ШИЗОФРЕНИЯ. РАЗВИТИЕ. ДАЧНЫЙ ВАРИАНТ

Июнь, 7190 (1682).

Уф! Переехали. Наконец я в Преображенском! Летний дворец не такой большой как Кремлёвский, но мы тут одни. Нет большого официоза. Мне разрешили выходить и по территории дворца свободно бегать. Я даже на берег Яузы прорвался. Конечно, быстро догнали, привели обратно к матушке. Но та была в глубоком смятении. После моего "выздоровления" на пожаре Наталья Кирилловна больше не пыталась давить на меня и как-то управлять моим поведением. Только грустно сетовала на мое непослушание. Добавила ей обиды и Софья. Царевна в полной мере обыграла казнь Хованского. Теперь в Стрелецком приказе только её люди и сидят. От стременного полка никого в летний дворец не пустили, а для охраны дали роту Бутырского полка. Как будто не царское семейство выезжает, а послы или купцы от басурман.

Сам переезд занял всё время четверга от окончания заутреней и до обеда. Сначала долго рассаживались по возкам. Мне отдельный царский транспорт не дали, отправили по малолетству с матушкой и сестрой. Потом Никольской выбирались из Китай-города. Дальше, как я понял, пошли по Мясницкой и мимо каких-то вонючих озер выехали из Белого города. Поезд шел медленно, с большими задержками у каждых городских ворот. В общем, тряслись в дороге долго, часа три-четыре. В прошлой жизни я по Москве от Красной площади до Сокольников раза в два быстрее пешком доходил.

Из окон дребезжащего по бревенчатой мостовой возка я пытался разглядеть столичную жизнь. Зеленоватое стекло окон слегка смазывало картинку. Гарцевавший рядом солдат часто перекрывал обзор. Но, тем не менее, что-то мне удалось заметить. Народ, конечно, завидев царский поезд, прекращал свои дела, крестился и кланялся проезжающей кавалькаде. Впрочем, кланялись далеко не все. То и дело свистела нагайка - наша охрана разгоняла не особо проворных. Я заметил, как стрельцы, стоящие на краю Лубянской площади, там, где в моем мире был политехнический музей, завидев нас, подобрались и схватились за бердыши. Некоторые из них бесстыдно тыкали пальцем в мой возок и что-то кричали своим товарищам. Там же стояли какие-то лабазы и бомжеватого вида мужики таскали на подводы большие мешки.

Дома вдоль улиц были почти сплошь бревенчатые. От улицы дома часто отгораживались высокими палисадами, из-за которых не всегда можно было разглядеть дворовые постройки. В белом городе вдоль улиц лежали деревянные тротуары, а за Красными воротами мы спускались к будущей площади трёх вокзалов практически по проселочной дороге мимо пасущихся коз и валяющихся в лужах свиней.

Уже на выезде из белого города я начал уставать и скоро, к удовольствию матушки, прекратил поминутно выглядывать в окно. Подъезд к самому дворцу не помню - задремал. Последним воспоминанием была маленькая девчонка, пытавшаяся прутиком отогнать стаю гусей в сторону от царского поезда.

Приехали и даже обедню стоять не стали. Поели и все повалились спать. Сиеста русская, мать её! Тут я и утёк. Спать-то из-за небольшого передрыха в возке не хотелось совсем. Так что я тихонько встал и бочком, бочком протиснулся мимо прикорнувших в сенях слуг, мимо храпящих на лавках в большой комнате Андрея Матвеева и Артемона Головина, через служебный переход спустился в подклет и оттуда выбрался на улицу.

Любимая резиденция матушки снаружи мне понравилась. Ничего так дворец на высоком холме, под синей металлической крышей. Весь из себя деревянный выгнулся он буквой Г, углом на северо-восток. Дворец состоял из пяти отдельных теремов, сблоченных подобием таунхауса с отдельными крыльцами и раскатами. Террасами он огибал красивую пятикупольную церковь. Кругом были леса да сады. Небольшой открытый косогор на севере, за большой избой, которая, как я узнал позже, именовалась "хороминой" и была чем-то вроде первого русского театра, спускался к ручью, впадающему в Яузу. К западу от дворца, за церковью до прудов стояли хозяйственные постройки и избы Преображенского. От царской резиденции их отделял небольшой пустырь. Преображенское своими двумя улицами доставало до будущей Стромынки, и от начинавшегося сада его отделяла широкая дорога к дворцу и небольшой забор. Сад занимал весь угол между дорогой и рекой. За Яузой, такой не похожей на привычный мне канал, начинались поля и перелески.

Выбравшись из подклета напротив церкви, я первым делом обогнул дворец с севера, и оврагом спустился к реке. На дворе у ворот немного народа таки было - солдаты, какие-то дворовые слуги, встречаться с ними не хотелось. Прошел по берегу до начавшегося за плесом сада. Я наслаждался летним ветерком, теплым солнцем и неожиданной свободой. Это совсем не походило на моё путешествие по дворцу в день смуты и на, вспоминаемыми памятью Петра, царские выходы на богомолье или поездки на охоту вместе с государем Алексеем Михайловичем. Всегда царя или царевича сопровождал кто-нибудь: мамки, дядьки, стрельцы и ближние люди. А здесь я неожиданно оказался наедине с рекой и ветром. После московской духоты и, что скрывать, смрада, я не мог надышаться свежим воздухом. С радостью я ступал по мягкой, молодой траве, слышал жужжание пчёл и пение птиц. Даже тесная одежда с неудобными длинными рукавами не казалась мне такой удушающей, как в Москве.

Дойдя до сада, я встретил работавших там крестьян - они собирали ветки, валили сухие деревья. Государя они во мне не признали. Я показался ещё одним из барчуков - молодых дворян или сынов боярских, приехавших вместе с младшим царём. Я пытался вглядываться в их лица, чтобы лучше разглядеть, как выглядели простые люди, и лучше понять их, но те лишь в некотором смущении отворачивались. Нет, когда я подходил ближе, они прекращали свои занятия, кланялись, но никак не обращались ко мне, и сразу принимались за прерванную работу, как только я проходил дальше.

Лица крестьян не показались мне ни отталкивающими, ни притягательными. Обычные лица людей выполнявших подневольную работу - совсем, как и в моем мире. Разве только все мужики были бородаты, а женщины в платках. А так - обычные работники на ленинском субботнике в парке. Вот одежда их сильно отличалась от виденной мной и в этом, и в том мире. Ярких цветов не было. Простые шароварного вида штаны, рубахи навыпуск и войлочные шапки - вот и всё для мужчин. Фактура на первый взгляд как у плотной мешковины из моего детства. Женщины были в сарафанах до пят и каких-то жилетках. Мужики носили сапоги, лаптей я не увидел, а женскую обувь разглядеть за долгими подолами и высокой травой не было возможности.

Ко мне подошел высокий, богатырского вида, чернобородый крестьянин. Борода его горизонтально лежала на необъятном пузе. В руках его было что-то типа нагайки. "Ага, похоже, бригадир, или по-местному - староста". Его рубаха выглядела чище и богаче - с вышивкой и даже каким-то намёком на окрас. Он снял шапку, поклонился и пророкотал:

- Доброго здоровья тебе, барин!

Я кивнул, отвечать замешкался.

- Не скажешь ли, здесь ли ужо государь? Я, чай, ты из ближних его робяток будешь.

- Здесь. - Решил не раскрывать своего имени. - А скажи ...

- Пахом - услужливо вставил староста.

- Скажи, Пахом, чего вы тут делаете, - я показал на мужиков с лицами, завернутыми в платки и грузящих тяжёлые колоды на телеги.

- Так, барин, тутыть сад царский прибираем да, вот Тихон Митрич, дьяк теремной, наказал свезть колоды пчелиные. Больно пчёлы злы, ащо пожалят государя.

Говоря, это он нависал надо мной как большая живая башня. Я хотел ещё что-нибудь спросить, но не успел. За спиной раздался конский топот и к нам подлетел Пётр Голицын, недавно пожалованный спальником. Он резво соскочил с коня и бросился ко мне.

- Государь! Слава богу, жив! Изволь, Пётр Алексеевич, быть во дворец. Матушка, Наталия Кирилловна, тебя кличет.

Я поморщился. Быстро же нашли они меня. Пахом, как услыхал, что разговаривал с царём, стал белее мела и бухнулся на колени. Прочие крестьяне, увидев коленопреклоненного старосту, тоже посрывали шапки и попадали на землю.

- Ты пошто здеся! Как ты, смерд, посмел с государем говорить! - Это мой тёзка уже старосте кричать стал. Замахнулся и оттянул того вдоль широченной спины. Из-за черных косм на стольника с ненавистью зыркнули глаза крестьянина. Видно Голицын это тоже заметил и ещё раз замахнулся нагайкой.

Возможно, если бы царь не дулся на меня и не отсиживался в глубине сознания, то я смог бы спокойно перенести незаслуженное избиение Пахома - мало ли холопов порют, на то они и холопы. Но мое советское воспитание всё-таки дало себя знать и я, не раздумывая, бросился заслонять от удара невиновного. Стольник в последний момент остановил свою руку, а то так бы прилетело и мне. Он испуганно и с удивлением посмотрел на меня. Я понял, что повёл себя не по-царски, но отступать было поздно:

- Стой! Не вини Пахома, то я его спрашивал. - Обернулся к крестьянам - Подите, работайте далее. Айда, Петр Алексеевич, коли матушка зовёт. Вон и кравчий мой спешит. - От дворца, опережая метров на пятьдесят толпу прочих дядек и мамок, спускался Борис Алексеевич Голицын.

Князь, спустившись к нам на берег Яузы, по ошарашенному виду брата понял, что я что-то учудил, не соответствующее времени. Он отдышался, отёр рукавом пот с лица и сказал:

- Уф, ну и силён ты, Пётр Алексеевич, тайно бегать. Как сумел-то мимо Матвеева с Головиным пройти-то?

Я посмотрел на Апраксина, потом на кравчего. Посчитал, что спальнику будет достаточно уже удивляться несуразностям моего поведения, и попросил его:

- Пётр Алексеевич, уведи всех этих дворовых, да скачи к крыльцу - сообщи матушке, что сыскали царя. Скажи, что буду вскоре у неё, только с князем вот перемолвлюсь.

Тот посмотрел на меня, кивнул, вскочил в седло и поскакал на перехват пылящей толпы мамок и дядек. Молодой Голицын остановился перед ними, крича, чтобы вертались. Те притормозили, но возвращаться не стали.

Дождавшись, когда вокруг нас не останется чужих ушей, Майор сказал:

- Ну, что набегался, Дима? Думать-то когда начнешь, перед тем, что делаешь? Устроиться не успели, уже скандал - царь пропал! Не уследили! Опять кравчий виноват, догляда за спальниками нет. Спальники на измену присели, не знают, как вину загладить.

- Да, ладно, подумаешь, князь! Ну, сбежал, ну пошалил, мне ведь десять лет. Должно же у ребёнка быть детство?

- Ты - царь, а мать волнуется, вдруг подсылы Софьины тебя побьют или скрадут. Не всё надо позволять носителю делать.

- Я и не всё позволяю, - и пристально посмотрел на него.

Голицын видно вспомнил взгляд Пётр после его выговора мне с месяц назад и тему непослушания развивать дальше не стал. Я продолжил:

- Не хочу я под домашним арестом сидеть! Царице, да и всем другим, придётся с этим смириться.

Мы пошли не спеша обратно в терем. По дороге я рассказал, как уходил и что видел.

Борис Голицын долго ругался, когда я закончил. Потом резюмировал:

- Мы здесь как вошь на ладони. Пожелает Софья - хлопнут на раз. Надо, государь, выбивать деньгу - строить заплот надежный, да вышки по углам.

- Ага, Майор, и проволочку по заплоту пустить под напряжением, и ребят с калашами на вышки.

- А чё, есть уже такое богатство? Так я завсегда согласный - усмехнулся кравчий. - Только я серьёзно, у меня два десятка верных холопов воинских набрано, ну, парочку из них ты уже встречал, так было бы мне спокойнее, если бы они все подходы к охраняемому объекту контролировали.

- Да ладно, князь, надо пока на миролюбии Софьи и моей молодости играть. Люд разбойный и лихой охрана отобьёт, а от московского войска можно только войском и спастись. Пока я малолетка и потехами своими не опасен, никто трогать не будет. А дальше чё загадывать? Бог не выдаст, свинья не съест! Прорвёмся. Однако, ты больше не пропадай и меня без известий не томи, то как-то без общей картины я весьма беспокойным становлюсь. А уж каким беспокойным Пётр бывает - просто жуть.

- А чё тебе нервничать, Дима? - Он рискнул опять назвать меня тайным именем. - Царское дело - оно телячье: поел, наделал и жди, когда за тобой уберут!

- Блин! С таким чувством юмора и Петрушиной злопамятностью, не быть тебе, Майор, генералом.

- Ха! А можно сразу фельдмаршалом, государь?

- Можно, но посмертно!

Он внимательно посмотрел на меня. Лицо смеётся, а глаза такие добрые-добрые, жаль только что "патроны кончились". Всё тестирует меня, как я хорошо носителя контролирую, и не боится пикировки с самодержцем. А он ведь практически единственная связь у нас с местной верхушкой. Из больших родов мало, кто в Преображенском быть захочет. Поэтому смиримся пока с его подначками и просто запомним. "Мстить" будем потом.

А пока шли и обсуждали устройство дворца, и как его Голицын думает приспособить к охране.

В самом дворце три этажа, если считать подклет. Ну, а так, по нормальному, жилых только два. На верхнем располагались жилые покои, ниже были публичные горницы и передние, а подклет традиционно был местом прибежища слуг и приживал. Что интересно, на спальном уровне печей я не увидел, а внизу стояли украшенные изразцами голландки. Покои отапливались хитрой системой воздуховодов, идущих от нижних печей. Внутри помещения были украшены, но не везде так богато, как в Кремле. Часто стены и потолок были отделаны сукном, а не кожей или парчой. Картин тоже было негусто, лишь редкие парсуны старцев да монахинь по проёмам.

Матушка заняла свои обычные, угловые покои, где ранее мы с ней всегда жили. Новый, царский статус позволил поселиться мне отдельно, в больших южных палатах покойного батюшки. Окна из моей спальни и малого кабинета выходили на Яузу и сад, а окна ещё одной комнаты на Преображенское. Ниже уровнем располагались большой кабинет, трапезная и просторная передняя, где один выход вёл на царское крыльцо, а другой в сени и переходы к другим теремам. У Натальи Кирилловны, как рассказал Борис, и как я помнил памятью носителя, комнат было числом больше, но площадью меньше. Наташу поселили вместе с матерью. А её мамки и няньки жили рядом, в соседнем тереме. Слуги и другие жильцы-приживалы традиционно облюбовали подклет. Еще два терема, где раньше останавливались царевичи и царевны от первой жены, стояли впусте. Между большинством помещений дворца были сени, какие-то чуланчики и тёмные комнаты, заставленные сундуками. Мыльни здесь пристроенной к жилым комнатам не было. "Надо будет душевую веранду сделать - навесик и полотняные стены. Можно, конечно, и стоя на травке обливаться, но не поймут бояре, коли узрят царя шастающим голышом по двору".

По скрипучим ступеням мы поднялись в большую горницу. Там меня ждал Тихон и, как ни странно, Наташка. Я думал, она всё ещё спит с дороги. Царевна, хромая, подошла.

- Петруша, ты где пропадал? Матушка встала, не почивает, тебя спрашивает.

- В саду я был и двор смотрел.

- А есть сад?

- Есть, сестрица и большой. Больше чем кремлёвский. Прямо до самой Яузы.

- Пошли, матушку уговоришь отпустить меня в саду погулять!

Я взял её за руку и попросил Тихона вести нас.

- Ой, братец, не беги так шибко! Не поспеваю я.

- Болит ещё нога-то?

- Болит, но уже не так сильно, как ранее.

- И как тебе удалось так точно попасть? Прямо по глазу заехала Никитке Хрущеву. Он теперь на всю жизнь кривой останется.

Я посмотрел на девчушку. Сестра в ответ мне лукаво улыбнулась.

- Ой, не спрашивай меня, Петруша, как! Наверное, богородица меня направила прямо в одеяло-то. Как всё-таки ты славно придумал, его натянуть! Я уже и с жизнью простилась. - Притянула меня поближе и зашептала в ухо. - Я в детстве прыжками с вышки занималась.

Я так же тихо ответил Наташе:

- Лидочка, я ведь совсем не думал, когда за покрывало схватился. Будто кто-то подтолкнул меня. Если бы думал, то, наверное, не решился на такую авантюру. Как девочке поспасть в такой маленький кусок материи с десяти метров.

- С десяти? Димка, там и семи-то не было. Тебе со страху и от роста носителя показалось! - она немного помолчала. - И впредь не называй меня, пожалуйста, Лидой! Нет её больше! То есть, без Наташи нет.

- Хорошо, сестрица! - Я осторожно сжал её ладошку.

Мы шли за слугой уже по половине царицы. Какие-то бабки-приживалки из тёмных углов шушуканьем провожали нас. За нами, отставая метра на два-три, топал мой кравчий с Прасковьей Ромодановской - главной мамкой сестры. Ну вот, Тихон, идущий впереди нас, распахнул дверь, и мы вошли в спальню к матушке. Государыня сидела у окна вместе с двумя старыми боярынями. Все женщины, несмотря на лето, были в телогреях и накинутых на них летниках. Вся одежда была из хорошей плотной ткани с росписью серебряными узорами. Головы были под богатыми, усыпанными жемчугами киками. Мы поклонились матушке, а боярыни поклонились мне.

- Поздорову ли матушка? - первым спросил я.

- Поздорову, Петруша, поздорову - ответила царица - Что же ты, сынок, убёг один, да на речку? Ужель пристало это государю?

- Душно мне, матушка, в тереме. Да и Данила сказывал, что свежие ветры и солнце полезны мне будут. - Решил не тянуть и, сделав голос пожалостливей, сказал: - разреши нам, матушка, с сестрицей в саду гуляти. Пусть и мамки Наташины с нами будут, и кто из моих стольников.

Наталья Кирилловна вгляделась в меня. "Блин! А Пётр всё ещё дуется на меня, не помогает!" - испугался я того, что сделал что-то не так. Хотя я уже делал много чего не так за последнюю седмицу. Царица устало вздохнула и дала своё дозволение гулять детям в саду, но только не одним, и не убегать.

***

Мы с Наташей облюбовали небольшую поляну на берегу реки у места, где начинался небольшой пруд. Нам поставили шатёр и принесли два раскладных парусиновых креслица. Теперь почти каждый день при хорошей погоде мы гуляли по саду и останавливались посидеть у шатра. Сопровождавшие нас Наташины мамки и мои стольники не с первого раза, но приучились быть в стороне и не нарушать нашего уединения. Им тоже сделали навесик от солнца и поставили скамьи.

2

- О чём думаешь, Петруша?

- Да вот представил, что сейчас шашлычок будет готов и мы его под водочку, да на природе... Да помидорчиков бы...

- Помидорчиков? Это тебе у Черкасских надобно просить. Соня Шереметева сказывала, что была на днях у них с маменькой в Останкино. Так боярыня Авдотья похвалялась чудным цветком с дивным ароматом под названием "Томаталь". Боярину Михаилу Алегуковичу голландские купцы в прошлом годе семена привезли и те в теплицах добрые всходы дали.

Я удивлённо посмотрел на Ли.. Наташу. Цветок "Томаталь"? Вспомнил происхождение Черкасских и не удержался:

- А что татарские мурзы тут помидоры нюхают? Курить не пробовали?

- Не ёрничай, братец, плоды томата пока считаются ядовитыми и как еда рассматриваются только отравителями.

Я посмотрел на наших "надсмотрщиков". Андрея не увидел. Подозвал новоназначенного стольника Никиту.

- Великий государь? - склонился тот в поклоне.

- Слушай Никита, а знаешь ли ты, где пропадает Андрей Черкасский, помнится утре он был на забаве.

Стольник, немного подумав, сказал.

- Ты ж его, Пётр Алексеевич, отправил в Москву за пороховым зельем.

"Точно"- я вспомнил, что обещали царю стрельбу пушечки показать, и я отправил хитрого татарина, выбить доброго качеством пороха. В прошлый раз для мушкетиков дали какой-то гнилой, который горел, шипел, но не взрывался.

- Ты съезди в Останкино до Черкасских, да прознай, не даст ли мне боярин плодов, что у него в садах на цветке Томаталь растут. Только зелены не бери, бери жёлты али красны.

- Прости, великий государь, не вели казнить, не расслышал, как светок сей ты назвал.

- Томаталь!

- Домададь?

- ТОМАТАЛЬ! Дурачина!

- Не гневайся, государь, исполню все, как велишь.

- А как я велю? Повтори!

- Чему вторить то, Пётр Алексеевич?

- Чего велю тебе, то и повтори.

- А чего ты велишь?

Я постепенно начал закипать от такой тупизны. Спасало только то, что фамилии знатная у него была - Хрущёв. Не столь знатная для Москвы, сколько для всякого попаданца. А то Высоцкого здесь не поймут, до Калашникова как до Пекина раком, но вот "замочить Хрущева" я теперь точно смогу. И пусть этот Хрущёв - симпатичный парень с типично рязанским лицом, а не лысый и толстый партийный вождь, но для "красоты попадания" хоть одно дело сделать надо. Что зря я его из дворян в стольники поднял? Подумал: "Интересно, а если все, кого планировали вселить, по одному Хрущеву завалят, то, сколько тех на Москве останется. Вроде у его отца - думского дворянина Федьки Хрущева только один сын был, всё дочки, в основном, и дочки".

Я ещё несколько минут пытался добиться понимания стольника куда идти и что спросить. Упарился! В это время к нам подошли князь Борис Голицын и мой наставник Никита Зотов. И почти в один голос поздоровались:

- Здоровья тебе, Пётр Алексеевич! Здоровья и тебе, царевна!

- Здравствуй и ты, князь Борис Алексеевич, и ты, учитель мой!

Майор посмотрел на стоящего рядом стольника. Сегодня мы, наконец, собрались определиться с дальнейшими планами. А то всё забегут, поздороваются и снова исчезнут из дворца. Или к матушке засядут - не дождёшься. Я отослал Никиту исполнять поручение и остался сидеть, ибо "негоже самодержцу вставать навстречу своим холопам". Голицын спросил:

- Чего Пётр, надумал мочить кукурузника? Так сперва надо песню спеть, потом чертёж нарисовать!

- Да ладно, пускай живёт. Я чай, не тупее многих парнишка, зато каков красавец! Чистый, незапятнанный русский генофонд.

- Ты бы, государь, следил бы за речью своей! - затянул известную песню Голицын - Не ровен час кто услышит.

Я оглянулся - мамки и стольники сидели на лавках довольно далеко, в тени сада и к разговору не прислушивались. Воинские холопы кравчего сами принесли лавку. Голицын и Зотов сразу пристроились на ней.

- А не всё ли равно теперь, Вадим? - спросил Майора Учитель. - И так уже завернули всю историю в новое русло. Я пять лет каждый свой шаг выверял, каждое действие не раз обдумывал, чтобы воздействие на политику было минимальным. А сейчас всё кувырком пошло - всю хованщину в один месяц уложили. Вот скажи, Дима, зачем ты к стрельцам выбегал? А если бы убили тебя? Зачем Наташку прыгать заставлял? Лестницу-то уже несли. А если бы она убилась?

При этих словах Наташка вздрогнула.

- Нет, Учитель, не успели бы они с лестницей. Я прыгала, когда дверь уже гореть начала. Хорошо Прохор, царствие ему небесное, - мы все перекрестились - лавкой окно высадил, да потом дверь держал, да постелью щели от дыма затыкал. Так что не вини брата - он всё правильно сделал.

- Да, Олег, ты зря Дмитрия обвиняешь, - майор помолчал немного - Знаешь же, что я никогда бы не стал этот "планктон" защищать. Но тут немного другое.

Голицын даже не взглянул на меня, хотя говорил обо мне в третьем лице. Учитель, что-то хотел ему возразить, но тот остановил его жестом.

- Но всё, вроде, сложилось удачно - все спасены, мы в Преображенском, а Софья сейчас сама вынуждена умиротворять стрельцов. Хованского они конечно на копья подняли, но дух его, его идеи ещё живы и недовольство тлеет. Трудновато Шакловитому будет гайки затягивать. Главное теперь Пётр народу показался как государь, а не ребенок. Ты, Дима, не обольщайся, что намедни площадь распропагандировал. Убивали-то Хованского мои люди, а стрельцы просто не вмешивались. Но и ладно. Теперь выжившие благодаря тебе подсылы будут укреплять царский имидж в надворной пехоте. Тут и пожар тоже в струю был. Царь сестру спас, да поджигателей на чистую воду вывел. Это и сделаем одной из тем. Нам важно, чтобы за те семь лет, что остались до совершеннолетия Петра, укрепилась у всех мысль, что правление Софьи - это временно, пока истинный государь мал.

- Ну а как Софья испугается и решится на переворот? - не сдавался Зотов - Сам ведь знаешь, тут не Троицкий монастырь - крепких стен нет. Поднимут Милославские стрельцов, и убежать не успеем.

- Не стенами крепость сильна, а воинами! Что-то кремлевские стены не спасли Матвеева. Помнишь, как он говорил, что не пустит бунтовщиков к царям? У меня верных людей мало-мало есть. Задержать и увести государя в Троицу всегда сумеем.

Он пожевал губами, огладил бороду и продолжил.

- Но и это не главное. Главное нам надо гвардию для Петра набрать и хотя бы с тысячу человек обучить да вооружить чем нибудь скорострельным и дальнобойным. Я вот сделал проект гвардейского корпуса и думаю надо начать собирать первых потешных солдат. Первый год можно человек двадцать из более знатных семей - из них хоть треть будет толковых. Потом года через два можно набрать ещё человек семьдесят. Первый курс будет у второго командирами отделений. Третий курс будет еще больше и у него командирами отделений будет второй курс, а первый будем учить на следующий уровень - взвод-рота. Ну и так далее. Потом солдат из простого люда наберём, и через семь лет будет два-три полка на голову превосходящее любые стрелецкие или солдатские. С князем Василием я договорился - из казны будут царю выделять на потехи тысячу рублей в год, да матушке ещё тысяч пять на содержание дворца.

- Подожди, Борис Алексеевич, ты дай мне проект для начала прочитать.

- Пётр, ты, что его править будешь? - насмешливо спросил Майор

- Посмотрим. По крайней мере, прочитаю. У тебя конечно специфического опыта больше всех, кто сюда попал. - Голицын удовлетворенно кивнул. - Но я на слух плохо воспринимаю. Да и указ подписывать мне же надо.

Мой собеседник поморщился, но согласился. Я пока из беседы не понял, кто будет учить первый курс - неужели сам князь. Как без местных специалистов обойтись?

- Учитель, а ведь мы хотели школу по такой же схеме разворачивать, не так ли? - обратился я к Зотову.

- Нет, государь, не по такой же. По подобной, по близкой, но отличия будут. Нам надо закладываться первоначально на два потока - педагогический и реальный. В одном будем учить будущих учителей, а во втором будущих инженеров и мастеров. Фундаментальную науку пока нам рано иметь - обойдёмся адаптацией того, что мы сами можем вспомнить. Главное наши знания как можно сильнее распространить по России. А для начала давай обживёмся, школу построим. Про твой указ я с государыней переговорил. Она не возражает.

Вмешалась молчавшая до этой поры сестра.

- Подождите, а я, меня кто-нибудь в школу возьмёт? - и сделала такое умильно-просительное личико, что я невольно засмеялся. А отсмеявшись сказал:

- Нет, сестрица, обучение у нас раздельное. Здесь царит патриархат и мешаться женщинам в мужские разговоры не след!

Наташка надулась. Отвернулась от меня.

- Ладно, не плачь!

- И не думаю!

- Посмотрим, что можно сделать. Вот как такая идея: учить тебя с твоими девочками будем вместе снами, но отдельно? В классе отделить часть помещения ширмой, чтобы мои одноклассники вас не видели - ибо это ниизя! Даже сейчас то, что ты гуляешь с чужими мужчинами - урон чести царевны.

- Урон чести, говоришь? Когда из окошка голым задом вниз сигала, что урона не было? Зевак там поболее, чем в иной праздничный день было!

- Так, то пожар, сестрица был. - Я обернулся опять к наставникам. - Борис Алексеевич, Никита Моисеевич, а хватит ли у меня времени и в школе, и в корпусе заниматься? Ребенку вообще пока больше играть хочется. Да и где мы столько народа найдем. Да ещё на два потока в школе?

Первым ответил Зотов:

- Я полагаю, Пётр, что надо сначала школу открыть, педагогический поток, и обучать там сначала тех, кто будет учить. Реальные и офицерские потоки надо отложить на год-другой. В той истории потешных серьезно начали набирать с конца 83 года.

Его сразу перебил Майор:

- Кхм! Подожди Никита, как отложить потешных? Именно военные потехи сплотили "птенцов гнезда Петрова". У царя уже с десяток робят набрано для военных потех. Да и в армии нужны именно верные, наши люди. Думаю надо сначала собирать кадетский корпус - потешных, а их уже учить. Сейчас гражданских нет должностей - все служат. Сам ведь знаешь!

- Так Петр Первый как раз и ввёл гражданские должности. Этой зимой, ещё при Фёдоре думали над разделением и проект был. Мы сейчас гражданскую программу в рамки военного обучения не втиснем! И что это будут за учителя? Кого они смогут научить - тоже только военных? Ты пойми без гражданской школы, без развития общих знаний качественные реформы будут невозможны! Что опять бежать на поклон к Европе? Уж они научат!

- Никита Моисеевич, учитель наш дорогой. - Борис добавил в голос слащавой ироничности. - Так ведь воевать надо скоро. И за престол, и за выход к морю! А отличный офицер - всегда хороший педагог! Сам знаешь: солдаты это те же дети, только... - тут он "вспомнил" о присутствующей царевне и продолжать не стал.

- И, тем не менее, Вадим! Я настаиваю, что без формирования преподавательского корпуса на основе знаний нашего мира - мы обречены на заимствование с запада и сопутствующие ему реформы. А это опять приведёт к культурному отрыву правящего сословия от остального населения! И опять будет и 861-й и 917-й! Вспомни, о чём мы говорили в последний вечер перед погружением. Жаль, что Антонова нет!

Зотов обиженно замолчал, видя, что его аргументы не имеют воздействия на Майора. В запале спора оба моих современника начали повышать голос, и это переполошило "свиту". От неё отделилась княгиня Ромодановская, мамка Наташи, и робко пошла в нашу сторону. Я кивком указал на этот факт Майору, и он послал ей навстречу своего слугу.

Я намерено поменял тему и обратился шепотом к Голицыну:

- Князь, а ты доверяешь своим холопам? Они наверняка уже отметили нашу непохожесть на других - уж больно много слышат.

- Зато мало думают об этом, Пётр. - Он тоже понизил голос. - Для них наша беседа не интересна, это просто воины, которых я сам отбирал. У меня в этом веке одних холопов несколько тысяч, а уж крепостных в десятки раз больше чем холопов. Есть возможность выбора, знаешь ли!

После этой реплики все замолчали, так как к княгине присоединилась Родионовна. Вместе они "порвали кордон":

- Государь, не утомили ли царевну разговоры многомудрые? Больно она измучилась сидючи. Наталья Алексеевна, не изволишь ли в терем пойти, подружки твои заждались без игр. Мы и песенников новых вызвали для твоей потехи.

Наташа, не дожидаясь меня, ответила:

- Я в тереме притомилась боярыня, а здесь на воздухе мне и дышится легче и с братом быть мне больше хочется, чем заунывные песни слушать. Оставь меня! Возвернусь к вам, когда пожелаю.

Не ожидавшие такой отповеди мамки обижено развернулись и пошли обратно.

Я же сидел и обдумывал спор между Майором и Учителем. Аргументы обоих мне были понятны. Выбрать между ними я не мог. Ближе конечно была позиция Зотова - завоевания нам пока не грозили, значит и со старым войском прожить лет десять можно, ничего и никого не опасаясь. Ну, разве что Софью. Так и в той истории потешные, кроме как раздражающий царевну фактор, ничем себя при захвате власти не проявили. Хотя, хотя... Я почувствовал, что Пётр оживился и что-то хочет мне сказать. Закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. "Да, Петя. Ты не устал прятаться?". Ответ был не вербальным, просто буря эмоций была послана в адрес одной личности от другой. Там была и злоба, и страх, и надежда и интерес. Ответ на это был стандартный - я мысленно погладил ребенка по голове. Немного успокоившись, Пётр ответил: "Дядя Дима, а ты не будешь меня "растворять" как сестру". Что сказать? Врать я не хотел, а царь, наверняка, почувствовал бы напрасность обещаний. "Пётр, я не хочу это делать! Да и Лида не хотела. Просто Наташа сама не могла решиться прыгать и ей мешала. Она предпочитала смерть в огне против позора. Вот Лиде и пришлось полностью влить в себя твою сестру". Торопливо добавил: "Только не думай, что Наташа совсем исчезла. Нет, она сейчас есть как новая душа. Она ведь даже запретила себя называть Лидой! Наверное, наша сестра больше Наташа, чем Лида". Легкое, едва уловимое, желание поверить в это исходило от моего альтер-эго. "Пётр, ты готов дальше сам управлять?" "Нет. Я хочу ещё просто посмотреть"

Во время моего мысленного диалога с носителем никто из собеседников не решался продолжить дискуссию. Они терпеливо ждали реакции государя. Я проморгался и возобновил беседу.

- Борис Алексеевич, Никита Моисеевич, давайте всё-таки позволим Петру решить, как ему устроить своё детство. Я ещё с ним поговорю вечером, и завтра решим. Только мне кажется, что ребенок не очень стремится сейчас к серьезному прогрессорству. Ему просто интересно. Всё интересно. Поэтому подумайте, что если набрать двойной класс, да преподавать там больше игры. А потом его делить на тех, кто более способен к военной службе, а кто к преподавательству и науке. Учитель, не обижайся, но я думаю, что ребенку ближе будут военные потехи. Поэтому большинство игр должно быть в этой области. Серьезно начнём делить потешных по специальностям, когда появится все остальные вселенцы. Тогда и преподавателей со знаниями из будущего будет больше. И вообще...

- И вообще, ты Дима избегаешь ответственности! - припечатал меня Майор. Учитель, судя по одобрительному кивку, так же поддержал эту мысль. Я посмотрел на Наташу. Она отвела взгляд - тоже так считает?

- Возможно, вы правы! Да, вы правы, я не хочу брать на себя ответсвенность. Я ведь сказал, что решать будет Пётр - это его жизнь, а я так "погулять вышел". Заставлять его не буду!

Учитель молча развел руками. Голицын хотел что-то сказать, и уже открыл было рот, но передумал и отвернулся. Наташа прикоснулась к моей руке и улыбнулась. Значит, я ошибся, и она не осуждает мою нерешительность?

3

Оказалось, что стрельба из пушки в XVII веке дело отнюдь не простое. Требовалось каждый раз последовательно чистить ствол большим банником, потом отмерять порох, забивать пыж, закатывать ядро и опять забивать пыж. Потом надо было прицеливаться, регулируя наклон ствола деревянными клиньями. Засыпать в запальное отверстие порох и лишь после этого стрелять. Количество пороха определялось канониром, приблизительно, основываясь на качестве, расстоянии до цели и состоянии орудия. Хлопок от выстрела не был особо громким, а вот дыма было много. Ядро летело медленно, во всяком случае, можно было проследить за его полётом. Оно глухо ударилось в стену, отскочило и покатилось по берегу прямо ручей. Двое из приданных нам солдат сноровисто поймали его сетью и потащили обратно. Так сделали ещё пару выстрелов. Сруб стоял, как ни в чём не бывало.

Мне стало скучно, а вот носителю это действо понравилось. С облегчением передал ему управление, устроившись в роли наблюдателя. Пётр стрелял ещё два раза - раз попал, а другой ядро почему-то полетело медленнее и плюхнулось в воду. Потом к "орудию" были допущены и потешные. Те и из десяти попали всего два раза. После этого царь, ничуть не заботясь о сохранности нашего общего тела, забил двойной заряд и, с помощью канонира, утрамбовал в ствол ядро. Насилу я успел заставить его пригнуться, когда он поднёс запальник. Пушку не разорвало, но отдача была так сильна, что ствол разбил лафет и пролетел в сантиметре от царской ноги.

Пётр досадливо пнул остатки орудия. В гневе крикнул:

- Дрянь пушчонка! Почто такую дали?!

Никто не отвечал. Царь обвёл глазами своих сопровождающих. Все отводили взгляд. Только один седоватый немец, куря трубку, хмыкнул:

- Великий царь, пушка дрянь, да порох больно хорош. Не для русский пушка порох.

Пётр повернулся, ища глазами Черкасского. Тот прятаться не стал, вышел вперёд:

- Великий государь, ты сам велел лучшего пороху привезти. Мне-то в приказе вчерашнего отсыпали, так я поменял.

- Так вели тащить сюда мушкетик мой, спробуем его на сём зелье - сказал царь успокаиваясь.

Подошёл Петька Голицын с мушкетиком. Пётр выхватил его и сам принялся заряжать. Оказалось, он вполне запомнил мои вчерашние экзекуции. Все два десятка операций по подготовке к выстрелу он выполнил в правильной последовательности. Прицелился и выстрелил в тот же сруб. Отдача была не слабая и я с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть от внезапной боли в плече. Вчера при медленно горящем порохе пуля еле выкатывалась из ствола, а сегодня овраг перелетела. "Блин, это какая же отдача у настоящего мушкета? И дыму столько!"

- Зерр гут, ваше величество, вы есть кароший мушкетёр! Вы есть великий мушкетёр. - Снова услышал я голос немца. - Мой зольдат только после хороший палки запоминать экзекуцион.

"Ха, не знает болезный, что Петру считать в памяти раз увиденное - плёвое дело! Запоминаем всё влёт! Кстати, а кто это такой?"

- Ты кто таков? - Я резко обернулся к говорившему, перехватывая управление телом.

- Фриц Гримман, канонир. - Иностранец снял шляпу и поклонился.

Вперёд вышел Матвеев:

- Пётр Алексеевич, сей немец говорил, что коли ты пожелаешь, то он добрую потеху огненную учинить может.

- Потеху огненную, говоришь?

- Я, я! Потекху! Фейерверкус!

- Когда?

- Та уше фсё хотофо! Яков, ком цу мир!

Из-за спин стольников-робяток показался тощий юноша, волоча связку ракет. "Да, не ошибся! Это точно ракеты! Блин ещё и с оперением!". Помощник канонира внимательно смотрел на меня, как будто что-то пытался угадать. Взгляд его был какой-то чересчур не похожий на взгляд молодого ученика мастера. Слишком он был независимый, с легким вызовом и какой-то лихой насмешкой. Показалось, что именно он и был организатором этой потехи.

"Интересно, что за птица? Не подсыл ли Софьи?" - внезапное подозрение встревожило меня и испугало носителя. Я осторожно отошел за спины своих сопровождающих.

Между тем Яков установил несколько ракет на склоне. Направил он их, правда, в сторону Сокольнического бора. Обернулся, ожидая команды. Царь нетерпеливо просился скомандовать начало. Уступил напору ребёнка.

- Зажигай!

Ракетчик разжился у пушкарей огоньком и осторожно поднёс горящий трут к фитилям. Оказалось, он успел все фитили свить сначала в один шнур, а потом разделить по ракетам. Залп был почти одновременным. По крайней мере, крайние две ракеты точно сорвались с направляющих в одно время. Взлетели они достаточно ровно и высоко. А вот взорвались они с оглушительными хлопками. Пять больших огненных шаров вспухли над противоположным берегом лога. Два из них были окрашены в зелёный цвет, два были красными, а центральный ослепительно белым.

"Йопт! Это чего он туда насовал?!". Между тем Яков готовил следующий залп, теперь было уже трёхракетный. Эффект от него был похожим. А вот последнюю, самую большую ракету канонир положил почти горизонтально, направив в сторону недобитого из пушки сруба. Весело глянул на меня и, усмехнувшись, спросил.

- Стрельнём по избушке, Пётр Алексеевич?

Догадываясь, что сейчас будет, я, тем не менее, как завороженный медленно кивнул.

Короткий пробег огонька по фитилю, и огненный смерч бьёт прямо под ноги "потешным" и стоящему среди них царю. Кто-то сбивает меня с ног и накрывает своим телом. Из-за этого я не вижу полёта, слышу только короткий визг летящего снаряда большой "бадабум". Уф! Кажись, взрыв был на другом берегу! Сталкиваю с себя неизвестно откуда взявшегося боевого холопа Голицына и понимаюсь. На другом берегу разгораются остатки избушки. Одно бревно от сруба валяется в пруду. Мои сопровождающие ошарашенные смотрят на это действо глупыми глазами. А вот головорезы, которых мне кравчий дал в телохранители - "оберегатели" не растерялись. Двое догоняют убегающего Гриммана, двое метелят Яшку, а один так и стоит возле меня, готовый опять, в случае опасности, зарыть государя своим телом. И над всем этим разливается зарево заката.

"Блин! Чего, это было? Шимоза или пироксилин? Чего-то он значительно более мощного, чем порох, положил в ракеты! Как это только не взорвалось раньше времени! Рисковый парнишка!" мягко не пускаю к управлению телом испугавшегося, и от того наливающегося гневом, Петра. Яков-то наверное под вселенцем. А если нет, то такого самородка по любому надо изолировать.

- Довольно! - это я увлёкшимся избиением Якова "оберегателям". Тем более что к ним уже подключились очухавшиеся "робяты", и от дворца спешат солдаты охранной роты. - Довольно! Оставьте же его!

Не сразу, но избиение прекращается. У помощника канонира уже заплыл один глаз и разбит нос. От былой насмешливости не осталось и следа. Он выплёвывает зуб:

- Кошутарь, тожволь объяшнию, не кашни!

Пётр во мне закипает гневом, боится, что это подсыл от стрельцов или от Софьи. С трудом удаётся его отговорить от поспешных действий. Хотя я сам тоже не уверен - может этот попаданец решил сыграть "против антихриста" в одиночку. Лучшее решение подождать до утра, остыть. Ничего с ним не случится, если под замком до утра посидит. Говорю солдатам:

- В холодную его!

Отворачиваюсь. Вот как раз на шум спешит Майор. С Яшкой и волокущими его солдатами он разминается шагах в двадцати от меня. Те узника держат низко склонённым, профессионально заломив руки, и Борис не может видеть лица канонира. Подбегает ко мне:

- Что случилось, государь! Подсыла споймали? Отчего шум?

Я пользуюсь тем, что близко от меня нет никого и вполголоса отвечаю:

- Да, нет. Расслабься. Просто Химика. Он ведь должен был в Брюса вселиться, вот и вселился.

- Так чего ж ты, его не отпустил? Или думаешь, что Антон если бы хотел тебя убить, то не получилось бы? - Князь порывается идти вслед за узником.

- Подожди, Майор - тут я замечаю, что к нам подошёл Матвей Долгоруков и говорю громче - Ты князь Борис Алексеевич спытай сего вора сам. Да в приказ его не отправляй к Ромодановскому. Надобно тако ж словить немца Гриманна, что был с ним, да поспрошать в тайне.

Матвей, видя, что я занят с кравчим, всё равно не уходит. Мнётся. Я поворачиваюсь к нему:

- Государь, матушка-царица кличет тебя.

- Передай, что буду опосля. Некогда мне. Да скажи, что здоров и то не подсыл был, а потеха. Князь Борис Алексеевич сам сыск учинять будет. Иди, - отсылаю его во дворец.

Понимаю надо бы прогуляться посмотреть на результаты попадания боевой ракеты в сруб. С собой приглашаю кравчего и неспешно спускаюсь в овраг. Майор идёт рядом. За нами на отдалении идут два "оберегателя" и несколько "робяток".

Пользуясь тем, что усилившийся к ночи ветер дует нам спину, завожу с Дудыкиным откровенный разговор.

- Ну что, Майор, полагаешь, что успешно вселился твой Антон в Якова Брюса?

- Вполне, Пётр. И он тут успел устроиться.

- Чем он снарядил ракеты? Шимозой?

- Нет! Думаю, что пироксилином.

- Вот ведь безбашенный! Как он сумел то? Это ведь не так просто. И пронести не побоялся.

- Ну, немного сделать, видно, сумел. Вообще, Генерал мне говорил, что он его у своих коллег позаимствовал. Химик очень талантливый и как раз по нашему профилю.

- У коллег? По нашему профилю? - недоуменно сморю на Голицына.

Тот в ответ усмехнулся:

- Конечно, или ты думаешь, что Антонов в отставку подал? Так, сам знаешь, их бывших не бывает. Вот и добыл из одной группировки взрывника и сделал ему безотказное предложение. Нам-то как раз такой и нужен - практик, который из всего бомбу сделать может.

Мы немного прошли в молчании. Майор продолжил.

- Вот ты спрашиваешь, как он сделал пироксилин. А я даже не представляю как! Он своим народным мстителям в хрущёбе на кухне заряды готовил. Так что, и здесь вполне мог добыть ингредиентов. Только вот, где он её делал, и кто ещё это видел? Очень не хочется думать, что этот Фриц обо всём догадался.

- Ну, немца тоже ведь поймали. Куда он денется. Допросишь их завтра. Пусть ночь посидят под замком. Небось, не убегут.

Мы подошли к догорающим развалинам избушки. Майор втянул носом воздух.

- Да! Точно пироксилин!

- Слушай, я ведь читал, что нитроцеллюлоза не очень стабильна. Как Антон вообще решился её на коленке делать.

- Да говорю, отмороженный он на всю голову!

Голицын попинал обгорелое бревно.

- Ладно, пора возвращаться. По крайней мере, теперь с бездымным порохом проблем не будет.

- То есть? Ты думаешь, что он сможет делать его тоннами?

- А чего? Раз пару кило сделал, то и больше сможет.

Я промолчал. Не поверил в такую сказку. Что-то слишком гладко. "Прилетел вдруг волшебник..." Одно дело в лаборатории сделать для образец и самому проследить его использование. Другое - производственные технологии с товарным объёмом выпуска. Это не лаборатория взрывотехника-самоучки. Сколько в нашей истории было взрывов заводов - не сосчитать. Да еще, сколько это будет стоить? "Чего-то химзаводов выпускающих азотную кислоту из воздуха я в этом времени не встречал и даже о них не слышал" - хотел это сказать, но промолчал, видя, как мечтательно-задумчивое лицо Голицына.

- Ты уж, князь, помни наш уговор и пока не раскрывай меня. Кто его знает, как этот террорист себя поведёт - он ведь пока купился на реального Петра.

Майор лишь хмыкнул в ответ.

Нас догнали "потешные". Посмотрели на раскиданный от одного попадания сруб. Пообсуждали что-то своё. Слава богу, ко мне лезть не стали. Я с радостью сказал им, что на сегодня потехи закончились и все могут ехать в Москву, что бы успеть до заката. Голицын оставил двоих слуг, чтобы собрали все осколки ракет, которые увидят и спрятали для последующего сыска.

Во дворец вернулись, когда уже зашло солнце. Сразу пришлось идти к матушке, успокаивать её. Потом пошли на вечерню. Там я почти засыпал. Ребёнок, вызванный мной для управления телом из подсознанки, тоже был вялым. Я на обратном пути немного рассказал ему о бездымном порохе. По верхам из того, что сам встречал в интернете. Пётр обрадовался было, но понял, насколько близко мы сегодня были от смерти, если бы ракеты самопроизвольно взорвались, и сник. В общем, в церкви я вовсю клевал носом и с трудом мог сосредоточиться на службе. Священник видел всё это и, правильно поняв моё желание спать, быстро, короткой благодарностью Господу за спасение великого государя Петра Алексеевича, завершил службу.

На пути во дворец я сделал над собой усилие, поборол сон и отстал от царицы. Захотелось зайти к Брюсу, посмотреть, как устроили. Солдаты могли от лишнего усердия и на дыбу его приподнять, а Голицын уже в Москву уехать. Проскользнул к стоящей у ворот охранной избе. Там в полуподвале находился местный СИЗО. Охранник на входе удивился, но ничего не сказал. Одна камера была заперта, и там было тихо. Из-за двери другой лился дрожащий свет и доносился негромкий разговор. У её входа подпирал стену здоровый солдат. Он заметил меня в сопровождении Матвеева и попытался поклониться. Ножны его сабли глухо стукнули в кирпичи стены, и разговоры за дверью сразу стихли.

Я вошёл в камеру. С удовольствием отметил, что ошибся в своих опасениях. На массивном чурбаке под светом чадящего факела сидел Борис Голицын. В углу на грязной соломенной подстилке сиял единственным незаплывшим глазом Яков Брюс, он же Антон Коренков, активный участник "комсомольского" подполья и террорист, которому в наше время светил немалый срок. Террорист был не прикован и тяжело дышал. Казалось, что я прервал их спор в самый жаркий момент. Ну что ж, играть, так играть!

- Почто не прикован, сей вор? - спросил я Голицына, подняв вопросительно бровь. - Уж не пора ль его на дыбу, да огнём вызнать, кто подослал его?

Брюс вздрогнул, услышав предлагаемую ему судьбу, посмотрел на вставшего мне на встречу Бориса и вдруг метнулся ко мне.

- Кошутаь! Тожволь шкажать! Не покушался я на жифот тфой, лишь хотел потешить тепя нофым жельем. - зашепелявил он сквозь выбитый зуб. - То я поярину и шкажал. Не фели кажнить, фели штелать тепе нофо желье тля потех тфоих. - и зачастил: - я тайны мнохие ветаю, что чаотеи жамоские и не притумают. Не фели кажнить!

Я оглянулся на Бориса - стоить ли, дальше играть царя. Но тот только прятал улыбку в бороду и никакого знака мне не подавал.

- Согласен ли ты князь Борис Алексеевич слово свое за сего татя держать? Есть ли вера ему?

Майор не стал сразу отвечать. Он немного подумал, посмотрел на отчаявшегося Якова и, наконец, сказал.

- Согласен, государь! Нет зла на нём и не ведает он сам, что сотворил, окаянный! Будет тебе моё слово.

- Добро! Так что, Яшка, сделаешь мне новое зелье?

Тот уже поняв, что казнь отменяется, немного приосанился:

- Штелаю, гошудаь, фшё штелаю! - и победно посмотрел на Голицына.

"Ну-ну! Тоже видно Дудыкина не сильно жалует. Но зря он так свое торжество открыто показывает". Я отчетливо заметил на лице князя чувство брезгливого превосходства над Химиком. "Интересно, какой разговор у них до моего прихода был?"

- Ну, так посиди покудова в холодной, а завтра мы поговорим с тобой о зелье. Князь Борис Алексеевич, заберу я твоего солдата.

Я оставил Майора один на один с Химиком. Надеюсь, козней против меня строить не будут.

Уже предвкушая встречу с подушкой, я выбрался на двор. Как только я переступил порог охранной избы, то был атакован какой-то плачущей женщиной, одетой в нерусскую одежду. Она что-то горячо лопотала, размазывая слёзы и периодически подвывая. Рядом с ней тихо хныкали два малыша лет шести-семи. Мальчик и девочка. Просительница порывалась то схватить меня за руку, то кинуться в ноги. Я невольно отшатнулся. Андрей замахнулся на неё, но та только втянула голову в плечи и осталась на месте.

- Что он желает, кто такая?

- Ваше велитчество, - ко мне подошёл с поклоном какой-то моложавый иностранец. Он говорил с легким акцентом, а богатая одежда выдавала в нём человека зажиточного. - Позвольте представиться, мой имя Франц Лефорт. А это жена нещасного Фрица Гриммана, коего вы повелели кинуть в темницу. Она молит вас пощадить его.

"Ага, вот ты какой первый адмирал флота российского" - в свете догорающей зари я всмотрелся в стоящего напротив франта. Лицо чистое, с небольшими усиками, нос прямой, губы тонкие в полуулыбке. Взгляд открытый, заинтересованный, смотри сверху вниз, но без превосходства. Интересный человек. Очень обаятельный! Я почувствовал какое-то расположение, доверие к нему. "Да с таким магнетизмом понятно, почему ты очаровал молодого царя московского". Тетка снова схватила меня за руку, но тут уже солдат не дремал и довольно грубо оттолкнул её прикладом длинной фузеи. Та с всхлипом упала на землю. Я недовольно глянул на своего помощника, но высказывать претензий не стал. Таки я немного самодержец, хоть и формально, а к руке допускать абы кого права не имею. "Интересно, как она сюда проникла в царскую резиденцию?" Посмотрел на ворота, стоявший там толстый капрал чего-то рассматривал в руке. Издалека мне почудился блеск золота.

- Ваше велитчество. - Напомнил о себе Лефорт.

- Скажи ей, что Фриц сей, задержан по государеву делу, для сыска. Казнить его не желаю, а утром говорить с ним буду. Да скажи, что потехой я доволен. Пусть не ревёт.

Женщина замолчала, а Лефорт перевёл её мои слова. Когда он закончил, она что-то опять защебетала, но уже без воя. Я разобрал только что-то типа "данке" и "шпасипо". Детки тоже стали кланятся. Лефорт поклонился мне и стал потихоньку подталкивать просительницу к дворцовым воротам. Я заставил себя улыбнуться ей как мог ободряюще. В сущности, бедный Фриц не виноват, что Антон выбрал его как способ проникновения во дворец.

Когда немцы уселись в ждавшую их карету, я подошёл к капралу. Протянул руку:

- Давай сюда!

Тот недоумённо посмотрел на меня.

- Кольцо давай!

Взгляд уже растерянный. Внутри меня закипала злость на этого взяточника, нажившегося на страхе невинной женщины.

- Ну!

Служивый с сожалением полез в карман и извлёк из него довольно массивное кольцо.

- Батюшка-государь! - жалобно и с каким-то упрёком затянул он. Как же, я лишал его честно награбленного.

Я с каким-то наслаждением выдал ему рубль и забрал кольцо.

- Миловал её я, так что кольцо моё. С тебя, смерд, и рубля вдоволь!

В это время из охранной избы вышел их ротмистр и подошёл ко мне с поклоном. Я, с плохо скрываемым злорадством, стал ему выговаривать:

- Сей капрал за мзду дозволил на государев двор немцам взойти! Я мню, то с умыслом он сделал на здоровье царское. Ты, ротмистр, сам накажи его примерно, да с капральства сгони, коли ты не заодно с ним.

Бедный командир охранной роты стал бледнее всходившей луны. И уж теперь мой рубль взяточнику очень дорого достанется.

Ждать принятия мер к капралу от ротмистра я не стал и побрёл во дворец. Еле передвигая ноги, я поднялся в свою опочивальню и позволил Тихону переодеть царя. Ребенок давно заснул, ещё когда я только двинулся от ворот к крыльцу. Мыться не стал, а камнем повалился на перину. Пережитый мной день был необычно богатым на события, и я заснул тотчас же, как моя голова коснулась подушки.

4

С переездом в Преображенское завтрак у царя стал более европейским. Стольники к нему не успевали приезжать, и компании особой для завтрака у меня не было. Поэтому теперь получилось отойти от обычая и настоять на совместном завтраке с матерью и сестрой. Так и мне было привычнее, и самому Петру. К тому же, при поддержке Наташи, удалось снизить количество каш и внести в меню бутерброды да различные яичницы и запеканки, включая омлеты. Конечно, это было только в скоромные дни. Нарушать правила поста не позволили. Всё-таки государыня хоть и была по местным меркам благожелательна к новому быту, но и это имело свой предел. Сильно недоставало кофе, но я сдерживал его внедрение в обиход из-за возраста своего носителя. Зато в пост можно было есть чёрную икру! И даже без масла это было очень вкусно. Ещё я обнаружил, что чай в Москве уже есть в достаточных для царя количествах, и его пить не запрещают. Матушка-государыня поначалу забеспокоилась, не заболел ли я - пить каждый день лекарство, но потом и сама пристрастилась к употреблению сего напитка с мёдом и лимоном. Когда же я узнал, сколько это стоит, то очень близко познакомился с серой амфибией - жаба три дня душила, потом привык.

Вот после такого завтрака нам и сообщили о прибытии командира Бутырского полка - Патрика Гордона и главы Сыскного, бывшего Разбойного, приказа князя Федора Юрьевича Ромодановского. Естественно с ними прибыли и Голицын с Зотовым. Гордона притащил Майор - "порешать" вопросы караульной службы. А Ромодановский прибыл сам, узнав о вчерашнем "покушении" на мою особу.

Отправив Наташку к мамкам-нянькам, мы вдвоём с царицей вышли в большую переднюю палату. С Гордоном решено было просто - я рассказал правду о вчерашнем проколе караула, а матушка предложила ему слушаться во всём моего кравчего. Затем был вопрос "покушения". Государыню успокоили совместными усилиями с Майором и Учителем. Князь Голицын сыск вечером провёл и готов поручиться за Якова. Фрица он предложил пока взять из Кукуя на службу в Преображенское "мастером огненных потех". Мне потом потихоньку объяснил это тем, что Брюс именно с помощью Фрица снаряжал ракету и добывал в Аптекарском приказе да у кожевенников реактивы, то есть к секретам прислонился и отпускать его на волю чревато преждевременным раскрытием тайны нового зелья.

Вроде как всё устаканилось, но тут мы узнали характер князя Ромодановского - главный сыскарь на наше поручительство не повёлся. Пользуясь своим статусом давнего ближнего боярина и апеллируя к памяти покойного батюшки, он требовал непременного личного участие в сыске с передачей ему всех материалов и остатков ракет. Обязательно настаивал на допросе Якова Брюса и Фрица Гриммана, с пристрастием. Особенно почему-то Якова, хотя главным числился Фриц. Отбить допрос не удалось, но, из-за моего пожелания присутствовать при нём, договорились пока обойтись без пыток.

Оставив царицу разбираться с вовремя пришедшей ключницей, спустились в охранную избу. Сразу к Якову не пошли, для начала допрашивали немца. Его таки подвесили и уже пару раз ожгли кнутом. Вопросы задавал князь Ромодановский. Задавал хитро, с подковыркой. Я так понял, что он вёл эту парочку ещё с Москвы. Сыскной приказ в Москве почему-то контролировал все продажи химических материалов. Тощий подьячий из свиты Федора Юрьевича шустро подавал тому какие-то свитки с записями. Но особенно стараться боярину не пришлось. Фриц кололся быстро и качественно. Вот только ничего именно на умысел против здоровья государева в его показаниях не было. Обычная алхимия и авантюризм.

Фриц работал на пороховой мельнице мастером. Жил на Кукуе с женой и детишками. Яков к нему пришёл учиться огненному делу весной, после пасхи. Пороховой мастер взял его из жалости, по просьбе старого Вильяма Брюса. Малый оказался проворным и весьма способным к составлению хитрых пороховых смесей. Несколько измысленных им способов обработки зелья не знали и в Европе. Незадолго до бунта ученик подговорил мастера сделать фейерверк с новым зельем и показать его молодому царю. Если бы не карточный долг Лефорту, то Гримман никогда бы не решился на такую авантюру. Яков же обещал большой успех. А после того как он точно предсказал волнения стрельцов - старый Фриц стал ему верить почти безоговорочно. После этого они три недели набирали по знакомым аптекарям и кожевенникам необходимые ингредиенты. Первая пробная ракета по новой схеме красиво взорвалась высоко в небе, как и было обещано. Две последующие летали так же хорошо. Они уже начали делать ракеты для своего предприятия, но тут кончились деньги и запасы. Пришлось идти к царю с тем, что есть. К несчастью, у Брюса оказалась большая ракета, которую они не испытывали. И вот вчера по настойчивой просьбе царя её и запустили, в чём Фриц и раскаивается. Но умысла на убийство государя не было - клялся он всеми богами и здоровьем близких.

Люди Сыскного приказа хладнокровно выслушали это всё и предложили принести угли. Пётр внутри меня оживился, ожидая такое развлечение, но я его обломал. Крепко упаковав носителя в подсознание, я упёрся и сказал, что прощаю Фрица, коли он останется работать при нас в Преображенском. Пришлось даже поиграть в переглядки с Ромодановским. Выиграл только при поддержке Голицына и Зотова.

Перешли к Якову. Того оказывается тоже поместили на дыбу. И уже принесли не только розги, но и горячие угли. Верёвку через блок натянули слабо, поэтому Химик просто стоял со связанными и чуть поднятыми за спиной руками. Пытки он сильно пугался. Губы его дрожали, а глаза бегали круг комнаты, задерживаясь на палаче, розгах и жаровне. Увидев меня, Антон радостно рванулся навстречу, но тут же завопил. Кат потянул и легко оторвал юношеское тельце от пола.

Майор не посчитал зазорным самолично вырвать верёвку у палача и отвязать Якова-Антона. Распаляя в себе гнев, я надвинулся на Ромодановского.

- Почто же ты, князь боярин, без моего позволения сего отрока на дыбу наладил? Не я ли тебе сказывал, что ценен Яшка мне в добром здравии? Так-то ты волю государя исполняешь!

Боярин ничуть не испугался гнева царя. Он гнева и отца Петра не очень-то, видать, страшился, а тем более, малолетнего сына! Конечно, роста-то во мне пока мало, хоть и выгляжу постарше своих лет. Может со стороны это и смешно казалось, как ребенок пытается изобразить царский гнев, но мне тогда было всё равно. Я шаг за шагом надвигался на стоящую передо мной гору мускулов и жира под алым расписным кафтаном. Пока практически не упёрся ему в пузо. Заметил, что так я начинаю терять в своей значительности из-за того, что вынужден смотреть на него снизу вверх. Чуть задев его плечом, я повернулся и сел на единственный стоящий здесь чурбак. Тоже не супер положеньице - ноги еле достают до земли, но всё же, я остался единственным, кто сидел.

- Ты не гневайся понапрасну, Пётр Алексеевич. Греха большого в том, что повисел сей отрок на дыбе, нет. Невиновных у нас нет. А наказания без вины не бывает. Будет впредь осторожнее при царе новое зелье, да ракеты испытывать. - Пророкотал князь.

Судя по тому, как на его слова отреагировали Химик с Майором, я понял, что не мне одному послышались в речи боярина некоторые обороты, не характерные для этого века. Только Зотов почему-то оставался невозмутим. Да, от попаданцев становится тесновато в этом времени. Решился на тест.

- А ты, Фёдор Юрьевич, случаем славянский шкаф не продаёшь?

Ответ моментальный:

- Про какой шкап ты вопрошаешь, государь? Прости холопа своего, но не разумею я слов твоих.

И во взгляде у него ни тени узнавания - обычная тяжесть и сверление. Непонятно стало, может и не под вселенцем, а может и не хочет показывать это перед палачом и своими подьячими. Выставили всех посторонних и остались в тесной компании темпонавтов. Борис Алексеевич повторяет мой вопрос. Но Ромодановский отвечает уже раздражённо, показывая своё непонимание нашими действиями. Опасаясь эскалации, примирительно говорю:

- Довольно! Забудь о сём, князь боярин. Можешь спрашивать Яшку сам - мы помехой не будем. - Перевожу немного дух. Никто из присутствующих не решается прервать паузу. - Только никому более не сказывай, что он тебе ответит. Зело много, мню, охочих будет до знаний сего отрока. Ты ж матушку давно знаешь и батюшке верно служил. Тебе я верю. Тебе, да князю Борису, да Никите Зотову. А более никому! Вопрошай, а я же буду слушать, да ума-разума набираться - учиться умению твоему вопросы хитрые задавать.

***

Уже ближе к обеду мы, наконец, выбрались из подклета охранной избы. Ромодановский согласился с освобождением Брюса, хотя крови нам попил знатно. Я так и не смог определиться под вселенцем ли он или это у него наведенное от общения с Зотовым. Эти двое сблизились после пожара. И хотя Федор Юрьевич дистанцию с дьяком держал соответственно своему положению, но было видно, что Никита Моисеевич входит в число его доверенных, близких людей. Я решил для себя принять за рабочую гипотезу, что Зотову пришлось открыться перед боярином во время сыска и каким-то образом убедить того в своей полезности мне и матушке. А матушке, как мне уже рассказали, будущий князь-кесарь был предан до самозабвения. Почему? Вот это тайна прошлой жизни царицы. Я был уверен только в том, что в той истории он пользовался неограниченным доверием Петра, а про государыню ничего не было. Ещё одно доказательство того, что либо это другой мир, либо никаким "историческим свидетельствам" верить нельзя.

Во дворе толпились мои "робяты". Практически все они - голубая кровь, из известных на Москве фамилий. Салтыковы, Языковы, Лыковы, Шереметевы и, куда ж без них, Стрешневы с Головиными. Шире всех были представлены Голицыны и Долгорукие (или правильнее - Долгоруковы). Правда, если последние были родными братьями, то клан Голицыных был весьма пёстр по родству. Достаточно сказать, что тут был не только сын Бориса Голицына, но, и его брат, и двоюродный племянник по матери, и, даже, младший сын самого Василия Васильевича Голицына. Вот его-то я как раз я не ожидал видеть в Преображенском. А царица откровенно смотрела как на засланного казачка.

Потешные откровенно скучали. Дружбы между всеми ними, конечно, не было - разбивались по кучкам с учётом статуса родителей и интересов. Матвеев, как всегда, с младшими и незнатными баловался самолётиками. Долгоруковы с Андреем и Василием Черкасскими задирались к дворовым девкам и холопам. Голицыны вместе с Шереметевым и Салтыковыми степенно обсуждали вчерашние события.

Моё появление особо не поменяло их занятия. Разве что задиры перестали громко хохотать над какой-то проделкой младшего из "робят". Дисциплина была низкая. Без участия Петра мне были неинтересны обычные забавы с потешными, а те просто отбывали повинность при малолетнем государе, не проявляя и тени инициативы.

"Ничего недолго им такая халява будет ломиться. Вот за церковью плац уже заровняли, да песочком отсыпали. В понедельник должны прислать форму, тогда и займёмся настоящей "потехой". Для начала строевой подготовкой - вспомним и школьную НВП. Оптимально было бы Ивана Нарышкина с Урала вытащить, уж он сумел бы нам настоящий КМБ устроить. Голицыну-то не по возрасту и статусу будет, поди, с пацаньём бегать. Но это всё мечты несбыточные. Добро ещё если Майор программу под текущие реалии напишет, а то моего военного опыта надолго не хватит" - размышлял я, оглядывая своё воинство.

По лицею или кадетскому корпусу окончательно так ничего и не решили. Пётр с измены слез только вчера при пушечной пальбе и я его вопросами не терзал особо. Пустили дело на самотёк. Ребенка очень впечатлили Брюсовы ракеты. Мои объяснения, что это всё не серьёзно для настоящей войны, разбивались о стойкое "Хочу!" носителя. Пётр, примирившись с мои присутствием и поняв, что немедленное слияние не грозит, а я сильно давить на него не намерен, вовсю тестировал пределы моего терпения. Ну что ж, пришлось согласиться на развитие "огненных потех". Для себя объяснил это тем, что пока забавы с шутихами могут быть полезны для прикрытия работ по новым порохам. Церковь алхимиков, конечно, не любит, но против пороха не возражает. Вот и побалуемся лет пять-семь. Технологии отточим, не привлекая особого внимания. А там уже разберемся, с какой стороны пушки заряжать. Пока же пусть командует потешными сам царь. Надо будет, то чего делать подскажу, но лезть в управление не буду.

Собрал "робят" и представил им Брюса как главного фейерверкера. Некоторые начали нос воротить от "немца" - морды боярские, но большинство благосклонно восприняло нового фаворита. Пошли толпой смотреть, как строят рядом с Театральной хороминой, выбитой мной под учебное здание, большой барак под казарму. Потом пошли в церковь на короткую службу, а затем в сад, где на новой веранде нам приготовили обед. Совместная трапеза с царём считалась одной из высших привилегий на Руси. Поэтому, хоть я и был не старший царь, никто из потешных это пропустить не смел. "Детки" терпеливо ожидали, кого и куда я посажу за стол - кто сегодня будет сидеть по правую руку, а кто в дальнем углу. "Неужели не догадались, что я каждый день их просто по очереди меняю?"

Но сегодня порядок был слегка нарушен, т.к. я посадил рядом "немца". Глаз его заплыл основательно, губы распухли и язык после допроса у Ромодановского не поднимался. Но Яков, пока обедал, мужественно терпел боль и старательно не замечал презрительные взгляды на его простую одежду. Я с удовольствием отстранился от управления, позволяя Петру насладиться "обедом с соратниками". А ребенок первым делом взял и отдал Брюсу свой кафтан! Вот стыдобища мне! Такой большой дядька, а не догадался, как поднять статус новому фавориту!

Обедали пока при помощи слуг. Блюда приносили общими порциями и разливали или раскладывали прямо в столовой. Есть начинали "от младших", то есть с дальнего конца стола. Потом, через ближних круг, доходила очередь и до меня. И так все три перемены блюд. Пили только квас или морс - здесь пока выбор оставил. Все "робяты" свои порции доедали полностью - отсутствие аппетита вызывало подозрения в умысле на отравление царя. Допивали квас тоже весь. Каждая перемена блюд и окончание обеда подстраивалась под царя. Кто не успевал, тот всё недоеденное оставлял на столе. Но это также вызывало подозрения у соседей - вплоть до злобного перешептывания.

После обеда я выводил свой "гадюшник" на прогулку до дальнего угла дворцовой территории, где после моей "истерики", в течение прошлых выходных, построили капитальный туалет типа сортир-сороконожка. По своей монументальности он превосходил все виденные мной деревянные сортиры - серьезные брёвнышки и тёсовая крыша делали его больше схожим с блокхаузом. А узкие оконца походили на бойницы. Внутри там тоже всё сделал капитально и без экономии места. Ведь знатным особам и "на точку" без слуги сходить зазорно. Следовательно, и время на оправку у них уходило достаточно много. Потом возвращались в сад по шатрам, где стояли походные кровати для послеобеденного сна. Шли по берегу каким-то слабым подобием строя.

На половине обратного пути, на небольшом холмике, стояло несколько знатных бояр. Видно приехали вызнавать у матушки про вчерашнее происшествие и теперь смотрят, как царь тешится. Они старательно кланялись царю, который намеренно их игнорировал. Я подглядывал за всем этим украдкой, не мешая Петру наслаждаться жизнью.

Уже пройдя придворных, я краем уха услышал презрительно-насмешливое: "Салаги!". Заставлять Петра останавливаться не потребовалась. Он сам крутнулся и всмотрелся, кто это там посмел открыто потешаться. Подошёл он к боярам и стал пристально всматриваться в лица, переходя от одного бородача к другому. Мне почему-то вспомнилась сцена из какого-то фильма про Павла Первого - прям один в один, только одежда другая.

Поведение царя естественно не осталось незамеченным. Сановники притихли, ожидая дальнейших действий Петра. Все они слегка насупились и недовольно сносили глазное сверление. Лишь один из них, наиболее молодой смотрел слегка насмешливо. Он, самый молодой, беззвучно, одними губами повторил: "Салаги!", и поклонился. Я насилу сумел удержать Петра, страшно обиженного таким отношением.

- Ты кто таков? - Попытался вспомнить, где я видел этого боярина. Опа! Так это один из старших братьев нашей Марфы - Пётр, нет Фёдор Апраксин! - Пойдём Фёдор Матвеевич в шатёр, там расскажешь, почему такие слова насмешливые вслед мне посмел молвить!

Стоящие рядом с Апраксиным были ошарашены. Они переглядывались друг с другом, но что-либо сказать не решались. А как только мы отошли, то все бояре скоренько потопали обратно во дворец. Наверное, матушке ябедничать.

Фёдор шагал рядом со мной легко, постоянно оглядываясь кругом, как будто первый раз видел этот дворец и сад, и Яузу. "Робяты" царя не ждали и разбрелись по шатрам на сиесту. Остался только Брюс. Ну, а это как раз было на руку. Зашли ко мне в палатку, и я разрешил садиться. Гости не переставали оглядывать царский шатёр. Хотя ничего особенного тут не было. Стол, два походных стула и пара широких лавок, под узорчатой тканью и с подушками, да серебряный рукомойник с лоханью в углу. Мне Голицын сказал, что батюшка примерно так и обустраивал свой шатёр, когда ходил на поляков, да под Ригу. Ничего особенного для коренного москвича семнадцатого века. Осторожно забрал управление телом.

- Ну, что Потапов, как вселение? Успешно? - спросил я у Апраксина

- ...

- А, ё... - ну и далее несколько оборотов на русском и английском от Якова - Я ведь ещё на дыбе заподозрил, что не всё с тобой ладно Пётр Алексеевич! Что ж ты молчал!

- Погоди, Антон! - прервал Брюса другой вселенец - Ты кто? Генерал?

- Да нет Михаил, это вряд ли - слишком хорошо играет роль Петра. У Антонова так не получилось бы!

Короткое сожаление в голове: "Блин! Вот не хотел же я раскрываться поначалу! Теперь придётся объяснять". И я раскрылся. Полностью. Расписав весь известный мне расклад.

***

- Так значит ты аудитор Мартов Дмитрий. Засланный казачок. Ну как, отсюда стучать получается? - Мишка Потапов злорадствовал. - Как тебе без подготовки этот век?

- Нормально. Непривычно, необычно, но должность дюже гарна!

- Да повезло тебе, что Лида с Сашей мимо адресатов прошли! Болтался бы давно на стрелецких копьях!

- Ладно тебе злобствовать, Капитан! Не всё так плохо. Тем более и Майор с Учителем его поддерживают. - Включился в диалог Брюс. - Дмитрий, нас тут, случаем, не подслушают?

- Лишь "оберегатели" от Майора. А их молчание он гарантировал. Однако вы ребята таки держитесь больше местных реалий.

- ???

- Ну, имена и звания только от носителей. Да и субординация соответствующая желательна всегда. Забудетесь - будет здоровьем неловко перед аборигенами.

- Ты на что это, царска морда, намекаешь?

- Да вот на это, Миша, и намекает. Ещё разок его так назовёшь, и даже я от плахи не спасу! - это в шатёр неслышно вошёл Борис Голицын. - Ничего, привыкнешь. Я ведь привык!

- Майор?! Почему ты не в Гордоне? - Потапов вытер проступивший пот.

- У Димы спроси. Он последний уходил сюда. - Голицын сел на лавку.

- Я рассказывал, князь, ему. Не верит. Антону ты вчера уже всё объяснил, да? - Майор кивнул.

- А почему ты решил раскрыться? Ведь вроде просил всё в тайне хранить.

- Сам не знаю, Борис Алексеевич. Понимаешь, обидно Петру стало, глядючи на своих "робяток", от того, что я помочь не могу. А мне обидно вдвойне. Вот теперь Капитану и не отвертеться от командования "потешными". Антона они вряд ли воспримут, а если брат вдовой царицы и ближний человек будет их гонять, то это как бы нормально. Ребенку эта идея очень понравилась.

Видя недоумевающих Химика и Капитана, Голицын спросил меня:

- Дима, ты, что им про Петра не рассказал?

Я отрицательно мотнул головой. Пришлось вкратце изложить ситуацию с раздвоением личности. Когда я закончил, сидели молча минут пять.

- Слушай... го...сударь, - Потапову с трудом далось так поименовать меня - а у тебя выпить нет вина хлебного? Надо Ирочку помянуть.

- Подожди, Миша. Не хорони её раньше времени, может и успела она вселиться. - Голицын положил руку на плечо Апраксина. - Надо не терять надежду! - Сказал и отвернулся.

Потапов тоже спрятал глаза, опустив голову на грудь. Видя такую реакцию, мне захотелось что-то сказать им ободряющее, но... хорошо, что сдержался и промолчал. "Может и не такой Майор гад двуличный, как казалось. Всё сложнее этой в жизни..." - подумал я так и вышел из шатра. За мной выглянул и Брюс. На мой немой вопрос он ответил:

- Пусть одни посидят. Они оба Иру любили, - тут же поправился - любят. Были друзьями, а чуть дуэль из-за неё не устроили... в тамбовской учебке... да...

Я обратился к стоящему рядом "оберегателю":

- Служивый. - Тот флегматично повернулся ко мне. - Сходи в караулку. Ну, в охранную избу. Возьми, я знаю, у них есть, водку, тьфу, ну, вино хлебное и чарки. Скажи для государева дела. Или ещё чего измысли. Токмо быстро!

Боевой холоп ничего не сказал. Кивнул и скорым шагом пошёл в сторону ворот.

С Брюсом мы стояли около шатра, не говоря ни слова. Из-за полога слышался негромкий разговор Майора и Капитана. Петру хотелось прислушаться, да и мне, честно говоря, тоже стало любопытно. Разозлился на себя и на ребенка - тот сразу спрятался в подсознание. Мне было сложнее - от себя так не сбежишь.

- Государь, ты ещё не куришь?

- А? чего?

- Не куришь, спрашиваю?

- Нет! Мал ещё! И не соблазняй!

- Понятно. Система триноу.

- Какая?

- Three no: no smoking, no drinking, no f...king.

- Ты, это, Джеймс, давай не выражайся! Думаешь, я забыл английский?

- Не думаю. Но мне можно. Я ведь немец тут шотландский!

- Православный хоть?

- Ага, щас!

- С родными местными как отношения?

- Отец прифигел, когда я стал так чисто по-русски говорить. Брат вроде спокойно. А остальные не в счёт. Только вот пришлось линять из отчего дома.

- А чего в пиротехники захотелось?

- А куда? Как и носитель в солдаты - так ещё долго этого ждать. А я каждый день в чём-нибудь да ошибусь. Все молчат, но чувствую - замечают и вопросы копят. Уговорил отца устроить меня к Фрицу.

- Почему к Зотову сразу не пошёл?

- Ну, ты даёшь, государь! Где Зотов, а где бедный шотландский вьюнош?

Вернулся мой посланник с водкой, четырьмя чарками и миской солёных огурцов. "О! Правильная инициатива. Надо парня запомнить!"

Я кашлянул для приличия и вошёл обратно в шатёр. Майор с Капитаном прекратили свой тихий разговор. Поставил на стол бутыль и глиняные чарки. Брюс поставил миску. Разлили. Себе плеснул на донышке.

- Ну, за удачное вселение! - Чокнулись, выпили. "Бр-р! Ну и сивуха!". Сразу ещё по одной. Теперь уж закусили.

Потом зашёл Зотов. Я отдал ему свою посудину. Сам сел наблюдая. Тихонько передал управление Петру, попросив сильно не мешать людям.

Те споро приговорили бутылочку под тихие тосты, более характерные для двадцатого века. Якова чутка повело, а на взрослых это влияния совсем не оказало. Чуть меньше пол-литра на троих здоровых мужиков и юношу - это только "для запаха". Отметил, что Голицын и Зотов пьют с большим профессионализмом - "А Учитель в прошлой жизни не пил! Вот так в другом веке и вкусы меняются, и сами люди".

5

- Ты, Паша, пойми сейчас надо менять планы. Нас раза в два меньше, чем рассчитывали. Да и планы эти были свёрстаны на живую нитку. Сколько мы к семнадцатому веку готовились, неделю или две? По носителям опять же чехарда. Ты вот попал куда рассчитывал, а я?

- Зато, Петрович, лишний возраст заработал, разве не круто? - жизнерадостно спросил Химик. - Я до сих пор не могу нарадоваться правой руке и хорошему зрению. Помнишь, какой я был на базе?

Собеседники заулыбались.

- Да, конечно, ощущения от молодого тела вполне положительные. - Поддержал разговор Потапов. - Вся аппаратура работает как часы! - И довольно улыбнулся.

"Понятно, на базе сидел Капитан бобылём, а тут сразу и жена молодая!" - Царь не понял таких моих мыслей и обиделся, когда я отказался пояснить. Он вдруг захотел встать, пойти поднять "потешных", пройти строем по всему двору под барабанных бой. Только вот я неосторожно показал своё насмешливое отношение к такому времяпровождению. Пётр обиделся и недовольно отвернулся от всех.

Но никто и не обращал на царя внимания. Давние знакомые продолжали обмениваться впечатлениям и от нового времени, молодых тел и о сложных условностях своего статуса. Майор стращал, в своём репертуаре:

- Тебе, Брюс, вообще здесь не положено находиться! Ты ведь у нас латинянин презренный, а у самого православного государя в палатке водку пьёшь. Завтра вся Москва будет говорить, как Пётр обасурманился! Небось, и освятят шатёр наново, и нас заставят "очиститься" строгим постом да молитвой.

- Я не стал бы, так категорично утверждать, князь боярин, Яков хоть и шотландец, но родственник нынешним королям дальний. Однако резон в твоих словах есть немалый. Иоаким весьма крутенек в этих вопросах. - Подключился к разговору Никита Моисеевич - Может тебе, Яша, перекреститься в нашу веру. В раз статус поменяешь.

Химик ответил довольно резко:

- Нет! Не буду я, дьяк, веру менять. Я там атеистом был и здесь остался, но так рвать с родственниками не буду! Батюшка косо, конечно, сейчас смотрит на меня, но помогать помогает. Да и Гордону это сильно не понравится, а он у нас на Кукуе сейчас "конкретную мазу держит". Оно нам надо - поддержка от немцев? Или нах-нах?

Учитель поморщился от такого жаргонизма.

- По правде говоря, Яков, несостоявшийся носитель Майора сейчас в Киеве пребывает. Как он может влиять на мнение кукуйского общества? Я слабо сему верю. А смена церкви поможет алхимию твою прикрыть. Я полагаю, вы с Фрицем не цветочки выращивать будете.

- У Гордона тут столько информаторов, что я не удивлюсь, что скоро о вчерашнем случае ему доложат. Фриц тот мне все уши прожужжал, как умен генерал и как его все уважают, как верен он католической церкви. Не дрейфь, Учитель. Прорвёмся. Зато ни один длинноволосик не посмеет мне указывать, что делать. Ну, разве что, гошударь-бтющка - он с ироничной ухмылкой посмотрел на дремлющего царя.

Видно Голицына тоже стал доставать прорезавшийся жаргон взывника-террориста, и он резко одернул Антона:

- Яков Виляминыч, ты бы действительно за языком следил! То, что я Федору Матвеевичу говорил и тебя касается.

- Та, нерусь я, чаво с меня взат? Говорю, как умею, как привык! Это вам, природным русакам, надо показывать свою идентичность, а мне простительно. По поводу планов. Пока надо потихоньку порохом заниматься. Даже ломоносовские усовершенствования, да некоторая чистка процессов дадут нам 20-30 процентов мощности. Кстати ты, Никита Моисеевич, сумел капсюль сделать?

При этом вопросе не только Брюс, но и Голицын с Апраксиным требовательно уставились на Зотова, ожидая ответа. Тот, кряхтя, показал левую руку. На ней отсутствовал мизинец и был сильно поранен безымянный. Яков не удержался и тихонько присвистнул:

- Не х.. себе! Как умудрился-то, Учитель? С твоим-то опытом!

- Немного переоценил свои навыки. Да и практики никогда особой не было. Так что капсюля пока нет. Но процесс получения гремучей ртути я на уровне лаборатории всё-таки отладил. Спасибо владыке, прикрыл от доносов.

- А где ты всё это делаешь, Ол.. Никита Моисеевич? - Спросил Капитан. - В Донашево?

- Хм. Нет, уже второй год в Лыткарино. Донашево - этап пройденный. Там я после посольства к Гиреям в Крым скрывался, и там первые опыты делал. Сейчас лишь немного сельхоза осталось. А когда лампу царю Фёдору Алексеевичу подарил, меня обласкали и милостиво отписали просимую мной деревеньку. Сейчас это основной центр прогресса на Руси.

На вопрос Апраксина, почему именно село Лыткарино, Зотов ответил просто:

- Так мне должен был Пётр Алексеевич его подарить лет через десять. Вот я и подумал, что не сильно история сдвинется, если начну там потихоньку заготовки для прогресса собирать.

Я не удержался, встрял:

- Учитель, а много ты уже сделать успел? Пока ведь ничего в Москве из этого незаметно. Ну, кроме ламп и майонеза.

Он улыбнулся.

- Как сказать, Пётр, как сказать... Вроде и немного, но... Я ведь вал не гнал. В основном опытные образцы. Главное - я тебя учил. Ну, наверное, ещё я смог какое-то подобие эталонов собрать для метрической системы.

- Подожди, Никита Моисеевич, ты, что метр ввёл? - Потапов в отличие от меня и Голицына не знал об этом. - Но как ты меридиан померил? Французы его не один год целой командой исчисляли.

- Всё проще, всё значительно проще. Я добыл у англичан эталон их ярда, а сколько в нём метров - грех мне не помнить. Парижские академики тоже ведь не точно мерили. Так что я не боюсь, если небольшая ошибка будет. Главное здесь десятеричная система. Вот с граммом и градусом мне пришлось повозиться. Ртутный манометр я сделал ещё в первый год как вселился. На второй год я сумел подгадать зимний день под нормальное давление для определения температурной шкалы, на основе кипячения дистиллированной воды. Теперь могу скромно сказать, что у нас уже не градусы Цельсия, я градусы Зотова.

- Так ведь у тебя всё равно не получилось точных значений того века! Всё ведь на глазок! - Воскликнул Химик.

- А кто знает! Даже ты не докажешь! Придётся нам с эти жить. Тем более я уже эталоны Ивану на Урал отдал. Теперь от этого начнём делать промышленный стандарт. Дальше интересно? - все синхронно кивнули - Потом при этом "нормальном" давлении дождался я охлаждения воды до 4-х градусов и получил килограмм. Определил ньютон, а через него паскаль. После этого повторил итерацию с градусами при давлении в 100 килопаскалей, и ещё несколько раз. Проверил через эталонные фунты на дюйм и зафиксировал результат. Сейчас у меня сидят в Лыткарино несколько стекольщиков, часовщиков и ювелиров - собирают измерительные приборы, заточенные под метрическую систему. В том числе и анероиды. Там есть дельный металлург местный - я ему немного подсказываю с тигельными плавками. Знаний моих здесь, конечно, не хватает, но он сам загорелся всякими усовершенствованиями. Так что, на мои потребности, сталь пружинную да бронзу понемногу льёт. Но весь выпуск пока единицы. Для развития производства очень мало. Больше всего, конечно, не хватает финансов и времени.

- Ну, я ведь тебе отвалил почти штуку в мехах и сукне! - Сказал Майор.

- Борис, этого мало. Это только оплата специалистов. Нам ещё закупать много всего надо. А если объём наращивать, то я не знаю из каких резервов.

- Подожди, Учитель, а ты разве стекло там разное не продаёшь? Мыло и свечи не стал запускать?

- Когда Яков? Этим всем надо заниматься постоянно. Тут пока доедешь до усадьбы из Кремля - полдня потеряешь! Видишь ли, мой юный друг, чтобы что-то произвести, надо сначала ресурсы добыть и понять, куда мы потом продавать товар будем. Всё что с ламп получаю - только на них и трачу. Ты сам представь, как при здешних технологиях керосин почистить. В курсе, сколько серная кислота в Аптекарском стоит? А квасцы? А остальное?

- Ха, про кислоту я в курсе! Вчера видел фейерверк?

- Не видел! Да и не это главное! Сейчас на рынке просто нет ничего. Всё что завезли, уже кто-то потратил. Постой, Яков, так это ты увёл у меня ресурсы?

Брюс не ответил. Но всем и так стало понятно, что к локальному дефициту кислоты и квасцов в Москве приложил руку наш неугомонный "террорист". Я спросил:

- Яков, у тебя деньги-то ещё остались? Кто тебя финансировал? Небось, в долгах.

- Дык, герр Питер, я жду, что казна мне всё оплатит. Бабах-то знатный получился!

- Ну-ну. У меня своих денег нет! Борис? - Мой кравчий энергично замотал головой. - Пётр Матвеевич? - Апраксин спрятал взгляд. - Видишь! А нам ещё школу организовывать надо...

Помолчали. Я продолжил.

- Вы, несомненно, господа вселенцы, готовились к такой ситуации. И мне уже сказали, что моё дело только указы подмахивать и наслаждаться царствованием - В упор посмотрел на Майора. Тот взгляд не отводил. "Зараза! Как будто не понимает, в чей огород этот камень!" - Но если вы не против, могу рассказать, что об этом думаю.

За всех ответил Учитель.

- Да ладно, чего уж. Говори, Дима. Мы же вроде как не оспариваем, что планы всё одно менять надо, и таится не резон. История уже сдвинулась, и ждать сохранение раскладов глупо.

- Тогда я предлагаю делать сразу здесь в Преображенском Академгородок. Ну как Лаврентьев в Новосибе. На другом берегу Яузы огородим площадь на сотню гектаров. Поставим там корпуса для учёбы и лабы сделаем. Там же большие казармы для будущей гвардии поставить можно - и доп охраной будут и учениками. Бараки для рабочих и несколько домов для спецов поднимем рядом. Под это проще будет выбить финансы из Софьи. Ты, Борис Алексеевич, кузену намекнёшь, что лучше занять младшего царя учебными потехами, чем военными? - Майор кивнул. - А в Лыткарино надо заводить нормальный стекольный завод. Да ещё какое производство измыслите с Химиком. Будет там опытная база. Что сейчас может быть востребовано, желательно и иностранцами? Может самогонные аппараты выпускать, а? Спрос можно обеспечить указом о введении стандарта. Казна - она лучший покупатель.

- Ай, видно, понравилась царю водочка. - Улыбнулся Зотов. - Аппараты выпускать надо металлистов набирать, металл покупать, приказчиков на сбыт отряжать. Лучше пока фильтрами обойтись. А это может денег и не дать особых, но зато быстро и не сильно напряжёт.

Помолчал дьяк, пожевал губами, почесал бороду и продолжил:

- В целом ты правильно мыслишь, государь. Тем не менее, есть у меня опасения, что Иоаким будет тормозить сиё начинание. Трудненько нам придётся это пробивать. Потому и хочу Якова перекрестить.

- Я креститься не БУДУ! - не утерпел Брюс.

- Ладно, не крестись, бог с тобой. - Голицын решил опять направлять беседу. - Этот вопрос думаю, решим. С деньгами я ещё посмотрю свои сундуки, но и ты Фёдор Матвеевич поговори с братом старшим, пусть тысячу-другую рублей из ваших семейных запасов выделит. Эти средства надо пустить на расширение производства - заводик кирпичный надо построить, да стекольное производство расширять. Мне для войны нужна оптика добрая, а в Лыткарино ещё при Сталине завод по этому делу ставили на местном сырье. На городок надо просить царицу о помощи. Может чего придумает, как денег в Кремле выцыганить. Ей как матери царя более пристало от кремлёвских на содержание требовать. Хорошо бы придумать, как пособить государыне с нашей стороны.

- А чего тут думать, Борис свет Алексеевич? - Апраксин широко улыбнулся другу - Вот начнём заниматься с потешными, да под это дело мушкетов закажем в Оружейной палате и в Пушкарском дворе - вот тогда в Кремле и запужаются. А тут ты тихонько им - давайте, дескать, займём Петра придумкой Зотова с потешным городком. Пусть царь лучше в земле ковыряется, да разные диковины мастерит. Это дело политикой не пахнет.

- Да ты что, Павел, тьфу, Фёдор! А как же потешные? Как мы гвардию создавать будем?

- Вад... Борис, ты ведь их видел. Будут они тебе нормальный КМБ проходить. Да взбунтуются и убегут к нашим противникам! Это же голубая кровь. Они у царя даже в сортир с денщиками ходят! Сам рассуди - "робяты" к играм с царём как синекуре относятся, вот начнём нормально гонять, и после этого посмотрим, кто останется. Моя оценка, что меньше половины. Ты вот в своих племянниках и братьях уверен? - Голицын утвердительно кивнул - Хорошо - десяток оболтусов наберём, но остальные как? Потому твоя идея с училищем сейчас не пройдёт. Из больших родов туда не отпустят, а чтобы бедных и сирот по уму содержать - денег лишних нет. Только из оставшихся будем основу гвардии набирать. И то не сразу, думаю, а через год.

Я внутренне пообщался с Петром, он не согласился оставлять игры с потешными. Пришлось так и высказать собравшимся. В результате решили официально корпус кадетский не создавать, а набрать пока класс, как в майском указе было написано. Однако забавы с потешными не прекращать, а оставить как один из этапов отбора в класс. За остаток лета интенсивными занятиями рассчитывали отсеять случайных и не стойких среди "робят", а для того чтобы укомплектовать класс, надо ещё дополнительно из детей боярских и дворян набор устроить.

Потом разговор опять свернул на то, как заработать денег и что будет выгодно продавать в Европу. Брюс пообещался, что получение хрусталя сможет подробно изложить, так как этим плотно интересовался во время институтской практики на заводе в Гусь-Хрустальном, но вот технологию фарфора надо будет восстанавливать по памяти всех доступных попаданцев. Для заводов можно попытаться капитал занять у Кукуйских немцев и мастеров там же поспрашивать, и через них же искать возможность экспортировать их продукцию на запад. Эту идею с обращением к иностранцам дружно похоронили - велика была вероятность утечки секретов производства. Надо было идти на поклон к правительству, чтобы прислали дворцовых мастеров. Никита взялся это устроить сам, если царица одобрит. У него ещё сохранились связи с Дворцовым приказом. Поданную мной идею организации специального потешного приказа сочли несвоевременной. Это надо пробивать было при особом случае, а пока правдоподобных причин для Софьи не находилось. Через покупку материалов для строительства городка рассчитывали влить казённый капитал в кирпичный завод рядом с Зотовским имением. Там же расширить до мануфактуры производство ламп. Никита сообщил, что ожидает караван из Персии с заказанным ещё Фёдором земляным маслом. Надо было думать как его лучше переработать - пока выход годного продукта был меньше десятой доли - остальное хранили в дубовых бочках, надеясь потом пустить в дело. Здесь надеялись все на Химика, но он разочаровал. Все технологии получения "вкусняшек" требовали специальных рабочих и мастеров, коих ещё надо было учить. Так же желательным были хорошие стали и редкие металлы.

По моей подсказке царь предложил пустить отходы на огненные потехи по модели греческого огня, что вполне укладывалось в задачи фейерверкера "потешных". Хотя, по мнению Химика, это было откровенным вредительством - тратой драгоценного ресурса на баловство, он скрепя сердце согласился. Под видом "потех" решили попробовать собрать и протестировать более совершенное, чем у Зотова перегонное оборудование. Рассчитывали использовать его как работающую модель для обучения мастеров и рабочих химпроизводства на будущее. Майор с Капитаном заверили, что они совершенно не обидятся, если "случайно" в ходе этих потех будет разработан "напалм" и обкатано его производство вместе со снаряжением ракет.

Никита Моисеевич сообщил, что он недавно приобрёл бумажную мельницу, что у села Богородицкого выше дворца по Яузе, и её так же хотелось расширить, да перевооружить. Там сейчас старые машины развалились, плотина дышала на ладан. Требовался капремонт, и, естественно, поиск нового персонала, да обучение старого. При её близости к нам он просил отрядить туда Капитана для досмотра за приказчиками.

Проблему вызвало отсутствие единого организующего центра по всем усовершенствованиям. Нужен был один ответственный, который сможет выступать координатором всех взаимоотношений "кластера вселенцев" с внешним миром. Царь, его сестра и Химик не проходили по возрасту, а у остальных были свои заботы. Голицын был почти каждый день занят в думе и руководством Казанским приказом. Учитель много времени вынужден был тратить на общение с патриархом, который постепенно "усваивал" результаты своей победы над раскольниками. Ещё на нём было Лыткарино подготовка учебников. Капитан собирался сосредоточиться на тренинге "потешных" и отборе будущих соратников. Помимо этого Майор хотел привлечь его к работе в своём приказе по затеваемой реформе Сибирского пути. Без помощи других вселенцев или аборигенов на реализации первоначально задуманных планов не приходилось.

Осознав эту проблему, участники совещания начали по второму кругу рядить, какие направления сейчас оставить приоритетными и как свести вместе наши потребности в финансах, людях и времени для внедрения новых технологических цепочек и производства новых товаров.

В этих спорах ни Пётр, ни его альтер-эго не горели желанием принять участие. Царю откровенно стало скучно от незнакомых терминов, а я разочарованно смотрел, как исчезает моя надежда на существование единого плана или каких-то вариантов стратегий действий вселенцев. "Вот тебе и спокойная жизнь телёнка!" - подумал и отключился от внешнего мира, ныряя в свои воспоминания. Сам не заметил, как заснул.

Мне снилось, что летним вечером я иду забирать Настёну из сада, и моя доча бежит ко мне, топая по разогретому асфальту. Я присел, ожидая её, и уже протянул к ней руки. В момент, когда я был готов подхватить ребенка, почувствовал, как сон рассыпается на тысячу чёрных кусочков.

Больно. Темно. Пусто. "Как мелко, как ненужно всё это прогрессорство, всё это.... Уйти, умереть, скрыться..."

Робкое, мягкое поглаживание. Как весеннее солнце меня касается сознание Петра. Очнувщись, пытаюсь всмотреться в окружающий меня мир. Темпонавты молчат, смотрят на меня. Кто испуганно, кто с сочувствием. Ребенок боится, ему уже страшно остаться одному. Мне становится стыдно за свою слабость. Надо жить...

6

Голицын принял короткий доклад от часового-"оберегателя" - "И когда он успел их выдрессировать?". Царёвы "потешные" тоже выходили из своих шатров, позёвывая и потягиваясь. Я попросил Петра построить их, что он и начал делать весьма энергично. Кто не сразу услышал криков младшего государя, почувствовал его тычки. Кое-как выстроились. Государь огласил своё повеление: начинаем играть в солдат и с понедельника всем им быть утром на построении у нового плаца. Полковником нашего "потешного полка" объявляется князь и боярин Борис Алексеевич, коему командовать в боях и походах, а тако ж заведовать всеми хозяйственными делами. А первым помощником к нему в должности полуполковника быть Фёдору Матвеевичу Апраксину, коему состоять при потешном полке неотбывно. Под мой суфлёж Пётр толкнул небольшую речугу, как ему видится новая забава и почему всем надлежит слушаться командиров (особенно Апраксина). А коли того с кем и не случится, то быть тому в опале царской. "Робяты", слушая царя, недоумённо переглядывались, не веря, что государь сам пойдёт под команду стольника рядовым. На этом пришлось свернуть "митинг", так как заходящая от Москвы туча закрыла солнце и первые, ещё редкие, капли упали на землю.

Под начинающимся дождём мы пошли во дворец, где в большой гостиной Майор разбил потешных по трём отделениям в восемь-девять человек. Командиров отделений пока назначили временных - Андрея Матвеева, Ивана Долгорукова и Петра Голицына. У Долгорукова собрали всех старших по возрасту и знатности. К Петру попали тоже возрастные ребята, но не таких именитых родов, а у Матвеева собралась вся мелюзга во главе со мной. Всего оказалось нас две дюжины боярских рыл и один великий князь с приблудным немцем.

Капитан, пользуясь случаем, начал строевую подготовку. Прямо с построения в гостиной, благо простор её это позволял. Расставил всех по своим отделениям и по росту. Отработали первоначальные команды в строю на месте. Не обошлось без фронды со стороны некоторых "знатных" отпрысков. Впрочем, она была быстро подавлена, стоило мне только перестать сдерживать Петра. Он выскочил из строя, начал кричать на провинившихся "робят", и те поспешил сделать вид, что согласны с новыми правилами игры. Капитан наблюдал над поведением Петра с трудно скрываемой иронией, но пока не вмешивался. Однако с часок "робяток" помучить успел.

За окном громыхнуло, и начался сильный, похожий на потоп, ливень. По дворцу забегали, засуетились служки, расставляя зажжённые свечи. Строй "потешных" смешался как-то сам собой. Капитан в досаде мазнул рукой и завершил занятие. Молодежь сразу же кинулась к окнам. Послышались негромкие возгласы: "Глянь, глянь како шибает-то!", "А за рекой-то, рекой" "Чего там?" "Дерево пылает!".

Вскоре пришёл посыльный от государыни и меня вместе с Зотовым и Голицыным попросили быть к ней. Оставив Капитана следить за молодежью, царь вместе с Майором и Учителем пошёл по переходам в покои государыни.

Посыльным был Абрам Лопухин, молодой невысокий парень лет двадцати. Вел он себя немного странно, как-то неуверенно, как бы играя роль стольника царицы. Казалось перед тем, как что-то сделать он переспрашивает сам себя. Движения же стольника напротив, были чересчур резкими, как будто подталкиваемые внутренними пружинами. Его глаза сверкали каким-то странным блеском, и он постоянно оглядывался на Зотова, пытаясь что-то сказать ему. Однако кроме меня никто не обратил на это существенного внимания. Я царя не стал беспокоить перехватом управления, позволив ему самому идти к матушке.

У царицы в небольшой комнате сидели пара ближних боярынь и сестрица Наталья. Царевна откровенно скучала, теребя в руках шелковый платочек. Увидев нас, она оживилась. Платочек был отложен в сторону, а красивое детское личико осветила мягкая улыбка.

После дежурных приветствий между взрослыми пошёл плавный разговор о вчерашнем событии и результатах расследования. Царь, севший на лавку к сестре, взял руку царевны и стал всматриваться в её лицо, пытаясь рассмотреть в знакомых чертах чужую личность. Я чувствовал насколько он не уверен, не твёрд в своих желаниях. Но добрый взор родных глаз помог ему принять свершившееся с царевной перерождение и "признать" её той же сестрой, с которой он привык играть в детстве.

Меж тем разговор царицы с ближними людьми перекинулся на тему государева класса. Государыня не сразу, но всё-таки согласилась призвать во дворец на лето ещё отроков в "потешные". Она выделила дополнительные деньги на обстановку школьными принадлежностями Никитой Зотовым новых палат в театральной хоромине. Занятие класса начинались с нового года, и поэтому до сентября надо было ещё утрясти с патриархом, кто из церковников будет ответственным за преподавание закона божьего.

Тут же, под шум летней грозы за окнами, я испросил позволение у матушки на жизнь по будням во дворце для Фёдора Апраксина. Разрешения на занятие им одного из теремов получено не было, но мне позволили, коли я так возжелал, забрать его к себе "наверх" и выделить новому постельничему помещение рядом с царскими покоями. Такой вариант меня устраивал даже больше. Сразу закрепил успех, велев позвать сюда Капитана, чтобы он закрепился в статусе ближнего ко мне человека. Однако, не успел он войти, как какая-то бабка с поклоном сообщила, что готов "полдник". Царица, утверждая своё прозападное воспитание, милостиво разрешила разделить трапезу с ней всем присутствующим, и мы перешли в столовую комнату.

После небольшого перекуса ягодами, да киселём с пирогами Пётр потащил наше общее тело на крыльцо смотреть на грозу, как молния бьёт в железный шест, что рядом с дворцом, на самой высокой точке холма, поставили по настоянию Зотова. Вместе с царём туда направилась и сестрица с мамками, которые, конечно, не стали выходить в переход, а со страхом и оханьем жались на выходе. Стоя на террасе и держа за руку царевну, Пётр тихо вспоминал с ней о прежних играх и шалостях. Наташа-Лида бойко отвечала государю, и ребенок успокоился, удостоверившись в том, что сестра вовсе не исчезла в личности вселенки. Его умиротворение подействовало на меня с большей силой, и я опять уснул. Теперь уже без сновидений.

***

Очнулся уже после вечерни и ужина. В комнате, которую выделяли Капитану на одном этаже с моей спальней. С ним в сени должен был вселиться и его слуга. Собственно к реальности я вернулся от вопроса Петра, кто такой денщик у Апраксина. Пришлось объяснить и забрать управление себе - устал ребенок с непривычки.

- Государь, - обратился ко мне Апраксин, - не сочти за дерзость, дозволь мыльней твоей пользоваться?

Я кивнул, улыбаясь. Видно, Капитан понял, что теперь перед ним не только царь, но и вселенец, и вполголоса спросил:

- Зарядку и обливания, Пётр Алексеевич, я слышал, ты по утрам совершаешь, а вот серьезное единоборство восточное изучить желания нет?

- Какое? Карате, кун-фу, айкидо? - быстро и также тихо спросил я.

- Нет, таэкван-до.

- А как залегендируем, откуда ты это знаешь?

- А это и не надо. Просто будет особая зарядка. На спарринг сразу не надейся. Кстати, с тобой кто тут из спальников ещё живёт?

- Пока нет, но можно опять взять наверх, например Андрея Матвеева и Артемона Головина.

- Артемон? Это не тот, который потом будет Автоном?

- Вроде тот, больше не кому.

- А ты к упражнениям их привлекаешь?

- Нет пока.

- Зря.

Мы посмотрели на заглянувшего к нам Матвеева.

- Андрей, позови-ка Головина.

- Хорошо, государь, - сказал той и скрылся за дверью.

Я всё так же шёпотом продолжил.

- Здесь мне зарядку пришлось с боем отстаивать. И так это проходит как блажь царская. Попробовать занятия со спальниками можно, если они сильно против не будут

- А куда им деваться? Ты таки, государь, - он хмыкнул, - вот и укажи без стеснения!

Вместе с Андреем в комнату вошёл и круглоголовый, приземистый Артемон. Моё указание об их переезде во дворец и на совместное занятие зарядкой с обливанием под руководством Апраксина они приняли спокойно. Новоназначенный полуполковник "потешных" взялся рассказывать об особой хламиде, кою он измыслил для занятий. Вызвал Тихона, а через него ключника дворца - московского дворянина Измайлова. Тот с видимым неудовольствием взялся организовать пошив силами местных мастериц четырёх белых костюмов для царских забав. Пришлось "топнуть ножкой", да прикрикнуть на прячущего свой хитрый взгляд бородача. Только после этого нам было обещано, что с завтрема мастерицы сядут на пошив, но боярин должен сам им указать, какими желает те кафтаны и штаны видеть, ибо старый Пантелемон своим скудным умишком не способен замысел Федора Матвеевича уразуметь.

Дальше я пошёл показывать новому фавориту свой терем. Апраксин внимательно осмотрел лестницы и все закутки. Похвалил за переоборудование большого кабинета, откуда я указал большое кресло унести в гостиную, а мне поставить парту, пару столов с немецкими стульями, да сделать у южного окна большой верстак. Среди стружек и разных деревяшек на верстаке лежали заготовки фрегата и небольшого планера.

- Интересно ты измыслил, государь? Что сиё, позволишь ли узнать? - Он указал на несколько лекал под обводы для модели фрегата, что я нарисовал, вспомнив своё пионерское детство.

- Сиё, Фёдор Матвеевич, специальные чертежи для деланья игрушки-корабля, какой я видел на картинах, что мне Никита Моисеевич показывал. - Ответил и незаметно написал на краю бумажного листа: "МК-1983/11"<уточнить номер>.

- Чудно, Пётр Алексеевич, как же ты можешь быть уверен, что корабль сей, в надлежащих пропорциях исполнен? - мы с царём пропустили этот вопрос без ответа. - Вот ты уже и начал строгать его? Сам изволишь руку свою приложить, али помогает кто.

- Помогает, боярин, вот Автоном и помогает. Он первую мачту, что голландцы называют фок, строгал, и нити, её держащие, клеил. Ну, а корабль строгал я сам вот этим рубанком. Андрей же тер его камнем точильным и к лекалам сравнивал.

- Лекалам?

- Я положил так называть сей резаный чертёж, что помогает мне форму корабля с задумкой сравнивать.

- А что сей крест означает, государь? - Апраксин указал на модель планера, который пытался собрать Матвеев.

Я так же, как и с фрегатом, воспользовался возможностью носителя с фотографической точностью воспроизводить из моей памяти раз виденные мной рисунки. Труднее, чем вспомнить, было убедить Андрея именно в таком профиле крыла. Меня спасла только его разгорающаяся страсть к воздухоплавательным опытам. Увлёкшись "измышлением" деревянного самолёта он не донимал меня вопросами о проскакивающих в речи словах из другого мира. Я, конечно, где мог, пытался изобразить раздумье как назвать ту или иную деталь. Часто, с помощью Петра, удавалось подобрать местный эквивалент, но и проколы встречались - как, например, с лекалом.

- Это, Фёдор Матвеевич, Андрей пытается из дерева и бумаги самолёт сотворить. А я помогаю ему в силу своего разумения. Коли и тебе интересна такая забава, боярин, полагаю, мы против помощи твоей говорить не будем.

Капитан взял в руки планер, который ещё не был обтянут бумагой. Взвесил в руке, оценил центровку. Ничего не сказал и положил обратно. Начатую мной три дня назад модель фрегата он смотрел более тщательно. При этом постоянно сравнивал с нарисованными мной чертежами. Они, в общем, совершенно случайно сохранились во время пожара. Да и возникли больше как игрушка, проба рисования по памяти, после экспериментов с оригами. Тогда я, отчаявшийся унять головную боль, пришедшую как наказание, в сердцах отдал все бумаги Матвееву и забыл про них. По приезду в Преображенское Андрей показал чертежи и спросил можно ли по ним сделать настоящий корабль. Вот так и возникла идея заняться моделированием.

***

Гроза завершилась. Апраксин отпросился съездить в Москву к семье. Пётр хотел расспросить Брюса, как и когда он сможет новые ракеты сделать, и что ему необходимо для этого. То, что того оставили с "робятами" я знал от Матвеева. Он же мне сообщил, что Химик пошёл вытаскивать старого Фрица. Препятствовать царю посмотреть, как расположились новые немцы, не стал. Проходя в сопровождении Матвеева и Головина по саду, Пётр заметил, что его шатер кем-то занят. То, что у входа стоял один из голицынских боевых холопов, а другой "оберегатель" постоянно обходил вокруг, что указывало на новый сбор темпонавтов. Приближение государя не осталось незамеченным и, подходя, я был перехвачен выглянувшим из-за полога царским кравчим.

- Великий Государь. - Голицын поклонился.

- Князь Борис Алексеевич, что за дело у тебя в шатре моём? - Спросил Пётр.

- Не гневайся, Пётр Алексеевич, стольник государыни Натальи Кирилловны, что давеча звал нас к ней, упал в падучей.

- Так что с того? Неужто к потешным нельзя снести его было?

- Пётр Алексеевич, - Майор пристально всматривался в лицо царя. - Там дело тайное и не след его одного оставлять сейчас.

Я уже понял, что проявился ещё одни из темпонавтов. Однако мне уже совершенно не хотелось продолжения "вселенческих" бесед, и я заставил царя пройти мимо палатки. Матвеев и Головин, безусловно, отметили эту странность, но об этом беспокоиться не стоило. На фоне других чудачеств это могло быть объяснено излишним доверием государя к своему дядьке. Тем не менее, уже уходя, я через Петра попросил Голицына:

- Князь, коли есть с вами немец вчерашний, скажи ему, что государь пожелал услышать его придумки о потехах огненных.

Не оборачиваясь, я спустился к берегу Яузы. Автоном с Андреем всё так же молча сопровождали меня, идя чуть в стороне. Сел там же, где и вчера с сестрой. Стольники расположились на своём месте. Здесь меня догнали несколько ближних дворян царицы. Тяжело отдуваясь и отирая рукавами пот, градом лившийся из под шапок с соболиной опушкой, они поклонились царю.

- Великий Государь Пётр Алексеевич, - начал самый важный из них - В прошлом дню посылал ты ближнего своего человека Никиту Федорова сына Хрущёва на двор к боярину Черкасскому. Сей отрок твоим именем просил взять к тебе заморских цветов томаталь, что растут в имении боярина. Да просил он не честью, а лаялся на дворовых людей, да на ключника, да грозился твоей опалой, коли те цветы к твоему царскому величеству посланы не будут. Боярин Михаил Алегукович бьёт тебе челом Никитку того Хрущёва наказать примерно, и молит твоей милости цветов сих не рвать от того, что отцвели оне уже на Троицу, а плоды злы и недобры. Обещается боярин к твоей царской милости в следующей весне прислать ростков сих цветов заморских, что бы оне твой взор своим цветом умилостивили в царском саде, в Измайлове.

Из всей этой речи я понял, что Хрущёва обломили с помидорами и поэтому-то он и сказался сегодня больным. Сидит, верно, у отца в палатах и боится ко мне с дурной вестью придти. "Но странно, почему не сам князь Михаил об этом говорит или не его сын? Это что способ показать мой невеликий статус?"

- Подожди, а почто сам боярин не пришёл с сей вестью ко мне и тебя, Родион, отправил? И где сын его, мой стольник, Андрей?

- Князь Черкасский с поклоном поднялся к государыне царице Наталье Кирилловне. Она же и велела ему не ходить к тебе, а послать с сим малым делом нас.

"Ещё интереснее! Матушка проснулась, опять начала флажки ставить и инфо фильтровать." - А сам полностью вступая в контроль над телом отвечал:

- Передайте боярину, что велю я прислать ему два фунта плодов томатоля, как только они вызреют. И по весне же пусть пришлёт со своим садовником ростки числом более двадцати дабы завесть сей цветок здесь в Преображенском. Ступайте и более не тревожьте меня. Коли надобно чего, Андрею Матвееву сказывайте.

Я заметил, что ко мне спешил Брюс. За ним хромая семенил Фриц. Подойдя, немец бухнулся мне в ноги, благодаря за спасение и доверие ему потех огненных. Речь его была с таким ужасным и непередаваемым акцентом, что если бы не мое прошлое образование, врядли бы царь понял все эти сентенции и сравнения в крутом замесе немецких, русских слов и латыни. Ребенка эти мольбы слегка раздражали, а меня удивляли - даже русские теперь не всегда бухались в ноги, а уж иностранцы тем более. Царь добил его, вернув перстень его жены, что я забрал вчера у охраны. Говорить решил с Брюсом:

- Яков, скажи своему мастеру, что я желаю увидеть его искусство без твоих опытов с тайным зельем. Да спроси, скоро ли он сможет устроить огненную потеху на том берегу.

"Быр-пыр-пыр". - Яков-Антон довольно бегло перевёл мой вопрос. Фриц закивал и произнёс:

- Тругой неделя, феликий госшударь! Другой неделя Фриц радость показать вам свой фейенрверкус!

- Ну добро. Езжай к себе домой, да скажи жене, что жить вы будете рядом со мной в Преображенском. Яков объясни, что ему дарю новый дом в будущем городке.

После перевода немец замер, переваривая услышанное. Химик добавил от себя, что это особая милость - жить вне слободы у царя. После этого мастер начал опять благодарить, но к счастью больше в ноги не падал. Я хотел допустить его к руке, но Пётр воспротивился - и той милости, что было, довольно.

Яков ещё о чём-то переговорил с приосанившимся хером Гриманном, который практически мгновенно преобразился из жалкого просителя в важную персону. Химик с недоумением обратился ко мне:

- Великий государь, не вели казнить, вели слово молвить.

"Блин! Шут! И тут хохмит!" - я посмотрел на стоявших поодаль Матвеева и Головина. Вроде пронесло - они внимания не обратили, а немец и не понял. Недовольно буркнул:

- Ну!

- Изволь ручку свою приложить к пропускной грамоте мастера Гриммана. - Протянул мне небольшой листок. На мой немой вопрос добавил: - Сиё князь Борис измыслил, дабы лихие людишки невозбранно до твой особы дойти не могли.

"Так вот зачем Майор мне карандашик в палате сунул в карман!". На желтоватом клочке бумаги было написано: "Дозволяю выход из дворца. Подпись: _____. Выход в __час __мин____ Караульный: ______" В первом пробеле догадался вывести "Пётр", и только потом подумал: "А как интересно местные объясняют новую букву в имени царя?".

- Автоном - я позвал Головина - проводи герра Гриммана до ворот, да забери сей листок, как только караульный начертает в нём своё имя.

Головин поклонился и повернулся к немцу. Тот тоже поклонился и гордо зашагал в сопровождении стольника к выходу с территории.

Подманил к себе Химика и почти шёпотом спросил:

- Ну, кто там? Не томи душу, кого обнаружили в Лопухине? Он ведь тоже не по адресу попал, так?

Антон отвечал также тихо:

- Строитель. Юрий Перунов - первоначально должен был в младшего сына Андрея Виниуса. Анкету его помнишь, государь? - я кивнул - Вселился очень удачно. Свалился, спускаясь с крыльца, в аккурат перед Майором. Тот, как только мат в адрес семнадцатого века услышал, так сразу двоих своих холопов отправил отнести Лопухина к твоему шатру. Туда местные вроде без спроса не лезут.

- Да, отвадил я их парой гневных истерик. Слияние было?

- Угу, как раз при нас. Гадко это выглядит со стороны. Но сейчас он уже планы начинает строить.

- Так ведь строитель, вот и строит.

Улыбнулись друг другу. Я оглянулся на Матвеева - тот увлечённо разглядывал, как на другом берегу мальчонка-пастушок пытается выгнать зашедшего в воду телёнка.

- Про меня не говорили?

- Нет, Майор запретил. Да и Капитан его поддерживает. Он даже ругается, что царь нам раскрылся. Чем меньше людей знают, что молодой государь "с придурью", тем лучше. Спокойнее было бы все твои новшества приписывать окружению.

- Шила всё равно в мешке не утаишь. Пусть все привыкают заранее. Если мне всё время прятаться, то с ума могу сойти.

- Что так жестоко?

- Ты, Антон, машину водил? - Он кивнул. - Вот и я водил. Знаешь, как это трудно помнить, как водишь с точностью до мелочей? Почти каждое утро просыпаюсь "сжимая руль". Имел неосторожность приоткрыть ребенку эту память. - Почувствовал, как Пётр прислушивается к моим словам. - Вот теперь радуюсь, что в свое время отказался от поездки в Мячково, полетать.

- Рассказывал же, что можешь блокировать память от него.

- Так было надо. Царь немного не понимал, зачем ему учиться. Думал завлечь видами технического, мать его, прогресса.

- Успешно ведь.

- Успешно для него.

- Ладно, не расклеивайся! Зато царь! Почёт и поклонение.

- И страх, что убьют молодым. Эх! Всё, закрыли тему. Чего жаловаться - Лиде труднее.

- Как она там? Поговорить с ней можно?

- И не надейся. По пятому пункту не пройдёшь и обыкновенную боярышню увидеть, а ты о царской дочери замечтал.

- А чего? Крестьянскому сыну у Толстого можно, а мне нельзя? Вот у одного писателя Яков Брюс вполне сох по Наталье и даже какие-то шуры-муры были.

- Так у него и трёхмачтовые бриги были.

- Читал?

- Имел неосторожность.

От долгого шепота у меня запершило горло. Я запёрхал. Брюс протянул флягу. Хлебнул, там оказалось что-то хмельное и гадкое, но хорошо хоть жидкое.

- Слушай, Яков, ты не сопьёшься - сказал я Химику, возвращая его пойло.

- Что добыл, то и пить приходится. Вообще конечно и курить тянет, аж ухи пухнут. - Он тоже отхлебнул.

- Это наведённое. Носитель ведь не курил?

- Нет. - Он поклонился и уже в голос сказал - Дозволь, государь, покинуть тебя.

Матвеев, услышав это, округлил глаза.

- Дозволяю и прощаю тебе твое невежество Яков Брюс. Помни милость мою. - Я не удержался и улыбнулся.

Антон усмехнулся в ответ и пошагал к выходу. А навстречу ему уже торопился Головин, в сопровождении Бориса Голицына и солдата. Подошли ко мне. Голицын сразу в лоб:

- Великий Государь, указал ли ты сему юноше забрать у солдат пропускной листок?

- Да! Расскажи мне о сём новшестве. Почто я не знаю?

Я взял у Голицына "пропуск" и удостоверился, что на входе отметили время, когда ушёл Гримман и приложили палец вместо подписи. Ещё заметил на верхнем углу какой-то буквенный код и тут же памятью носителя узнал буквенный номер. "Вот Майор даёт! Успел уже пропускной режим наладить!". Отпустил обратно солдата с листком, а сам решился пройтись по берегу. Петру уже надоело простое сидение да болтовня, и он хотел подвигаться.

Мы с кравчим пошли по берегу вверх по течению Яузы, сопровождаемые только одним "оберегателем". Стольников пришлось оставить, чтобы не мешали общаться. Князев холоп ожидаемо держался в стороне от нас. На мой вопрос о пропусках Майор закатил полу-лекцию, полу-доклад о том, как теперь каждый входящий будет получать разрешение от меня или царицы. И всё это фиксируется в специальных книгах - журналов пропусков. Матушка на это согласилась с радостью и даже взяла на содержание всех "оберегателей" князя во дворце, которые помимо основных функций должны были досматривать за соблюдением службы караульными.

Мы помолчали.

- Ну что, Майор - начал я сам - как Юрий Владленович? Осваивается в новом теле?

- Да, вполне нормально. Стал сразу проситься на Урал. Домны строить.

- Не рано? Нарышкин там есть и он пока золотом должен заниматься.

- Вообще-то одно другому не помеха. Тем более у Абрама отец воеводой в Верхотурье, а если Елена попадёт по назначению в твою потенциальную невесту, надо будет прикрыть вселение. Илларион Абрамович хоть ума и не великого, но и не полный дурак. Догадается, чтобы от сожжения за колдовство уберечь, спрятать старшую дочь в монастырь так что, никто и не найдёт.

- Почему сожжение? Лена совсем не глупа, сможет сообразить как вести себя. Может уже вселилась и сидит тихонько?

- Видишь ли, Семёнова очень своеобразная девушка. Ты ведь лучше знаешь?

Голицын пристально смотрел на меня, изучая реакцию на полунамёк. А я пытался отключить от разговора ребенка - не хотел его посвящать пока в эту сторону свое жизни. Завершив блокировку, я обратил внимание на своего собеседника. Встретились глазами. "Опа! А не было ли у него чего с Ленкой?!" - легкий укол ревности воскресил затухшее было чувство неприятия Дудыкина. "В прочем, может я ошибаюсь, и Майор подразумевает моё знакомство с ней по предыдущей работе. И потом, он ведь был в Ирину влюблён". "А ты дядь Дим в жену!" - царь как-то сумел пробиться через блок. "Пётр! Брысь! Не подглядывай за взрослыми!" - я буквально затрамбовал своё невольное альтер-эго в подсознанку.

- Ну, я работал с ней, Борис Алексеевич, два года. Потом уволил. Она должна больше всех из попаданцев меня ненавидеть!

- Ненавидеть?! - по его сомнению, догадался об информированности Майора о наших с Ленкой отношениях.

- Конечно, я ведь её уволил! В самый кризис! Но она дама очень волевая, а коли захочет жить, может даже монахиней прикинутся и не свихнуться.

- Ага! - Голицын с сомнением поскреб свой недавно побритый подбородок. - Хорошо, пока забудем об этом. Тем более, пока ей помочь не можем. Юрий, который теперь Абрам, говорит, что вся семья воеводы отбыла в Верхотурье вместе с Нарышкиным. Сейчас они уже должны где-то по Каме плыть.

- Так долго? Я думал Иван Кириллович уже на месте. Он чего ждал?

- Ни чего, а кого. Царица Марфа, похоже, с ним теперь. Матушке твоей отписала, что собралась она в Покровский монастырь в Верхотурье, и будет впредь жить при нём вдали от столичной суеты.

- Там, что ли постригаться будет?

Майор в ответ улыбнулся.

- Ну, нет. Постричься она и здесь могла. Зацепил её, видно, наш Геолог, котяра мартовский! Он ведь и семью свою в Москве оставил из-за царицы. В Сибири нравы проще... - многозначительно добавил он.

- Постой, Борис Алексеевич, а что в Кремле об этом говорят? Что матушка?

- В Кремле? В Кремле - завидуют. Да сами начинают лямуры крутить. На прошлой неделе тетка твоя, великая княжна Татьяна Михайловна, вновь плясунов черкасских привечала. Дворовые шепчутся, что некоторых наедине потчевать вином изволила... А Наталья Кирилловна тоже не из теремных затворниц. На людях, конечно, осудит, но тайно брату с Марфой благоволить будет. Так что, благодаря тебе, Александр устроился вполне неплохо.

Мы дошли до места, где ограда царской резиденции спускалась к воде. Царь ещё хотел погулять, проникнуть за забор, но Борис Алексеевич собрался возвращаться.

- Так вот, - продолжил беседу Майор, - по Строителю, мы его уговорили остаться до зимника здесь и помочь со строительством кирпичного завода. Он завтра будет тут стройку инспектировать. Потом расскажешь ему о проекте Академгородка. Пётр, запомни, эта идея не твоя, а Зотова! - Я подтвердил кивком что понимаю. - С ним и обговори все свои задумки. Раскрываться не советую. У него настрой не такой негативный к тебе, но всё-таки коли он с Еленой будет общаться, может проговориться. А за её реакцию на твое вселение я просчитать не берусь.

- И я тоже. А ещё сам Семёнов где-то должен быть! Он вообще не предсказуем.

- Не думаю. Он же офицер и понимает что такое дисциплина. Был бы неуправляем, так Генерал его на проект не брал бы.

- Кстати, а сам Генерал, когда появится? Если все сдвинулись лет на пять, то ждём через три года?

- Скорее всего так. У Антонова саркофаг индивидуальной настройки. Единственный из всех прошедший все испытания и ОПЭ.

- Опа?

- ОПЭ - опытно-промышленную эксплуатацию.

- А, да, Зотов рассказывал.

Помолчали. Наконец Майор решился продолжить.

- Пётр Алексеевич, именины твои завтра.

- Знаю. Опять в Кремль ехать. - Сказал и поморщился. - Не нравится мне там. Ребенку, кстати, ещё больше. Службу стоять и бояр принимать. Тут приём большой будет, не как в мае.

- Так и я о том же. Ты уж потерпи. Ещё Василий просил послов крымских принять. Они и так с весны сидят. Постарайся вести себя соответственно царю, а то смотрю, ты расслабился в Преображенском. Стрешнев сегодня матушке выговаривал, а она мне.

- Ладно, попробую. Тихон - старый боярин весь в старину ударился, вот и не принимает меня.

- Зато он предан царице и тебе. Да и вес не малый имеет в Думе. При теперешних раскладах и то хлеб. Вот даже Черкасские начали нос воротить. Насилу сегодня князь Михаил приехал сюда, думал вообще через сына свой отказ передать. - Его рука опять потянулась к бороде, но на полпути он вспомнил, что-то и резко её опустил - Так что, государь, будь, пожалуйста,... государем. Терпи, улыбайся милостиво. Запоминай всех, кто как смотрит и что говорит. Потом расскажешь.

- А тебя, что не будет?

- Нет, надо срочно в Тулу ехать. Один крестьянин прислал челобитную тебе и подарок Зотову. А тот узнал, что его местный воевода в темницу определил.

- Это зачем? Какой крестьянин и какая его челобитная? Неужто не терпит день-два?

- Фамилия крестьянина Антуфьев, а звать Никитой. Пронимаешь, о ком я?

- Не томи, не понимаю, какой такой Антуфьев?

- Отца его Демидом кличут. А в подарок он самовар прислал.

- Постой, Никита Демидов? Чего в нём тоже наш сидит?

Голицын утверждающе кивнул. Протянул мне свиток:

- На сам почитай.

Под пристальным взглядом Майора я развернул бумагу и принялся читать:

"Великому государю, царю и великому князю..." - бла-бла-бла... "бьет челом холоп твой Никитка Демидов сын Антуфьев"... - ну это пропустим, ага вот: "...измыслил я, холоп твой, Никитка, возок самоходный, что паром дышит и тянет с собой многие другие возки с товарами..." Так, паропанк форева, знать Инженер успешно вселился и уже напрогресорствовал до темницы. Я напряг память, вспоминая анкету: "Широко Анатолий Николаевич: возраст - 58 лет; место рождения - г. Мариуполь, УССР; семейное положение - холост, детей нет; образование - ХИИТ, СТАНКИН (вечерний), аспирантура МИСИС(?), ктн, работа п/я ...; п/я .... ; последнее место работы станция Сон Красноярской ж.д. - инженер ("просто инженер?"); хобби - жд-моделирование, история железных дорог."

Остальное в челобитной состояло в обещаниях много интересного... и, конечно, просьбу о финансировании. Заканчивается стандартно: "...что тебе Великому государю о мне Бог известит, царь государь, смилуйся, пожалуй. Писано стряпчим тульской избы Сыскного приказу Ларионом Михайловым сыном Кириловым."

- Борис Алексеевич, а в кого он первоначально должен был вселиться?

- Иоганн Шмит, мастер у Марселиусов, в Кашире.

- Так сейчас даже удачнее. Демидов личность известная.

- Кому? Только нам, а так он крестьянский сын. Иностранцу проще выжить и в нём проще скрыть умения из нашего времени. Теперь надо понять, что там случилось и почему ему правёж грозит. Боюсь, могу не успеть.

- Послушай, князь, твое ведь предположение неверно было - ты обещал проблемы либо с Капитаном и Агрономом, либо с Химиком и Инженером. Кого теперь мы недосчитаемся?

- Это была оценка. Когда я уходил в бункере ещё не стреляли. Теперь, наверное, стоит ждать проблемы у Агронома - Паши Гусева и у Михалыча или Семёнова.

- Но последние ушили гарантировано в неповреждённых саркофагах. Это я твёрдо помню.

- Тогда кроме Иры, только Паша остался. Электрика и Полицая будем ждать. Я их потенциальных носителей отслеживаю в меру возможностей.

- Они кто?

- Электрик - младший сын Виниуса, а Полицай должен был в полковника Сухарева попасть. Пока никаких признаков ни у того, ни у другого.

Внезапно меня поразила догадка:

- Слушай, а Ромодановский случаем не под Семёновым.

Борис на минуту задумался и отрицательно мотнул головой:

- Нет. Врядли. Сергей давно бы проявился. Нет у него склонности к глубокой конспирации. Скорее в Генерала поверю.

- Но ты присматривай и за ним. Больно странно он ведёт себя.

- Давно слежу. Фёдор Юрьевич далеко не прост, и нелегко к нему подобраться. Утро сегодняшнее вспомни, государь. Я опасаюсь, как бы его руки до Инженера раньше нас не дотянулись. Поэтому завтра же поскачу туда.

- Матушке-то сказал?

- Куда деваться? Насилу убедил взять Демидова к нам. Вот, кстати - он поманил стоявшего невдалеке оберегателя - изволь, государь Пётр Алексеевич, ручку свою приложить к указу о взятии Никиты Демидова в твои работные люди.

Я подмахнул поданный мне лист, используя спину холопа как конторку.

- А пропуск тебе подписывать не надо, князь?

- Спасибо, государь, у меня вездеход. - Голицын с улыбкой изобразил лёгкий поклон.

- А ещё у кого абонемент?

- Пока только у меня, Зотова и боярыни Леонтьевой, ближней государыни и твоей первой кормилицы.

- Понятно... Торопишься ехать - Майор кивнул - Добро, держать не буду. Вон и комнатные мои спальники уже утомились ожидаючи. Жаль, что на пиру не будешь. Беги, спасай Инженера.

Князь поклонился ещё раз и пошагал в сторону дворца. Его воинский холоп, "оберегатель", последовал за ним.

Оставшись в одиночестве, я принялся объяснять царю непонятные для него места беседы. Пётр, конечно, сильно заинтересовался описанным "возком самоходным". Пришлось разочаровать его перечислением возможных проблем, кои надобно преодолеть, чтобы построить железную дорогу. И хоть Широко, судя по анкете, представляет все эти трудности, ждать чудес не стоит. Однако, детское "хочу-хочу-хочу" Петра унять удалось только в самой слабой мере, ровно до того уровня, что бы согласиться ждать прибытия Никиты Демидова в Москву.

Болтая сам с собой, я прохаживался по лугу вдоль забора - от воды и до начала подъема на холм. Матвеев с Головиным, стояли наверху в готовности исполнить любое приказание, но спускаться не торопились. Прервав на минуту беседу со своим альтер-эго, я услышал тоненький писк. Вскинул голову и увидел, как в метре от берега барахтается маленький чёрный комочек. Не раздумывая, бросился в воду и вытащил крошечного черного котёнка. Бедняга дрожал от холода и страха и судорожно цеплялся за рукав моего кафтана. С некоторым трудом удалось оторвать его коготки. Кроха, не переставая пищать, извивался в моей руке. Насилу удалось отстегнуть верх кафтана и, морщась от поцарапанных рук, поместить котёнка за пазуху. Здесь меня догнали Андрей с Атономом. Отёршись от поднятых ими брызг, я успокоил "спасателей", что тонуть не собираюсь, и позволил им вывести царя из реки.

В палатах меня уже встречали царица с царевной и большая толпа дворни и приживалок. Царя сразу повели в теплую мыльню для переодевания, а стольников и спальников ждал разнос со стороны матушки. Котёнка попытались отобрать, но я не дал. Он, пока я шёл до дворца, успокоился и уже не дрожал и не пищал. Тихон сгонял кого-то из сенных за молоком, и только тогда я позволил себя переодеть.

Выйдя из мыльни, я застал у себя в передней Голицына, держащего на руках спасёныша. Князя вернули от ворот, как только разнесся слух, что царь "утонул".

- Ну, ты, Пётр Алексеевич, и напугал меня, - сказал он. - И из-за этой твари ты в Яузу полез? Там ведь и омут недалече! Думать-то когда будешь?

Видно было, что он весьма взволнован и немного путается в стиле обращения. Я постарался сказать как можно мягче:

- Не серчай, Борис Алексеевич. Всё ж обошлось, слава Богу. Езжай себе в Москву покойно. - И перевел разговор уже почти уставшим тоном. - Отдай Ваську.

- Ваську? А... - Майор растерялся. Было видно, что он хочет сказать ещё что-то нравоучительное, но слов не находит. Просто протянул мне урчащий комочек.

- Ну, а как назвать то черного котенка с белой грудкой и чулочками? Не Бегемотом же?

Голицын оглянулся на толпящихся у входа стольников, однако говорить больше ничего не стал, а молча поклонился и вышел. Матвеев и Головин, наконец, решились подойти к государю. Они так же успели переодеть штаны и сапоги, однако кафтаны оставили прежние, с мокрыми полами.

- Великий государь, изволишь ли к вечерне во храм идти? - начал Матвеев. - Матушка...

Я перебил его:

- Нет, Андрей! В палатах помолюсь, и почивать буду. Коли желаете, можете быть там с Автономом без меня.

Стольники переглянулись и теперь уже Головин попросил:

- Дозволь, Пётр Алексеевич, и нам молитву вечернею творить у тебя в хоромах.

Я кивнул.

Сквозь расступившихся сенных и истопников мы стали подниматься в верхние палаты. Второй день появлений попаданцев подошёл к концу. Попросив Петра взять управление телом, я углубился в размышления о текущей ситуации с вселенцами.

"За два дня определилось четыре "темпонавта", то есть половина из неизвестных до этого. Особо радует, что вселение Инженера и Строителя прошло без эксцессов. Из оставшихся гарантированно провальным можно считать только вселение Агронома. Даже анкету его не могу полностью вспомнить - только имя и возраст - Павел Андреевич Гусев, мой ровесник. Майор - молодец, выкрал его потенциального носителя - второго сына Хованского, во время последнего бунта и спрятал в своей вотчине. Однако, похоже, надежды нет. Жаль, я с радостью бы поменял его на Семенова, чья роль в команде мне непонятна. Или даже на Михалыча! Электроэнергетика дело заманчивое, но не близкое, учитывая, что остальные "производственники" вполне могут начальную стадию её развития на себя взять. А вот сельское хозяйство - база теперешней экономики. Там развивать новое желательно в опережающем темпе. Хотя бы на дворцовых землях и в вотчинах попаданцев. Я, конечно, кое-что помню, что читал раньше по этим технологиям, но это только голые теории. А как конкретно делать, как учить и главное с чего начать - неизвестно. Разве что по картошке - с ей-то в детстве много времени посвятил и в школе, и дома и даже первые пару лет в универе. Учитель как-то говорил, что уже высаживает у себя картофель и даже грозился в августе порадовать молодыми плодами. Начало положено. Можно ещё закупить в Ирландии и на следующий год привезут. Интересно, сколько стоит целый корабль? Ещё бы подсолнечника и томатов завезти. Местное постное масло из конопли вконец уже задрало! Да ещё эта дурацкая позиция церковников, что от запада, даже овощи - грех! Надо же запретить крестьянам картофель сажать! Идиоты!".

Так размышляя, не заметил, как очутился в постели. Ребенок немного последил за моими мыслями, но вскоре устал и заснул. Я же лежал и по новой обдумывал с чего начать. Строил разные планы и тут же сам рушил их. Картины воображаемого рывка страны рассыпались при попытках конкретизации и оцифровывания. Не хватало знаний местных реалий и, самое главное - статистики. Обыкновенной статистики, так часто ругаемой в покинутом мною мире и так повсеместно используемой. Я совершенно не представлял, сколько и чего производится в Московском государстве. Какие цены, какая оплата труда. Ориентиры, дошедшие как свидетельства, и показывающие то, или иное соотношение стоимостей товаров, на взгляд изнутри этого времени оказались совсем недостаточными. Так загружаясь, я все сильнее понимал, что делать сейчас что-то глобальное невозможно. Велик риск ошибки. Даже хорошо, что острое желание ослабить царю окружавшие его дворцовые условности, которое вело меня при отказе от власти и бегстве в Преображенское, возникло вперёд остальных. Пожалуй, лучшим выходом действительно пока будет концентрация на образовании. На образовании царя и его ближних. На своём образовании по обществу и экономике страны. Надо наперво понять, как Русь управляется, чем живёт и что хотят основные политические силы от будущего.

Так и заснул в полном загрузе...

7

Именины Петра праздновали шире, чем собственно день рождения. Была большая служба в Успенском соборе и крёстный ход. Простым обедом не ограничились. Было поздравление от думских бояр, от выборных от дворян и посадских. Отдельно столовались за казённый счет московские дворяне и стрельцы. В Грановитой палате состоялась церемония угощения самых знатных московских бояр из рук царя. Там все было донельзя официально и регламентировано. Приглашенные подходили строго по рангам своей родовитости и близости к престолу. Рядом с троном стоял думный дьяк Фролов, и каждый раз громко объявлял заслуги угощаемого. Мне совали в руки чарку, и я подносил её кланяющемуся мне "холопу" (как они себя называли). Чинов, которым надо было дать угощение и сказать милостивые слова оказалось настолько много, что "челобитная церемония" в конце мая показалось легкой разминкой перед затянувшимся кроссом. Царей, а Иван так же присутствовал на "угощениях", даже пару раз выводили на процедуру "охлаждения".

Последующий за этим пир походил на тот, что был после коронации. Так же пышно, так же скучно и пыльно. К тому же ни Майора, ни Учителя на всём праздновании не было. Кругом были сплошь малознакомые мне лица сторонников Софьи. При этом я отметил, что некоторые, как и мой кравчий, постригли, а то и побрили бороды. Иногда среди свиты матушки мелькал Абрам Лопухин, да среди больших и ближних вместе с братьями толкался Капитан.

К концу именин я шел в отведенную царю в бывших покоях брата Ивана опочивальню, не чуя под собой ног, и малодушно кляня себя за то, что утро начал с часовой тренировки с Капитаном. Тот царя щадить не стал и выдал довольно сильную нагрузку. Казалось, что именно сил, потраченных на первое занятие, и не хватило до конца вынести праздничные церемонии. Возможно, мой поспешный уход с пира и вызвал пересуды, но мне это было абсолютно безразлично. Тем более, что Пётр ещё в процессе "угощений" отошел от управления и мне пришлось сдать самый трудный свой экзамен по дворцовому этикету.

Перед самым сном, уже после вечерней молитвы и моего разоблачения из парадных одежд, в спальню заглянул Фёдор Апраксин. Он довольно бесцеремонно вытолкал в сени и спальников, и Тихона с местным служкой. Затем начал пытать меня про вчерашний разговор с Голицыным. Вылилось это еще в часовую беседу об Инженере и открывающихся новых возможностях. Капитан, естественно, горел желанием сейчас же начать подготовку к постройке флота. Он пытался объяснить царю важность морских сил. Рисовал картины морских сражений и славы Петра как основателя нового дела. Я не стал его разочаровывать тем, что Пётр в то время уже спал, и все старания поразить воображение ребенка пропали втуне. Меня же эти картины не впечатлили - не морской я человек, хоть и увлекался когда-то моделями парусных судов. Уж лучше бы ему было описывать перспективы бороздящих просторы Атлантики стальных винджамперов, доставляющих нам и чилийскую селитру, и индийский хлопок, и даже китайский чай.

В конце концов, Федор Матвеевич заметил усталость собеседника и, откланявшись, ушёл располагаться на ночлег здесь же во дворце. Раздевшись с помощью вернувшихся слуг, я устроился на бывшей постели брата Ивана. Тот переехал в царские палаты, а нас поселили на его бывшей половине. В сравнении со сгоревшим дворцом царицы эти покои были темны, душны и по особенному отвратительно затхлы. Вероятно, именно детство в таких условиях и гробило здоровье царевичей-Милославских. Петру невероятно повезло, что влюблённый в его мать государь, подарил ей особый терем, больше похожий на загородные резиденции царя. "А мне ещё казалось, что там душно! Это я ещё в Большом дворце не жил, оказывается!". Однако усталость взяла своё, и я утонул в тяжёлом забытьи.

Следующее утро опять началось с тренировки. Под это дело сократили и молитву, и обливание. Занимались босиком и по форме одежды номер два, нимало не заботясь об эффекте, произведенном на кремлёвских обитателей. Дождались беседы с царским духовником - протопопом Благовещенского собора Никитой Алексеевым-вторым и подошедшим получасом позже патриархом. Перед встречей с крымчаками в палаты к младшему царю зашла целая делегация церковников и бояр во главе с государыней Наталией Кирилловной.

Одарив благословением государя, протопоп устроился на ближней к царскому креслу лавке. Царица расположилась немного в стороне на специально принесенном в палату кресле. Остальные расселись по скамьям вдоль стен. Я перед усевшимся старцем стоять не стал, а резко развернувшись, забрался на высокий "малый трон". Действие это вызвало сильное удивление у присутствовавших бояр, видно, ожидавших большей почтительности от царствующего отрока. Некоторое время никто не решался начать беседу. Намеренно сдерживая любопытство Петра, я тоже тянул паузу.

Наконец святой отец не выдержал молчания.

- Великий государь, со скорбью и смирением обращаюсь к тебе, именем крестного отца твоего почившего государя Федора Алексеевича, святой церковью молю оставить непотребные потехи твои. Негоже царю и великому государю нагому прыгать ако зверь лесной по терему, да близких своих принуждать к сему. Понеже в благочестии и смирении искал силу царства батюшка твой пресветлой памяти великий государь Алексей Михайлович. С прискорбием прознал я також о привечании тобой, Великим государем, иноземцев. Ввёл ты в милость немца Яшку сына Брюсова, да другого немца Грымана. Сказывали, что трапезничаешь с ними и кафтаном своим одарил. Недостойно православного государя сие...

Ну и так далее, ещё на полчаса велеречиво и с цитатами из святого писания, да примерами жизни батюшки и брата. Я ожидал, что ребенок смутится перед выговором иерарха, но Пётр, напротив, с продолжением монолога отца Никиты разжигал в себе гнев. Грех был этим не воспользоваться, особенно, если самому лезть в беседу не хотелось. Легко набрав аргументов и транслировав их носителю, я с удовольствием наблюдал, как ребенок "строит" церковников. Занятия свои объяснил желанием избавиться от болезненных тягот своих, о плохом духе в палатах. Протопоп слегка взбледнул, когда Петр иезуитски спросил его, не умышляет ли он на здоровье государево? Не от того ли был слаб и царь Федор, болезнен брат Иван, что сидели без свежего духа в сем дворце?

Тут вошел Патриарх Иоаким. Благословив присутствовавших, он занял место рядом с царицей. Протопоп Благовещенского собора, воспрянув духом, возражал государю, что братья царственные молились более и государь-батюшка тако ж святую церковь поперед остальных царевых дел ставил. А здоровье в руках божьих и век наш отмерен царем небесным. Вопрос младшего царя стоит ли тогда оставить лекарей и заботы о хлебе насущном, а питаться только молитвой положась на милость господа, повис в тишине палаты. Иоаким быстро свернул дальнейшую дискуссию о здоровье и зарядке, разрешив эту забаву, но только в личных покоях, дабы не смущать слуг и придворных. И тут же поддержал протопопа в вопросе с иноземцами.

Отношение к Брюсу Пётр, опять же с моей подачи, мотивировал надеждой перетащить сего отрока, царских, между прочим, кровей, на сторону православной церкви. И для того он с ним де милостив и селить его желает отдельно от Кукуя под надзор, чтобы не мог он ходить на католические службы. Приближение Гриммана объяснил лишь желанием держать его в отделении от других немцев, когда тот будет шутихи мастерить, для царской же безопасности. Потом привел примеры об использовании иностранцев и в военном деле и в лечении царской семьи. Добавил аргументов, что если уж здоровье государя доверяем неправославным лекарям и врачам, то остальные мои "привечания" совсем не грех и православность московской власти от того не пострадает. Закончил Пётр сентенциями на тему: "Бог не в одежде, а в душе и мыслях. И настоящая вера искушения не боится".

Такое выступление царственного дитя ввергло присутствующих в продолжительное молчание. Я даже успел испугаться того, что невольно подставился, но все обошлось. Патриарх мудро рассудил, что ребенок не свои мысли говорит, и не стал устраивать диспут. Просто предложил мне передать Якова под опёку церковников в Чудов монастырь на послушание, где того и подготовят к перемене веры. Тут уж пришлось поупираться и не согласиться лишь из своего каприза скорейшей подготовки потехи. Иоакиму не помогла даже поддержка от царицы и бояр, так же недовольных моими новыми занятиями. Сошлись на том, что Брюса дадут в надзор Зотову и ближнему цареву боярину Тихону Стрешневу, а те от "робяток" его отдалят и более иноверцев в Преображенский дворец допускать не будут.

В общем, результат столкновения с поборниками традиций был ничейным. Я добился благословения от главы церкви на изменения режима, но контакты с кем-либо неправославной веры теперь стали подцензурны.

Встреча прервалась за необходимостью идти в Посольскую палату принимать посланцев от крымского хана. После долгой процедуры одевания и выхода в окружении рынд и стольников мы с Петром добрались до места нашего первого дипломатического дебюта. Государь Иван Алексеевич сидел уже на своёй части трона. В стороне ширмой было отделено место для Софьи и матушки. Было сиё внове, так со времен молодого Грозного женщин над государями не было, а тогда больших посольств и не принимали. При появлении Петра присутствующие, кроме его брата, поклонились, а Иван по-доброму улыбнулся входившим. Сопровождаемый Стрешневым и Черкасским я устроился ошую от брата.

Наконец Василий Васильевич, как глава Посольского приказа, объявил о сегодняшнем деле. Представлялся "пред наши светлы государевы очи" новый крымский посланник - Али-ага, да с ним еще с дюжина посольских крымчаков разного ранга. Прибыли они еще перед пасхой, но по болезни и из-за смерти царя грамоты от них не брали. Напротив, из-за смуты ссылались они с Бахчисараем не раз, и только к концу июня наша готовность принять послов совпала с их желанием самим удостовериться в новом властном раскладе на Москве.

Всю беседу с послами вел от имени царей, да бумаги же принимал и передавал думный дьяк Емельян Украинцев, ближайший помощник (товарищ) главы Посольского приказа. В палате так же присутствовали думные люди. Не все, конечно, но некоторых я хорошо помнил. Среди них был и Зотов, вероятно успевший вернуться из Тулы, и Капитан, и Федор Ромодановский. Они стояли отдельно в компании кого-то из думских и тихо переговаривались.

Процедурно церемония была достаточно затянута и скучна. Помимо обычного дела представления да взаимных упрёков в разбоях казаков и татар, крымчаками выставлялась Московским государям претензия за то, что поминки в Бахчисарай до сих пор не отосланы. Московские люди, да казаки запорожские на правом берегу Днепра против договора завели городки, и камни мангановые копают да отсылают их на Москву. Все это было сказано таким надменным тоном, да так кучеряво переведено, что я не сразу и ухватил суть, что за камни такие шлют на Москву.

Настолько не сразу, что почти опоздал. Голицын уже сам ответ давал, что казакам Великие государи указали в татарские улусы набегами не ходить, кочевий не разорять. А городки те срыть и камней более не копать и на Москву никому их не слать. Тут меня и проняло: "Так значит, Учитель, когда в Крым ездил, сумел с запорожцами договориться о поставке руды! А эти деятели зарубят сейчас всю малину и ради спокойствия басурманского прикроют этот бизнес!".

Не выдержал - встрял. Да так, что Пётр едва успевал переводить, ибо фразы я строил в духе героев Яковлева и Куравлёва.

- Погоди, Василич, такие вопросы с кондачка не решаются! Тут нам с товарищами посовещаться надо, да виновных заслушать. Пусть господа послы на неделе зайдут - мы покуда перетрем, да им все в протоколе и пропишем.

В переводе звучало примерно так:

- Благодарю тебя, князь Василий Васильевич, за разумный сказ. Только грамота твоя суть скора больно. Надобно нам с братом услышать, что Войско низовое запорожское скажет, да дьяк Никита Зотов покажет. Передай великим послам, будем сидеть с боярами и решим по чести, как то в договоре сказано. И о том наша грамота отдельно будет послам дадена. - И всё это с наимилостивейшей улыбкой к послам, на которую я смог подвигнуть Петра.

Голицын так и замер на полуслове. По палате пронесся вздох удивления. Нет, это была не первая моя выходка и проявление самостоятельности. После казни Хованского московские бояре вполне себе могли ожидать подобного. Но ведь не на посольском же приёме! Татары, сначала было обрадовались, что младший из царей перестал сидеть болванчиком и что-то говорит им, но когда перевод дошел, то они такие рожи скорчили - как лимон откушали.

Наконец посольских дел и большой печати оберегатель пришел в себя и плавно скорректировал свою первоначальную речь. На меня он, конечно, глянул совершенным волком, да только на это было наплевать и забыть. Но вот Зотов тоже посерел и не сводил с меня возмущенного взгляда. А я наивный думал, что ему помогаю!

Приём после этого быстро свернули и, по убытию татар, тут же начали "сидение" по поводу ответа в Крым. Из-за ширмы вышли и Наталья Кирилловна и Софья. Обе были по-своему недовольны ситуацией. Вести разговор начала Софья. Сразу поставив меня на место - дескать, не след младшему брату поперек старшего со словом вступаться и традиции посольские нарушать. Дело крымское было ранее оговорено с моими ближними и самостоятельность только испортила всё. У крымчаков теперь приказным людям вера умалится и по каждому слову надо будет приём в Кремле учинять, чего у нас не в обычае.

Виниться я принципиально не стал, и завел уже разговор об ответе татарам. Опять повторил, что против отсылки поминок, предложив эти деньги раздать казакам да дворянам южных уездов, все одно скоро опять воевать. А хана откормить обещаниями, что отправим следующим годом вдвойне, так как за смутою собирать этим летом нечего. Бояре слушали меня не очень внимательно, более для виду - ждали, что скажет Правительница. Та же спросила мнения главы посольского приказа. Голицын стал пространно объяснять, что вопрос-де уже был решен предыдущим государем, и деньги татарам собраны. А для войска их одно мало будет, и не стоит мне мешаться, не спросившись совета сестры и матери. На это он получил знатный выговор от Наталии Кирилловны, что надобно перед встречами с ней совет держать и впредь все доносить ей и великому государю наперво. Софья попеняла, что за каждым советом в Преображенское не наездишься и на то в Кремле есть старший государь.

Меня интересовал вопрос - неужели сами казаки пиролюзит копают? Так и спросил, уводя дискуссию от щекотливой темы взаимоотношений между царицей и царевной. Зотов сказал, что это делают киевские люди под руководством специально нанятого иностранца. Низовое войско только прикрытие обеспечивает. Князь Голицын потребовал свернуть эту деятельность, дабы не злить татар понапрасну и не накликать новую войну с турками. Тут выступил вперед дворянин, который стоял с Зотовым на приеме. Это был известный по посольству в Крым, бывший резидент в Кракове, Василий Тяпкин. Он сообщил, что из разговоров с Цареградскими купцами-греками следует, что в этом годе султан на Украину уже не пойдет. Он более злится на цесарцев, кои подстрекают волашских и сербских князей на восстания против Порты. Некоторые из близких к Высокой Порте купцов уже получили заказы на поставку припасов для большой армии. В венгерской же земле замятня усилилась, и теперь османы считают лучшим временем промышлять Вену.

Я помнил, что все одно, лет через пять максимум, с Крымом поссоримся, и тот же Голицын поведет войска на татар. Повторил: проще обещать крымчакам рост поминок, да не платить, а деньги тратить на свое войско. Прямо так в лоб и спросил бояр: Почто мы должны кормить чужое войско, коли свое голодное? Если турки собираются на Империю идти, то и татар они будут с собой звать. А значит, и воевать с нами им не с руки. Грозиться набегами могут крымчаки сколько угодно, но на большую войну не решатся. Меня неожиданно поддержал какой-то видный думский человек. Имени его Пётр не помнил, а спросить было не у кого. Он долго говорил о подлой сути крымчаков, которую никакие дары не исправят и от набегов не удержат

Потом всё-таки подключился молчавший до этого Зотов. Он предложил денег послать саму малость, в десятую часть от собранных, и дать их самому послу, да немного хану, а про остальное отписать, что будет дано следующим годом. Про городки запорожцам ничего не писать, но камни покупать у них по цене втрое, а им сказать тайно, что это будет им царское жалованье, камни ведь того не стоят. Хана же другой грамотой известить, что денег мы казакам слать не будем, и городки им строить не указали, а покупка камней - то дело царское для радости пресветлых государей и коли османы таковые камни в своей земле найдут, то и те камни мы прикупим. Эту позицию поддержал и Украинцев.

Василь Васильевич задумался и нехотя одобрил. Сошлись на том, что в Посольском подготовят новую грамоту и отдадут послам уже без государей, малым выходом. А к гетману и на Сечь отправят дьяка Семена Алмазова с дарами к старшине и тайным наказом как государево жалование войску учинить, что быдо времени турок к войне не вызвать. Решили и двинулись на обедню.

8

В саду Матвеев, конечно, пытался подвигнуть меня на забавы, но я не повёлся. Заметив в углу сад малинник забрёл туда и стал выискивать поспевающие ягоды. Сестрица, естественно составила мне компанию, и я стал рассказывать ей об утренних событиях. Так как кругом было полно чужих ушей, озвучивать рассказ помогал Пётр.

Как только успел я закончить пересказ приема и начал описывать "сидение", со стороны Чудова монастыря в сад спустился Зотов. Пришлось прерваться - уж очень я хотел быстрее услышать, почему он отсутствовал на именинах. Вот только из-за окружающих хорошо поговорить не довелось.

После приветствия спросил:

- Отчего ты, Никита, на пиру моем не был?

- Прости, Великий государь! Хворь меня одолела, и не мог я быть у тебя на именинах. - И бух в ноги.

Меня аж передернуло от удивления. Меньше всего я ожидал такого от Учителя. Насилу Пётр удержал мой порыв кинутся поднимать его.

- Полно, полно, Никита Моисеевич! Вины твою отпускаю, ибо здравие наше в руках божьих и не в силах человече знать день завтрашний. Встань и расскажи толком, кака хворь с тобой приключилась. - На этих словах Учитель поднялся и, слегка хмурясь, взглянул на меня. И здесь я уловил исходящий от него легкий похмельный аромат. - Ужель птичья болезнь? - Зотов сильно смутился.

- Прости, Пётр Алексеевич, - начал он опять виниться - Во середу навестили меня, холопа твоего...

Я не выдержал и негромко сказал ему:

- Так, Учитель, довольно холопиться! Может тут так и принято говорить с царем, только уж не Вам!

- Хорошо, хорошо, Дима, только действительно стыдно! - так же тихо отвечал он.

Я махнул рукой, показывая, что проехали эту тему. А нормальным голосом произнес:

- Так кто говоришь, навестил тебя, Никита, во середу?

- То боярин князь Фёдор Ромоданович, Сыскного приказу голова, и голова Аптекарского приказа окольничий Андрей Виниус честь мне оказали. Спытали мы с ними новоделанный эликсир, что живою водой латинянами зовется или аквавитой. Сей эликсир есть вино хлебное с моего завода, привезённое третьего дня с обозом для царского стола, как светлой памяти государь Фёдор Алексеевич повелел. Он же указал проверять его голове Аптекарского приказа под надзором думного боярина. - Зотов немного помолчал, подбирая слова. - Горазд пить князь Ромодановский, да и дьяк Виниус от него не отстанет, даром что иноземец. Аз грешный уже не молод и ливер мой не в силах ныне. Вот по сему делу и приключилась со мной вчера хворь великая. Уж и не знаю, как на глаза матушке-царице показаться. Присылала она за мной вчера, и не раз.

- Не велика беда, я сам её просить за тебя буду. Да и виделась она с тобой уже ныне в Думе. - Тут я заметил, что Родион Стрешнев, доселе мирно дремавший на скамейке, стал проявлять заметный интерес к нашему разговору. Счёл необходимым перевести разговор на другую тему. - Кравчий мой, князь Голицын, обещался, что есть у тебя для моей потехи новые игрушки.

- Конечно, Великий Государь! Кланяется тебе, на твои светлы именины, Никитка сын Антуфьев самобеглой повозкой, кою он измыслил для твоей забавы. - И дьяк забрал у сопровождавшего его слуги ящик. Раскрыл его. Там была искусно выполненная модель локомотива с одним вагончиком. - Только, Петр Алексеевич, надобно на ровной доске пускать сию игрушку.

Я согнал со скамьи Стрешнева. Учитель вытащил небольшой ключик и стал заводить механизм. "Конечно, двигается он видно пружиной, как заводные машинки из моего детства". Когда это чудо пробежало от одного конца доски до другого, мое сознание окатила такая волна радости носителя, что я невольно упустил контроль над телом. Рядом захлопала в ладошки Наташа. Петр засмеялся, схватил "паровозик" и стал его вертеть, рассматривать.

Игрушка весила, наверное, с килограмм. Сделаны и локомотив, и вагон были из меди или бронзы, и украшены серебром. Часть выступающих элементов я опознал как имитацию паровой машины.

- Никита, а как? Чего он сам бегает? Что там? - Ребенок затруднялся точно сформулировать просьбу показать, что заставляет игрушку двигаться.

- Вот, государь, у колеса есть небольшой крючок. - Зотов рукой отодвинул защёлку, и медный бок локомотива откинулся в сторону. Внутри я ожидаемо увидел простейший привод от пружины с редуктором и маховиком. Пётр же, сразу полез внутрь, а я не стал его тормозить, ведь даже если он поломает, то не страшно сам и починю. "Если конечно инструмент найду".

Царю захотелось самому запустить игрушку. Он закрыл панель и взял протянутый Учителем заводной ключ. Пришлось немного подсказать, куда воткнуть его и как повернуть. Пружина была довольно тугая и требовалась изрядное усилие царя, чтобы пересилить её.

Вжик! Бум! "Паровозик" быстро проскочил скамью и хлопнулся в траву. Колеса быстро провернулись и замерли. Царь поднял игрушку и быстро побежал обратно во дворец. Я так и продолжал наблюдать со стороны, не вмешиваясь в поведение носителя.

Эскорт догнал царя только уже на подходе ко дворцу. Первым, конечно, был Матвеев, за ним топали остальные. Ошарашенный народ во все глаза смотрел, как молодой государь один вбегает на Красное крыльцо.

Поднявшись, Пётр остановился, поставил локомотив, поправил вагончик и принялся заводить пружину. На этот раз игрушка пробежала метров восемь-десять, почти до конца перехода. Ребенок бежал за ней и радостно смеялся. Потом вновь завел и отправил его обратно.

- Андрейка, пускай его взад. Заводи! - Царь не стал возвращаться, а ждал, когда Матвеев запустит локомотив обратно к нему.

Так игрались мы довольно долго, пока не заболела царская десница. Пётра эта не смутило, и он уже хотел заставить кого-то из толпящейся кругом дворни заводить для него пружину, когда я заметил, что Учитель явно что-то хочет сказать. Мягко пожурил царя, что тот забыл поблагодарить за подарок. Тот подскочил быстро подбежал к Зотову и обнял его.

- Спасибо, Никита! Спасибо, потешил! Проси чего хочешь! Велю!

- Великий государь, дозволь просить не за себя, а за крестьянина тульского, коий поклонился тебе сей игрушкой. Наветами завистников ввергнут он был в долги большие пред казной. Но, то дело не великое, дал обещался я за него в грамоте недоимку возвернуть, токмо остался он все ещё на съезжей. Приказной дьяк там из близких свойственников Толстых и Милославских будет. Подбил он своего закупа крикнуть "слово и дело". Чаю, грозит нашему умельцу пытка страшная. Доносчик из записных клеветников, да и кат подкупленный шибко пытать его не будет. Надобно, чтобы ты, Великий государь указал вину Никите Демидову сыну Антуфьеву отпустить и к себе в Верх взять.

- Постой, Никита Моисеевич, Голицын с собой в Тулу брал мой указ того крестьянина в Москву слать в мои работные люди. Тут и будем вину его разбирать. Ужели тульскому воеводе царь не указка?

- Кхм-кхм. - замялся Зотов. - Видишь ли, Пётр Алексеевич, надобно теперь для приказных, что бы указ сей царевна собственноручно надписала. Боюсь, не выйдет у князя привезти Демидова ко двору.

"Бл..! Облом! Майор-то разве не знал? Но злиться-то не на кого! Власть сам отдал". - А вслух, через носителя, сказал:

- Так идем к сестре! Еще один указа напишем. Ужели она откажет в такой малости!

- Погоди, государь, негоже без матушки к Софье ходить.

Мы двинулись в покои к Наталии Кирилловне. В дверях платы нас встретил Абраша Лопухин, посланный за Петром и Зотовым. Он поклонился царю, сделал "страшные глаза" Учителю и сообщил о желании государыни поговорить с сыном. Что ж, за этим сюда и спешили.

Вошли в горницу. У царицы был небольшой междусобойчик с боярами Ромодановским, Стрешневым (Тихоном) и Черкасским. Пётр еще не вполне отошел от взрыва эмоций и я поторопил его поделиться своей радостью с матерью.

- Матушка, матушка - с порога начал царь - глянь-ка, какую чудную потеху привёз мне из Тулы Никита! - И, подбежав, он сунул в руки оторопевшей царицы "паровозик".

- Погоди сынок, не след так ...

- Матушка! - Перебил Пётр - Вели забрать умельца, что сделал мне возок самобеглый, в Преображенское. Умучают его сёстрины ближние.

Тут он обратил внимание на сидящего в стороне князя Ромодановского:

- Боярин князь Федор Юрьевич, то твои дьяки в Туле моего человека примучивают!

- Погоди, Пётр! Расскажи толком, какого человека? Не того ли холопа, за кого князь Борис просил? Так я тому не противилась... - Она обратила свой взор на не смевшего поднять глаза Зотова. Спросила: - Поздорову ли ты, дьяк Никита Моисеевич? Как хворь твоя, унялась ли?

- Поздорову, государыня-матушка. Спас господь, унялась моя болезнь. - Отвечал тот с поклоном.

- Знаю твою болезнь, дьяк! Только не ко времени она приключилась. Среди двора бают, как оскоромился ты в среду. Ужель дня ждать не мог? Чай на пиру, то не зазорно было б вином веселиться! Не жданно от тебя такое поношение царской чести.

На Учителя мне было больно смотреть - казалось ещё немного и он кинется опять в ноги молить царицу о милости. Видно это был не первый срыв. А ведь в прошлом теле Олег Александрович держал себя трезвенником. Петру тоже не понравилось раскатывание его наставника матушкой в тонкий блин, и он сам, без моей подсказки вмешался.

- Матушка, Никита уже повинился предо мной и я на него не в обиде. Прости и ты его!

Наталья Кирилловна недовольно взглянула на перебившего её выговор сына. Но сказать ничего не сказала, а снова обратилась на дьяка.

- Я простил Никиту, государыня! И в опале ему не быть! - уже громче произнёс царь.

Опять долгий взгляд в глаза сына. Я прячусь в подсознании, доверяю Петру самому разрулить ситуацию. Царица вздыхает:

- Но, коли государь простил тебя, дьяк, то и я прощаю. Будь по-прежнему люб нам.

Зотов поклонился царице. Та уже милостиво сказала:

- Сказывай, Никита Моисеевич, государь наш зело несдержан и радостен своей новой игрушке. О чём дело стало?

Учитель сжато описал бюрократическую коллизию с указом.

- Почто Пётр Алексеевич не указка для твоих людей Федор Юрьевич? - грозно спросила царица Ромодановского.

- Так, великая государыня, об том договорено было в думе, что быть всем служилым людям в Московском царстве за указом Правительницы Софьи Алексеевны и без её дозволения никого наверх не брать. - Отвечал Ромодановский.

Зотов поторопился пояснить:

- Тот человек, хоть и беспороден, но весьма полезен будет, я мню, для заводов государевых. Вельми разумно писана челобитная и искусны диковины, коими поклонился он. Прошу, Великая государыня, не оставь своей милостью, помоги его взять ко двору в потешные работники.

Не перехватывая управления, я попытался воздействовать на носителя. Пётр легко понял требуемое и поддержал просьбу Учителя:

- Матушка, я уж и указать это готов наново, но надобно с царевной говорить, а помимо тебя делать сиё я не желаю. Прошу я тако ж вели стольнику твоему Аврааму Лопухину поспешать в Тулу неоплошно с тем указом и быть при страже у сего Никитки, покуда тот на Москве не будет. А кравчего моего князя боярина Голицына обратно повертать.

- Не можно это, сын мой, дворянину московскому и стольнику у крестьянина подлого рода за стражей быть! То великое умаление чести его будет. А через то и царской чести!

Я взглянул на Зотова, ища поддержки. " А, ладно, попробуем так. Ну, Петруша, переводи!"

- Так я в службу возьму его и дьяком готов дарить. Коли он умен, так как Учитель мой говорит, так пускай будет сей Никита помощником в новом классе государевом. И будет стольник твой не крестьянина везти, а следить за приказными князя боярина Ромодановского, чтобы вреда ему в дороге не делали. Пошлешь ли кого из приказа, Федор Юрьевич?

Тот степенно в ответ:

- Пошлю государь, коли ты велишь, да брат твой единодержавный сиё подтвердит. Опричь его не могу, не гневайся.

- Так пошлите кого до Софьи, скажите говорить с ней хотим немедля!

Царица не торопилась озвучить свое решение.

- Петруша, чем же так мил тебе сей Никитка, что ты так хлопочешь за него? Зачем так поспешать-то и Абрама посылать? Мню я можно с подьячими на Москве в приказ быть. А коли поучат, так с него не убудет. Не пристало государю о столь малом думать.

"Ну что за времена! Лупят народ, почем зря, и считают это нормальным!"

- Матушка, но посмотри, какая диковина тем крестьянином сделана. Разве кто из кремлёвских мастеров годен такое измыслить? Потому и надо послать надежного человека, проследить, чтобы вреда новому работнику от лихих людей да от стряпчих или каких иных сильных не было.

...

Встреча состоялась в той же Посольской палате, где был приём и дневное сидение. Вместе с царевной туда пришли князь Василий Васильевич Голицын, князь Иван Милославский, окольничий Пётр Толстой, да дьяк Шакловитый. Ещё присутствовал какой-то чернец, которого я видел раньше пару раз на официальных мероприятиях в компании того же Федьки Шакловитого, но имени которого вспомнить не мог. Брат Иван подтянулся чуть позже. Глупо улыбаясь всем, он, поддерживаемый под локти своими комнатными стольниками, устроился на троне. Я сел рядом с ним. Правительница расположилась рядом с троном брата на принесённом кресле. Матушка довольствовалась более скромным стулом недалеко от меня. Присутствующие разделились по лавкам, выбрав ту сторону московской власти, которую они представляли. Стоять остались только рынды за нашими спинами, да Шакловитый с Зотовым.

Первой, вопреки обычаю, заговорила Софья:

- Почто звал, меня Пётр Алексеевич? Ужель имеешь утеснения какие во дворце? Или наново отроческой мудростью будешь потчевать?

Обращалась она ко мне напрямую, чтобы более унизить мачеху. Однако я не поддался и сначала спросил разрешения говорить у царицы. Та, мило улыбнувшись, сделала вид, что разговор сей, не очень и важен для неё.

- Сказывай, Петруша, сам свои нужды, как нами было уговорено.

Игнорируя издёвку Правительницы, я вежливо отвечал посредством носителя:

- Нерадостно мне сестрица вдалеке от Москвы жить. - Софья насторожилась, видно пускать обратно в Кремль нас очень не хотелось. - Взял я к себе немцев для устройства огненных забав, да пеняют мне бояре и святые отцы в том. А православных мастеров не сыскать, а коли сыщу кого, и то без указу твоего не можно. Надобно мне пресветлая Правительница, великая княжна и царевна, сестра моя София Алексеевна, позволения брата моего, великого государя, князя и царя всея Велика и Малая и Белая Руси Ивана Алексеевича испросить, дабы людишек, которы мне для устроения потех дельны будут, беспрепятственно брать себе, где приищу, не сносясь впредь с кремлевскими дьяками. Я мню, довольно будет и того, что тебе писать буду, кого взял, да ждать с твоего благоволения кормов, что я указал. И по этой твоей воле, взятых потешных людишек я держать буду. А ты уж сама брата моего известишь, да дворянам и прочим ближним укажешь помешки мне не чинить. Мню я, что будет сиё ладно и тебе нехлопотно.

Царевна на минутку задумалась, а потом спросила у присутствующих:

- А что вы, бояре и прочие большие и близкие нам люди, о сём мыслите? Как рассудите?

Многие от противной Петру стороны хотели высказать, но Софья указала на Милославского. Тот встал, покряхтел, погладил бороду и смиренно отвечал.

- Что ж сия просьба не великая, только разумею я в ней опаску, что государь Пётр Алексеевич по малолетству и наущению разных своих людей может не узнать подлости или басурманства того, кого он привечает. Более для сбережения благости и царёвой чести следует оставить всё, как заведено ныне. Мы же помешки чинить и не мыслим, а лишь о благочестии пресветлого имени государей московских стараемся.

"Ишь старый пень, о нравственности моей заботиться вздумал! О себе и сыновьях, да племянниках своих подумай!" Однако вслух Пётр сказал:

- О благочестии государева имени лучше матушки-царицы никто не позаботится. И как холопы могут судить о чести господина? В том у тебя, боярин, разумения нет.

Старик задохнулся от гнева, но перечить не посмел. Следующим выступающим стал Василий Голицын. Он неожиданно поддержал мою просьбу, только поставил условием что, коли благословения от Правительницы не будет, то и со двора моего всех взятых гнать. Меня спас Зотов, выдвинувший встречное предложение - людишек, взятых без благословения, я могу перед Думой защищать, и по приговору Думы их держать.

На этом решении и остановились. Я сразу же получил закорючку на своем указе о поверстании Никиты Демидова сына Антуфьева в дворовые дьяки и назначении его первым помощником к Зотову. С этим указом следующим утром отправляли Лопухина в Тулу.

В ответ на вопрос: "Еще чего надобно?", я решился выкатить весь список требований, который мы обсуждали с Зотовым перед этим "сидением".

1. Позволить строить потешную слободу за Яузой и дать из казны денег на то сколь надобно. В той слободе селить людей взятых в потешные и моих робяток.

2. Учредить в той слободе опытовый завод для изготовления всяких диковин на мой обиход..

3. Приписать к Преображенскому мастеров из Кремля на постоянной основе.

4. Позволить мне в Измайловском стекольном заводе новые цеха учинить.

5. Выделить в Измайловском или других дворцовых селах поля для ращения заморских плодов. Да выделить деньги на покупку сих плодов.

6. Пожаловать Зотову 10 000 рублей на строительство в Лыткарино кирпичного завода исполу с казной. Да других заводов, кои он измыслит.

7. Звать мастеров иноземных для работы на заводах опять же на казенный кошт.

8. Дать денег на покупку у иностранцев всяких припасов для огненных потех.

9. Выделить из Пушкарского приказа порохового зелья, да пушек, да пищалей затинных.

10. Кликнуть в потешные полки охочих людей вольного московского люда и разных дворовых положив им денег вдвое против стрелецких.

11. Из оружейного приказа прислать мушкеты и другое огненное заведение для тех полков

12. Повелеть Ивану Нарышкину промышлять золотые и иные руды за камнем и в уфимской и пермской землях, где сыщется. А для того указать воеводам и монастырским властям помешки ему не чинить и людей давать невозбранно.

13. Освободить от таможни любые товары, что будут от потешных заводов торговаться за море и по России.

Софья и все её ближние реально выпадали в осадок пока я зачитывал. Поэтому дискуссия началась не сразу, а была перенесена на следующий день.

Субботу и утро воскресенья мы потратили на утряску требований. Конечно, не прошел ни один из оружейных пунктов, а денежные были порезаны в половину от просимого. Но пособачились мы знатно. Это хорошо, что не участвовал Майор. Не знаю, как бы он перенес, то, что его пункты фактически стали разменной монетой в торге. Одно дело соглашаться на собрании с вселенцами, другое слышать с какой издевкой Шакловитый и Милославский отказывают в самых даже невинных просьбах.

Даже утром перед отъездом в Преображенское я сумел достать Софью и Василия Голицына разными расспросами про европейские и воинские дела. Так что отправляли нас они с большим облегчением.