видимо оно символизирует ужасы войны, а может и саму смерть, опускающуюся на эту землю.

Ствол автомата тыкает в мой затылок. Фантом ничего не говорит, только слышу его сопение. Курок щелкает, но выстрела нет, пожалуй, я его бы и не услышал -- смерть в моём случае будет мгновенной.

Мой палач снова взводит затвор, приставляет к голове ствол.

"Вот сейчас, это будет сейчас!" -- думаю, как во сне.

Время течет медленно, тягуче. Оно реально похоже на песок в колбе часов, неторопливо сеющийся из вершины перевернутой пирамиды. А еще оно похоже на тягучий мёд, если зачерпнуть его ложкой и переливать в другую чашку. Длинные жёлтые нити, которые тянутся и тянутся вниз. Но к чему это я?

Звучит металлический щелчок -- я снова жив. Сзади шуршит трава, и я боюсь оглянуться. Что это? Куда пошел Фантом, куда он делся?

Стою молча и неподвижно и вдруг, немного дальше от того места, где я в смятении ожидаю своей участи, звучит звонкая автоматная очередь. Потом опять шуршание, голоса вдалеке. Один из них принадлежит худощавому Фантому.

Он меня не убил, оставил в живых?

Бессильно опускаюсь вниз, просто падаю, подминая под себя подсолнух. Я жив, я жив! В мозгу пульсирует только эта мысль. Я опустошен, меня словно здесь уже нет, точно я превратился в того самого фантома, которым назвался мой палач.

Бездумно и безвольно валяюсь в подсолнухах, и посторонние мысли заполняют голову. Например, об одном художнике, о Ван Гоге. Он бы, наверное, нашёл краски, нужный ракурс, чтобы изобразить моё лежание под синим небом в желтых лепестках. Молодой человек с обезумевшим лицом на фоне желто-голубой гаммы. Достойный апофеоз гражданской войны!


Через несколько минут, когда напряжение падает, я постепенно прихожу в себя.

Почему он меня не застрелил, ведь я для него "ворог"? Почему? Может он увидел во мне родственную душу? Наивное и глупое белковое тело, случайно попавшее в самое пекло, которое даже уничтожать не нужно, поскольку убийство не принесет никакой пользы?

Ответа не знаю. Медленно встаю, возникшее в эту минуту во мне желание диктует только одно -- убираться отсюда как можно скорее.


Я бреду по полям в сторону Донецка, обходя опасные дороги.

Что теперь будет с ополченцами Засечного, с братьями Безручко, с дядькой Никитой? Что будет с Оксаной? Наверное, перейдут на другой блокпост, там есть еще один за селом, или спрячутся, или на худой конец удерут. Какая мне разница! Это не моя жизнь.

Ковыляю в мареве жары, с трудом сглатывая остатки слюны пересохшим горлом. Передо мной пустыня, хотя и покрытая кукурузой с подсолнечником. Воды нет нигде -- ни реки, ни колодцев, ни ставков.

В голове туман, хочется есть, хочется пить, хочется упасть на землю и заснуть. И чтобы никто не мешал. Но я иду, совершая свой безостановочный переход, как отступающая армия, которая выходит из окружения. А ведь здесь давным-давно шли бои с немцами и, возможно также шли усталые, голодные красноармейцы, отступая под натиском танковых колонн генерала Клейста.

Пока я иду, вспоминаю свою жизнь в Засечном, и делаю для себя несколько немаловажных открытий, которые систематизирую в голове. В основном, мои размышления касаются белковых тел.

Оказывается, любовь у этих существ заменена благодарностью. Такое чувство у меня, например, возникло к Оксане. Не знаю, что она испытывала в свою очередь ко мне, да я и не интересовался. Хотелось только надеется, что не разбил ей сердце.

Ещё одно открытие. Белковые тела любят играть в разные идиотские игры, примерно такие, в какую играл с моей головой украинский солдат. Щелкать курком над ухом для них интересное времяпрепровождение.

И ещё. Их чувства поверхностны, мимолётны, как и переживания по поводу случайных знакомых, если судить по моим переживаниям в отношении дальнейшей судьбы Оксаны и её односельчан -- переживаниям, сводящимся к нулю.

Вот такие открытия, которые вряд ли я сделал бы в своём родном городе, общаясь с только коллегами по банку, с Лизой, с Кравчуком.

Да, стихия войны, опасность, отрезвляюще бьют по мозгам.


15.


Пока я сидел в Засечном, Донецк из тихого, зелёного и мирного города превратился в город-крепость. Он подвергался ежедневным обстрелам, внутри работали диверсионные группы, заканчивалась вода и еда. А ещё медикаменты. Короче, нормальный фронтовой город.

Новый блокпост, куда я попал спустя несколько суток долгих блужданий по просёлочным дорогам, находился в одном из пригородов Донецка с северной стороны, неподалеку от Старомихайловки. Нас окружали частные дома, наполовину разрушенные снарядами украинских войск во время их наступления, частью пострадавшие от огня пожаров. Практически все с выбитыми стеклами. Местных жителей я почти не видел, и куда они подевались -- бог весть! Наверное, превратились в беженцев.

Блокпост здесь не такой беспонтовый и бутафорский как у Засечного -- никаких мешков с песком и старых автомобильных шин. У дороги положено несколько бетонных блоков, между которыми устроены удобные бойницы; неподалеку вырыты глубокие окопы, чтобы можно было укрыться во время обстрелов танками или другой артиллерией. В общем, на первый взгляд, всё достаточно солидно и надёжно.

Ну, а второй взгляд бросит тот, кто выживет.

Иногда я наблюдаю, как мимо блокпоста два дедка катят на тележках пластиковые бутыли с водой. Позади них ковыляет бабка, пытаясь не отставать, но бабка грузная, тяжелая и она, конечно, отстаёт. Эта старушка напоминает мне таких же её сверстниц, сидящих возле домов на лавочках, мирно судачащих о соседях. Только они сидят далеко, в моём городе, где нет войны, и я думаю, что такую заварушку, если она уж случилась, лучше всего переносить молодым. Старикам сложно, у них меньше шансов спастись.

-- Север, эй, Север! -- здесь ко мне обращаются по позывному.

Я оборачиваюсь. Рядом останавливается мой нынешний начальник, командир блокпоста. Зовут его Гранит, и ни в какое сравнение с дядькой Никитой он не идет. Он значительно выше, моложе и крепче, и одежда у него не пожмаканая, как у старого ополченца. Поговаривали, что раньше Гранит служил в донецком "Беркуте", а потом перешел на сторону ополчения.

-- Поступила команда, -- сообщает Гранит, устало повесив руки на автомат, покоящийся на его широкой груди, -- отправишься в сводный отряд по ликвидации диверсионных групп. От каждого блокпоста выделяются люди. Ты пойдешь от нашего. -- И предупреждая возможные возражения с моей стороны, он добавляет: -- Извини, брат, мы тут давно уже, все свои, а ты приблудный!

Гранит дружески хлопает меня тяжелой рукой по плечу, давая понять, что разговор закончен. В принципе, я и не пытаюсь возражать, но мне неприятно, почему я вдруг превратился из российского добровольца в приблудного субъекта. С неприязнью смотрю на лицо Гранита -- волевое, твёрдое, со щетинкой усов как у легендарного Стрелкова.

-- Хорошо! Куда идти, где сбор?

Гранит называет место в центре города -- там находится один из штабов Донецкого ополчения.

"Отряд, так отряд, -- размышляю я, пытаясь отыскать средство передвижения, -- какая мне разница? Защищать Донецк можно и так". Диверсанты, разведывательно-диверсионные группы тоже опасны и приносят много бед, как и артиллерия укров.


И вот я отправляюсь по дороге вдоль брошенных, полуразрушенных домов, с выбитыми стеклами и дверьми.

Никто мимо меня не ездит, попутки не предвидится, и я с тайной досадой представляю, что по жаре придется топать до центра города, возможно, пару часов с учётом обстрелов. Обочины дороги и асфальт в некоторых местах зияют черными дырами от снарядов, комья земли разбросаны далеко повсюду. Попадаются разбитые и сгоревшие легковушки разных марок, по большей части "Жигули". Наверное, это место обстреливали "Градами".

За одним из домов, через огромную дыру, зияющую в добротном деревянном заборе, замечаю что-то голубое, краешек чего-то, едва видимого с дороги. Я прохожу сквозь развороченный забор, окружавший пустой дом, обхожу деревянное строение с тыльной стороны и обнаруживаю подростковый велосипед. При осмотре всё указывает на то, что велосипед исправен и никто его не раздербанил, пока он валялся брошенным.

Я кручу рукой переднее колесо, потом заднее; колёса легко вращаются, не издавая ни скрипа, ни вибрации, только лёгкий шелест.

Остается одна проблема -- подогнать детский велик под мой рост. Что ж, для меня это пустяшная работа, можно сказать, плёвое дело. Поэтому я закидываю автомат за спину, со знанием дела зажимаю рулевое колесо коленками и изо всех сил тяну руль вверх, поворачивая его вправо-влево. Железо с трудом, но подается, медленно выпуская хромированный стержень из своего чрева. Ту же самую операцию проделываю и с сиденьем. Ну, всё! Пора в дорогу!

Мне хочется сказать спасибо моим невольным помощникам -- хозяевам этого брошенного дома или их детям, но за неимением упомянутых я ограничиваюсь коротким кивком головы в сторону дома.

На улице тихо, безлюдно. Отдаленно бухают минометы, самоходные установки украинских военных стреляют со стороны аэропорта. За несколько дней, проведенных в городе, я уже привык к этим звукам, как к обычному городскому фону, вроде грохота трамваев, сигналящих машин, людского шума. К тому же по звукам начинаю отличать орудия как заправский фронтовик: вот это лупит самоходка "Нона", это шмаляет танк Т-64, а это гвоздит миномет "Тюльпан".

Я еду на велике по дороге, быстро вращая педалями, иногда объезжаю чёрные остовы машин, иногда воронки. Вдоль всего пути то здесь, то там мне попадаются дикие абрикосы. Жердёлы, так их называют на юге, только начали созревать и ещё не превратились в жёлтые сладкие шарики, которые, осенью падают, где ни попадя, а местные их собирают и варят компот, а кто-то, возможно, и варенье. Теперь это будет не скоро, ведь никто не знает, когда закончится война? Никто не знает, когда жители вернуться домой? Да и вернуться ли? Абрикосам остается только попадать и гнить, удобряя и без того жирную землю.

Еду дальше, предаваясь размышлениям о превратностях войны, пока на одном из перекрестков неожиданно наталкиваюсь на прокопчённый, покореженный от прямого попадания микроавтобус с остатками жёлтой краски на боку. Я хочу его объехать и отправиться дальше, но на обочине замечаю окровавленную камуфляжную куртку, сломанный автомат без приклада, валяющийся рядом бронежилет со следами осколков. Трупов или раненых поблизости нет, наверное, увезли.

Само это место неизвестно почему навевает на меня страх. "Прямо как из фильма ужасов про зомби, -- мелькает в моей голове. -- Твари уже утащили всех в свои склепы и теперь примутся за меня". Фантазировать на эту тему дальше не хочется, но я чувствую, что из-за близлежащих кушерей-кустов, за мной кто-то внимательно наблюдает. И ждёт удобного момента.

"Нет, надо валить отсюда", -- мгновенно решаю я, так же, как на блокпосту в Засечном, когда дела пошли совсем туго, можно сказать, хреново. И я с силой кручу педали, разгоняюсь. Но бронежилет, он приковывает моё внимание, хоть и поврежденный он может ещё пригодиться.

Притормаживаю на полном ходу.

С трудом натягиваю его на себя и чувствую неуютно, словно на грудь положили тяжелый камень, а сам я превратился в неуклюжего рыцаря в доспехах. Подростковый велосипед вслед за мной тоже чувствует неудобство. Он скрипит, шины вдавливаются в асфальт, того и гляди лопнут от возмущения. Но, как и я, велосипед справляется с этим испытанием.

С другой стороны, с броником спокойнее.


16.


Прошло, наверное, полчаса, пока я на своём велосипеде не оказался в точке сбора.

Перед штабом уже толпились ополченцы. Человек двадцать. Высокий, стройный парень в камуфляже, без оружия, громким голосом оглашает списки людей, вызывая ополченцев не по фамилиям, а по позывным.

-- Беда, Гром, Кречет, -- зачитывает он, -- идёте во вторую группу!

Тех, кого назвали, отделяются от общей массы и отходят в сторону. Я замечаю, что там уже стоит несколько сформированных патрулей.

-- Косарь, Медведь, Красный, -- продолжает читку человек и ещё несколько ополченцев пополняют ряды патрульных.

Свой позывной я слышу почти в конце списка. Скрипач, Север, Братан.

Последний позывной мне странно знаком -- такой был у старшего Безручко в селе Засечном. Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что увижу другого человека, который мог выбрать довольно распространённый позывной, но вдруг в вышедшем ко мне человеке узнаю Петра. Самого настоящего, здорового и невредимого.

По-видимому, он давно заметил меня и узнал, но не подходил. На нём выцветший камуфляж, на голове натовская каска, отобранная у бойцов ВСУ, длинные рыжие усы депрессивно свисают вниз.

-- Привет, Петро! -- я обрадованно здороваюсь с ним, но бывший сослуживец энтузиазма не проявляет.

-- Здорово! -- цедит Безручко сквозь зубы, не глядя в мою сторону.

Не знаю, чем вызвано его недовольство и мне, пожалуй, всё равно, но я хочу объясниться:

-- Вы куда делись с блокпоста? Я, когда вернулся...

-- А ты куда утёк? Ушёл к танку, а на нас в это время навалились укропы.

-- Потом вернулся.

-- Потом, потом! Кольку они ранили, я его тащил на себе, а в хате он умер. -- Пётр сплюнул под ноги.

-- А дядька Никита?

-- В подвале сховался. Не знаю, нашли его, чи не...

Я боялся спрашивать об Оксане. Вдруг с ней случилось что-то ужасное, неприятное, что заставит меня сожалеть о знакомстве с ней? Когда ужасные вещи происходят с незнакомыми людьми -- это событие, как правило, скользит мимо сердца и оседает только в голове, это ещё одна неприятная информация, которых и так достаточно много в нашей жизни. Тут ничего не поделаешь, жизнь полна огорчительных сюрпризов!

Но вот когда что-то случается с близкими, известными тебе лично -- тогда другой расклад, и потому у меня нет привычки сближаться с кем-то. Чтобы потом не переживать. Это одно из правил белковых тел -- ни с кем не сближаться. И такое открытие я уже делал, когда уходил из Засечного по неубранным полям подсолнечника.

Не дожидаясь моего вопроса, Безручко безучастно сообщает:

-- Оксана с матерью уехала в Мариуполь. Их укры, вроде, пропустили как беженцев.

-- Понятно.

Я отделываюсь одним словом, потому что больше говорить не о чем. Уехала, спаслась и, слава богу! Остальное меня не касается.


Патрулирование начинается сразу. Старшим в нашей группе назначен Пётр. Третий патрульный с позывными Скрипач оказывается мелким парнем, роста ниже среднего, щуплым, но достаточно быстрым и вертким. Он весь увешан оружием от автомата до десантного ножа, рукоять которого торчит из разгрузки. В разгрузку, кстати, он засунул несколько гранат, а с боку на поясе ещё болтается пистолет.

-- Ты откуда такой военный? -- интересуюсь я.

-- С Дона. Казак я.

-- Ага, казак... -- с сомнением бормочет Петро.

Парень шмыгает носом, но не от простуды, как я понимаю у него такая привычка.

-- Предки мои с Дона, -- поправляется он, -- а сам я из-под Луганска. Здесь учился в Донецке.

-- Да ладно! -- я удивляюсь появлению столь неожиданного спутника. -- Студент что ли? Что изучал?

-- Химию. В Луганске завод есть химический, хотел туда после...

Скрипач явно не хочет продолжать студенческую тему. Он выдвинулся вперёд, опережая нас с Петром на несколько шагов, настороженно вертит головой по сторонам, напоминая голодного птенца, оставшегося без родительской опеки.

Народу нам встречается мало. По дороге изредка проносятся разные легковые и грузовые машины, пролязгали три танка ополчения.

-- Где будем искать диверсантов? -- нарушаю я неловкое молчание, повисшее между мною и Безручко.

-- Сами найдутся! -- мрачно отвечает тот.

Мы идём дальше.


17.


Этот город производит на меня странное гнетущее впечатление, как город-призрак, внезапно возникший посреди богатой и густонаселенной земли. Широкие улицы, утопающие в зелени деревьев, жаркое солнце в бездонной синеве неба, современные дома. Но... Людей на улицах почти нет, магазины закрыты, на домах появились шрамы войны: следы осколков, возникшие после яростных обстрелов украинских военных, чёрные провалы окон от пожаров. Машины пролетают мимо, словно боятся задержаться на мертвых улицах и тут же превратиться в сюрреалистичные памятники эпохи гражданской войны на Украине. Памятники в виде обгорелых остовов.

И мне кажется, что город-призрак живёт сам по себе, своей отдельной жизнью, город, забытый населением.


До нас вдруг доносятся звуки выстрелов со стороны соседней улицы. Огонь ведут, похоже, из гранатомета. Что там? Прорвались танки укропов? Начался штурм со стороны аэропорта?

Скрипач пригибается, а поскольку он парень и без того маленький, кажется, что опустился на корточки. Мы с Петром берём наизготовку автоматы и жмёмся к стене дома. Что делать? Бежать вперед или укрыться за углом, а может, прыгнуть в подвал через разбитое окно?

-- Ждём здесь! -- твёрдо приказывает Пётр. -- Надо осмотреться!

-- Братан, а может, нашим помощь нужна? -- срывающимся голосом обращается к нему Скрипач. Мне кажется, ещё немного и он расплачется оттого, что не удалось пострелять. -- Поможем?

Но Безручко не отвечает, настороженно глядя вдоль улицы. Я хорошо чувствую его настрой -- он спасся после атаки на Засечное и ему совсем не хочется запросто погибнуть здесь, по дурости, безрассудно рванув на бог весть чьи выстрелы. А если там засада? А если там вражеские снайперы?

Однако его и наши колебания длятся недолго, поскольку из-за поворота вдруг выкатывается толстая старая женщина. Она что-то неразборчиво бормочет и размахивает руками, как встревоженный шмель, которого выкурили дымом из гнезда. Завидев нас, женщина бросается в нашу сторону.

-- Хлопцы! -- кричит она еще издали. -- Там диверсанты, стреляют.

-- Где, кто? -- почти хором спрашиваем мы.

-- Там, там, -- она машет рукой по направлению к соседней улице. -- На машине они. Выскочили, достали трубу, и давай из неё палить во все стороны.

-- Всё, погнали! -- не дослушав женщину, Петро машет рукой, и мы бежим за ним следом.

На соседней улице уже пусто, ни машины, ни людей. Из окон двух пятиэтажных домов поднимается густой черный дым -- стреляли по жилью. С верхних этажей слышен отдаленный плач, наверное, кого-то убили или ранили.

-- Суки укропские! -- скрипит зубами Пётр. -- Мы их достанем!

Про себя я не сомневаюсь, конечно, достанем. Всех достанем рано или поздно. Мы их достанем или они нас.


По нам стреляют.

Я не сразу понимаю, кто стреляет, откуда. Пули шлёпают в стену пятиэтажки прямо возле нас: одна бьёт над моей головой, вторая крошит кусок бетонной плиты возле ноги Скрипача.

-- Тикай за угол! -- командует Безручко. -- Давай, давай!

И мы бежим, улепетываем, аж пятки сверкают.

Когда по тебе ведет огонь неизвестно кто -- это гораздо страшнее, чем бой с видимым противником. Чудится, что пули летят отовсюду, что опасность подстерегает за каждым поворотом, во всех подъездах, и в этом есть нечто мистическое, первобытное. Потому я испытываю страх первобытного человека перед неизведанными силами природы. Мне немножко стыдно за эту боязнь, но под бешеным огнём боязнь растворяется сама собой, уступая желанию быстрее спрятаться в безопасном месте.

На бегу вдруг вспоминается Кравчук. "Я живу на чужой территории и домой невозможен побег". Мне слышится его бархатный голос, вальяжный тон, на который велись офисные девицы, как мотыльки на свет огонька. Теперь это выглядит смешно и нелепо, и ужасно дико, ведь чужая территория здесь, вокруг, а своего дома у меня нет.

Наконец мы заворачиваем за угол. Тут тихо, пули не залетают. Скрипач отработанным движением берёт автомат наизготовку, и начинает контролировать свой сектор обзора. Я тяжело перевожу дыхание, смотрю на Безручко -- что же он сделает в такой ситуации. А тот хватается за рацию.

-- Мастер -- это Братан. В районе работают снайпера...

Я отступаю на один шаг, сажусь на корточки. Замечаю, что мои бежевые мокасины постепенно пришли в негодное состояние. На левой ноге замшевое покрытие со стороны мизинца оторвалось от подошвы, и зияющая брешь теперь пропускает внутрь воду и грязь. На правом мокасине оторвалась пятка. Да, обувь надо менять. Но где взять новую?

Вспомнив младшего брата Петра Мыколу, его начищенные до блеска берцы, я теперь позавидовал обувке младшего Безручко. Хотя, чему завидовать? Парень погиб и никакие берцы ему теперь не нужны.

За эти дни мне попадалось несколько покойников из радикальных добровольческих батальонов и нацгвардейцев; два человека лежало на обочине дороги неподалеку от Донецка, одного видел уже тут, когда был в поселке. Но снимать обувь с убитых? Мне было как-то не по себе -- в памяти всплывали картины гражданской войны, виденные в фильмах, когда красные раздевали белых и наоборот.

-- Вроде взяли этих бл...ей! -- отрывает меня от неприятных мыслей Безручко.

-- Кого?

-- Да стрелков долбаных.

Мы осторожно продвигаемся вдоль стен к одному из дымящихся домов.

Навстречу, из крайнего подъезда выходят такие же, как мы ополченцы, патрулировавшие смежные улицы. Их человек шесть. Одеты кто в чём: у кого-то треники и камуфляжные куртки, кто-то полностью экипирован, словно вышел недавно из магазина военторга, на некоторых георгиевские ленточки. Они ведут двух человек в гражданской одежде -- мужчин среднего возраста, небритых, смотрящих исподлобья.

Значит, вот эти стреляли по нам?

От мысли, что буквально в руках каждого из задержанных была моя жизнь, становится не по себе. Один из ополченцев деловито сообщает:

-- Снайпершу мы там оставили, а эти её охраняли.

-- А что с ней? -- интересуется Скрипач, харкнув на землю длинной слюной.

-- Неживая падлюка! -- лаконично отвечает ополченец. -- Отведете этих в штаб?

Пётр безмолвно кивает и грубо толкает одного из пленников в направлении штаба.

Мы со Скрипачом становимся по бокам и нестройной группой сопровождаем их по дороге. Поход проходит под аккомпанемент орудийной канонады с южной стороны города, глухих хлопков, бухающих взрывов, но идти привычно нестрашно, впрочем, и идём-то мы недалеко.

Миновав три или четыре дома, Безручко вдруг останавливается.

-- Так, -- решительно заявляет он, -- там бой начинается. Диверсантов до штаба не доведем. Ты, -- он обращается ко мне, -- бери этого, а я разберусь со вторым.

Услышав слова старшего, один из диверсантов теряет свой угрюмый вид и в его глазах появляется нечто человеческое. Он всхлипывает:

-- У меня дома жена, дети. Я же не хотел меня заставили...

-- Иди, иди! -- толкает его в спину Петро. Лицо у него жёсткое, мрачное и мне кажется, что в эту минуту он вспоминает убитого младшего брата. А как же иначе, ведь перед ним враги!

Женатый диверсант начинает упираться, и Скрипач подключается к Безручко, чтобы помочь ему утащить сопротивляющегося мужика вглубь двора. Пока они борются, я смотрю на своего, которого должен убить я.

Парень, как парень, в обычной гражданской одежде. Молчит, переминается с ноги на ногу. Не плачет, не канючит, не скулит. Смотри всё так же исподлобья. Я гляжу на него, и мне видится обгоревшее на солнце, облупленное лицо молодого солдата, там, на подсолнечном поле возле Засечного. Я слышу не гул орудийных залпов, не крики второго диверсанта, которого Безручко и Скрипач волокут во дворы, а сухие щелчки автомата возле моего уха.

-- Пойдем! -- тихо приказываю я, и стволом АК показываю направление движения.

Мой пленник медленно идёт впереди, и мы двигаемся вдоль умерших домов, обезлюдивших улиц, по давно не убиравшимся тротуарам, пока не доходим до перекрестка. Если повернуть вправо, попадем к штабу, а если прямо, то за перекрестком стоит сгоревший продуктовый киоск. Идём туда.

Сзади меня догоняет тугой, спрессованный звук автоматной очереди. Видимо, Безручко привел свой приговор в исполнение.

-- Стой! -- командую я.

Парень послушно тормозит. Он не поворачивается ко мне, но я вижу, что вся его фигура выражает напряженное ожидание: затылок прислушивается к шороху сзади, вздернутые плечи замирают, словно принадлежат не молодому человеку, а сгорбленному старцу, руки беспокойно теребят края зеленой куртки.

-- Ты вот, что, -- вдруг говорю я, -- ты давай двигай отсюда! Беги к своим! Слышишь?

Он не оборачивается, но тут же делает несколько неуверенных, робких шагов, ожидая выстрелов в спину. Я не стреляю. Тогда разведчик шагает смелей, ноги его движутся всё быстрее и быстрее, и он переходит на бег трусцой.

Я с невольным облегчением смотрю ему вслед и жду, когда фигура вражеского диверсанта скроется за сгоревшим киоском. Почему я его отпускаю? Потому что долг платежом красен? Если меня отпустил украинский солдат, то я отпущу этого? Рассчитаюсь? Или просто не хочу брать греха на душу?

Наверное, было бы намного проще, если бы война позволяла отдавать долги. Долги чести или долги мести. Но война далека от справедливости, и решать с её помощью подобные вопросы всё равно, что с помощью рулетки вершить правосудие. А в рулетке, как известно, можно и не угадать выигрышный номер. Можно потерять всё.

Парень продолжает удаляться, и я спокойно созерцаю его спину. Спокойно, потому что в глубине души шевелится чувство, что всё-таки я поступаю правильно. Мне не за кого мстить, некого ненавидеть, и я не стреляю в безоружных. Я ведь настоящий мужчина, сильный и смелый, уверенный в себе! Я белковое тело, попавшее на сковородку войны, которому подпалили бока, чуть поджарили, и который только начал покрываться жёсткой коркой цинизма и равнодушия. Но не покрылся ещё до конца, если отпускаю этого парня.

Так я стою и благостно рассуждаю, пока мои пацифистские мысли и идиотское самодовольство внезапно не омрачает автоматная очередь, раздавшаяся прямо за спиной. Грохот автомата с силой бьёт по ушам, и мне кажется, что несколько горячих гильз попадает прямо в меня, жаля, как маленькие осы, руки и затылок.

Резко обернувшись на стрельбу, я перед тем успеваю заметить, что очередь перечеркивает бегущего пополам, и тот валится вперёд, как подрубленное дерево, превращаясь из живого человека в тёмный холмик за дорогой. Словно случайно высыпали кучу песка из строительной машины.

И я вдруг с опозданием осознаю, что мои труды были напрасными -- это Скрипач стрелял. Скрипач его убил.

-- Ты чё творишь? -- возбуждённо кричит тот. -- Ты чё творишь, падлюка? Отпустить захотел? Диверсантам помогаешь?

И матерясь срывающимся, юношеским голосом, он бросается вперёд, на ходу как воробей, быстро поворачивая голову в разные стороны. Он, будто, пытается разглядеть в пустых переулках и между домов пленных, которых я мог ещё отпустить. Хотя бы и теоретически.

А в моё лицо смотрят белёсые от бешенства глаза Безручко.

-- Ты, вражина, хорошеньким быть захотел? Ручки боишься замарать? А они как с нами? А ты?.. Ты зачем сюда приехал? Ты чужой здесь, чужой! Понял? Лучше вали отсюда.

-- Я... -- невразумительно бормочу в ответ, пытаясь подобрать слова в своё оправдание, но в последнюю минуту соображаю, что Петру бесполезно доказывать мою правоту. Он меня не услышит. Наверное, сейчас перед его безумными глазами проплывают картины похорон брата и здесь бесполезно объясняться, оправдываться. Это гражданская война, бойня между своими, а она не требует объяснений.


18.


Еще несколько дней мы патрулируем вместе, особо не разговариваем, да и говорить не о чем, а потом попадаем под неожиданный минометный обстрел. Они здесь всегда нечаянны. Идёшь себе, идешь и вдруг бац! Прилетает мина и прямо на твою голову. Или почти на твою.

Всё что помню -- громкий взрыв, мощный удар в спину, меня впечатывает в стену дома и дальше темнота. Потом сказали, что из-под обстрела меня вытащил Безручко, нёс на себе, пока не подоспела помощь. А затем... Короче, очнулся в Ростовском госпитале.

Как сообщили врачи, мне посекло осколками руку и правое плечо, три осколка попали в спину. Но, к моей удаче, никаких важных органов задето не было. Остается констатировать, что отделался я, в общем, удачно -- война меня только слегка подпалила, но это ничего.

Когда я отпускал пленного, то рассуждал, что стану настоящим мужчиной с обожженной и обветренной кожей, покроюсь жесткой коркой цинизма и превращусь из белкового тела в матерого хищника. А вот, не успел -- слегка лишь поджарился. Теперь корочка будет чуть хрустящей, как у мяса на гриле, но ведь белковым телам полезна прожарка.

И всё же, может оно к лучшему?

По этому поводу думаю: "Наверное, война не для меня, особенно гражданская. Слишком сложно там всё, запутанно". Когда ненависть переплетаются с любовью, а месть с прощением, то трудно определить грань, за которой скрывается правда. Сложно понять, где враг, а где друг.

Вот Пётр. Кто он? Человек, который считал меня почти предателем, виновным в гибели младшего брата в Засечном или спаситель, вытащивший из-под огня чужого для него человека, рискуя быть убитым случайно упавшей миной? Он мне ведь прямо сказал, что я для него чужой.

Да, ситуация неоднозначная, как и оценка этого человека.

Я лежу в палате один, глазею в потолок. Правая рука и половина тела забинтованы, левая свободна, ею я держу пряник и потихоньку откусываю, по кусочку. Так лучше думается.

Мне вспоминается мой город -- мирный и уютный, заряжающий энергией и успокаивающий. Под его сенью живут сотни тысяч людей, они не задумываются о том, что их может неожиданно, совсем как летний дождь, налетевший из ниоткуда, накрыть "Градами", что надо всегда знать, где ближайший подвал, превращенный в бомбоубежище. Надо знать, где можно добыть воду, где раздают гуманитарную помощь.

А еще мне вспоминается Лиза Соснина.

Наверное, её беременность уже видна и живот не скроешь свободным платьем. Она счастлива. Я так и вижу, как она идет под руку с Евгением Ивановичем, человеком с блестящей головой, умащенной гелем. Вечерний променад полезен для ребенка.

Иван Кравчук? Тоже неплохо себя чувствует -- охмуряет очередную офисную девчонку, твердит ей с придыханием бархатным голосом:

Я живу на чужой территории,

И домой невозможен побег...


И он гладит её ласковым взглядом, любуется, как гурман любуется аппетитным куском отбивной, лежащей на тарелке, прежде чем дотронутся до него.

Алёна Василькевич всё так же хохочет, довольная насыщенной жизнью, друзьями и сама собой.

Такая и должна быть спокойная и сытая жизнь хищников, чувствующих свою власть и пожирающих белковые тела, разбросанные вокруг. Мир сильных особей, закрытый для меня наглухо.


Пару раз в палату звонили родители из Новосибирска. Они не знают, где я был, что делал. Сказал им, что совершал с друзьями поход по горам Кавказа. У нас было пешее восхождение, и я неудачно упал -- повредил руку. Вот и всё, ничего страшного.

Невольно скашиваю глаза вниз и вижу забинтованную правую руку, шевелю пальцами, просто так, чтобы проверить. Но проверка не нужна, я знаю, что пальцы работают нормально, чувствительность не потеряли, нервы и сухожилия целы.

Всё цело и пора мне уже выздоравливать -- хватит валяться, точно инвалид!

Эта мысль занимает меня целиком, и я шевелюсь на кровати, которая жалобно скрипит. Потом опускаю ноги на пол, чувствуя тупую ноющую боль в плече, поднимаюсь, начинаю слоняться по палате. Сам себе я напоминаю призрак, бестелесный дух, витающий в раздумьях в лечебном учреждении. "Печальный Демон, дух изгнанья, летал над грешною землей".

"Интересно, кто же его изгнал? -- думаю я над строчками Лермонтова. -- Меня вот никто не изгонял, я сам себя отправил на войну. Вообще-то нет, меня изгнали с работы".

Я невольно останавливаюсь от такого открытия, кажущегося поначалу верным, а потом, после недолгого размышления, ошибочным. "Ну и что? -- продолжаю раздумывать. -- Разве это повод убегать? Нет! Уволить могут и с другой работы и еще не раз, а вот изгнать себя я могу только сам, и никто другой. И никто другой!"

Последнюю фразу я повторяю, как автомат несколько раз, словно от этого зависит моё спасение или прощение: можно выбирать, что больше подходит. "Никто другой! Никто другой! Никто другой!"

А потом я ловлю себя на мысли, что несколько бравирую своим положением белкового тела. Действительно, так жить проще. С белкового тела, какой спрос?


Пока стою в халате, перебинтованный и погруженный в туманные размышления, в палату входит врач -- мой лечащий доктор. Он, конечно, знает кто я и откуда, то есть ему известна некая правда обо мне, но не вся. Тем не менее, этот врач тем и полезен, что не задает лишних вопросов, таких как я, он уже видел достаточное количество. Он производит подробный осмотр моего продырявленного тела, который я терпеливо пережидаю.

Доктор довольно бурчит:

-- На поправку идете, молодой человек. Молодцом, молодцом! -- тем самым поддерживая во мне возникшее желание, скорее отправиться на волю из больничных стен.

-- Стараюсь! -- скромно отвечаю, чтобы как-то отреагировать на врачебный комплимент.

Не знаю, доктор ли сообщил о моем состоянии кому-то или кто другой, но после обеда в палате появляется подтянутый с гладко выбритой головой человек, напоминающий армейского офицера в гражданке. Впрочем, я не ошибаюсь, определяю это по содержанию разговора.

-- Данила Изотов? -- спрашивает мужчина, присаживаясь на стул у кровати.

-- Он самый.

-- Как здоровье? -- мужчина немногословен, его речь напоминает отрывистые команды армейского языка.

-- Нормально! -- тоже стараюсь быть лаконичным.

-- Мне сказали, что идешь на поправку. Это хорошо!

-- Да, врач осматривал. Наверное, скоро выпишут.

-- Ну и как? -- армеец испытующе смотрит в мое лицо.

-- Что как?

-- Готов продолжить на Юго-Востоке?

Я отрицательно машу головой. Нет, я не готов продолжать на Юго-Востоке. Эта война, как я уже уяснил -- не для меня. Я там чужой. На лице мужчины написано разочарование, но, надо отдать ему должное, он не занимается уговорами, не сулит заманчивые перспективы или деньги. Он встает, сухо кивает на прощанье, уходит.


19.


И вот я вернулся.

Город не ждет меня, живет своей жизнью, абсолютно далекой от жизни города-призрака на Донбассе. Море огней, шум машин и люди везде: на улицах, в офисах, в метро. Они кажутся такой большой и огромной массой, как будто некто высосал их из других городов и весей пылесосом и высыпал в беспорядке здесь, в моём городе. Так что с непривычки, пробираясь по тротуарам в густой и текучей толпе, мне приходится искусно лавировать.

Однокомнатная квартира, которую я снимал, оказалась закрытой, и я потратил некоторое время на поиски хозяйки, чтобы попасть внутрь. Заплатил ей за съем жилья за последние два месяца, а ещё мысленно поблагодарил, что она не выкинула мои вещи и не пустила новых квартирантов. Ведь я исчез внезапно, без объяснений.

Внутри ничего не поменялось, только добавилось пыли, укутавшей мелкой белесой плёнкой мебель и одежду. Почистив покрывало на диване, я принял горизонтальное положение и задумался о том, чем бы стоило заняться.

Для начала следует поместить резюме на сайтах работодателей, позвонить знакомым, тем, кто меня еще помнит, а потом ждать. Ожидание -- тоже работа, кропотливая, нудная, выматывающая. Так мы ждали в засаде в Донецке в один из последних дней, перед тем, как меня ранили. Сидели в кушерях возле полуразрушенной пятиэтажки и ждали, когда появится корректировщик огня -- дом занимал удобное положение и был самым высоким на улице.

"Значит, придется ждать, -- думаю я. -- Всё равно деваться некуда".


Из старых знакомых на мой звонок откликается Василькевич.

Мы встречаемся с ней на улице. Ранняя осень. Деревья сбрасывают свой лиственный желто-зеленый наряд, но не торопятся с этим, а делают постепенно, как будто природа отмерила равные порции листьев, которые должны оказаться на земле. Благодаря этому, дворники не сильно утруждаются с уборкой.

-- Пойдем в кафе? -- предлагает Алёна.

-- Пойдем! -- соглашаюсь я, под вялое шуршание метлы.

В помещении бара-кафе тепло и уютно, мы пьем кофе.

-- Ну, рассказывай! -- беру инициативу в свои руки, -- что у вас новенького?

Алёна к моему удивлению ведет себя по-другому -- не так, как раньше. Будто за стенами банка она сбросила образ вечной девушки-хохотушки. Сегодня она не хохочет, она серьезна, и я даже ловлю в глазах её грустное выражение.

Это меня озадачивает.

-- Новенького? Всё по-старому, -- роняет она, размешивая сахар ложечкой. -- Ах, да, ты не знаешь, Ивана уволили по сокращению штатов.

-- Что, Кравчука? Не может быть!

-- Да, сократили. Недавно с ним разговаривала -- ищет работу. Но сам понимаешь, для топ-менеджеров найти подходящее место сложнее, чем нам с тобой.

-- Это верно! -- соглашаюсь с ней. В глубине души такой расклад меня не удивляет -- Кравчук всегда был амбициозным сукиным сыном, по сути, ничего собой не представляющим. Большие понты при никудышным багаже в башке.

Колокольчики радости поют в моей душе -- приятно сознавать, что твой враг повержен, хотя бы и временно. Теперь бы расквитаться с Лизкой за её вранье.

-- А что с Лизой? -- я интересуюсь, чтобы быть в курсе и разработать план мести.

-- С ней не очень хорошо, -- наклонив голову, замечает Василькевич.

-- Что так?

-- Короче, она такая ходила на УЗИ и с ребенком что-то не то. Требуется коррекция, иначе он будет инвалидом. Так что Лизка сейчас в трансе. Да, кстати, её нынешний хахаль Евгений Иванович, как услышал о проблемах, так сразу и свалил. Вот гад, прикинь?

-- Козёл! -- в замешательстве соглашаюсь я, после чего сижу неподвижно, оглушенный новостью.

У Лизы проблемы? Кто бы мог ожидать? Выходит, не всё так шоколадно в их мире, и жизнь хищников, пожирающих белковые тела, тоже не безмятежна. Они вынуждены страдать и терпеть, совсем как мы.

Итак, план мести придется отложить. Пожалуй, Лиза и без меня будет наказана. Но я не жалею Соснину, ведь именно она поспособствовала, чтобы жалость моя улетучилась, как дым. Именно она приложила руку, создав проблемы в моей личной жизни, а Кравчук создал проблемы на работе. Они, если говорить высокопарно, лишили меня воли к жизни и тогда я упал с моста.

Хорошо, что Донецк всё исправил.

-- А ты где пропадал? -- отрывает меня от раздумий Алёна.

Я пью полуостывший кофе, невкусный, безароматный, с ответом не тороплюсь.

-- Был в Египте, на Красном море. Поехал на экскурсию, а автобус, прикинь, попал в аварию. Ты же знаешь, как ездят эти безбашенные египтяне! Так вот, водила гнал без остановки, наверное, не выспался и мы слетели с дороги.

-- Да ты что! -- округляет глаза Василькевич.

-- Ага! Я сломал руку и ногу, а у других было и похуже.

-- Да! -- качает головой Алена с сочувствием. -- Надо было нам позвонить, мы бы к тебе приехали, навестили.

-- Незачем беспокоиться! -- тихо бормочу я.

-- Что ты говоришь? -- Алена наклоняется ко мне.

-- Не хотел беспокоить, -- говорю громче.

-- А-а, понятно...

Алёна допивает кофе, но я читаю в её глазах интерес. Мне кажется, она не очень верит в мою версию о египетском приключении, мне кажется, она что-то подозревает. С другой стороны, моё лицо стало смуглым, загорело, когда я был в Донбассе -- не отличишь от египетского загара, так что рассказ мой должен выглядеть правдоподобно.

-- Устроился?

Её вопрос звучит просто и бесхитростно, но я ищу скрытый подтекст.

-- Нет, в свободном поиске. Что ты так смотришь?

-- Думала, ты нашел работу. Ты ведь у нас был самым перспективным.

-- Я?

-- Конечно. Лизка потому тебя и выбрала, а не Ваню. Евгений Иванович у неё потом появился, уже после того, как ты уехал.

-- Погоди, кого она выбрала? Меня? -- я делаю паузу, старясь сообразить, о чем она говорит. Может я что-то упустил в своей прошлой жизни, чего-то не понял. -- Ты думаешь, я отец ребенка?

-- А кто же?

-- Мм... -- я нечленораздельно мычу, но воздерживаюсь от откровений.

Вот это поворот сюжета! Стоило уезжать на войну, чтобы вернувшись напороться на такое. Впрочем, решаю про себя встретиться с Лизой в ближайшее время. Надо развеять пустые домыслы в отношении меня, а поскольку их источником является Соснина, то и разговаривать надо в первую очередь с ней.

Нельзя сказать, что мнение Василькевич, Кравчука или Лизы меня сильно волнует. После того, что я видел в Донбассе, меня уже ничем не удивишь, не напугаешь, не обидишь. Я там выжил -- вот, что главное. Но... Распускать слухи, что я отец ребенка? Слухи опасны тем, что со временем превращаются в правду.

Я даже на миг представляю, как Соснина подаст на меня на алименты, затем суд, исполнительный лист. Однако тут же ограничиваю безудержную фантазию -- теперь есть генетическая экспертиза, она мне поможет.

Между тем Василькевич закрывает тему с отцовством и разрешает себе немного пофлиртовать.

-- Встречаешься с кем-нибудь? -- игриво допытывается она.

-- Пока нет, не до того было, -- бросаю опрометчиво и вдруг спохватываюсь, что Алёна начнёт подозревать меня в обмане, что она может задаться вопросом: если не девушками, то чем ты чувак занимался таким важным?

Но Василькевич относит мою реплику на счёт лечения после аварии: "Мол, не до того было -- пришлось лечиться". Меня устраивает её невнимательность.

-- Лечился, -- поясняю я, -- а что?

-- Да так, я пока временно свободна.

-- Ты? У тебя же был молодой человек, этот, как его Антон. Он работал... -- я делаю паузу, вспоминая.

-- В консалтинговой фирме. Но это в прошлом. Потом у меня был Игорь Сергеевич из Газпрома. Солидный такой дядька, состоятельный, хотя и постарше.

-- Постарше это насколько? -- осведомляюсь, зная, что для хищниц типа Алены возраст значения не имеет.

-- Ну, примерно на четвертак.

-- Такой старый?

-- Да ладно! -- пожимает плечами Василькевич. -- Зато богатый. Мне с ним было хорошо и моему пупсику тоже, -- пупсиком она звала своего сына Вову. -- Так что, замутим?

Она игриво улыбается, но мутить с Алёной мне не хочется.

-- Подумаю, -- неопределенно сообщаю я. -- Ты, кстати, не помнишь, у Лизы изменился номер?

-- Нет, не изменился -- тот же!

Во взгляде Василькевич читается обида. Она, глупенькая, вообразила, что я её бортанул и собираюсь вернуться к Сосниной. Если бы она знала, что между нами ничего нет. И никогда не было!


20.


В один из дождливых осенних дней набираюсь духу и звоню Сосниной. Лиза, к моему удивлению, отвечает сразу, точно ждёт звонка.

-- Лиза, -- говорю ей, -- это Данила Изотов.

-- Данила? Я знаю, что ты приехал.

Голос её звучит апатично, без эмоциональной окраски, как голос сильно уставшего человека или человека, которому всё равно. А может на неё так действует осень, нагоняя тоску и депрессию? Хотя нет, наверное, её настроение связано со здоровьем будущего ребенка, с возникшими проблемами. Мне же говорила об этом Василькевич, а я забыл.

-- Может, встретимся, пообщаемся? -- предлагаю ей, поскольку возникает мысль, что Лизе стоит развеяться. -- Как думаешь?

После небольшого молчания снова звучит безрадостный голос:

-- Нет, Данила, спасибо, но... я занята сейчас. И потом, придется приводить себя в порядок, а я разленилась в последнее время. Спасибо, Данил!

-- Как хочешь! -- уступчиво соглашаюсь я. -- Всё так же в банке?

-- Да. Скоро в декрет уйду, надоело всё. А ты давно приехал? Мне Алёнка рассказала, что вы виделись.

-- Попили кофе. А приехал я месяц назад... -- делаю паузу, и Лиза тоже молчит. Не знаю, как спросить её о ребенке -- почему она говорит всем, что я его отец. И говорит ли? -- Ты... у тебя от кого ребенок?

-- А что?

Решаю высказаться напрямую, без недомолвок.

-- Я от Алёны слышал, что ты всем говоришь будто он от меня, что мы с тобой...

В ответ долгое молчание.

Я представляю на губах её усмешку, циничную, наглую, которой она прикрывается как бронежилетом -- на ум невольно приходит сравнение, связанное с военной жизнью в Донецке. Сейчас она отбреет меня, поставит на место глупое белковое тело. Но Лиза говорит тихо и виновато:

-- Этот ребенок не от тебя, не волнуйся!

-- Хорошо! -- как дурак соглашаюсь я, и меня подмывает задать вопрос об отце, но я вовремя удерживаюсь. Мне до него нет дела, до этого папаши, кто бы тот ни был -- Кравчук или Евгений Иванович, главное, что Соснина признала правду -- ребенок не мой, и я не имею к нему никакого отношения. Теперь, когда расставлены точки над "и", я становлюсь добрым и щедрым, мне хочется отблагодарить Лизу, но пока не знаю, чем.

-- Ты точно не хочешь встретиться? А то смотри, посидим, попьём кофе.

-- Нет, мне теперь кофе нельзя. У меня много ограничений.

-- Ну, ты там не закисай! Хочешь, просто погуляем в парке, я слышал, что будущим мамам полезно гулять.

В трубке раздается негромкий смешок.

-- Ты хороший человек Данила. Спасибо тебе!

Закончив разговор, решаю, что обязательно вытащу Лизку на улицу -- нечего сидеть дома и смотреть на четыре стены.


И вот в один из солнечных ещё не холодных дней, мы идём с ней по парку. По бокам дорожек нападала листва, сухо, чистый воздух наполняет лёгкие свежестью. Под плащом у Лизы уже ясно обозначился круглый живот.

-- Слушай, -- обращаюсь я к ней, -- тут недалеко есть больница, хочу денег передать ребятам, они из Донбасса, лечатся там.

-- А ты откуда их знаешь? -- удивленно вскидывает бровь Лиза.

-- Лежали вместе, -- вру я наглым образом, -- когда руку сломал в Египте, попал к ним в палату.

-- А-а...-- протянула Соснина, -- ну если хочешь, пойдем.

Я вижу, что ей не хочется уходить из этого теплого солнечного парка, уже растерявшего листву, но ещё не утратившего своего летнего обаяния, однако она пересиливает себя.

Об этих ребятах я видел сюжет по телевизору: кто-то из них был серьезно ранен, некоторые лишились рук или ног, но они не выглядели неудачниками, людьми, проигравшими войну. И меня с необъяснимой силой тянуло к ним. Словно там, под огнем, я был настоящим человеком, не аморфным телом, хныкающим от любой проблемы, не офисным планктоном, озабоченным в каком ресторане спустить бабки или где потусоваться в летнем отпуске. Я понял именно там, что война создает особое братство из тех людей, которые ежеминутно рискуют жизнью и потому понимают её настоящую ценность.


Скептически прислушиваюсь к своим мыслям. Они кажутся мне, при некотором размышлении, немного высокопарными, пафосными, словно я выступаю на патриотическом митинге как заматерелый оратор-популист.

Война -- это плохо, вот, что важно, а не братство, не чувства, не ностальгия.


Возле больницы, куда мы добрались пешком, был разбит небольшой скверик. Пользуясь последними тёплыми днями, больные выползли наружу, расселись на скамейках, вели неторопливые беседы друг с другом. Повсюду мелькают светло-синие больничные халаты, кажущиеся издалека мелкими капельками дождя, стекающими с желтой листвы. Эти халаты вызывали у меня странные ассоциации с тем самым полем подсолнечника возле села Засечное, жёлтым полем, утонувшем в голубом небе.

Добровольцев из Донбасса я обнаруживаю сразу, едва мой взгляд запечатлевает открывшуюся картину. Два парня в больничных халатах -- один в инвалидной коляске без ноги, а второй с перевязанной рукой, висевшей на ремне, -- сидели неподалеку.

-- Вон они, -- показываю на них Лизе, и чтобы её не смущать, продолжаю, -- ты постой здесь, я сейчас с ними поздороваюсь и дам денег.

-- Нет, я с тобой! -- вдруг упрямится Соснина.

-- Ну, пойдем!

Мы подходим к парням, останавливаемся. Добровольцы с удивлением смотрят на меня, и я достаю деньги -- несколько тысячных бумажек, отдаю им с широкой улыбкой.

-- Выздоравливайте, хлопцы!

Мне хочется ещё что-то добавить такое тёплое, дружеское, искренне поддержать их, но внезапно у меня перехватывает горло от волнения, и я судорожно кашляю. Ополченцы берут деньги, всё так же удивленно глядя на меня и Лизу, и я вдруг с неудержимой силой чувствую, что меня тянет обратно в Донецк, на войну, что там моё место.

Мы отходим и встаём неподалеку.

-- Не знала, что ты у нас благотворитель, -- то ли насмешливо, то ли всерьез роняет Соснина, и я обнаруживаю на её губах опять ту же пренебрежительную усмешку, которая так меня всегда раздражала.

"Лиза возвращается к жизни, -- констатирую я. -- Хищники не скатываются до уровня белковых тел. Даже душевно раненые".

-- Просто захотелось помочь, -- говорю в своё оправдание, словно меня принуждают оправдываться в хороших поступках.

-- Мужики, достал!

Я оглядываюсь на громкий возглас и замечаю, что к ополченцам подходит третий, то же в больничном халате, с бутылкой водки в руке.

-- Может, и ему подкинешь бабок? -- насмешливо осведомляется Соснина.

Переступаю с ноги на ногу и не знаю, что предпринять. Однако мои сомнения рассеивает случайный больной, проходящий неподалеку. Увидев донецких бойцов, он реагирует весьма неожиданно:

-- Вот алканавты -- с утра пораньше!

-- А что каждый день закладывают? -- интересуется Лиза, иронично поглядывая на меня.

-- Как попали в больницу после аварии -- так и не просыхают.

-- Какой аварии? -- недоумеваю я. -- В Донецке?

-- Послушайте, молодой человек, откуда Донецк, причем тут Донецк? Это ремонтная бригада. Они работали в области на теплотрассе и, там у них ЧП приключилось по пьяни, вот и попали сюда.

-- Спасибо! -- я тихо бормочу, испытывая стыд за свой гуманитарный порыв, но Лизе ничего не объясняю. Она берёт меня под руку, и мы чинно удаляемся.

Когда отходим подальше, Соснина не выдерживает и прыскает:

-- Молодец Данила, хорошо помог Донбассу!

-- Ошибка вышла. Бывает! -- вздыхаю я и оглядываюсь. На скамейке воссоединившаяся тройка в больничных халатах вершил свой суд над бутылкой водки.


21.


В середине ноября пошёл первый снег. Он сыпал крупными мокрыми хлопьями, прилипал к одежде, к тротуарам и проводам. Под мокрым снегом еще тёплая земля хранила незамерзшие лужицы, в которые я пару раз опрометчиво ступал черными кожаными туфлями. Они, как водится, промокли, и я порадовался, что на новой работе поставил под тумбочку сменную обувь. Сегодня придётся переобуваться.

За это время я нашёл работу. Особо не напрягался -- забросил резюме в интернете на пару-тройку сайтов и получил подходящее предложение. Теперь занимаюсь транспортной логистикой в сетевой продуктовой компании. Доставка грузов, разгрузка. Обыкновенная работа.

Несколько раз у меня возникало желание позвонить Ане -- той девушке на велосипеде, написавшей на дверном стекле моего "Шевроле" свой номер губной помадой. Этот номер я сфотографировал и иногда поглядывал на размашистые красные цифры, просто так, от нечего делать.

Номер вёл меня к новой встрече, с которой обычно все закручивается, как закрутилось с Лизой, когда я начал с ней работать в одном офисе. Но тогда у меня были связаны руки. Теперь развязаны.

Мои пальцы тянуться к виртуальной клавиатуре на экране смартфона, начинают набирать цифры, но на середине пути останавливаются. Я не заканчиваю набор, потому что мне не хочется лишать себя такой возможности -- набирать неизвестный номер. Наберёшь цифры, а вдруг разочарование? Она может быть недоступна, поменять номер или откажется встречаться, или что-то ещё -- вариантов много.

Отодвигаю телефон в сторону.

За окном слышится шум -- это громко кричат рабочие на автокарах, переговаривающиеся между собой. Они подъезжают к открытым фурам, цепляют поддоны с грузом и перевозят их в глубину складов.

Деловитая суета должна радовать хозяйственный глаз нашего директора. По странному стечению обстоятельств, он похож на моего бывшего начальника -- Арсения Павловича. Такие же короткие руки и пальцы, такой же маленький и круглый. Зовут его Сергей Анатольевич. "Учись, Данила, -- любит повторять он, -- из тебя должен вырасти хороший логист".

Мне его призывы непонятны. Кто из меня должен получиться в конечном итоге я и сам не знаю, но точно не логист. Потому что заниматься этим делом до конца жизни мне не катит.

Мокрый снег прилипает к стеклу офиса на втором этаже склада, где я сижу, летит прямо в лица водителей автокаров, мешая работать. Глядя на эту картину, я озабоченно думаю, что снег может помешать разгрузке. Это досадно, поскольку нарушит мои планы, которые заключаются в том, чтобы забраться дома в кровать, включить телевизор и бездумно валяться, глядя очередной американский сериал. За окном валит снег, сыро и холодно, а я лежу в уютном тепле. Таким мне представляется окончание рабочего дня.


Лиза готовится рожать. Мы с ней периодически болтаем по телефону.

-- Данила, -- звонит она сегодня и восторженно сообщает, -- ты видел снег пошел?

-- Ага! Лучше бы не шёл.

-- Это еще почему?

-- Мешает разгружать товар.

-- Да ладно, не бурчи! Кстати, тебя тут одна девушка искала, на работу заходила -- мне Алёна сказала.

-- Девушка? -- у меня сразу возникает мысль об Ане. -- Но откуда...

Я не договариваю. Откуда Аня могла узнать, где я работаю? Она не знает мой телефон, ничего не знает о Банке. Она могла видеть только номер моей машины, хотя и это немало. Если у неё есть свои люди в силовых структурах, то всё остальное, я имею в виду фамилию, адрес проживания, место работы -- узнать пару пустяков.

"Вот как она меня нашла!" -- догадываюсь я.

-- Она что-нибудь говорила? Просила передать?

-- Да нет! Просто узнала, что ты уволился и всё.

-- Ясно! Я сам её найду, у меня есть телефон.

-- Окей, как скажешь.

Разговор этот мы ведём с утра. Вечером, когда я раздеваюсь дома, в своей квартире, меня ждёт сюрприз. Звучит дверной звонок и я, внутренне произнося: "Кого там черт несет?", открываю дверь и вижу... Передо мной стоит Оксана. Та самая, из села Засечное.

-- Ты что?.. Ты чего?.. -- я в первые мгновения не могу оправиться от изумления. -- Ты откуда?

На Оксане синий короткий пуховик, вязаная шапочка, матерчатые перчатки. Выглядит она скромно.

-- Данила, привет!

-- Привет, Оксана! -- я прихожу в себя. -- Проходи, проходи!

Она заходит и останавливается возле порога.

-- А я искала тебя, такая радая, шо нашла, -- сообщает девушка, приветливо улыбаясь.

-- Так это ты была в банке?

-- Да, ходила... Мне сказали твой адрес.

-- Ну да, они его знают.

Я не могу понять, зачем она приехала. Может за средствами для ополченцев, на восстановление разрушенных городов Новороссии? После фиаско в больнице, я отношусь к пожертвованиям настороженно. Но Оксану я знаю, она не мошенница.

-- Раздевайся! -- радушно предлагаю ей, -- пойдем чаю попьем.

Оксана раздевается, и я замечаю у неё такой же круглый живот, как и у Лизы. "Ба, -- мелькает мысль, -- этот год будет урожайным".

-- Вышла замуж? -- любопытствую я, намекая на беременность.

-- Не-а, -- Оксана качает головой, проходит на кухню.

Я иду следом, пытаюсь изобразить радушного хозяина: включаю электрочайник, достаю чашки и конфеты. Правда, за их состояние не могу поручиться, конфеты старые и покупал я их давно, не помню, когда.

-- А у тебя хорошо, -- замечает Оксана, оглядываясь, -- уютно.

В её голосе мне слышится напряжение. Она пьёт горячий чай, громко прихлебывает, откусывает крепкими зубами конфеты. Я решаю продолжить разговор.

-- Давно из Донецка?

-- Не, вчера приехала. Тут знакомых бачила, у них остановилась.

Оксана говорит привычным южнорусским говорком, сразу оживив в памяти мои военные приключения в Донбассе.

-- Ну и как там, в Донецке? -- допытываюсь я, -- Петра видела?

-- Там? Та порушили много, теперь робят, восстанавливают. А так -- ничего! Жить можно.

Про Петра она умалчивает.

-- А в Засечном? Дядька Никита жив? Мне Безручко говорил, что он был в погребе.

-- Ага, сховался и ничего ему не сделалось. Теперь по селу ходит героем -- немцев то отогнали. В селе пяток хат они разбомбили, живность погробили...

-- Каких немцев?

-- Це гвардейцы. Мы их немцами звали -- они с нами так балакали, як те немцы в войну, вроде мы второго сорту.

-- Понятно! -- говорю я, но меня интересует Пётр Безручко, что с ним, почему Оксана про него не говорит.

Словно уловив мой немой вопрос, девушка продолжает:

-- А Петра ранило. Я его в больнице выхаживала -- ногу ему оттяпали, вот так!

-- Но хоть жив остался?

-- Да, живет...

Оксана отводит взгляд.

-- Я вот зачем приехала. Дитё у меня будет. Твоё.

-- Что?

Поначалу слова Оксаны я воспринимаю как шутку, дурную и уже надоевшую. Опять ребенок и опять, якобы, от меня, точно я бык-производитель, способный осчастливить своим потомством любую встречную корову, словно я разбрасываю семя направо и налево. Данила -- сеятель и только!

-- Та це ж от тебя, -- роняет между тем Оксана, и я замечаю, что голос её становится твёрже, увереннее, требовательнее.

Где же та, робкая дивчина из села Засечное, какую я знал несколько месяцев назад? Куда она подевалась?

-- Хватило одного раза, шоб залететь, -- без смущения добавляет девушка, как бы отсекая мои сомнения.

-- И чего ты хочешь?

-- Хочу? Я хочу, чтоб ты на мне женился, чтоб у дитя был батька...

-- А ещё, чтобы я взял ипотеку, купил квартиру и потом содержал вас обоих?

Оксана ничего не говорит, но по её глазам я вижу, что с таким вариантом она согласна.

-- А если отец не я, а, допустим, Петр Безручко? -- сомневаюсь в своём скороспелом отцовстве.

-- Не, Данила, это ты. Точно ты!

Она произносит слова уверенно, с видом рыбака, которому попала на крючок большая толстая рыбина и как бы она не трепыхалась, а с крючка уже не соскочит. Я пугаюсь и, действительно, чувствую себя так, словно попался. Все вопросы о генетической экспертизе, о Петре и его возможном отцовстве застывают на языке. В голове пусто и туманно, а аргументы против, никак не извлекаются из недр рассудка.

Я думаю о другом.

Неужели Оксана из обыкновенного белкового тела превратилась в хищницу и разрушила мою теорию о том, что люди не меняются, что они не могут с легкостью превращаться из добрых в злых, а потом обратно. Мне казалось -- это не так просто, потому что жизнь не маскарад, где можно менять маски по своей прихоти и быть сначала Винни Пухом, а потом стать графом Дракулой. Такие метаморфозы происходят только в сказках.

"А если могут, почему тогда я не меняюсь?"

Но на этот вопрос не успеваю ответить -- меня упреждает Оксана.

-- Так шо? Мне нужен второй ключ, притащить сюда шмотки от земляков. Слышь, Данил? Ты заснул чи шо?

Я вяло показываю рукой на вешалку в прихожей, на которой висят запасные ключи. В голове неотвязно болтаются мысли: неужто это Оксана, неужели с ней мне предстоит жить свою жизнь и она моя вторая половина? Нет, полный бред, чушь!

Между тем с излишним оживлением Оксана поднимается, идёт в прихожую и оттуда жизнерадостно кричит:

-- Я завтра с утра приеду с вещами.

-- Окей, приезжай! -- потерянно бормочу я.


22.


Итак, я живу с Оксаной. Она, как и Лиза, готовится рожать, требует постоянного внимания, капризничает. Гляжу на неё, и вспоминаю Кравчука:

Я живу на чужой территории,

И домой невозможен побег...


По вечерам, возвращаясь домой, задираю голову и смотрю на свет, горящий в окнах квартиры и у меня нет чувства, что кто-то меня ждет, что я кому-то нужен. Хотя нет, Оксане нужны мои деньги. И только!

Кравчук был чертовски прав -- домой невозможен побег, потому что эта миссия невыполнима. Нет у меня дома, и бежать некуда. И опять связаны руки. И что бы я не делал, результат всегда очевиден... И бла, бла, бла. Не хочется думать о том, что я хронический неудачник. "Лузерство как способ существования" -- так можно озаглавить мою автобиографию, если я её когда-нибудь напишу.


Но надежды не оставляют меня, надежды на лучшую жизнь.

Видимо поэтому, втайне от Оксаны, я порываюсь набрать номер Ани, той девушки-велосипедистки, написавшей губной помадой свой телефонный номер. Порываюсь, но мои порывы никогда не доходят до конца, не пересекают красную запретную линию.

И всё же, однажды...

Набираю номер, слышу гудок, и у меня тревожно стучит сердце. Наконец, раздается голос Ани:

-- Кто это?

-- Это... -- я замираю, не знаю, как себя назвать, -- это тот водитель, который попросил номер у тебя. У светофора, помнишь?

-- Нет! -- без долгих раздумий отвечает девушка. -- Слушайте, не морочьте мне голову!

-- Это было весной. Я тебя чуть не задел дверцей машины, и ты меня обозвала "козлом".

-- А так это ты? И куда ты пропал?

-- Дела были, далеко отсюда, а теперь вот вернулся.

-- Сидел что ли? -- в голосе Ани слышен смешок.

Я смотрю на часы, они показывают семь часов вечера. Я ещё на работе, в своем складском офисе. Спрашиваю с затаенной надеждой:

-- Не хочешь встретиться?

Аня ни минуты не колеблется.

-- Давай через час в центре!

-- Я буду.

Отключаюсь и начинаю собираться.

На улице меня встречает легкий снежок, он сыплет под ноги, ложится мягким ковром, и я думаю, что меня ожидает новая встреча, которая расставит всё на свои места, ведь встречи для того и существуют -- расставлять всё по полочкам.

Итак, иду на свидание, сопровождаемый веселым посвистом ветра и впервые за долгое время чувствую себя свободным. Спускаюсь по лестнице со второго этажа, выхожу во двор и вижу, что на складе грузчики заканчивают погрузку, урчат автокары, звучат громкие голоса.

Думаю, с удовлетворением, что они тоже скоро будут свободными, только в другом смысле -- как-никак конец трудового дня. Мне кажется, что чувство свободы объединяет всех нас, и потому я иду и радуюсь.

Всё складывается неплохо -- я свободен, падают снежинки и мне больше ничего не надо. Пусть где-то там за синевой летящего снега живет коварная и несчастная Лиза, а на другом конце города в моей квартире сельская девушка Оксана. Я не знаю от кого у неё ребенок, может и не от меня вовсе. Но мне жалко это бестолковое существо, пытающееся превратиться в хищницу. Я радуюсь, что приютил и не выгнал её.

А ещё хорошо, что я жив и не утонул в реке, в своем "Шевроле", не сгинул в боях на просторах Донбасса, и теперь могу видеть этот падающий снег с тёмных небес, могу идти на свидание, засыпанный снегом. У белковых тел тоже есть радости, даже такие мелкие и ненавязчивые, как остаться в живых после всех передряг.

Бородатый классик политэкономии заметил, что жизнь есть способ существования белковых тел. Всего лишь способ, может даже и не один. Но сколько бы их ни было, этих способов существования, тот, о котором писал старик Энгельс, мне нравится больше всего.


Terra incognita (лат.) - неизвестная земля.

Пушкин А.С. - "Город пышный, город бедный".


60