...Я устал. Как скотина, ломовая лошадь, как грузчик после двадцатичасовой смены. Выжат, измочален как мышцы спринтера. Каждый шаг похож на попытку сдвинуть "Медного Всадника", темнеет в глазах, кровь стучится о барабанные перепонки, скоро капать на плечи начнёт. А эти гадские ступени всё не кончаются...
"Осторожно, двери закрываются. Следующая станция - Ленинский проспект" Конвульсивный рывок железной личинки, свист воздуха, шипение пневматики. Путь от конечной до крупнейшего питерского вокзала что-то немногим больше 20 минут. Для меня - двадцать минут преисподней. Хотя нет, зачем столько пафоса, просто тяжело. Очень.
Горячая соленая бусинка сорвалась с носа, разбила голову о холодную, засаленную ткань рюкзака. Через пару мгновений та же участь постигла и её сестру-близнеца, потом ещё. Вскоре там будет целое кладбище. Соленое, крохотное кладбище...Что это? Слёзы? Как бы не так!! Пот. Он тоже соленый. Редкие дуновения пропахшего резиной и бетона воздуха приятно холодят лицо, сносят липкие капли к волосам. Но легче не становится. Каждый рывок, любое долбаное покачивание обожравшегося вагона отдаётся мучительной болью во всём теле. Скрюченном, уродливом, тщедушном тельце. Потное, трясётся, изнемогает от нечеловеческого усилия - удержаться за поручень тремя нормальными пальцами изломанной, безобразной культи. Слюна крохотными пузырьками лопается на зубах, когда очередной выдох с сипением вырывается на волю. В ногах подрагивает пузатый школьный рюкзак, аляписто-радужный, с черными ссадинами грязи. Тряхнуло. Я со скрипом стискиваю зубы в жалкой попытке не рухнуть под ноги остальным. Позвоночник, едва ли не завязанный узлами, недовольно хрустит, словно жалуясь на непомерные перегрузки. Следующая станция - Автово.
Родовые травмы с хрен-знает-чем ещё. Отец с матерью вовсе не алкоголики, не наркоманы никакие. "Генетическая мутация, тяжело протекающая беременность." Объяснение недуга, поставившего на мне крест, умещается в одну строчку в полстрочки. Всего пара десятков букв, за которыми годы грызущей боли, отчаяния и неистового, немого вопля "За что?!" Восемнадцать лет агонии, стыдливых взглядов, скрывающих отвращение, изоляция и плевок в лицо от государства.
И вот пару недель назад я, урод, позор несчастных родителей, трясущийся ошметок мяса влюбился. Мы живём в одном подъезде, ездим на одну станцию метро, дышим одним воздухом. Но я никогда, даже в самых смелых мечтах, не смогу заговорить с ней.
Дёрнуло. Мешок в ногах освободился от щуплого плена, с едва слышным звяканьем ударился о стенку. Технологический институт, выход на правую сторону.
Я поднял голову, посмотрел напротив. Каждое утро мы покачиваемся в такт движению в каких-то паре метров друг от друга. Она весело щебечет с подругами, а я смотрю не отводя глаз, взахлёб, жадно сжираю каждую секунду...Смотрю сквозь слезы, сквозь злые слёзы обиды и горечи. Сердце трусливо замирает, съеживается, если невзначай скользнёт взглядом. И тут же кровь оборачивается напалмом, когда в пропасти глаз вспыхивает склизкий огонёк брезгливости. Ну конечно, куда уж мне.
Двери с шипением разошлись, Пушкинская. Кто-то толкнул, плечо оплавило болью, мир кувыркнулся к потолку и я нелепо повалился на пол. Шипя сквозь сомкнутые зубы, дергаясь как курица с отрубленной головой, с трудом извернулся, под общую ругань и смех встал на четвереньки. Осуждающие взгляды, недовольные гримасы, плохо скрываемые ухмылки. Сжал губы, вот сволочи. Сейчас, надо упереться одной рукой в пол, второй схватить мешок, подняться. Да, конечно, но...Но у меня НЕТ ВТОРОЙ РУКИ!!! Твою мать!! Я не могу подняться сам!!!! Не могу!!! Не могу!!! Не могууу!!!! И никто не помог, ни одна душенка. Гады. Мрази. Как же я вас ненавижу. Всех. Малодушные ублюдки. Хоть кто-нибудь....Она указала на меня, что-то ответила подругам. Комок мяса за грудиной с надеждой встрепенулся, неужели...Поезд рванулся в эпилептическом припадке, набрал ход. Я потерял равновесие, толпа вокруг слилась в карусель голов. Но краем глаза успел заметить как группка девиц осторожно, с опаской и отвращением глядя на меня, пробираются вглубь вагона. Ампула разочарования взорвалась в сердце. Она такая же. Всё...Здоровые, в большинстве порядочные, громко рассуждающие о доброте, совести и сострадании, вы чихать хотели на урода, копошащегося в пыли. Пока он не начинает путаться по ногами. И тогда возмущаетесь, бухтите, отпихиваете, стараетесь перешагнуть....
Осторожно перебирая пальцами, содрогаясь от боли и обиды, я нащупал рюкзак. Получеловек. Брак в производстве. Досадная ошибка. Надо было ещё в детстве сгинуть или по-тихому порезаться в ванной. Да, конечно, от моей смерти мир ничего не потеряет. Никто не заметить. Не жалко.
Я осклабился, быть может. Пассажиры начали роптать, послышались возгласы "Да он же бухой!", смех. Сжал челюсти. Я всю жизнь был невидимкой, безобразной раздражающей помехой. Да, вы сильные и красивые, успешные и предприимчивые...но вы запомните, очень хорошо запомните меня. Обещаю.