Аннотация: Этот рассказ появился благодаря мечте о море, которого я не видела уже несколько лет. Пальцы нажимали на клавиши, но вместо сухих щелчков я слышала шум прибоя. Надеюсь, прочитав рассказ, вы его тоже услышите.
Синяя курточка
Утром Океан был светлым и прозрачно-лазурным, ночью - черным. В хорошую погоду он нежился под лучами солнца и резвился с детишками: учил их плавать, поддерживая невидимыми руками их маленькие тельца, помогал строить песчаные замки, послушно пуская свои воды по аккуратно вырытым канальцам. Часто Океан ненароком, по неосторожности, разрушал эти хрупкие строения, созданные маленькими творцами. Глядя на руины, очередной малыш начинал плакать: слезы стекали по нежным щекам, срывались с подбородка и падали в лазурные воды. И, принимая в себя эти слезы, Океан думал о том, что и у него, и у людей одна суть - соленая вода. Разница лишь в том, что у людей она незаметно копится внутри, у Океана - снаружи.
В пасмурную, ветреную погоду Океану было одиноко. Он не любил это чувство и, стараясь подавить его, бесился и бушевал. Океан терял свою гармонию и превращался в шумного, капризного, неугомонного ребенка, топил пляжи и разбрасывал брызги. Плакал.
В такие дни Океан не подпускал к себе никого, даже свою мать.
Да, у Океана была мать. Совершенно обычная, скромная женщина - жительница одной из прибрежных деревень. К сожалению, она никогда не жила в величественных подводных замках, не бывала на затонувших пиратских суднах, полных сокровищ, не водила дружбы с русалками - словом, не знала она о том, сколько правды таится в бесчисленных легендах, придуманных человечеством за долгие годы попыток приручить своенравную стихию.
Ее звали Суфирь. Много лет назад она - тогда юная, едва окончившая училище, девушка - появилась на пороге сельской администрации с легкой дорожной сумкой, в боковом кармане которой хранилась небольшая, немного поблекшая фотография с надписью: "На память о детском доме". Староста рассматривал девушку долго и внимательно, после чего широко улыбнулся и заключил: "Да, хороша! - и, насупившись, продолжил. - Давай сюда бумаги". Так Суфирь поселилась на окраине деревни, в маленьком домике, из окна которого был виден океан. Вскоре она вступила в одну из рыболовных бригад и с того дня была неразлучна с переменчивой, глубокой синевой.
Время утекало. Каждая секунда, минута - а там и день - погостив на земле, исчезали. Наверное, стекались в Океан.
Каждое утро Суфирь поднималась ровно в пять утра. А уже в шесть главный бригадир Боман - все называли его просто "Заглавный" - добродушно улыбался ей из-под пышных усов и неизменно спрашивал:
- Ну что, мамаша, как сыночек сегодня? Порадует ли?
Суфирь улыбалась, и они вместе смотрели на покачивающуюся у пирса шаланду - гадали, богатым ли получится улов. При этом Суфирь молила про себя: "Пожалуйста, сыночка, пособи!" Океан шелестел в молчаливом согласии и где-то там, в глубине, гнал рыбу к берегам.
И часто, ой как часто бригаде Бомана везло: улов выдавался обильным, а сам день - спокойным, тихим и радостным, пронизанным солнцем, голубизной и незатейливыми шутками рыбаков. А еще его наполнял пряный аромат печеной картошки, которая неизменно появлялась на столе в перерывы, заставляя даже самых ретивых отвлечься от работы.
А в те редкие дни, когда сети выходили почти пустыми, Боман хмурился, теребил усы и угрюмо, исподлобья поглядывал на Суфирь. В один из перерывов он подходил к ней и говорил строго-строго, сгустив брови у переносицы:
- Э, Суфирь! Скажи-ка своему сыну Океану, что он с лихвой раскапризничал.
- Я говорила уже, да что толку! - с тяжелым вздохом отвечала женщина. - Не слушает он меня, совсем от рук отбился, неспокойный стал.
И с ласковой улыбкой добавляла:
- Растет. Пусть побалуется.
После этих слов Боман всегда выдерживал внушительную паузу: то ли любовался этой совершенно особенной, редкой для Суфири, улыбкой, то ли обдумывал истинное значение произнесенной фразы. А может, Заглавный вспоминал о своих детишках - о двух сорванцах, больше всего на свете любивших папу и играть в разбойников и - как это ни странно - ненавидевших рыбу. На минуту складка у переносицы расправлялась, а потом густые брови опять приподнимались и сердито сталкивались. Боман хмурился и говорил:
- Но ты все-таки попробуй! Скажи ему еще раз, - и, опустив глаза, добавлял. - Ну, это... Пожалуйста.
И Суфирь через бортик наклонялась к воде и что-то тихонько шептала.
Иногда в бригаде оказывались новички: летом было особенно много их - крепких молодых парней, приезжавших ради подработки и обучения из более мелких деревень. Часто случалось так, что они, видя странное поведение женщины, начинали смеяться над ней, крутили пальцем у виска или выкрикивали что-то очень обидное, что-то, от чего Суфирь чуть не плакала. Тогда Заглавный, с пунцовым от гнева лицом, отводил новичков в сторону, подальше от любопытных глаз, и что-то долго им говорил. Во время таких разговоров он никогда не повышал голоса, не грозил юнцам кулаком, однако молодые люди выходили от него бледные и понурые. Теряясь, краснея от стыда, они подходили к женщине по очереди и просили у нее прощения. Суфирь ласково трепала их по волосам и говорила:
- Бог простит.
В том, что Суфирь была матерью Океана, никто в деревне не сомневался. Все знали, что когда-то Океан был обычным мальчишкой, таким как и все мальчишки в деревне: озорным, бесшабашным, игривым. Люди помнили, как он, будучи еще совсем маленьким, носился на стареньком велосипеде - носился так, что старики хватались за головы и говорили: "Зачем ж так гонишь, очумелый! Расшибешься же вусмерть!" А он звонко смеялся и летел дальше на двухколесных крыльях, иногда нетерпеливо отбрасывая со лба непослушные черные вихры, которые так и лезли в глаза.
В деревне рассказывали, что мальчишке было семь, когда велосипед сломался. Долгое время он ходил мрачный и понурый, голубые глаза были полны мучительной тоски. Суфирь не знала, как отвлечь сына: на новый велосипед денег не было, да и выбраться в такой далекий и чужой город, где находился магазин, не представлялось возможным. Да и с прогулок ребенок часто приходил с новыми синяками или ссадинами, и мать постоянно боялась, что когда-нибудь он и в самом деле неудачно упадет и серьезно поранится. Поэтому, когда Боман предложил взять "этого мелкого сорванца" на рыбалку, Суфирь с радостью согласилась.
С тех пор мальчик часто бывал с матерью на шаланде. Боман радовался и приговаривал:
- Да! Правильно! Юнцов с малолетия надо приучать к океану. А то придет, бывало, порой - здоровый, крепкий парниша - такой, что радуешься и думаешь, что во, наконец, новые силы, новые, как говорится, возможности! Думаешь, рыбы в пять раз больше привезем, а оно это... выворачивает и крючит его на воде так, что мама не горюй!
- Верно! - серьезно заключал мальчик, и его голубые глаза лучились гордостью.
Бригада быстро освоилась с неожиданным пополнением, и ребенок из гостя превратился в "своего человека". Мальчик с энтузиазмом помогал натягивать сети, перебирать рыбу, чистил картошку и иногда мыл полы - в общем, изо всех сил старался быть полезным. За это его очень уважали. Кроме того, все заметили, что с новым участником команды жизнь на шаланде стала более искренней, веселой, а улов сильно увеличился. А в те редкие дни, когда мальчишка оставался дома, работа не спорилась, погода не ладилась, и рыба не шла. Тогда Заглавный удрученно вздыхал и спрашивал Суфирь:
- Ну что же ты, мать, так и не достала наш козырь из рукава?
А она пожимала плечами и вспоминала, как накануне опять пыталась наказать строптивого мальчишку за то, что до ночи сидел в холодной воде, не желая вылезать и не отзываясь на ее зов. "Да, он очень любит плавать, - думала Суфирь. - У него хорошо, очень хорошо получается, но это ведь не значит, что нужно сидеть в воде до посинения? А если кашель? Температура?" Она возвращалась под вечер, с беспокойством открывала входную дверь, а ее сын, радостный и здоровый, спрашивал:
- Ну что, мам, ты уже не сердишься? Я тогда пойду, окунусь.
И, не дожидаясь ответа, он со всех ног бежал в сторону воды, пронизанной удивительным мягким светом заката.
Почему-то в такие моменты она не хотела его останавливать. Даже кричать что-нибудь вдогонку казалось неправильным, кощунственным: а вдруг ее голос ненароком затопит и океан, и закат, и шум прибоя?
Те, кто помнит, рассказывали, что в тот день ни одна бригада не вышла на смену: океан был слишком неспокойным, волны поднимались, казалось, до самых облаков, и обрушивались на берег со злостным шипением и пеной. А некоторые до сих пор утверждают, что ветер тогда доносил со стороны воды неземные голоса, тихое, манящее пение.
Где-то около шести часов в учительской маленькой деревенской школы раздался звонок. Звонила Суфирь, спрашивала о своем сыне. Учительница сказала, что ребята после уроков всем классом отправились к кому-то в гости, праздновать день рождения. "Он скоро придет, Вы не волнуйтесь" - заверила женщина испуганную мать. Однако к вечеру мальчик не появился.
Океан бушевал всю ночь, разбрасывая брызги, всю ночь ветер доносил до слуха некоторых счастливцев нежные, зовущие голоса. Всю ночь деревня искала пропавшего ребенка. Всю ночь Суфирь бродила по улицам и выкрикивала одно-единственное имя, всю ночь тревожно сверкали глаза соседей и знакомых, а губы тихо шептали: "Нет, мы его не видели...". А утром...
А утром на берегу нашли смятую, наполовину занесенную песком синюю курточку.
Суфирь сжимала ее в руках, когда прибыли спасатели. Поиски вспарывали уже спокойную водную гладь, разрывали синеву, а отрывистые крики и указания заглушали шум набегающих на берег волн. Руки задрожали, когда кто-то из спасателей подошел к ней и произнес:
- Примите глубочайшие соболезнования. К сожалению, тела не нашли, но то, что он утонул, сомнению не подлежит.
- Нет! Вы ошибаетесь, - закричала женщина, и сведенные судорогой пальцы побелели. - Он жив, я точно знаю, он жив!
Суфирь не была на похоронах: не видела, как жители деревни опускали в яму пустой гробик, как засыпали его землей и ставили крест, как читали молитвы. Не она установила памятный венок на том месте, где была найдена синяя курточка - венок, который тоже вскоре был унесен океаном. Когда женщина узнала об этом, то воскликнула:
- Это знак! Я же говорила, мой мальчик жив! Он жив, жив, он там... Он стал Океаном! Все верно, он просто стал Океаном. Но я верну его однажды, обязательно верну, и мы вместе отправимся на рыбалку. А пока что я побуду матерью Океана! Да! Ничего не изменилось, просто теперь я мать Океана!
Она повторяла это, как заведенная. И прижимала к груди синюю курточку.
Говорят, синяя курточка до сих пор висит в шкафу одного маленького домика - почти рядом с окном, из которого можно увидеть Океан.
Говорят, Суфирь каждый день, возвратившись со смены, проходит мимо окна, даже не взглянув на красочный закат, пронизывающий воду удивительным мягким светом. Она открывает заветный шкафчик и долго гладит прохладную ткань. Тонкие пальцы скользят по швам, расправляют рукавчики и капюшон, оглаживают небольшую заплатку на предплечье.
Мать слышит, как в ответ благодарно шумит за окном прибой. Ей кажется, что в этом шуме звенит радостный детский голосок: "мама".
Ей кажется.
- Представляешь, кто-то когда-то сказал, что любовь - это океан. Вот бы вспомнить, кто это был, - задумчиво говорит Боман.
Суфирь молча кивает.
Смена подходит к концу. Заглавный хмурится, крутит усы и с беспокойством смотрит на небо.
- Ночью неспокойно на воде будет. Чует мое сердце, ой как неспокойно. Уже смотри - вон, какие волны поднялись. Надо бы сворачивать сети.
Суфирь молча кивает.
Ночью и впрямь будет сильнейший шторм.
На следующий день Суфирь не выходит на работу. И после этого бригада всю неделю гадает, что случилось с женщиной. Наконец, после долгих раздумий, Боман заключает:
- Как только высадимся на берег, пойдем к ней.
И, помолчав, добавляет с надеждой:
- Может, заболела.
Они стучат долго, но дверь остается закрытой. Кто-то уже снял шапку и стоит теперь с опущенной головой, кто-то плачет. Может быть, по его бритым щекам впервые в жизни течет соленая вода, которой много накопилось за долгие годы. Кто-то с надеждой смотрит на дверь, кто-то обреченно рассматривает закатные блики на воде.
Они уже собираются уходить, когда дверь вдруг распахивается. На пороге стоит голубоглазый мальчик. Лет одиннадцати, в синей курточке. Он смотрит на бригаду, а потом переводит взгляд на Океан, и с его губ срывается одно слово.
Слово, которое Суфирь всегда мечтала еще раз услышать.
