# Геббельс молчал

Саша Осмоловская

Геббельс молчал


Сцена 1


Входная дверь


Сегодня поистине замечательный день - суббота; детям не нужно идти в школу, и они бессовестно спят до обеда, а как проснутся, их матери тут как тут - готовят им дивных ароматов завтрак. Детям необходима энергия, так твердят рекламные ролики с черно-белых экранов, так говорят доктора - им вторят развешанные по кабинетам плакаты с изображением фруктов и овощей, кроличьих тушек, черепов и бабочек, яростно сосущих нектар. Они рекламируют витамины в банках, вещества, которые эти маленькие людишки должны бы сами добывать в банановых и ананасовых рощах. Но герои нашей истории не доросли до таких приключений - слишком молочны их зубы и мягки десны, куда им до Питера Пэна или хотя бы Оливера Твиста, за них все делают родившие их дамы, жены капиталистических идеалистов, имеющие по нескольку платьев на выход и оставляющие их в наследство-приданое - не пропадать же добру зря!

Поручая стирку и мытье посуды прототипам будущих роботов, они заняты тем, что помогают телевидению нянчить своих заблудших детей - храни господь их души; но так дела обстоят исключительно в мире идеальных сущностей, к которому вряд ли относится данный рассказ. Мечты, мечты - я, конечно, имею в виду не возвышенные помыслы праведных человечков, а грезы семилетнего Йозефа, сына маленькой 150-сантиметровой женщины 36 лет по имени Мириам, что получила педагогическое образование и редко бывает дома, уча грамоте любых детей, кроме собственного. Кроме прочего, Йозеф является братцем парня 20 лет и слишком непутевых взглядов, чтобы называть его по имени. Пусть это будет маленькой тайной.

Йозеф живет с матерью в доме своей бабушки, которая ко времени нашего повествования уже успела уйти в мир иной. Потому ли, что здесь живут и витают духи исключительно женского пола, но друг мой Йозеф в свои семь с половиной лет, что есть возраст весьма солидный, и поведением, и характером, и тонкими белесыми ресничками и, разумеется, голосом похож на ребенка противоположного пола. И ничто на свете не заставило бы меня даже вскользь упомянуть о тихом мальчишке, если бы не знаменательное открытие, которое тот совершил на 85-й месяц со дня своего рождения (вот ведь мистическая цифра: посчитайте и вспомните, какие события произошли с вами, когда вы были в точности в таком возрасте - уверяю, вас ждет неожиданный результат!).

Наш Йозеф, родиной которого является отнюдь не Германия и даже не Австрия, как кто-то мог бы предположить, несмотря на свое полное соответствие детскому возрасту в смысле развития, на деле оказался не так уж зауряден. Он-де - мастер выдумки, увлеченный человек, он, с позволения сказать, личность - по утрам он не просто жует хлопья, а осматривается вокруг и подмечает множество интересных совпадений, анализирует их, продумывает гипотезу, но до экспериментов пока не доходит - высшая инстанция в лице его матери не дает на этот счет никаких указаний. Йозеф, быть может, и рад бы доложить матери о своих открытиях, если бы та проводила с ним чуть больше полутора часов в день, и в эти полтора часа не предпочитала молчать. Холодный и емкий ум говорит нашему агенту не сдаваться: он знает, что мать связана порукой молчания и не может сболтнуть лишнего, и потому она молчит, как пепельница, и задумчиво курит в форточку. Ее мысли забиты, словно окурками, сакральными планами, связанными с укреплением вселенского равновесия и предотвращением Новой войны. Пусть она и молчит об этом, все же ей не удалось скрыть от младшего сына, что работа школьной учительницей в ее случае есть фикция, в то время как истинное обличие мирной Мириам есть не что иное, как глаза и уши целого подразделения секретной службы. Она, как и первый ее ребенок, имя которого не называем, пожертвовала семейными узами, чтобы помочь родине и обществу, за что Йозеф был ей премного благодарен. Понимая мать и то, как сложно ей бывает сказать ему хоть слово, он думал: лучше бы ты молчала, и был благодарен, когда она была к нему благосклонна. Наш герой привык к тому, что мать уставала настолько сильно, что зачастую не видела его в упор. Он верил, что таков курс молодого бойца, и таким обращением она развивала в нем навыки выживания: способности к одиночеству, предвидению и элементарной кулинарии. Мальчик гордился своими родственниками, особенно матерью; обнаружив свои необыкновенные способности, он был удивлен и горд, и с удовольствием продемонстрировал бы их в ту же минуту, как обнаружил - если бы было кому.

"Странно" - думал Йозеф, встав в ванной комнате на маленькую табуретку перед большим зеркалом. На него смотрел слишком крупный на детском лице серо-зеленый глаз с частоколом светлых ресниц. Из глаза текла малоприятная желтая жидкость, которая, впрочем, не приносила ему беспокойства.

Он моргнул, и к уголку глаза потянулись друг за другом две большие желтые капли. Слившись в одну, они не удержались на веке и покатились вниз, расплываясь в прямой мокрый след. Йозеф никогда не думал, что из его глаза может течь что-то кроме слез. В каком-то фильме он видел, как из глаза мужчины шла кровь, но чтобы выделялась желтая субстанция, да еще из его собственного глаза - такого с ним не бывало.

Он тронул жидкость пальцем, поднес к носу, понюхал. Запах был не самый противный.

Ну и подумаешь, скажете вы - жидкость. Мало ли что может течь из глаза, гной, да черт бы с ним, но Йозеф нашел в этом почти откровение. Щелкая глазом странные вязкие желтые слезы, он вспомнил виденный накануне сон: ему снилось, как он уплетал кислые мандарины, практически давился ими, выжимал из них зубами резко пахнущий оранжевый сок, а мать стояла рядом, и, улыбаясь, хлопала в ладоши. Он был рад этому, ведь наяву такое случалось нечасто. Проснувшись, он искал ее улыбку - не получилось. И в желтых потеках слез было заложено неоспоримое доказательство его, Йозефа, скрытых способностей. Он вытворял своими глазами, что хотел, превращая сны в реальность. Это ли не искусство шантажа? Если да, думал Йозеф, то так тому и быть, так и быть. Этот скрытый талант, что привязывает его к матери, доказывает, что он приходится ей сыном - ей, такой могущественной, и отцу, явно почившему за чью-то честь; и братом - брату, который был их семейным идолом.

"Мам, ну посмотри, мам...".


Сцена 2


Изящное трюмо и Школьная парта


"...Так поздно мальчик возмужал, ему уж двадцать пять, и этот старый истукан позвал Эдит гулять. Гуляют в сквере, руку взял он пассии своей - Целуй ее! - кричит толпа, - Что-что? - вторит он ей. Девчонка руку убрала, убравшись вон, пардон. Идет один наш Йозеф-брат, лишь он - да глаз его. Он, хлопнув веком, говорит: "Прости меня, Эдит!". И жутким хлюпом желтизна из глаз его вторит. "Открыть огонь!" Из них грядет гнилой души фонтан. Заткните уши, рты, носы, ведь я предупреждал! Открыты язвы, бьет из них волна из яда - да! Наш мальчик стать мужчиной видно сможет никогда.

Наш милый мальчик стать мужчиной сможет никогда".

Йозеф спит в комнате старшего брата, пока тот не вернется из больницы. Так продолжается уже три года, но мальчик не волнуется по этому поводу. Ведь такие болезни, как у брата, лечатся очень долго, и не всегда это получается. Отчего брат угодил на больничную койку, Йозеф толком не знает. Его одноклассники иногда говорят, что он, мол, "молчит, как его братец", но если это значит лежать в постели и долго спать, пока врачи и медсестры бегают вокруг, кормят, поят, колют, а из капельниц в тебя поступают полезные вещества, минуя рот (а зубы у Йозефа часто болели и чистить он их не любил), то он, в общем, не видел в этом ничего плохого.

Брата Йозеф не помнил. Он помнил его тяжелые ботинки, худые руки и бритую голову, возмущающий мать запах перегара, а его самого - нет. Имени его он не поминал всуе, стараясь думать о нем, как и об отце, категорией отошедшего в небытие родственника. "Брат ушел", - думал Йозеф, расставляя вручную раскрашенных солдатиков по полу - "А теперь он лежит и дрыхнет только, а я могу то, что он не может - пускать носом пузыри, и удивлять мать желтым глазом". Тут он бросил играть; входная дверь открылась, невысокая женщина в длинной светлой юбке прошла мимо него на кухню. От нее веяло запахом улицы и продовольственного магазина. Мириам вовсе не признавала духов.

"Смотри, как я умею", - подумал он, прикрыв глаз рукой. Она присела возле него, убрала с его лица прядь волос вместе с ладонью - он улыбнулся и пустил глазом желтую течь. "Ну как, ну?" - пытался он воспользоваться силой мысли, той, которой не было ни у кого - он сузил кругозор своего желтого глаза, но мать видел по-прежнему хорошо. Она поднялась и сбросила грязные туфли.

- В аптечке есть глазные капли. Не помню название, маленький пузырек. Возьми и закапай.

Йозеф не знал толком, о каком лекарстве шла речь, и решил проблему по-своему - пустив дело на самотек, дав дорогу экспериментам над собой. Он был уверен, что ему удалось удивить мать, она просто не показала этого - потому и не дала внятного объяснения его странному состоянию. Жидкость, текущая из его глаз, имела природу металла, была с ним одной крови, пахла им. Но было это ничто иное, как жидкое золото, по ценности своей - радиоактивное вещество: нечто столь же странное. Исцеление и разрушение, ключи к самым неприятным вопросам были в его глазу - этого добра в нем было так много, что оно выливалось наружу по молодой щеке. Им можно было наполнить маленькую колбу или широкую реку, если немного подождать, но некоторых вещей было не вернуть даже за это золото. С его помощью не разбудить брата, не вернуть отца из вечной командировки, зато можно хвастаться перед одноклассниками, девчонками - пусть завидуют.

Мать Йозефа была духовно богатой женщиной и интересовалась многими вещами: ее заботила география - ее профильный предмет; ее интересовала успеваемость любимых учеников, так же, как и виды жуков-древоточцев, регулярно обгладывающих ее дом и прогрызающих мелкие дырочки в мебели. Ее интересовала длина волос Йозефа - не слишком ли длинно, так, чтобы был повод посетить парикмахера пару раз в год, а также цены на продовольствие, страховка, мировое господство, готовка - но ее мало волновали повседневные приключения Йозефа в школе. Хотя она и была учителем на замену в той же школе, где учился сын, она старалась с ним там не встречаться, и даже в коридоре при редких встречах выглядела непомерно занятой.

Но чаще всего в школе Йозефу не удавалось увидеть мать, ведь в классе, в котором учился он, она преподавать отказалась. Женщины в форме, без формы, как они прекрасны - дисциплинированные фрау с винтовками наперевес учат детей в младшей школе азам географии, астрономии, экономики и литературы, часто не требуя усвоения никаких знаний, кроме науки подчинения. Беги от своих детей, беги, кукушка-смертница, но беги по кругу, с грузом наперевес, разве что - за парту, на колени или сразу к стене. Юный Йозеф знал, что она занята - куда уж заботам о малолетнем сыне угнаться за важными делами, секретностью и работой.

Будни Йозефа, которые следует назвать школьными, лишены бравады и больших проблем, в общем, они безмятежны, как и у многих других детей его возраста. Ну подумайте, разве может семилетний мальчик быть недовольным, если он имеет представление только о счастье и семье? Он не имеет забот, не получает тумаков в случае, если его предки не пьяницы и не чурбаны - а маленькую женщину в форме трудно назвать тем или этим. Кроме того, он уже достаточно сообразителен, чтобы смаковать свои свободы, и еще не настолько умен, чтобы чувствовать их ограниченность. Так что наш герой окружен товарищами и вниманием - собственно, так и должно быть в случае с ребенком, которого нельзя назвать изгоем. А уж это - нонсенс, потому что общения со сверстниками у Йозефа всегда было хоть отбавляй.

Они сами предлагают ему свои игры - кричат и смеются, и забирают у него, скажем, карандаш. Потом, потехи ради, ломают его - треск, как от тоненькой птичьей кости, но гораздо звучнее. После того, как смех утихает и требуется продолжение, начинается новая игра - скажем, футбол: а снарядом служит портфель Йозефа, воротами - его же пиджак. Дети, не взрослые, вот кто знает истинную ценность вещей - только не в денежном эквивалента, а именно в смысле значительности. Карандаш - хрусткие бумажки, тонкая косточка в птице или пальце - бесценно. Очки, гитара, портфель - ничто, все это ломается, чинится и заменяется; руки и игрушечный хрупкий череп, сборные модели, радиоуправляемые вертолеты - вот что по значимости равно Вселенной. Слишком самонадеянно ронять, разрушать, распылять вещи, не учитывая связанных с ними чувств. Но это еще не значит, что нельзя пренебрегать специально придуманными правилами поведения, верно? Руки тоже нужно иногда ломать, и Йозеф, понимая это, смеется над играми - потому как знает, что его вещи, как и он сам, ничего не стоят. А вот одобрительные крики приятелей, дружеские хлопки по плечу и спине, улюлюканье и хохот - ради них он и приходит сюда. Потому что в преподаваемых ему дисциплинах он ровным счетом ничего не смыслит и на уроках в основном предпочитает молчать.

Из всех игр, которые затевают школьные товарищи Йозефа, его особенно интригует игра в "нацистов". Кто они такие, он толком не знает, и для него остается загадкой, почему иногда кто-то из его друзей, словно главный суррикат в суррикатовом поле, высовывается первым из норы, и, привлекая внимание Йозефа, явно к нему обращаясь, обычно громко и с выражением, говорит ему на ухо или во весь голос слово НАЦИСТ, значение которого великовозрастный Йозеф никак не может понять, хотя учителя и пытались что-то такое объяснить. Некоторые предметы, преподаваемые в младших классах, давались ему с огромным трудом, к тому же, знания он усваивал выборочно. Таблица умножения, к примеру, отскакивала у него от зубов да так и скакала по всему классу, при этом письмо хромало, естествознание и история зияли невосполнимыми проплешинами, а вместо этикета поднимали голову из самых глубин ужимки естественного, но смущенного роскошью цивилизации, дикаря. Цепкие пальцы детеныша обезьяны слабо держали перо, зато мастерски протягивались в жесте помощи. За это (первое, не последнее) школьные друзья навязчиво предлагали ему перейти в некую "специальную" школу - и временами их советы звучали совсем уж громко. И, что особо приятно удивляло Йозефа в его друзьях - то, как наслышаны те были о его семье, как тесно они вплетали их имена в свои игры. Его это нисколько не смущало, наоборот, придавало сил. Видя своего брата только по праздникам (тот был больше похож на манекен и не очень хотел разговаривать, такой небритый), он расцветал духом, слыша в свою сторону обращение НАЦИСТ, потому что так в школе звали брата. "Семья долбанутых нацистов" - такими он, Мириам и брат поселились в сердцах людей и остались там навсегда.

Если бы Йозеф был старшим братом или хотя бы вровень с ним, он бы помог ему играть и выиграть. Иногда мать роняла на пол пару фраз, слишком тяжелых, чтобы повиснуть в воздухе, о том, что безымянный брат "слабак" и "ублюдок", и действительно "нацист", и "сама пристрелила бы", и "на кого же ты нас оставил". Йозеф знал, что эти слова - единственное, в чем мать не может быть права. И свою неправоту она пыталась искупить, привозя мешки провизии в палату к сыну и держа его бесчувственную руку.

"Какой он стал. Сам не узнал бы себя".

И правда, он больше любил бритые головы.

Йозеф хотел бы занять место брата, хотя бы быть в его команде, и выигрывать, только выигрывать. Но, если уж матери не было интересно его открытие по поводу глаза, испускающего жидкости, то почему дети должны были заметить это - ведь в них не было ни капли кровных уз. Априорный интерес матери или отца ребенку порой трудно получить естественным путем - тогда он вынужден вне зависимости от пола прихорашиваться, удивлять, готовиться к родительскому вниманию, как павлин к собственной свадьбе. И ничего странного в этом Йозеф не видел, только достижения его и новые возможности материнское воображение, очевидно, мало волновали.

Казалось бы, это и были его владения - безразмерные чертоги материнской любви и заботы, непочатый край едва надкусанного пирога под названием "материнская ласка". На деле же это была борьба, бой с собственным дурным характером - врагом слишком близким и ушлым, чтобы его уничтожить. Рыцарь в беде должен был стать ему примером, и единственный падший воин - его брат - не давал покоя, лежа в белой постели и пища приборами, хвосты которых были словно наспех воткнуты в вены; нетвердой повисшей рукой он нокаутировал незадачливого Йозефа, заставлял его упасть на ровном полу, едва получив в спину от одноклассников известие, что его мать - шалава, а сам он...

- Нацист, нацист! - твердила одноклассница, игриво мотая головой. Рыжеватые косички в такт били ее по плечам.

- Точно, нацист! Nazi! - подтвердил факт смуглый мальчик, довольный своим явно авторитетным мнением по данному вопросу.

- А твой брат похож на амебу? - голос лопоухого чернобрового горбинконосца трубно звучал вслед Йозефу, но его вопрос был невинен. - Видно, его мать твоя тогда отделала, так ему и надо.

- Йозеф Г, Йозеф Г, Йозеф Г! - ему нравилось, когда это имя скандировали толпы, он и не знал, почему. Его правая рука словно по наитию вытянулась вперед, и он смущенно улыбнулся.


Сцена 3


Зеркало


Зеркалу, находившемуся в доме Йозефа и его матери, очень повезло. Оно висело у них в ванной еще с тех пор, когда в этом доме жила бабка Йозефа, мать его матери, женщина грузная и прекрасная в своих больших бижутерных серьгах. Зеркало застало ее, пересчитало ее морщины и видело всю неприглядность возраста; оно же проводило в последний путь. Оно же каждый день было счастливо лицезреть худое лицо Мириам, следить за тем, как оно остреет и молодится, как она чистит ровные аккуратные зубы и смывает синяки с глаз. Оно же застало сперва заколосившуюся темным волосом, после - бритую, а посему обнажившуюся раньше срока, голову старшего сына, и теперь было вынуждено вместо регулярно теряющего зубы в стачках смельчака, наблюдать младшего, слишком пока еще низкого, использующего табуретку. И у мальчишки бывает праздник - он еще не мужчина, бриться и выбивать из десен чужие зубы ему ни к чему, он пока еще интересуется энциклопедиями из библиотеки и старыми часовыми механизмами, но даже его можно назвать занятным: забавны его оттопыренные уши, хмурые брови и бледное лицо с прожилками - худое и просвечивающее, как у старикашки, только нет борозд, а из хрустального шарика глаза течет все сильнее желтая жидкость.

Йозеф поморгал, намеренно пренебрегая единственным советом матери. Портить такую красоту лекарствами-ядами было бы неприятным упущением, все равно, что растоптать плодоносящие кусты. Он зажмурил глаз - жидкости вытекло еще больше. Она застывала достаточно быстро, старые ее слои сбивались комками, и он промыл глаз, позволяя новой порции желтизны с резковатым запахом выйти за двери его органа зрения.

"Ты очень красивая, мам", - подумал он, обращаясь к матери. Когда он думал о брате, то неизбежно вспоминал и мать - они были одно лицо, не то, что он - светлое пятно на черномастной семейке. Белые волосы сына - белый отец; мать же - черные кудри - брат - еврейская кровь. Йозеф слышал, что брат настолько хотел себе "белую голову", что обрил ее, мог бы обесцветить, но нет, обрил - так ведь эффективнее. Брат, кроме символически практичного бритья головы, курил сигарету в мундштуке, плевался, говорил громко, поднимал правую руку вровень бровей, кричал слоганы, бил за компанию несогласных и крушил магазины - лежал в палатах разных больниц после многих сражений, десятки раз лечился за бюджет ненавистного ему государства. Однажды он так сильно увлекся лечением ушибов и переломов, что решил остаться навсегда в больнице, где на койке всегда тепло, и дружные медсестры делают капельницы, меняют утки, моют. И все это - результат его фамильного прошлого, а также его нацистского будущего, и если, не дай Г-дь, одна из санитарок окажется еврейкой, не важно - брат этого не заметит.

Йозеф застыл перед зеркалом, превратившимся в реалистичный портрет. "Мальчик с вытекающим взором", "Юноша с серьгой в ухе", "Золотой рассвет синего глаза". Зеркало - художник идеальной закалки со стальными нервами и стальным же пером. На этот раз новоявленный горе-Пикассо пририсовал мальчишке желтые слезы - и, кроме них, как во время пристальных разглядываний своего отражения заметил Йозеф, пару язв на щеках, похожих на маленькие алые вулканы. Все мы помним, что до момента полового созревания Йозефу пока далековато - поэтому придется ему смириться с тем, что у этих чирьев совсем не закономерное и даже, вероятно, болезненное, происхождение.

Щеки чесались, он поднес руки к лицу. Чирьи слегка пульсировали, на свету казались желто-красными. Рассматривая их, Йозеф думал, вот оно - что-то выходит из его тела, оно просится наружу, и этим он может управлять. Он поднял правую руку на уровень бровей, как это делал брат, блеснул глазом - капли с новыми силами потекли по лицу. Мама, смотри, я открыл Америку, я подначил ее торговать золотом чужих земель, это я завез туда картофель - слепил первый клубень из глаз своих. Мать не слышала, да и дома ее уже не было, а если бы было иначе, она бы не слушала. Сильные мира сего заняты настолько сильно, что в упор не видят своих детей, и уж точно не готовят им завтраки, этим занимаются домоправители и домоправительницы, которых в этой семье никогда не водилось. Йозеф знал, что не обладает талантами красноречия, поэтому предпочитал молчать, отвечая другим детям и учителям, считавшим, что ему место "в другом заведении". Молчание его было обращено и к матери, которая, он надеялся, скрывала до поры свой дар к ясновидению и разгадыванию в молчании слов - с братом он теперь разговаривал на одном языке.

Аккуратно спустившись с табуретки, он пошел встречать мать по звонку, заметно прихрамывая - тело у него не по-детски болело.


Сцена 4


Кровать


Щенок не пятится обратно во чрево матери, оказавшись вдруг в одиночестве. Разлепив глаза, он, конечно, беспомощен, но при надлежащих условиях опасности может постоять за себя хотя бы пассивно. Ребенок же теряется, но, выкинь его в воду, и он, может быть, и всплывет. Разница между детенышем человеческим и собачьим не так уж и велика, только ребенок носит носки и намного чаще пьет таблетки. И его гораздо реже носят на руках.

Йозеф разделся до нижнего белья и носков и влез в пижаму. Он лег в кровать под аккомпанемент шагов матери, которая исхаживала их жилище вдоль и поперек, словно проходя огромное расстояние от дома до штаба, от сына до сына - кудреватые темные ее волосы развевались в воздухе, подобно ивовым веткам. Она была совершенная, сильная женщина, и к тому же не blonde - brunet, что делало ее красивее во много крат. Мерцающая черными жучками глаз, приманивающая мужчин - papa - как флакончик флюидов, она развевалась юбками и отдавала приказы насчет сноса берлинских стен, назначала комендантский час на 10 часов утра. Она же - главная медсестра, боец по уходу за безнадежным (только не для нее) старшим сыном, категорично избегающая ответов всякий раз, когда к ней беззвучно обращался младший отпрыск - щенок, выпавший из гнезда. "Сын мой, усни скорей, а не уснешь - я тебе помогу подушкой" - колыбельных она ему даже в детстве не пела, а если бы и наоборот, от них он заснул бы навряд ли - настолько стал бы очарован новой манерой матери к нему обращаться. Йозеф твердил себе: эта женщина занята - другим мужчиной, сыном, другие проблемы роятся в голове непокорной Мириам, и все - не о нем, ведь он слишком быстро вырос, или, еще хуже - оказался слишком плох? Йозеф - недоумок, что бы это ни означало, опасный, он совсем не особенный, умрет он - она родит себе другого, такого же, и его же прикончит. Брат был единственным, кто читал Йозефу сказки, больше никого не заботил его досуг - сказка про Заратустру была у мальчика любимой, потому что он часто ее слышал, хотя смысл от этого не становился яснее. От брата он узнал о трудах своего именитого тезки, и еще много о чем, но так и не понял, к чему ему нужно это знать, ведь, стоило ему осмотреться, и он не видел никаких сверхлюдей - скорее, то были двухмерные, как в мультфильмах, бесконечно добрые люди, персонажи из несколько других историй - мать, отец, брат, мама, ___, брат, ___. Йозеф потер друг о друга ладони, ибо это была игра: приплюснутый воздух остался в его руках.

Мириам все ходила взад-вперед, но, прислушавшись, остановилась. А потом хрипнула дверь, человек вошел: об этом Йозефу рассказал тонкостенный мир. Он привык к гостям, навещавшим мать, он даже запомнил одного из них: светловолосый мужчина, похожий на какого-то заблудшего нимбоносца, приходящий раз в пару недель, в последнее время - чаще. Обычно он передавал что-то матери (или брал), они переговаривались слишком тихо, и он сразу же уходил. Йозеф предполагал, что это - курьер, связной Мириам с местом секретной службы - ну не по телефону же, в самом деле! Его несколько смущало постоянство, с которым одно и то же лицо посещало их дом, но он успокаивал себя тем, что тот - голубоглазый блондин, а уж чего-чего, а таких блондинов любой штаб может позволить себе сколько угодно.

Йозеф пытался заснуть, думая о Мириам, о брате-костоломе, и о героях детских книг, и о страшных усатых ликах их создателей, чьи портреты напоминали чудовищ. О том, что бы сделать такого, чтобы стать полезным для матери, и о качествах, которыми обладают воины - он думал и засыпал, пока из глаз его текли на подушку тонкие желтые ручейки. Он уже почти не мог видеть.

...Встал он, когда небо за окном уже было розовато-красным, но еще сохранило отпечаток монеты луны; он хотел было сбросить с себя пижаму и переодеться в дневное, но заметил, что штаны с майкой стали неожиданно малы ему по размеру. Тело вытянулось, позвоночник стал необычайно тяжелым, заставив его приникнуть на четвереньки; тонкие волоски, покрывающие целиком тело любого человека и даже ребенка, стали жестче и длиннее, окрасились, покрыли жесткой щетиной и лицо, и руки, и все остальное; желтые слезы продолжали течь по щекам, слипаясь с неожиданно приобретенной пятнистой шерстью.

Йозеф повел заострившимися ушами, приоткрыл пасть, в которой поселились кристаллоподобные длинные клыки, и, хороня черноту прошедшей ночи в паре своих широких зрачков, выпрыгнул гепардом в оставленное открытым окно.


Сцена 5


Шкаф


Наступило воскресное утро. Йозеф проснулся - ровно неделю он прожил с тех пор, как начался этот рассказ. Он чувствовал недомогание, руки и ноги плохо слушались его, и больших сил стоило встать с кровати по зову матери - она обратилась к нему не в самый подходящий момент.

На подгибающихся ногах он пошел в ванную, чтобы встретить там незнакомца - с высоты табуретки и роста из зеркала тот смотрел на него. У этого человека была по-дурному запоминающаяся внешность: цвет лица мраморный с уклоном в голубизну, на коже проступали язвы, сочащиеся желтым, глаза казались мутными и пустыми - они моргали в такт векам Йозефа, и он чувствовал, с какой болью. Он не предполагал, что может всего за ночь так измениться - его в этом изображении эпохи постмодернизма выдавали ставшие характерными потеки на лице и исказившиеся, но все же его, йозефовские, черты. Мальчик высунул язык: каждое мимическое движение было болезненным. Удивленный, он посмотрел вниз. Руки его были практически целиком в синяках, и язвы теперь покрывали все тело - он повел носом: послышался незнакомый запах. Сильно зачесался глаз; подумав, что туда попала соринка, Йозеф поднес к нему руку, и, пытаясь достать мусор, отодвинул веко и двумя пальцами слегка сдавил глазное яблоко с боков. Зрачок, ранее круглый и широкий, сузился под давлением, да так и остался, когда мальчик убрал пальцы: в новой форме он был словно кошачий. Из любопытства, не обращая внимания на боль, Йозеф повторил эту манипуляцию со вторым глазом, и, получив аналогичный результат, опустил руки.

"Я понял", - подумал он, отскребывая с тыльной стороны ладони длинные полоски кожи и бросая их в раковину. "Вот что значит нацист, это человек-зверь, вышечеловек, и я как он, я - он". Его бесполезное тело, руки, глаза, стали на удивление пластичными, из них можно было вылепить все, что угодно. Это стало его стратегией жизни - только изменившись, можно было выживать - он нечаянно соскоблил ноготь с указательного пальца, но его это не смутило.

Он понял, вот оно что - управление телом, махинации - способности свыше человеческих - заставить свое тело сочиться не только кровью, а чем-то еще. Заполучить себе глаза то ли сокола, то ли тигра - управление собой влечет управление другими - и матерью в том числе. Йозеф хлопнул одной разваливающейся ладонью о другую: теперь он может быть очень полезным для Мириам. Такой экспонат - и у нее дома. Пример почти иной жизни, как редкий вид животного, возможно, обладающий драгоценной жидкостью внутри вен, он мог принести ей славу. Он представил, как выводит из состояния сна брата, и тот скажет ему Sieg Heil, и как мать, наконец, окропит его слезами умиления, и радости не будет границ, потому что личный сверхлюдь - вот он, на семейном одре, у собственного посмертного фото.

Он мог смотреть на себя часами; незнакомое лицо, одновременно молодое и уже разлагающееся, белесые веки, узкие зрачки, синева, острые уши, слипшиеся ресницы; но Йозеф не мог долго заниматься этим, потому что его позвала мать, озабоченная какой-то неожиданной блажью.

- Йозеф! - кричала Мириам, шурша коробками и стуча каблуками. - Собирай вещи, мы уезжаем, сейчас же!

Хлопали двери шкафов, слышны были последние вопли вещей - несколько тарелок разбились, ее маленькие руки уронили их, и это был естественный отбор - негоже слишком много посуды иметь семье из двух человек и одного призрака. Йозеф слышал, как на картонные днища коробок с грохотом или без него опускались книги, ножи, коробки помельче, с шорохом складировалась одежда, не хватало только коробки с Йозефом, который не мог выйти из ванной комнаты - его новое лицо было бы слишком неожиданным сюрпризом для матери. Он стоял на табуретке, не зная, как поступить - да и ноющая боль, распространившаяся по всему телу, не помогала принять решение.

Не успел он предпринять хоть что-нибудь, как послышался звонок в дверь - Мириам прилежно игнорировала его, но к четвертому или пятому разу сдалась. Было слышно, как в квартиру кто-то ворвался.

- Где он? - мужской голос, незнакомый.

- Не твое дело, - голос Мириам, резкий и слишком высокий. - Его нет. Мы уезжаем. Убирайся.

Грохот и истерический женский вскрик, будто ее толкнули. Тяжелое дыхание мужчины.

- Я всем расскажу, что ты сделала. Тебя лишат родительских прав, а может, вообще посадят, сучка, это я тебе обещаю. Где мальчик? Я его заберу.

- Проваливай!

Звуки борьбы, сдавленный вскрик, грохот доносились до ушей Йозефа.

Его мозг лихорадочно соображал, пронизанный болью, превозмогая ее - собственная голова по ощущениям напоминала ему примятый фрукт, из которого потихоньку вытекает гниль. Конец игре, мать раскрыта - за ней пришли и ее уберут, убьют, так поступают со всеми подпольными агентами. А Йозеф, хоть ему и досталась великая сила, не мог ее защитить. Он вышел из ванной, стараясь вести себя тихо, пока за стеной начиналась буря; ломалась, крушилась мебель. Его уши стали слишком чувствительными к шуму, а глаза - к яркому свету; каждый звук словно вбивался гвоздем в голову, и шаги давались ему с трудом, подгибались колени. Он думал, что сейчас упадет, и медленно шел по коридору. Обессиленный, он решил, что ему не остается ничего другого, кроме как спрятаться в полупустом платяном шкафу. Задвинув за собой дверь, он внимательно слушал, что скажут ему уши, радуясь окружающей темноте.

Удар. Вскрики. Ругань. Удар.

Йозеф прилагал все силы, чтобы закричать, но не смог. Язык его стал слишком мягким, он провалился внутрь глотки, так, что мальчик чуть не поперхнулся; он напрасно пытался применить свои навыки сыновьей телепатии, крича про себя, зовя мать; но она его не слышала, она потеряла этот дар давным-давно. Он слышал только сдавленный крик, борьбу, топот, и не мог отделаться от мысли, что все это - его вина. В сухой пустоте шкафа он не мог пошевелиться; не открывая глаз, он видел брата - тот помахал ему и протянул правую руку к небу. Йозеф подумал, что единственная помощь, которую он мог бы предложить матери, кроется в нем самом. Жива она или нет, Йозеф - ее сын - след ее на земле - нетверд, и, словно след йети, только разжигает споры и воспаляет воображение таким образом, что лучше бы его не было вовсе. Кошачьи глаза так и плакали, мышцы лица сводило, ему стоило только подумать о том, что происходит - и все язвы на его теле разом вскрылись бы, прорвались бы поры кожи, и под напором желтой ли, красной ли, жидкости все люди в пределах этих стен и за ними задохнулись бы мигом - так исчезают следы. Йозеф не мог даже выдохнуть, скованный, зажатый, поэтому как мог громко мысленно приказывал своему сердцу: остановись, сейчас же остановись. Звуки бури за стеной постепенно стихли.

В следующую минуту он был мертв.