С ней можно смеяться, можно куклами обмениваться, в прятки играть...
Она знает обо мне все.
Мама говорит папе: "Сегодня Люба придёт с Никитой". Я к ней, кричу: "А Женя придёт?".
- Если в комнате уберешься.
Тут я даже игрушки Ильки убираю. Все эти его конструкторы, машинки, самолётики... Глазеет на меня, не двинется с кровати.
- Дура, - говорит Илька. - Опять будете сюсюкаться.
Когда Женя приходит, я выношу игрушки в коридор. Здесь, на горке из обуви и пальто, мы строим домик для себя и пупсов. В коридоре тесно, зато Ильки нет.
У Жени серые глаза и золотые волосы. У Жени мизинец на руке совсем короткий, она часто плачет из-за этого. У Жени веснушки на носу.
Я тоже хочу и мизинец короткий, и глаза серые, и волосы золотые, и веснушки.
Она цепляет плед за гвозди и вешалки, опускает его вниз, и мы прячемся внутри. Женя нянчится со своей куклой, даёт ей красивое "франсуское" имя.
Мы часто ходим все вместе - мама, папа, тётя Люба и дядя Никита, я, Женя - в зоопарк, кино, цирк. Я помню, как мы по бортикам фонтанов бегали, как мороженое ели у клетки с дикими кошками, где совсем не видно было кошек, как на карете катались, которую везли две лохматые лошадки.
Когда Илька с нами ходит, всё плохо: дергает Женю за хвостик, называет "белой крысой". Он мороженое роняет, ревёт просто так, и ещё больно хватается за мои руки - так сильно сжимает, что остаются на запястье четыре синяка с одной стороны и один с другой.
Я его боюсь, он бьёт больно, но Женю я ему не даю, только она всё равно из-за слов его плачет. Хочется, чтобы Илька исчез.
Но исчезла Женя.
- Мама, а когда Женя придёт?
- Аля, я же говорила - Женя со своими родителями уехала в другой город. Ты бы подружилась с кем-нибудь, погулять выйди, из квартиры носа не высовываешь. Прицепилась к Евгении...
- Евгении?
- Не знаешь? Женя - это коротко, а полное имя - Евгения.
Евгения - звучит, как заклинание. Евгения - так хочется красивых кукол называть. Самое настоящее "франсуское" имя.
В тот же год, как Женя уехала, я пошла в первый класс. У школы моей яркий кирпичный фасад, нас - первоклашек - много, я всё высматриваю свою лучшую подругу. Не нахожу... Хорошо, что я теперь учусь; Илька в первый класс так и не пошёл.
Весь год мы читали книжки, играли на переменах в классики, бегали вокруг школы - а я ещё искала Женю. Конечно, у меня теперь новая подружка, но с ней не так интересно.
Только дома всё не так. Мама злится, кричит. Папа бесится, дома не ночует... Из нашей с Илькой комнаты не видно солнца и облаков, их заслоняют ящики на балконе - я даже не помню, когда его последний раз открывали.
Мне страшно, когда слышу, как ворошится ключ в дверном замке - идет кто-то, - я срываюсь с места, хочется спрятаться. Глупо, потому и не прячусь, но всегда начинаю бегать и что-то искать, пока дверь не откроется и не войдёт мама. Вот папу бояться не надо - он приходит домой вечером и сразу падает спать, ни о чем со мной и Илькой не разговаривает. Мне это нравится больше, чем мамины крики.
Школу свою я невзлюбила в пятом классе. Одноклассники изменились, а с подругой скучно стало. Учителя всегда чем-то недовольны; такие же жестокие, как и те, кого они учат.
Я тогда вспомнила о Евгении, стала писать на обороте каждой тетради о чём ей при встрече расскажу. Только не могла вспомнить, как она выглядит... Вроде, были у неё светлые волосы, платье зелёное... Но я точно помню - её звали Евгения.
В школе у меня ничего не получается - и мама злится. Лупит. Я утыкаюсь в угол, хотя меня никогда в угол не ставили. Я говорю себе, что это несправедливо, что я тут ну совсем не при чём... Но саму себя тяжело жалеть - хуже становится. Пусть Евгения пожалеет - она была моей лучшей подругой, она бы точно всё поняла.
И вот я придумываю, как она меня по спине гладит, говорит: "Не плачь, ты совсем не виновата".
Она легко меня успокаивает. В своём зеленом платье, с золотыми волосами... Вот только лицо никак не вспомнить. Я решила, что надо как-нибудь его придумать.
Родители стали говорить, что разведутся. Я боюсь. Кажется, будто темнеет потихоньку вокруг... Словно из углов выползает чёрная плесень.
Ещё Илька... Он вовсе перестал вставать с постели, кричит по ночам, хнычет. Говорить разучился - мычит. Тетя-врач, Белла Арнольдовна, сказала маме, что Ильке надо лекарства каждый день колоть, кормить насильно, худой слишком. Мама плачет, ночами сидит возле него.
А Ильке плевать. Он ничего не понимает.
В школе тоже темно. И совсем не интересно, чем занимаются одноклассники. Меня не обижают сильно - толкают иногда, по фамилии называют, всё. И так много тех, над которыми издеваться интереснее. Обо мне забыли, но это хорошо - лучше тишина, чем когда кричат.
Я все никак не могу ни вспомнить, ни придумать лицо Евгении. Грустно разговаривать с безликой подругой, хочется её увидеть.
Но как придумать лицо? Это сложнее, чем нарисовать в воображении руки или ноги. Я могу представить, как Евгения танцует, как идёт со мною в школу, как сидит на кровати и читает книгу - но вот лицо... Если и удается на миг представить, то она либо похожа на последнего человека, которого я видела, либо на какую-то мультяшную девушку. А хочется чего-то особенного, настоящего. Чтобы она была самой живой.
В конце весны на заднем дворе школы я увидела несколько старшеклассниц. Две стоят в стороне, а одна, самая красивая, в короткой юбке, уперла руки в бока и кричит: "Ну что, поняла теперь, или повторить?". Я только тут заметила ещё одну девушку - она стоит на коленях перед красивой.
"Целуй!" - красивая ткнула под нос плачущей яркую туфлю.
Я ушла. Тошнит от слез и крика, ненавижу, когда шумят.
О случившемся неделю в школе говорили - с возбужденными лицами, чуть ли не счастливыми. Я узнала только, что плачущая старшеклассница действительно поцеловала красивой туфлю, а та в ответ ударила её носком в лицо. Говорили, ударила до крови.
Я подумала о крови и в конце недели увидела лицо Евгении - такое же, как и лицо красивой старшеклассницы. Только бледное, с изморозью вен.
В следующем году на школу опустилась настоящая тьма. Я, кажется, смеялась иногда, порою беседовала, на уроках спала...
С тьмой школы я мирилась, но дома тьма становилась будто живой, мыслящей. И скандалы... жалко, что мои родители всё-таки не развелись.
- Ты не можешь даже толком о нём позаботиться, это из-за тебя Илька стал таким! - орёт отец на мать.
- Я ни в чём не виновата! Неужели ты даже не можешь меня пожалеть? - орёт мать на отца. - Я так устала!
Но и в этой тьме есть свет - Евгения. Она стоит за моей спиной и смотрит на всё с обаятельной насмешкой.
Евгении нипочём школьная тьма, тьма дома и моего страха. Она улыбается, говорит: "Ты и я - одно целое, и я за тебя буду стоять до конца".
- До конца? - переспрашиваю я. - То есть, до смерти?
"До моего исчезновения".
У неё много шуток на все случаи. Высмеивает меня, одноклассников, родителей... Рядом с ней я перестаю бояться, я попросту не замечаю тьмы.
В тот год, в мой седьмой класс, была красивая осень. Но осень ведь была всегда, она никуда не уходила, это я впервые заметила её красоту.
- Теперь осень - мой любимый месяц, - сказала я Евгении.
"Осень никуда не уходила", - повторила она. Я увидела, что её волосы такого же золотого цвета, что и листва, её глаза такого же зелёного цвета, что и листва, и её платье такого же красного цвета, что и листва.
"Я всегда была здесь, как и осень", - сказала Евгения.
Я хотела перебраться спать в коридор, только бы не в одной комнате с Илькой. Но мать разозлилась.
- Ты должна хотя бы помочь ухаживать за своим братом! Вдруг с ним ночью что-нибудь случится? Ты хотя бы услышишь! Он ведь сильно болеет.
- Хватит ему! - заплакала я. - Он всю жизнь болеет! Я тоже устала!
Она кричала, она меня била. А я сквозь слёзы смотрела на Евгению. Ей обидно, злится. Она единственная меня жалеет. Единственная заботится.
Когда родители ушли, я взяла подушку и отлупила Ильку - маленькая месть. Всё равно боли он почти не чувствует, хоть и любит причинять её другим.
Мать заставила меня за ним ухаживать - убирать, кормить, и самое противное - простыни менять. Я ещё, по её словам, радоваться чему-то должна была, как будто бы я удачливей этого беззаботного умалишенного.
А в городе осень. Тополя горят, земля жёлтая, на дырявом асфальте лужи, а в них - всполохи молний. Сквозь ящики и пыль, сквозь небольшой свободный уголок окна на балконе я смотрю на грозовое небо. Влюбляюсь - в красоту, в надежду, в мечты. Все сильнее влюбляюсь в осень и прошу - не знаю у кого - чтобы она не закончилась никогда.
Однажды Белла Арнольдовна, которая через день приходила к Ильке, позвала меня и показала большой шприц.
- Ты уже взрослая, - сказала, - хорошо, что ты помогаешь маме ухаживать за братом. А теперь давай покажу тебе, как делать уколы.
Она подняла руку мычащего от страха Ильки. Знаю - он не боли боится, а иглы. Ильку пугает лишь этот миг, он не может бояться того, что ещё не наступило.
- Тише. Сейчас я сделаю тебе укольчик, легче станет.
Илька и правда затих, перестал вращать глазами.
"Какая добрая женщина, - сказала Евгения. - Она ведь тебе нравится?"
- Очень.
Белла Арнольдовна набрала в шприц лекарство.
- Только внимательно смотри, чтобы не было воздуха, - сказала врач. - Это опасно.
- Опасно? - переспросила я.
- Ты ведь взрослая. Если будешь неосторожной, он может умереть.
"Умереть?" - переспросила Евгения.
Потому-то я, когда стала колоть Ильку, всё боялась набрать в шприц воздуха - порою даже выдавливала половину лекарства.
...Странный это был страх. Я не боялась случайности, я не верила в неё. Я боялась, что сделаю это, зная, что в итоге произойдет. Руки дрожали... Никаких мыслей. Они опасны. Только механика...
С Илькой непросто совладать. Особенно нельзя позволить ему схватить тебя за руки - иначе не отпустит, пока не побьёшь, а не побьёшь - так будет выкручивать до последнего. У меня постоянно запястья болели - синяк, укус, ушиб... Я ему исступленно мстила. Странно, что мама не ругала меня - кажется, она вообще перестала замечать, как я с ним обращаюсь. Как он со мной обращался, она тоже не замечала.
Я замерзала. Плесень в углу разрослась, добралась до моей постели; я просыпалась с приступами удушья. Чувствую - должна что-то сделать, пока не пришла зима.
"Это надо прекратить", - сказала Евгения.
- Надо. Но как?
"Пусть Илька перестанет мешать".
Евгения склонилась над постелью брата. Ильку она ненавидит даже сильнее, чем я.
- Как? Пока он болеет, отец с матерью не перестанут кричать. И я все ещё буду во всем виновата.
Я попросила увезти Ильку, но в ответ меня отлупили, хотела чаще разговаривать с родителями, но мы только ссорились, а если и говорили, то с таким трудом, словно бы перекрикивались через пласты земли...
А осень кончалась, листва опадала. Угасали закаты. Всё меньше веселилась и всё больше бесилась Евгения.
Я набирала лекарство, когда она сказала:
"Убей его".
Я уронила шприц.
Евгения прячется в темноте - лица не видно, как будто я до сих пор его не придумала.
"Просто набери воздух в шприц".
- Они узнают.
"Не узнают. Он всем надоел".
- Белла Арнольдовна...
"Она добрая, она поймет".
Но я отказалась - осторожно сделала Ильке укол.
Вот только Евгению не остановить. Снова и снова просит - говорит, что всё может быть иначе. Что осень кончается. И если я решусь...
"Убей его ".
Как она красива: огненно-рыжие волосы и золотые глаза. В простом зёленом платье. Она старше меня, выше меня. На ведьму похожа.
"Решись, сделай хоть что-нибудь. Скоро кончится осень".
Я набрала в шприц воздух, посмотрела на Ильку - тупо шлепает губами, пытается что-то изобразить.
Кто сказал, что сумасшедшие чисты? Никогда. У них уродливая душа. Он выламывает мне руки, когда ему удаётся приподняться, рвёт игрушки, что я приношу. Он вонзил в руку Беллы Арнольдовны осколок чашки. Он исцарапал матери лицо, когда та хотела его обнять.
Он никогда не был добрым, даже когда мог соображать. Сколько ночей я не спала, боясь, что он задушит меня? Он бы так и поступил, если бы не парализованные ноги. Сколько вещей он делает наперекор - понимая, что злит, что огорчает?..
"Скоро кончится осень".
- Но осень - это ещё не конец всего.
"Я есть осень, не сделаешь это - вместе с осенью уйду и я".
Я этого не переживу.
Ввела иглу и опустила до упора поршень.
Не оглядываясь, выскочила из комнаты, убежала в зал. Громко включила телевизор. Кружилось, как в калейдоскопе, слова смазывались, несвязное бормотание, назойливые мелодии.
...Никаких мыслей. Они опасны. Только механика...
Ворошится ключ в замке - входная дверь хлопнула.
- Аля, почему телевизор так громко? - спросил отец.
- Я музыку слушаю.
- Тише сделай.
Лёг спать, а я ушла на кухню.
Руки дрожат. Слёз нет, да и не грустно мне, просто страшно: так, как невозможно передать... Так, как невозможно вынести.
Ключ в двери снова повернулся - и я поняла, что до сих пор держу шприц. Выбросила в форточку, едва успела до того, как мать вошла.
- Что ты здесь делаешь? - спросила она.
- Чай. Я чай делаю.
- Что Илька? - Мать, не дождавшись ответа, кивнула на соседнюю комнату. - А он пришел?
- Папа уже вернулся.
Мать вышла. Я услышала, как она идет к моей комнате...
Уже нельзя не думать...
- Олег! Он не просыпается!
Евгения подошла ко мне.
"Осень кончилась".
Осень действительно кончилась.
Когда хоронили Ильку, пошёл первый снег. Я стояла над могилой, бросала вниз цветы. Они исчезают во тьме, но темна только могила: небо слепит белизной, земля белеет, лишь рыжие волосы Евгении развеваются на ветру.
- Теперь ты не уйдешь?
"Никогда".
- Тебе бы следовало заплакать, - сказал мне кто-то. Я поняла, что улыбаюсь.
Я попросила отца убрать ящики с балкона. Я распахнула окна, чтобы выморозить запах болезни. Я одела Евгению в свадебные тона.
- Теперь зима - мой любимый месяц.
"Зима никуда не уходила".
- И она больше никуда не уйдет.
Снег укрыл всё. И свет, затопивший мир, стёр последние пятна тьмы.
Однажды Белла Арнольдовна взяла меня за руку и отвела в коридор.
- Кое-кто хочет тебя увидеть, Аля.
- Но Евгения обидится, если я с ней не поиграю.
- Не беда, вы с ней всегда играете. Вот, посмотри, кто к нам пришёл.
В коридоре, с букетом роз, стоит полная девочка в зелёном платье. У неё простое лицо, плеяда веснушек. Испуганно оглядывается, вымученно улыбается. Шагнула ко мне.
- Привет, Аля, ты меня помнишь? - так тихо говорит, что не разобрать.
- Не помню.
- Я Женя. Мы часто играли в детстве.
- Не знаю. Но розы ты мне отдай.
Девочка протянула цветы.
- Выздоравливай, Аля.
- Я не болею.
- Родители хотят нас на природу вывезти, шашлыки пожарить. Плохо всё лето сидеть дома.