Павлик Анастасия: другие произведения.

Большой Белый Мир

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 9.31*12  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Страшнее места не найти. Мир, в котором публичные казни - норма, технология диктует свои правила, а ваши родные пытаются перерезать вам горло. Где на улицах орудуют фермеры, собирая урожай пальцев и кистей, где гуру в лисьих полушубках становятся именитыми кутюрье, а смерть иногда начинает казаться счастливым концом. Аврора Востокова - или Рори, Утренняя Заря - приезжает в столицу, спасаясь от своего дяди-садиста. Она ищет брата, но находит одни только неприятности.
[]
  Глава 1
  
  Что бы ни происходило, а любовь, как талисман, как хвост кометы, всегда следует за тобой. Помните об этом.
  Думая о Викторе, я продиралась через толчею возле эскалаторов, когда кто-то сжал мою руку выше локтя.
  - Белая куколка впервые в Пороге?
  По телу пробежал холодок страха, но голос был мне незнаком. У моего дяди прокуренный низкий голос, когда он говорит, кажется, будто голос звучит из-под земли, терзаемый злым духом. И если его пальцы после того, что я наворотила, сомкнутся на моей руке, я услышу такой же сухой, как хруст чешуек старой краски, хруст моей кости. Если мой дядя рычит: 'Эй, ты, немочь! Принеси мне еще пива!', я должна немедленно сделать это, иначе мне дороже будет. Его глаза-шестеренки никогда не принимают участия в мимике - он ухмыляется, а глаза остаются пустыми. Он может сломать мне не только руку. А самое паршивое заключается в том, что вряд ли я могу как-то противостоять ему. Я пытаюсь упорствовать в своем неповиновении, но даже здесь, в столице, Бог весть как далеко от него и его пропахших сигаретами и дешевым одеколоном маек, у меня холодеет кровь всякий раз, когда кто-то в толпе задевает меня плечом.
  Но это был не Валентин.
  Тот, кто схватил мою руку упрямыми, как металлические заусеницы, пальцами, являлся третьим по счету остряком, называющим меня подобной 'белой куколке' ласкательной чушью. Все из-за моих волос, решила я. Потому что они у меня действительно что называется белые. Даже больше - белейшие, платиновые. Наденьте на меня кружева и платье-кокетку с бантиком на заднице, и я вылитая кукла. Только эта кукла может кусаться. Если ваш цвет волос близок к моему, с вами наверняка происходят те же гнусности. Околачиваясь на центральном вокзале столицы, на вас обязательно обратят внимание, мозоля слух. До сих пор страдая юношеским максимализмом, у меня был припасен ответ на такую болтовню.
  Резко развернувшись, я надвинулась на схватившего меня здоровяка и ткнула 'дерринджером' в чувствительное место. Кажется, именно этот ответ.
  - Парень, ты, конечно, настоящий принц и все такое, - я почувствовала, как губы растягиваются в гнусной улыбочке, - но я сегодня не в настроении шутить, понимаешь?
  Глаза тролля сделались красными как зерна граната. Разжав мохнатые пальцы, он мгновенно растворился в толпе. Оказывается, я задерживала дыхание. Шумно выдохнув, спрятала пистолет.
  Должна вам сказать, это был чертовски высокий, крупный, пышущий здоровьем тролль, причем неравнодушный к несовершеннолетним девочкам. Тролли гаже Человека-Цыпленка. Дети бояться Человека-Цыпленка, но еще больше они боятся троллей. Этими совратителями, похоже, кишат все вокзалы: они шатаются себе, высматривают, ужимают в толпе, начинают лапать. Это не входило в мои планы.
  Меня начало мутить - то ли от страха, то ли от облегчения. Черт, одно неосторожное движение, и мохнатый принц мог сыграть в ящик! До сих пор мне не доводилось стрелять, 'дерринджер' принадлежал дяде. Да, во дворах Аскании я ввязывалась в самые разнообразные потасовки, но с оружием не дружу. Говорят, все, что делается руками, делается с любовью. Это так. Однако против тролля с голыми руками что против дракона в доспехах а-ля мобильный крематорий, - смерть. В лучшем случае - степень инвалидности. Дерзайте, юные дарования.
  Орудуя локтями, я натянула на голову капюшон. На мне была длинная черная юбка, черная куртка на молнии, кеды, за спиной - ранец. В образ не вписывался лишь цвет волос. Я переодевалась в поезде и уж постаралась скрыть то, что может вызывать у особо любвеобильных бурную реакцию. Порог, как и любой солидный гадючник, имеет свои законы и полон всякого жулья. Словом, не имеет значения, кого и за что ты покалечишь, или даже пришьешь - человека или зверолюда. Меры наказание одинаково жесткие.
  Я протиснулась к эскалатору, и обтоптанными остались только мои кеды. Не сомневаюсь, своими двумя я поднялась бы куда быстрее, но поднимись тут, когда вокруг столько людей.
  В толпе всегда возникает ощущение уязвимости. Какой-то кретин заехал мне локтем в висок, и я чуть не свалилась. Потом меня притиснули к бортику так, что на миг перехватило дыхание, думала - все, к чертям сломали пару ребер. В ухо кто-то хрипло задышал. Меня могли запросто раздавить и не заметить! Сосредоточившись на дыхании, я приковала внимание к параллельным лентам эскалаторов, натужно карабкающихся в столичные сумерки. Подо мной прорастала высота. Поднимаясь все выше, огромный холл с покатым потолком и уснувшим, как сытый иссиня-черный василиск, поездом, более не казался таким уж габаритным.
  Обладателем пробирающего хрипа оказался парень под два с половиной метра - с примесью то ли медведя, то ли быка. Изменяющая его тело программа буквально гладила меня по животу. Объемное ощущение. Каждому времени соответствует свое веяние. Сейчас вот модно подсаживать себе гены разного зверья. По-моему, генные манипуляции - крайность. Помните: то, что вы родились человеком, уже, пускай и незначительный, но плюс. Значит, Белый Босс в небе указал в вас пальцем. Дети у зверолюдов рождаются с 'патологией' - генами родителей. Кто наполовину лис, кто на треть пума. Но поговаривают, что среди таких 'модников', как этот двухметровый шкаф, попадаются и страдальцы; что еще до изобретения модифицирующих программ и раскрытия масштабов генной инженерии люди делили свое тело с животным. Оборотни и тому подобные сказочки.
  Зверолюд проплыл мимо меня, будто та гора. И, хотя я тоже отнюдь не низкая девочка, на миг все же показалось, будто мое тело ссохлось до размеров яблока. Или это на меня так влияет столичная атмосфера - сосредоточение гигантизма и бессмысленности форм?
  Поняв, что наконец могу вдохнуть полной грудью, я стянула со лба капюшон.
  Знаете что? Аскания по сравнению со столицей, - индустриальное мини-зло. Однако возвращаться в Асканию, на эту технологическую свалку, где на каждом углу ржавеет выброшенная бытовая техника, я не собираюсь даже под угрозой смерти.
  Итак, город Порог.
  Здесь, наверное, даже на окурках есть надпись: 'Осторожно, большая задница!'. В этот момент, глядя на открывшуюся передо мной панораму, я была готова проклясть брата самым забойным проклятием, какое только смогла бы приобрести.
  С северо-запада полз красноватый смог. Город был полновесным монолитом, освежеванной раной. Он прочно сросся с землей. Ветер, будто воспоминание, нес в себе запах нагретого асфальта. Сквозь решетки канализаций сочился пар. Сиял неон вывесок, предлагая различного рода развлечения. Кажущиеся живыми голограммы мальчиков и девочек непрерывно тарахтели, тарахтели, тарахтели, нависая над улицами, словно джинны. От их болтовни у меня разболелась голова.
  Толпа продолжала вытекать из вокзала, оттесняя меня прочь. Я позволила потоку нести меня. Какой-то извращенец то и дело собственнически оглаживал мой зад, но толпа зажимала - зажимала по-настоящему сильно - и я не могла врезать ему. Я игнорировала извращенца. Когда натиск схлынул, потянувшись в разных направлениях, я зашла в первый попавшийся на пути бар.
  - Исповедуйтесь! Возмездие близко! - вопила у дверей бара сморщенная старуха с хитрыми глазами.
  - Попридержи язык, ведьма старая, - проходя мимо, рявкнул какой-то мажор с начищенными до блеска рогами, в щегольском клетчатом костюме. - За такие речи не долог час оказаться в петле.
  Старуха продолжала завывать не хуже сирены:
  - ОНИ поднялись из глубин! Поднялись из черных глубин и смели наш рассудок, как крошку со стола! Мы проиграли!
  Костлявые пальцы вцепились в мою куртку. Впечатляющая хватка как для скрюченных артритом пальцев. Я обернулась и сверху вниз уставилась в морщинистое лицо. Жалкое, полумертвое нечистоплотное существо, с хитрыми, давно затронутыми болезнью глазами. Когда-то они были синими. Теперь стали мутными и пустыми.
  Я достала кое-какие деньги и сунула их в ее грязную руку.
  - На эту мелочь не разгонишься, но купить поесть можно, - сказала я.
  - Ты умрешь вместе с этими дураками, - эхом отозвалась старуха и, запихав деньги в рот, начала жевать.
  Кто-то громко заржал, хотя на самом деле в этом не было ничего смешного.
  Я просто вошла в бар.
  Официантка с 'ежиком' рыжих волос и великолепной формой черепушки молча приволокла мой заказ - стакан холодной воды и кусок пирога. Овощи с привитым витаминным комплексом. Министерство сельского хозяйства давно одобрило генетически модифицированные культуры. Вещь, конечно, хорошая, если не задумываться над тем, что кладешь в рот. Считается, что промышленная революция улучшила жизнь. Верно, мы продолжаем начатые черт знает когда традиции 'быстрого питания'.
  Я все таращилась на прическу официантки. Когда-то я носила нечто похожее, но более короткое, ядовито-красного цвета. Вообще, любая краска здорово ложится на белые волосы, и у меня было все школьное время, чтобы вновь и вновь убеждаться в этом. Учителя в школе давно перестали реагировать на подобные выходки. Бедные храбрые учителя. Серьезно, в школе я была настоящей занозой в заднице. А, начиная с четырнадцати, на вопросы о том, кем хочу стать, отвечала: патологоанатомом или организатором похорон. Люди начинают нервничать и переходить на другую сторону дороги, слыша подобное. Пожалуй, считают меня ненормальной. Треплом буду, если скажу, будто меня это волнует. С четырнадцати я только и слышала самодовольные заявления учителей и школьных психологов, мол, со временем это пройдет, к двадцати я стану нормальной. А я думаю вот что: 'Вам должно быть стыдно за свои слова. Вы же не стали нормальными'.
  Стоило мне закрыть глаза, как под веками завертелись электрические лица...
  Я думала о смене обстановки с тех самых пор, как наш дядя организовал мне первое сотрясение мозга, то есть сразу после трагедии, произошедшей с родителями. Для меня в тринадцать приют казался идеальным местом. Когда я нуждалась в помощи, никого не было рядом. Так заведено: никого никогда нет рядом, когда ты в этом нуждаешься. Нельзя привязываться к людям, потому что тогда они уйдут. Они узнают, что вы их любите, и уйдут.
  Вчера выдался сложный денек: одна из девчонок вздумала рожать, и я за мизерную надбавку отпахала ее смену. Буквально валилась с ног от усталости в конце дня. А работаю я - вернее, теперь уже работала - в ресторанчике быстрого питания, подавала медленно, но уверенно убивающий вашу печень холестериновый яд. Жизнеутверждающая работенка, но я исправно выполняла ее в течение двух долбанных лет. Моя одежда и волосы пропитались тяжелыми запахами еды (наверно, люди никогда не откажутся от жарки на растительном масле), но сил не осталось даже на то, чтобы принять душ. На доносившийся из соседней комнаты гогот мне было плевать. Как показало дальнейшее - зря. Проснулась я от вопля, как потом сообразила - от собственного. Один из пьяных уродов, разумеется, шутки ради решил потушить об меня окурок. Вечерние посиделки зашли слишком далеко. Если бы я заперла дверь в свою комнату, сейчас на моем запястье не красовался бы ожог. Не случилось бы того, что случилось.
  С помощью подручных средств я разбила несколько морд и умудрилась сломать одному настырному козлу локтевую кость, который все ржал - никак не мог сообразить, что шутка с ожогом меня не зацепила. К слову, сколько помню его перекошенную физиономию, до него не доходило, что некрасиво делать 'пи-пи' с открытой дверью в туалет. В общем, я отыгралась, хотя и с потерями. Мой дядя очень крупный и вспыльчивый, а посему когда выпьет - опасный человек, и можно считать, что мне крупно повезло: прежде чем он опустил на мою голову свои тяжелые кулаки, я успела побросать в ранец кое-какие вещички, в том числе его 'дерринджер', и хлопнуть дверью. Спустилась с семнадцатого этажа бегом, не веря своему счастью, более того, не доверяя его лифту. У меня были некоторые сбережения, и я купила билет на ближайший поезд в Порог. Сидела на вокзале и грызла ногти, ожидая скрежещущего женского голоса, сообщающего о прибытии поезда с точностью до секунды. Я все боялась, что расписание изменится, но, будучи в том состоянии, я с таким же успехом могла переживать за протуберанцы на солнце. Когда подкатил чернильный 65-й, я давно под корень сгрызла свои паршивые ногти. Меня трясло еще долго после того, как здание вокзала осталось позади...
  В Пороге Нелли была единственной, к кому я могла обратиться. В школе мы были не разлей вода. С тех пор, как подруга перебралась в столицу, прошло четыре года. Я сделала запрос, и мне удалось связаться с ней на пути в Порог. Судя по тому, как она завизжала, услышав мой голос, смею надеяться, ночевать я буду не на улице.
  Я хочу найти Виктора. Нет, не так: мне надо найти Виктора. Я уверена в этом парне, хотя звонки прекратились. Виктор не из тех, кто неуважительно относится к смерти. Он не верит в рок, и от него не просто избавиться. Поэтому он здесь, в Пороге - живой, помнящий, любящий. Обязан быть потому, что у него есть младшая сестра. Сестра, ради которой он и уехал в столицу - искать для них обоих лучшей жизни.
  Придется костьми лечь, но найти брата. Конечно, вряд ли мой дражайший дядюшка будет пытаться достать меня за триста километров от его дыры, но всегда остаются сотые процента. Достанет - и я костьми лягу не по собственной воле. У меня будет отсутствовать выбор еще и в том случае, если база данных Порога не соврала: Виктор не числится среди двадцати двух миллионов жителей столицы. Ладно, без паники, двадцать два миллиона - это зарегистрированные граждане Порога. Черт знает сколько осели в столице нелегально: бездомные, эмигранты, духи.
  Бросив на стол пару банкнот, с тяжестью как в голове, так и в желудке, я окунулась в отливающие бардовым сумерки.
  Шум, выхлопы, грохот транспорта, рекламы сеют лихорадочный свет. Что-то таяло на моих щеках. В воздухе плыла дымка с предприятий. Вокруг луны были кольца, предвещающие плохую погоду. С тихим шипением над головой стремительно пронесся поезд, воздушный поток всколыхнул мои волосы, а яркий свет на мгновение превратил мир в сердце снежной бури. Монорельсы кроили воздух, под землей же все было прорезано швами метро. К этому быстро привыкаешь.
  Первые порывы ветра, поднятого наползающей ночью, заставили тело покрыться мурашками. Ветер выдавливал из глаз слезы, забирался под куртку. От усилий раствориться в одежде, спрятаться от обжигающего дыхания заныло тело.
  'Ох блин, - думала я, накидывая на голову капюшон, - как же это глупо, глупо и плохо'.
  
  
  Глава 2
  
  На материал моей перчатки нанесено напыление из светодиодов. Дешевка, но служит пока что без сбоев. Я запросила карту Порога вместе с Обозревателем - плывущей информационной строкой - и два часа отслеживала свой маршрут к отмеченной точке. К 'Саду Любви' - адресу, данному мне Нелли.
  Я давно чувствовала неприятную тяжесть внизу живота, но, поскольку мои сбережения почти иссякли после милостыни и перекуса в баре, пешая прогулка была единственной перспективой. В Аскании такая вот прогулка уменьшила бы среднюю продолжительность жизни. По кромкам дорог района, где я жила, растут гигантские гибриды того, что раньше называлось тополем, рядом примостились фонари, и, как я подозреваю, для украшения. В нашем районе - темнота с большой буквы, а в темноте - выбоина на выбоине, тролль на тролле. Ладно, ладно, это преувеличение. С троллями я загнула. Уровень преступности колеблется в допустимых нормах. Тролли больше не ломают первого встречного. А каждого второго.
  Пешая прогулка, значит. Затеряться в толпе Порога - раз плюнуть, но еще проще выйти из нее и обнаружить, что у вас на левой руке не хватает пальца.
  Сейчас только заплати, и для тебя вырастят любую часть тела. В банке, как дрожжевой гриб. В этой ситуации без стихийного рынка не обойтись. Легкая нажива. Для того чтобы вырастить, нужно время. Собирать готовый урожай куда проще. Понимаете, о чем я? В свое время протянули закон, запрещающий изымать человеческую органику - все, вплоть до плазмы. Но в метро и в трущобных районах появляются все новые крабы. За милую душу фермеры и кости прикарманят. Лично мне мои руки и ноги дороги. А во сколько вы оцените свою левую кисть?
  Да, раньше им нужен был ваш кошелек, теперь - часть тела. Берегитесь, фермеры круглый год собирают урожай.
  Благо, район, в который я вышла, находился в трех кварталах от реки, а посему являл собой весьма респектабельное место. Внешний фасад был тем, что называется 'одна из вишенок на торте'. Красная отборная вишня на огромном многослойном торте. Корж - квартал, корж - квартал...
  Улицы стали заметно шире и чище, патрулируемые дюжими бобиками, готовыми скрутить любого подозрительного типа и бросить в кутузку. Я старалась не сутулиться, но и не втягивать голову в плечи. Видя бобиков, каждый раз мне приходится старательно напоминать себе, что я не преступник, не насильник, не наркоман.
  Гудящие перекрестки запружены дорогими авто; бары, рестораны, магазины с живыми манекенами швыряют в воздух серпы белого, как сахар, света. Здесь не было проституток с рыбьими губами, партийных лозунгов, необъятных торговок, прямо на тротуаре выкладывающих картами мороки. Конечно, цветами не пахло, но и мусора тоже не наблюдалось.
  Мим с ярко-красными губами и запудренным лицом изображал повешенного.
  Я сказала, глядя на мима:
  - Будь осторожен, парень, публичная казнь, даже твоя имитация - плохой повод для шуток.
  Люди висят на столбах. В любом городе, на любой Площади висят. Подают пример, хотя ничего уже сказать не могут.
  Я прошлась мимо дергающегося в конвульсиях запудренного человека. Если бы у него был язык, он бы непременно высунул его мне вслед. Но у него не было языка. Он не может говорить, только демонстрировать. Круг всегда замыкается. И всегда оказывается, что мы внутри него.
  Порог, как гласит Обозреватель, это два противоположных берега, Правый и Левый, между ними плещут мутные воды реки. Мосты - муравьиные прутики, по которым грохочет бесконечный поток транспорта. Принцип таков: чем ближе к реке, тем меньше фермеров, бедняков, инвалидов и просто неудачников. Все отбросы ютятся на окраинах, а также в подземных коммуникациях. Кто-то - ближе к поверхности, что-то - в недрах, там, где царит вечная ночь.
  Подземные коммуникации - громадное сооружение, на котором стоит фундамент города, переплетение тоннелей, некоторые из которых тянутся вглубь, вплоть до шахт. У меня воображение слабое, поэтому не могу представить, какие там могут бегать монстры. Знаю только, что это не самые привлекательные существа. Туда без оружие не суйся. А лучше вообще откинь эту идею. Проживешь дольше, в самом деле, какого черта.
  Кварталы, выходящие на реку, - сосредоточение элитного жилья. С берегов видно яркое, протянувшееся километров на десять, пятно света; плотный, как рябиновый пудинг, воздух лениво рассекают лучи прожекторов, установленных возле кромки маслянистой воды. Не прожекторы, а котлы на рок-шабаше, в которые можно упасть, захлебнуться криком. И все это - Остров.
  Раньше Остров была заповедником, куда стекались туристы. Луга, сосновый бор, пляжи, даже какие-то музеи. Очень-очень давно это было. Теперь Остров обособлен, застроен, недвижимость на нем принадлежит политикам, бизнесменам, звездам телевидения и кино. Аваллон технологического века. 'Вызывающая роскошь, распутство, разгул, - сообщает Обозреватель. - Иными словами - ну просто пончик к утреннему кофе'.
  Спасибо Обозревателю. От себя добавлю: изначально пить чистую воду, жить в безопасности, есть каждый день - привилегия не для всех. Уж точно не для тех, чья зарплата недотягивает до прожиточного минимума.
  Добро пожаловать в Порог.
  
  
  Глава 3
  
  Вывеска 'Сада Любви' была насыщенного малахитового цвета; ее венчал аккуратный крест. Провокация, символика для показухи. Закажи столик в 'Саду Любви' и Белый Босс возлюбит тебя.
  Религии, верования и культы нынче множатся в невероятной прогрессии. Обдолбанные гуру в дымчатых очках и лисьих полушубках становятся именитыми кутюрье. Шаманы бьют колотушкой по своему бубну, выступая в составе брутальных рок-групп. Люди, напичканные всей этой чушью, точно насекомые преклоняются перед самодельными алтарями из вереска и колосьев пшеницы, вымаливая милость у демонов, животных, игрушек, техники; платя наличными, то бишь собой. У нас, в Аскании, однажды так целая семья выбралась на крышу многоэтажного дома и спрыгнула. Эти ненормальные прихватили с собой даже годовалого малыша. Асфальт еще долго был черным, его никто не присыпал песком. Мы разучились поддерживать и сопереживать.
  Стянув перчатку и сунув ее в карман, я огляделась. О, миленько.
  Проулок, как битое временем кружево, был оторочен кирпичом старой кладки. Наверно, еще времен молодости кинематографа. Люминесцирующая надпись на боковой стене возвещала: 'МАРСИАНЕ, МУТАНТЫ, ПРАВЕДНИКИ, ВЫ НАМ НЕ БРАТЬЯ! УБИРАЙТЕСЬ ДОМОЙ!' Рядом: 'БОГ ПО ТЕЛЕВИЗОРУ'.
  Как и у любой разросшейся колонии, у Порога была Ахиллесова пята - поддержание порядка. Однако как контролировать огромный технологический кусок сыра, когда его населяют представители стольких культур и вероисповеданий? Сможем ли мы остаться людьми в таком густонаселенном конгломерате? Ответы вы сможете найти в отдаленных от реки кварталах.
  После дорожного шума в проулке казалось звеняще тихо. Откуда-то, религиозно подвывая, полз говорок, предлагающий в качестве домашнего любимчика заказать некую новую модель пылесоса. 'Кредит за секунду!' - вещал другой, ярмарочный голос.
  На входе в 'Сад Любви' стоял вышибала, затянутый в черную кожу безупречного кроя. Честное слово, такого безупречного, что невозможно не окинуть его взглядом, прикидывая, насколько он может быть хорош без нее. А прикинуть это было проще простого - одежды на вышибале было не больше, чем на некоторых девочках из очереди, выстроившейся перед ним.
  Над железной дверью в 'Сад Любви' были развернуты цифровые мониторы. Плывущая изумрудная строка осведомляла, что запрещен вход с оружием, алкоголем и прочими психоактивными стимулирующими средствами.
  Помявшись, я сунула 'дерринджер' в кучу какого-то синтетического барахла - нечто вроде цветника - и начала прокладывать путь к вышибале. Если пистолет сопрут, у меня не будет возможности преобрести что-то новое. Остается надеяться, что мне повезет. Но, поскольку везение и я - вещи несовместимые, приходится смотреть правде в лицо: пистолет, скорее всего, сопрут. Я всю жизнь смотрю правде в лицо, и оно мне уже порядком осточертело.
  Чтобы не ответить подобающе на посыпавшиеся пинки, подзатыльники и возмущенные возгласы, я вцепилась руками в лямки рюкзака. Вот какой эффект достигается благодаря длинной юбке и покрытой голове - вас хотят шлепнуть не ниже спины, а именно по спине.
  Какой-то женоподобный говнюк с голографическим блеском на губах положил руку мне на голову и пробормотал что-то вроде 'люблю сладких мальчиков'. Я угрюмо стряхнула его клешню.
  Вышибала оказался настоящим великаном. Бронзовая кожа, обритая голова, зеленые глаза с нитками-зрачками. Мой мозг гладила трансформировавшая его тело, инородная, агрессивная начинка.
  Сколько себя помню, я всегда глубже других могла прочувствовать окружающее и то, что меняет его. Иногда это забавляет, но чаще - здорово напрягает.
  Я коснулась руки вышибалы. Нелли обещала замолвить за меня словечко.
  Цитирую Обозреватель: ''Сад Любви' - престижный гадючник. И если уж вам взбрело в голову попасть на экзотическое представление, будьте готовы выворачивать карманы и бронировать столик как минимум за месяц'. Увы, я не располагала ни деньгами, ни потребностью глазеть на девиц. У меня ущербные представления об отдыхе: немного тишины и книга из старого собрания.
  - Меня зовут Аврора Востокова, - улыбаясь, сказала я так, будто это все объясняло. Караул как я это произнесла! Мой голос был хрипловатым, низким - таким, какой и должен быть у хороших девочек.
  Бронзовый великан кивнул:
  - Проходи.
  Вот так просто?
  Либо меня уже ждали, либо моя физиономия понравилась верзиле и за свое великодушие на исходе вечера он потребует от меня нехитрого внимания. Но, поскольку второй вариант кукольно неправдоподобен из-за моих слабеньких внешних данных, я склоняюсь к первому.
  Вышибала еще что-то шепнул мне, однако из-за ропота толпы я не расслышала ни слова. Впрочем, судя по его ухмылке, хорошо, что не расслышала. Неужели он таки клюнул на физиономию? Улыбка сползла с моего лица как соус с бифштекса. Нет, приятель, это другое дело, совсем, черт возьми, другое. Коротко мотнув головой, я протиснулась мимо вышибалы. Он хохотал мне вслед.
  В Обозревателе сказано, что одна из стен 'Сада Любви' высвечивает наподобие рентгена; если с вами запрещенные предметы - вас тормознут. Да-да, дерьмо не ново. Но вот что я вам скажу: поскольку сейчас каждый третий имеет клыки и когти, колющие и режущие предметы не делают погоды. У некоторых подонков нет чувства меры. Последний случай - зубастые ребята перебрали с выпивкой и решили, что пора закусить. В итоге, голова там, нога здесь, и везде кровь. Комната, набитая кусками мяса. Дети перед телевизорами приходили в восторг.
  Я миновала коридор. Мой дефилирующий скелет, слава Богу, никого не заинтересовал. Отражающая поверхность была исписана небрежно введенными красной помадой стихами. Гул музыки усиливался, вибрация передавалась телу, и вот у меня уже ноют пломбы. Впереди замаячила дверь, и не сказать, что я обрадовалась. Ростки музыки стали ветвями, оплетающими меня. На кованом железе двери я прочитала четверостишье:
  
  
  Я увидел в Саду Любви,
  На зеленой лужайке, - там,
  Где, бывало, резвился я, -
  Посредине стоящий Храм.
  
  
  Я тут же вспомнила следующие слова: 'Нет ничего интересней, чем пробовать новое'. Жизненная философия доктора Ганнибала Лектера. А также агрессора, извращенца и пропойцы Валентина, моего драгоценного дядюшки.
  Правда странно, что я это вспомнила это?
  Итак, 'Сад Любви' - медвежатник с претензией. Стишки там всякие, кресты, вышибалы в коже. Умопомрачительное местечко. Впрочем, держу пари, Божья любовь на это место не распространяется.
  Стоило мне войти в дверь, как я утонула в звуках. Пульсировал тяжелый ремикс на 'All we need is love' Битлз. Я шла по паркету цвета мореного дуба, а над головой плясали огни ламп. Рассеянный изумрудный свет, зеркальный потолок дрожит, и из-за него двоится в глазах. На меня с потолка внимательно смотрели мои серые глаза, белая прядь выбилась из-под капюшона и струилась на плечо. Пресловутая иллюзия замкнутости, куда не плюнь - везде галдящий контингент. Ага, послушники, целомудренная паства.
  'Сад Любви' чем-то напоминал дорогой ресторан. Вдоль одной из стен протянулась барная стойка. Стены, обшитые панелями цвета полуночного неба, терялись в бархатном полумраке. Поскольку мебель теснилась по углам, для сцены места было сколько угодно.
  Да, в центре была самая настоящая сцена - возвышение для большей помпезности, на котором длинноволосая танцовщица как раз избавлялась от лишней одежды.
  Я отвернулась от сцены и поняла, что за мной наблюдают десятки глаз. Как в жестком вестерне с Клинтом Иствудом. Глаза папиков, поддатой 'золотой молодежи', зверолюдов.
  Стараясь не выдать охватившего меня волнения, я окунулась в сосредоточие возбуждения, веселья и еще чего-то, от чего плясали волоски на руках. В водоворот разнообразных модифицирующих программ в телах этих, с позволения сказать, людей. Некоторые вещи никогда не меняются, более того - испокон веков были и будут. Замкнутые пространства, бесконечно мелькающие конечности и искусственность - мои наваждения.
  Мне на плечо опустилась рука. Развернувшись, я встретилась взглядом с улыбающимся парнишкой. Длинные темно-рыжие волосы с изумрудным отливом, татуировка окутывает левую руку. На белой футболке лениво ворочалась эмблема 'Сада Любви'. Неформальный пастырь, проводник в потустороннее.
  - Я проведу вас к вашему столику, - сказал рыжеволосый и протянул руку.
  Важный нюанс: он произнес это преисполненным вежливости голосом. Вежливость в мой адрес? От его пристального взгляда чесалась кожа. Долгий взгляд - всегда вызов. Человек еще стерпит, зверь - извольте.
  - Моему столику?
  - Поторопитесь, скоро все начнется.
  Мне не хотелось торопиться, тем более ради многообещающего 'всего'. И тем не менее я приняла протянутую ладонь. Металлические ободки колец с черепами и прочей вычурной символикой на пальцах парня были горячими, черные ногти впились в мою ладонь.
  А что мне еще оставалось? Куда больше прикосновения рыжеволосого незнакомца меня пугало галдящее скопище. Как говорится, из двух зол...
  Я следовала за рыжеволосым, стараясь не подпадать под лапы рассевшихся, сербающих какое-то искристо-острое пойло господ. Господа считают, что, заплатив деньги, можно получить все. Ошибаются.
  Кто-то шлепнул меня по заднице:
  - Как на счет приватного танца? - пророкотал папик в малиновом пиджаке.
  Реакция рыжеволосого парня была мгновенной - он обнял меня за талию и притянул к себе. В Аскании за такие вольности распускающий руки получал от меня по скворечнику. Но сейчас... я крепче сцепила зубы. Полный привет, в общем.
  - Прошу прощения, она со мной, - сказал парень.
  Мы продолжили наш путь сквозь бушующее море разврата и выпивки.
  - Все-таки у тебя повелительные замашки, - прошипела я парню на ухо. Сколько не прошипела - проорала, стараясь перекричать музыку.
  Он хохотнул мне в волосы, обдавая шею жарким дыханием.
  - Думаю, с этим невозможно не согласиться. Сколько тебе лет? Надеюсь, восемнадцать есть?
  - Уймись, клыкастый, - пробормотала я, решив тут же отделаться от него и попытаться самой найти Нелли. - Ладно, парень, где здесь туалет? Мне надо нос припудрить, врубаешься?
  - Ты и так превосходна.
  Это означает 'нет'?
  - Ага, я тебя тоже очень люблю, - буркнула я.
  Его рука теперь совершала паломничество на моей правой ягодице. Ладно, ладно, воистину фраза вечера: 'Из двух зол'.
  Мы пересекли зал и теперь шли вдоль сцены. Здесь, как початки молодой луны, были диваны клубничного цвета. Конечно, не совсем клубничного, но на ум приходит только это сравнение. Я клубнику-то ела всего раз, и то в далеком детстве. Не помню вкус.
  Сердце пропустило удар. Несколько долгих мгновений я таращилась на шелковистый водопад черных волос, затем их обладательница посмотрела в мою сторону, блеснула широкая улыбка. Безошибочно узнаваемая улыбка.
  - Утренняя Заря! Рори!
  Запихнув что-то в косметичку, расшитую ювелирными рыбьими скелетами, Нелли бросилась мне на встречу и, заключив в крепкие объятия, расцеловала. Клюнула даже в губы, при этом не приподнимаясь на цыпочки. На ней были каблуки, и она возвышалась надо мной. Я прикинула: никак старушка теперь будет выше меня - моего метра восьмидесяти пяти, - сними она каблуки. Дети нынче растут выше кукурузы на полях.
  Я с силой отстранила от себя Нелли и вытерла с губ ее помаду. Темно-красная классика. Ретро. Аккуратно подведенные глаза девушки были широко распахнуты, черные пылинки туши прилипли к нижнему веку. Она была потрясающе красива. Нелли всегда была потрясающе красива.
  - И что ты, черт побери, делаешь? - спросила я, стараясь не выказать охватившего меня чувства. Мой голос прозвучал громче, чем следовало. Попробуй казаться непробиваемой, когда голос дрожит как лист на ветру.
  Нелли кивнула, будто ожидала именно такой реакции, и хотела вновь прижаться ко мне, но я не позволила. Тогда она ловко сдернула с меня капюшон и полезла к моей куртке, явно намереваясь сбросить ее с меня. Ну вот, и как на такое реагировать?
  Я попридержала руки Нелли.
  - Что ты делаешь? Чем тебя не устраивает моя куртка?
  - Аврора, если не хочешь, чтобы тебя попросили на выход, оголяйся. Здесь твоя одежда - то, что дала природа, - объявила девушка таким тоном, будто это катастрофически важно. У Нелли всегда все 'катастрофически важно'. От ее волос шел цветочный аромат, а дыхание было мятным. Генетически совершенные запахи.
  Следует отметить, что Нелли эта самая природа выдала полный комплект. Ее наряд состоял из широких кожаных полос. Она была на каблуках, от чего и так длинные и стройные ноги становились еще длиннее и стройнее. Серебряные браслеты на правой руке доходили до локтя, смольные волосы распущены, расчесаны до зеркальной гладкости и спускаются до поясницы. Улыбка, как неотъемлемый аксессуар, на губах. Аппликация. Странное тревожное чувство при взгляде на нее усиливалось.
  - Ладно, - вздохнула я, отступая от Нелли, - было бы мелочно кричать на тебя за это.
  Рыжеволосый одарил меня ухмылкой и ретировался.
  Нелли рассматривала меня, как если бы впервые увидела. Я рассудила, что так и есть: за четыре года я стала выше, крепче (скажем, на плоскости по имени Аврора Востокова появилось, то, что называется грудью и бедрами), отпустила волосы и больше не крашусь как енот. Разве что пирсинг не сняла - мое левое ухо походило на подушечку для игл, да в носу блестело колечко. Глаза Нелли были на мокром месте, но она не переставала обезоруживающе улыбаться. Качая головой, я вручила ей свой ранец и расстегнула куртку. Под курткой у меня был черный топ.
  - Довольна?
  - Что у тебя с рукой?
  Нелли так напряглась, что и меня взволновал мой ожог - ровно настолько, чтобы я с раздражением вспомнила о его существовании.
  - Ерунда. Совсем не больно, - соврала я. - Вот когда ломаешь ребра, дела обстоят пожестче - государство не оплачивает лечение, к тому же в груди при каждом вдохе-выдохе тянет.
  - Нет, это... - она кивнула на ожог, - это не ерунда. И вообще, что у тебя стряслось? Когда ты связалась со мной, на тебе лица не было.
  Я убрала с глаз волосы; в бархатистом полумраке они казались совсем серебристыми, и я даже на мгновение вроде как почувствовала себя хорошенькой. Редкое пыльное чувство.
  - Кажется, я разозлила дядю. Если бы вовремя не унесла ноги, мне бы открутили голову и сделали из нее подставку для пива.
  Нелли выругалась; я подписывалась под каждым ее словом.
  Валентин пару раз при Нелли задавал мне встряски, она столько раз становилась свидетелем моего унижения... С этой девчонкой у нас больше общего, чем у меня с моим отражением в зеркале. Кто бы, как не она, помогал мне каждый раз добираться до больницы?
  - И ты больше не...
  - Нет, не вернусь. Разве что у меня не будет выбора.
  Нелли наградила меня взглядом, смысл которого остался мне неясен.
  - Чего?
  Она потянула меня к столику:
  - Рори, ты только представь - четыре года!
  Рори. Это было как погружение в давно забытые славные времена.
  Я улыбнулась, крепче стискивая ее ладонь.
  - Кстати, ты стала настоящей красавицей.
  - Черт, Нелли, ты тоже. Экзотическая танцовщица?
  Девушка посмотрела на меня из-под тяжелых ресниц:
  - Как видишь. А ты?
  - До вчерашнего вечера - официантка. Нет, я не шучу. Да брось, конечно, все нормально, я не жалуюсь. Надо было чем-то на жизнь зарабатывать, вот я и крутилась как могла. Да еще обучение... Наверно, дальше первого курса не суждено пойти.
  В Пороге, сообщает Обозреватель, находится знаменитый ПНУ - Пороговский национальный университет. Однако, как бы сильно мне не хотелось продолжить обучение, проще научиться летать, чем поступить в Национальный. Коррупция в Пороге темнее, чем обратная сторона луны.
  Диваны были мягче мечты. На таких паразитировать хочется. Кожаная обивка гладкая, скользящая, цвет - невнятная сумятица бордового, фиолетового и малинового. Шик. То и дело ловя взгляд Нелли на своих губах, мне все меньше хотелось выбить из нее спесь. Я вновь вытерла губы, но вкус помады остался.
  Мы заговорили одновременно, одновременно запнулись и секунду спустя в один голос рассмеялись.
  - Вино? - Нелли наполнила мой бокал, затем плеснула себе и залпом осушила. Еще долила себе. - Ошеломляющая выдержка. Кажется, из старых запасов. Этикетка затерлась, но... вот, посмотри. - Она ткнула длинным пальчиком с овальным ноготком в этикетку. - Крымское, - зачитала она.
  Не спорю, вино, судя по штампованной этикетке, принадлежало к раритетным экземплярам, но мне не хотелось опробовать его. Я не гурман и чем бы там не морочили себе головы эти накокаиненные толстосумы, а все, что выстояло в подвале более полтораста лет, а то и больше, я не считаю нужным употреблять. Предпочитаю химию, обязательное условие - чтобы она была не старше меня.
  Я отставила бокал со словами:
  - Ты же знаешь, это не для меня. Все ошеломляющее. Или крымское... что бы это не значило. Предпочитаю адекватно воспринимать действительность.
  А адекватно - значит трезво. Так, чтобы присутствовало здоровое чувство паранойи. Знали бы вы Валентина, поняли бы, о чем я. Мой дядя превращается в монстра, стоит ему взять каплю в рот. В моей жизни мало примером для подражания. Валентин не относится к их числу.
  - В смысле, теперь предпочитаешь. А раньше...
  - То было раньше.
  Нелли решила не спорить; то, что она сейчас, вероятно, вспомнила, любого остепенит. Ага, нам было что вспомнить. Встрепенувшись, девушка начала зыркать поверх голов развалившихся бритоголовых папаш, выискивая взглядом официанта. В оттягивающемся контингенте 'Сада Любви' то и дело мелькали люди со сверкающими на груди изумрудными эмблемами, оставляющими в воздухе дрожащий след. Ты разносишь выпивку, а какой-то негодяй - плевать, мальчик ты или девочка - хочет потрогать тебя за попку.
  Эти официанты. Эти проклятые толстосумы. Люди должны знать своих героев. Быть может, когда-нибудь я напишу об этом книгу.
  - Мне ничего не надо, - предупредила я и примирительно добавила: - Лучше дай подкурить.
  У нее была тяжелая посеребренная зажигалка, с ее инициалами. Ну ничего себе! Я молча подкурила.
  - Подарок, - улыбнулась Нелли, верно истолковав причину моего молчания. - Просто идиотский подарок, - и протянула руку, в которую я незамедлительно вложила зажигалку.
  Раньше у нее не было таких вещей... Брось, Аврора, раньше вы были выскочками. Когда нам едва стукнуло по четырнадцать, нас считали за своих во многих компаниях Аскании. Единственное, на что Нелли никогда бы не пошла, так это на драку ради развлечения. Я даже склонна считать, что она пацифист, если бы не ее наряд и теперешний род деятельности.
  Когда щечки под слоем косметики порозовели, Нелли начала нести забавную ахинею. В трех словах это прозвучит так: 'Мы снова вместе'. Чтобы не выглядеть неуважительной, я делала вид, что слушаю ее.
  Зал гудел, столы ломились от выпивки, полумрак по-матерински обнимал посетителей. Атмосфера предвкушения.
  Когда Нелли наконец замолчала (вернее, сделала паузу, чтобы лизнуть еще вина), в моем бокале уже плавало три набухших окурка.
  Завидовала ли я Нелли? Нет. Нам обеим по восемнадцать, но я не жалею ни об одном прожитом дне. Судите сами: после того, через что мне довелось проползти, я вполне сносно соображаю, могу держать сигарету, и руки у меня при этом, заметьте, не дрожат. Вроде как подвиг. Я, что называется, вкусила все прелести бытия. Сожалеть, завидовать? Говорю же, что это не про меня.
  - Что еще за прелести бытия? - спросила Нелли.
  Я не сразу сообразила, о чем она. Потом до меня дошло. Знаете, бывает у меня такое, проскользнет вслух слово-другое.
  - Такие прелести, как, например, этот градусный сок. Чтобы на такой заработать, мне надо... Ладно, блин, замнем, сложные математические действия всегда давались мне с трудом. А ну-ка, детка, рассказывай, я хочу услышать немного правды о том, насколько хорошо ты устроилась.
  Глаза Нелли еще некоторое время продолжали сиять. Затем потухли. Так выключается лампочка. Бокал с треском опустился на стол, пара капель темной жидкости упали на столешницу. Я на многих так действую, но только не на Нелли.
  - Рори, ты знаешь меня как никто другой, - сказала черноволосая девушка.
  - Факт, - кивнула я.
  - Помнишь, как было в Аскании? Я бы могла остаться там только ради тебя, но... - Хмуря брови, словно пытаясь что-то вспомнить, она убрала волосы с шеи. Доверительный жест. На белой, как мои волосы, коже розовел шрам. Шрам, словно жутковатое украшение, словно дорога в вечность, огибал ее шею. - Помнишь, - констатировала она, следя за моей реакцией.
  И все. Ее откровенный наряд, ухоженные волосы, искусно наложенный макияж - сквозь дорогую обертку я увидела прежнюю Нелли, какой ее запомнила. Увидела ребенка, который рано повзрослел, столкнувшись с миром взрослых - миром подлым, сумбурным, основывающимся на социальном неравенстве и превосходстве сильных над слабыми. Взрослых над детьми.
  Пересохло во рту, но отнюдь не потому, что Нелли чертовски напоминала мне меня саму. А потому, что подруга была готова остаться в Аскании ради меня. Я помнила ее семейку. И если в моей 'семье' был один деспот, то в ее - три. Нелли могла остаться в Аскании, но тогда вряд ли дожила бы до своего восемнадцатилетия. А если бы и дожила, то калекой. А все потому, что хотела быть рядом со мной.
  Я протянула руку, чтобы коснуться ее шеи, но она отстранилась. Я убрала руку.
  - А ты? Ты бы сделала это ради меня? - отвернувшись, спросила Нелли. Вероятно, уже знала ответ.
  Подперев голову, я таращилась на нее, и, пересиливая прежнее чувство нежности, хотела понять, издевается она надо мной. Охмеленная, прекрасная. Вино уже ударило ей в голову. И она могла издеваться.
  - Что именно?
  Мимолетная улыбка:
  - Рори, дорогуша, понимаешь, все мы нуждаемся в ком-то, кому можно подарить свою любовь.
  Я не хотела отвечать. Вероятно потому, что мне мой ответ может ей не понравится.
  - Ну-ну, не зарывайся в дебри - заблудиться можешь.
  - Ради кого ты живешь?
  Тоже очень доверительные слова. Но кто сказал, что мне нравится доверительный тон? Он, как пуля в кишках, требует к себе повышенного внимания. Значит, человек не просто жует сопли, а, помимо прочего, пытается донести до тебя нечто важное... важное, по крайней мере, для него.
  Я подавила желание рассмеяться ей в лицо.
  - Слушай, Нелли, а разве обязательно жить ради кого-то?
  Вокруг словно стрекотали кузнечики.
  - Не верю, Аврора.
  Терпеть не могу, когда люди петляют от темы к теме - от идеалистического к вечным вопросам. Но Нелли не дура, и знает, о чем говорит. А еще я зверею, когда люди подвергают сомнению мои слова. Пусть даже мои слова - чистой воды издевка и ложь.
  - Дело, в общем-то, твое. Кажется, я не настроена на откровения, - добавила я примирительно.
  Еще не готова.
  Нелли вздохнула. Да, со мной бесполезно искать смысл жизни. Такой знакомый вздох... Действительно, как если бы и не было этих четырех лет!
  - Я приехала в Порог найти брата, - сказала я. Дым, как хороший друг, танцевал между нами. - И мне не у кого остановиться.
  Девушка молчала - закурила новую сигарету, и руки у нее дрожали.
  Она молчала по-настоящему долго. Нет, вы представляете? Я говорю, что мне не у кого остановится, а она молчит точно не слышала! Если бы на ее месте был кто-то другой, я бы уже свалила. Терпеть не могу навязываться.
  Краем глаза я отметила крадущуюся по залу тьму, ознаменовывающую начало представления.
  - Ты что, подсела на наркоту? - нахмурилась я.
  Нет, серьезно, у нее подрагивали руки.
  Тем временем к нашему столику подкатил какой-то толстяк. У него была выпирающая челюсть, до отвалу набитая золотыми зубами. Три складки жира на шее. Он зачастил, перекидывая нагло-вороватый взгляд с меня на Нелли и обратно:
  - What's up, babies?
  Хотела сказать папаше, что он хороший человек, что его мать - порядочная женщина, а отец - настоящий мужчина, но Нелли опередила меня:
  - Run, run, rabbit, run, - бесцветным голосом пропела она.
  Но папаша не догонял. Он нес пургу до тех пор, пока я не посмотрела на него - по-настоящему не посмотрела. Человек, это был всего лишь человек. Его тело дрожало, как кусок студня, пока он убирался прочь. Не знаю, почему, но мой взгляд иногда действует похлеще двуручного мясницкого ножа.
  - Наркотики? Боже, нет. Конечно же, нет! Аврора, - Нелли глядела вслед тупой обезьяне, ее лицо посерело, - я не соврала, сказав, что безумно...
  - Обойдемся без безумного.
  - Я действительно рада тебя видеть.
  - Я тоже, Нелли, и не описать словами, как я скучала. Но есть одно 'но', я правильно поняла? Ты что-то недоговариваешь.
  Она медленно кивнула. Черт.
  Противно засосало под ложечкой. Уж без этого не обойтись, а как же. И когда до меня дойдет, что в наше время ничего не бывает без гнусного 'но'? Хочешь что-то получить - будь готов выслушать условия.
  - Да, есть одно 'но'. - У меня внутри вдруг стало пусто-пусто, как если бы мои кишки выковыряли и сунули в мусорный мешок. - Пойми, я никогда не причиню тебе вред. Я знаю, ты тоже, - сказав это, Нелли в упор посмотрела на меня. Я молчала, поэтому черноволосая девушка заметно подсевшим голосом продолжила; кажется, заиграла музыка, но я не слышала ничего - я следила за красными губами подруги, и пространство вокруг нас, покуда я ловила ее слова, которые так и норовили разлететься, будто птицы, замкнулось в кокон: - Аврора, ты должна помочь ему. Пойти ему на встречу, иначе...
  Стоп.
  Сто-о-о-оп.
  Мой дядя всегда добавлял к тому, что называл просьбой 'иначе'. У меня на 'иначе' зуд между лопаток.
  Не помню, что Нелли еще говорила.
  Я схватила черноволосую девушку за запястье и дернула через стол. Соседний столик заулюлюкал.
  - Надела агрессивную одежду - умей соответствовать образу. Я могу научить тебя этому. Я умею, - прошипела я.
  - Аврора...
  - Замолчи, серьезно! А теперь выслушай меня предельно внимательно, Нелли, дорогуша: я никому ничего не должна, понятно? Ты следишь за моей мыслью? Я никому ничего не должна! Я отдала достаточно много, чтобы быть должной.
  На сцене на волнах музыки двигалась фигуристая мулатка.
  Нелли всхлипнула.
  - Аврора, ты неправильно меня поняла...
  - Да уж куда мне понять тебя! Помочь? Пойти на встречу 'ему'? Значит, нас уже трое?
  - Не надо...
  Повеяло холодком - точно сквозняком протянуло.
  Предчувствие, оно еще никогда не подводило меня. На этот раз оно прошептало мне: 'Уходи, уходи, Востокова'.
  - Проклятие! - Я выпустила хрупкое, словно из папье-маше запястье и стала натягивать на голые плечи куртку.
  - Почему ты не слушаешь меня?! - взвизгнула девушка и вцепилась мне в плечи. Любимая Нелли, Нелли-пацифистка. - Минуту! Дай мне еще минуту, Аврора, и я все объясню!
  - Отпусти!
  Оттолкнув ее, я подхватила сумку. Девушка ударилась бедром об угол стола и осела на пол. На ее лице была написана такая мука, что я на мгновение заколебалась.
  - Аврора, ты не выйдешь из 'Сада Любви' так просто! Рори... Заря, пожалуйста, не надо!
  Нелли почему-то считает, что мне подходят слова 'так просто'. На самом деле это не так.
  Ее отчаянные вопли остались позади - я уже продиралась сквозь воющую публику.
  Вначале вокзал Порога, теперь 'Сад Любви', престижный гадючник. И везде толчея. И везде я должна продираться, убегать от кого-то.
  'Дура, - рассудительно заметил внутренний голосок. - Во всем виноват твой максимализм и подростковое бунтарство, которые, к слову, и подтолкнули тебя с четырнадцати посещать массовки и начать курить. А теперь - оттолкнуть лучшую подругу и броситься в бега в городе, который таких, как ты, сирот с пустыми карманами, пережевывают и выплевывают'.
  Музыка взорвалась, и голос Нелли утонул в ней, как в ночном море. Стеклянный потолок жил своей жизнью - угрожающе выгибался, дышал, пульсировал, дрожал. Мои пальцы крепче стиснули лямки рюкзака, я ощутила, как ногти врезаются в липкую от пота ладонь. От запаха тел кружилась голова.
  Я не сразу сообразила, что человек направляется ко мне.
  Мужчина с фараонской бородкой, как пес-ищейка, протискивался мимо столов. Ощущая тугую струйку крови, бьющую в виске, я побежала настолько быстро, насколько позволяло пространство, когда что-то...
  Когда что-то уперлось мне между лопаток. Я лишь царапнула железо перилл лестницы, ведущей в высвечивающий коридор, как по телу пробежала боль. Запутавшись в собственных ногах, я рухнула.
  Боковым зрением я видела вышибалу - бронзового великана, - пропустившего меня в 'Сад Любви': он несся ко мне.
  Смех и улюлюканье, тусклые и выцветшие, словно старые фотографии, теперь летели откуда-то издалека. Кажется, что-то коснулось моих губ.
  Темнота имела вкус помады и пахла цветами.
  Меня подхватили чьи-то сильные руки.
  Окружающее было неубедительным, как кукольная игра; далеким, как прошлое. Состояние на грани сна и бодрствования, когда конечности кажутся отторгнутыми телом, и теряют смысл такие слова, как 'сустав' и 'сочленение'. Чтобы не перепутать реальность со сном, я начала считать. Но не дошла и до десяти - все время сбивалась, приходилось начинать считать заново.
  Не знаю, сколько прошло времени. Все застыло. И в этой неподвижности ледяной поток, как чумное животное, вдруг лизнул мое лицо, скользнул по шее, на грудь.
  Теперь лед был внутри меня, и жег. Сжигал меня изнутри.
  Сжигал!
  
  
  Глава 4
  
  Виктор сидел передо мной с таким видом, что сразу становилось ясно: он чувствует себя не в своей тарелке.
  Уверена, он неоднократно проигрывал в уме предстоящий разговор.
  Но одно дело - бравада, а другое - крушение идеалов, той цели, следуя к которой совершалось столько неприглядных вещей. Вещей, которые нельзя оправдать.
  Так вот, Виктор, мой брат, сидел передо мной, думал обо всем этом и молчал.
  Мне нестерпимо хотелось погладить его по голове, хотелось выказать свои чувства, но я не знала, как это можно сделать, не обидев его. Он слегка повел плечами, сощурил глаза, его взгляд, как малиновка в клетке, заметался в поиске официанта - Виктор мучительно хотел завершить протянувшееся между нами тягостное молчание.
  - Я знаю, ты огорчен обстоятельствами нашей встречи, - произнесла я мягко. - Но лучше уж так, чем делать вид, будто ничего не произошло.
  Брата передернуло от внутренней обиды и он уставился на свои руки.
  Я смотрела на Виктора и он... он преображался, будто проявляющаяся фотография - как в тот вечер, когда я под страхом дядиного наказания заперлась в ванной, настраивая красную лампу... И вот, под действием раствора проявляется то, что на тот момент казалось вершиной фотографического искусства - лицо зверя, смотрящего на то, что осталось от его лап. Как если бы вместо кровавых обрубков он видел розовенькие человеческие руки, способные нежно обнимать, выражать душу в музыке, писать стихи. А вместо этого - жуткие обрубки. Ирония в том, что мысли зверолюда в тот момент были далеки от выражения души в музыке и написания стихов. Зверолюд только-только расправился с себе подобным, и таращилась на обрубки пальцев, попавшие под острые зубы товарища. Будучи с Виктором еще совсем детьми, мы стали свидетелями той страшной разборки, которая в последствии так повлияла на нас.
  И вот, Виктор напомнил мне того злобного мерзавца, который, расправившись со своим другом, сокрушается о потери пальчиков...
  Как бы мы не отрицали, а что-то в наших отношениях сломалось. И я поняла, что не могу вот так просто продолжать беседу. Что тягостное молчание между нами не развеется по щелчку пальцев.
  Потому что больше нет этих самых пальцев.
  Потому что мой брат стал другим.
  Потому что большой белый мир - это огромная фабрика по переработке душ.
  - Черт знает что это такое! - Виктор угрюмо таращился на не замечающего нас официанта. - Разуй глаза, братан.
  - Виктор, перестань. - Я начала ерзать на стуле.
  - Давай тащи сюда свою задницу, шестерка!
  Если официант и услышал шипение Виктора, то вида не подал. Медленно и манерно, словно в танце, официант перебросил через левую, услужливо согнутую в локте руку полотенчико. Как по волшебству, в правой же возникла синяя бархатная книжечка меню. Можно подумать, сейчас откроется эта книжица, и польются изысканные стихи: 'Ванда, Ванда...'
  - Ванда...
  Имя прозвучало так явственно, что я невольно оглянулась по сторонам.
  Виктор, как сидел, так и застыл, только глаза сузились пуще прежнего; у него стала подергиваться верхняя губа.
  - Что, перекусить хочешь? - спросила я испуганно.
  - Да, - мрачно ответил брат. - Вот этой дрянью, дорогая.
  
  Я открыла глаза и попыталась сесть, но тело не слушалось, мышцы одеревенели, словно были кусками поломанного механизма. То есть меня. В висках колотилось чье-то имя, но я не помню чье. Этот стук... он сплетался с голосом крови.
  Сонно постукивали столовые приборы - то ли взаправду, то ли мерещилось. Ощущение кратковременного расщепления личности. А также -ощущение, что я упускаю из виду что-то важное.
  Да, имя...
  - Аврора, присоединяйтесь.
  Голос не был продолжением моих грез.
  Все еще отупевшая от наваждения, я повернула голову.
  В центре складского помещения стоял овальный стол, за которым трапезничали несколько человек. Свет лихо отплясывал на полированной столешнице. Стол из настоящего дерева?
  Блеснул нож. От вида холодной стали зазвенело в ушах. Вместо того, чтобы сесть, я тюфяком свалилась с дивана, при этом что-то опрокинув. Звук бьющегося стекла. Жар наполнил правую скулу, по лицу, на шею потекло что-то горячее. Я коснулась щеки, и рука стала липкой.
  Один из трапезничающих охнул, выпавшие из его рук столовые приборы оглушительно звякнули о тарелку; сгорбившись, он на мой манер прижал ладонь к лицу.
  Тут-то и началась суматоха.
  Я продолжала валяться на полу, а вокруг меня до чертей суетились. Двоих я узнала: типа с фараонской бородкой и Нелли. Мерзко-мерзко вдруг стало на душе.
  - Ах ты гадина продажная, - сквозь боль продавила я, вцепилась в лодыжку Нелли и дернула. Взвизгнув, девушка растянулась на полу.
  Перевернувшись на бок, я вцепилась ей в горло, пальцами прощупывая позвоночник. Где-то далеко-далеко били в гонг. Кажется, это было мое сердцебиение. Лицо Нелли осунулось, в нем не осталось ни кровинки, глаза в неподдельном удивлении таращились на меня. Кто-то неистово орал-надрывался над ухом, но мне было плевать. Не замечая никого и ничто, я усилила хватку.
  Меня подхватили подмышки и швырнули на спину. Легкие опустели от удара. Мои пальцы продолжали крючиться. Воздух, казалось, хранил тепло горла Нелли.
  Надо мной, поджав губы, склонился пес-ищейка - тот самый, который загнал меня в угол в 'Саду Любви'. Таких, как он, поискать надо. Выглядит как отъявленный негодяй. Лицо - узкое, свирепое, но не лишенное привлекательности - тщательно выбрито, на подбородке вьется рельефная бородка цвета гречаного меда. Глаза такие же черные, как всклокоченные волосы Нелли. Ухмылка маньяка.
  И я ударила. Ударила так управно, как только могла, чтобы этот зверь насладился всей прелестью и шармом подошв моих кед. Получай! Нелли завизжала, зверь согнулся пополам, и из глубины его тела поднялось низкое рычание. Осколки стекла были окрашены в бисер крови. Моей крови (ссадина на скуле оказалась глубже, чем я ожидала).
  - Немедленно прекратить!
  Занесенный надо мной кулак свирепого бородача замер.
  Во вспыхнувшей, как спичка, тишине были слышны всхлипывания Нелли.
  Прекратить? Нет-нет, прекращать я не собиралась. Вернее, уже не могла остановиться.
  Я перевела дыхание и схватила один из осколков с вполне осознанным намерением вогнать его под кожу бородатого негодяя.
  И тогда кулак достиг цели. Легонько прикоснулся к моему лицу, сломав мне нос.
  На этом загремел ангельский хор и зааплодировала сочащаяся из моей разбитой физиономии кровь. Занавес!
  
  Человека вообще сложно отрубить.
  Я вновь слышала голоса. Слышала и даже начала связывать их в смысловые цепочки. В предложения. Голоса вторгались в установленные болью рамки, ломая мой спокойный полубред. Под лопатками чувствовалась твердь пола. Веки пропускали свет. Надо мной как в старые добрые времена склонялись тени, когда я напивалась до беспамятства. Есть много причин, почему я с тех пор не пью.
  - Ты сломал ей нос.
  - Я был готов сломать ей не только нос.
  Заправская ругань.
  - О, Боже, ребячество!
  - Она едва не задушила тебя! Это ты называешь ребячеством?!
  - Она имеет на это полное право.
  - Конечно. В следующий раз, прежде чем отрывать чьи-то пальцы от твоего горла, я спрошу у тебя, кто и на что имеет право... Не трогай ее. Пусть лежит так. С этой стороны она лучше смотрится.
  Завязалась возня.
  - Черствый мудак!
  Издевательский смешок в ответ:
  - Великолепное открытие.
  - Нелли, Ян, не надо, - мужской голос - именно тот, который, прежде чем я свалилась с раскровяненой мордой, предлагал мне присоединиться к трапезе. Возня прекратилась. - С ней уже все в порядке.
  - Филипп? - дрогнувший голос очень взволнованной женщины.
  Шуршание одежды, тихий смешок:
  - И со мной.
  Свет хлынул в глаза.
  Тень Нелли отпрянула, каблучки, как две сорвавшиеся капли, стукнули по плитке, но затем девушка совладала с собой и вновь приблизилась. Боится меня? Что ж, не зря. Тело плохо слушалось; я скосила глаза, но ни ремней, ни веревок не увидела.
  - Что за ерунда? - прохрипела я, чувствуя, как из носа сочится кровь.
  - Это действие транквилизатора. Вы некоторое время будете обездвиженной. Для вашего блага.
  Пришлось сощуриться, чтобы разглядеть лицо мужчины. Высокий лоб, отекающий нос, глаза неопределенного цвета. И все в ноябрьский листьях - его волосы будто вобрали в себя свет помещения. На скуле - длинная ссадина, покрасневшая кожа без крови. Рубашка расстегнута до половины груди и оголяющая очень светлую грудь, рукава закатаны до локтей. У моего лица -его черно-белые прорезиненные ношенные кеды. Кеды и брюки - это как совмещать горькое с кислым.
  - Ох, не ерундите, - я сглотнула металлическую на вкус слюну. - Как раз не для моего блага, а для вашего.
  Мое лицо было свежевырытой ямой, которую постоянно присыпали землей. Ситуация удивляла мой неокрепший разум.
  Лакированные ботинки в стиле ретро крепко сбитого мужчины с фараонской бородой уперлись в мое бедро. Он восседал на диване, но стоило мне это произнесли, как скривил губы и встал. Любое проклятие, какое только можно приобрести, в подметки не годится тем гнусностям, которые возникали в уме при взгляде на него. Ничего не могу с собой поделать - он долбанул меня, и мне хотелось поквитаться. Я его физиономию хорошо запомнила.
  - Да, и для нашего тоже, - улыбнувшись, кивнул мужчина, которого Нелли назвала Филиппом. Он прикоснулся к отекающему носу, его глаза весело сверкнули.
  Сморгнув вязкую пелену, я сосредоточилась на правой руке. Мне хотелось сжать кулак, но какой там кулак - я не могла даже пальцами шевельнуть. Все пыталась прочувствовать их, но ответом мне была литая неподвижность. Бог видит, как я пыталась.
  Ругаясь сквозь стиснутые зубы, я прикрыла глаза. Не помню, чтобы по поводу меня строили планы серьезнее, чем намерения моего дяди-садиста. Никто никогда не говорил мне 'для вашего блага'. Никто никогда не обращался ко мне на 'вы'. Все, с чем мне приходилось сталкиваться, заживало через неделю-другую; все, с кем я конфликтовала, были бойки на пинки, но не на слова. Сейчас же я находилась на грани фола, и привкус страха становился все слаще. Большая нехорошая шутка начинала надоедать.
  - Аврора.
  Нелли коснулась моей щеки. Как для той, кому я недавно хотела причинить, возможно, неисправимый вред, она выглядела, нет, не перепуганной, а взволнованной, и лишь всклокоченные волосы напоминали о моих дружеских порывах.
  - Чего тебе?
  - Я не держу на тебя зла. Все хорошо. Слышишь? Все хорошо.
  Она что, прикалывается? Нет, серьезно, это шутка такая?
  Я понятия не имею, во что успела впутаться, не пробыв в Пороге и двух часов. Оказавшись хрен знает где, получив по морде от какого-то здоровяка с пружинящей ходой медведя, который без зазрения совести ломает мой нос, я слышу 'я не держу на тебя зла' от той, по чьей подлости я стала счастливой обладательницей горбинки. А, черт, где здесь туалет?
  - Нелли, детка, я тебя тоже безумно люблю, - пробормотала я, не глядя на нее.
  Было больно смотреть на нее, и эта боль была отнюдь не физической.
  Ладонь Нелли легла мне на лоб. При всем моем желании я не могла задать ей за это в зубы.
  - Нам надо поговорить, - сказала она ласково. - И тогда я все объясню, ладно?.. Аврора, ну же, пожалуйста...
  'Пожалуйста' потому, что я уже не слушала.
  Я закрыла глаза и почувствовала, как в уголках глаз скапливаются слезы.
  - К чему был весь этот спектакль?
  - Нелли сделала то, о чем я просил ее, - сказал Филипп.
  - Что, хотите выпотрошить меня и продать по частям?
  Действительно, какого черта? У меня нет ничего, кроме моего тела.
  - А она потешная, - бородач в ретро-ботинках засмеялся. По телу пробежала дрожь и, кажется, это заметила Нелли. Так смотрят на сбитую собаку. Кажется, я недалека от истины. - Да если бы мы этого хотели, -бородач обращался непосредственно ко мне, - то сделали бы это давным-давно.
  Я продавила сквозь зубы 'сукин сын'. А то как же, малышка, тебе полегчало. Я не могла себя защитить - лежала пластом окровавленного дерьма и чувствовала плечами адский холодок. Давление на грудную клетку усиливалось, паника произрастала, взгляд Нелли мутнел. 'Чудненько!' - вовсю веселился такой же сукин сын внутри моей головы.
  - Ян хочет сказать, что мы не причиним вам вреда, - объяснил Филипп.
  Отличный перифраз, а то бы я не поняла. Его рыжие волосы рассыпались по плечам, владея брызгами света как чем-то вполне материальным.
  - Да, конечно. А больной лев съел лисицу не из-за коварства, а из жалости.
  - Мы не причиним вам вреда, Аврора.
  - Да что вы заладили одно и то же? Вы уже навредили мне.
  - И мне очень жаль, - согласился Филипп, волосы упали ему на глаза.
  Я никак не могла понять, что больше раздражает меня - его волосы или легкая интонация, с которой он заверяет, что меня не будут резать на куски.
  Воцарилась тишина. Я чувствовала, как сердцебиение, словно подбитая галка, трепыхается в горле, и хлопки ее крыльев раскатисто отдавались в голове. Хотела рассказать всем, откуда они на самом деле взялись, но подумала, что мой голос поставит меня в неловкое положение. Единственное, что я могла - хлопать глазами. Не много, правда?
  - Филипп, я защищал твои интересы, - прогремел бородач, по-видимому, приняв упрек тишины в свой адрес. От частот, на которых мог звучать его голос, болели перепонки. Как рык льва, только звучащий из человеческой глотки.
  - О, ради всего святого, Ян, - выплюнула Нелли, - ты прекрасно знаешь, как это теперь называется.
  - Ради всего святого? - переспросил бородач. - Нелли, крошка, ты хоть понимаешь, о чем говоришь? Не надоело еще?
  Девушка сжала кулаки.
  - Все заживет, не останется ни шрамов, ни искривления, - поспешил заверить Филипп, за чьи интересы царапались человек и зверолюд. Вероятно, не хотел больше сцен. Дайте мне только сжать руку в кулак, и я устрою вам сцену... - Аврора, вы пострадали, и это мое упущение. Зерно уже активировано. Пусть это будет моя маленькая компенсация. Тем более, - добавил Филипп, - это меньшее, что я могу для вас сделать.
  Некоторое время я пялилась на Филиппа, силясь сообразить, шутит он или нет. Кажется, не шутил. И тогда мне захотелось заорать. Заорать! До меня дошел смысл одного-единственного слова. Одно короткое слово, от которого иглами закололо в висках.
  Зерно.
  Маленькая компенсация? И этот смазливый негодяй называет это меньшим из того, что может сделать?!
  Я знала, как дорого они стоят. Нано гребаные роботы. А именно - их зерно, их колыбель. Стоимость зерна определяется, прежде всего, уникальностью давным-давно потерянных секретов 'старой цивилизации' (так теперь в книгах пишется). Цивилизации, которая оставила после себя много чего занимательного. Среди прочего - эти самые зерна, выполняющие различно рода функции, начиная от реконструкции и модификации любого организма и заканчивая горизонтом возможностей в окружающем нас паскудстве. Нет такого, чего не смогли бы нано. Они выстилают мир, они пронизали все сферы нашей жизни. Это крошечные частички размером с вирус, работающие на невероятных скоростях, способны собираться в интеллектуальные гнезда. Главное и неоспоримое препятствие зерен - их редкость. Ну и, разумеется, цена. На зерна можно подсесть, ведь они могут сплести даже крылья. Как говорят здравомыслящие мира сего, в неумелых руках нанороботы станут безудержно развиваться, а размножившиеся репликаторы сожрут все живое, сровняв жизнь, превратив все в пустыню. Нельзя сравнивать атомные бомбардировки с чумой 'серой слизи' - просто в истории еще не было чумы, которая действует избирательно, и распространяется слишком быстро, чтобы ее можно было остановить. Поэтому, всякий раз, когда кто-то манипулирует с подобными технологиями, жди последствий.
  Филипп. Дело в его осанке, дыхании. Сквозящая порода, не как у всякого бритоголового жулья у нас в Аскании. Я по-новому посмотрела на него, и орать хотелось все сильнее. Он знал, что делает. Знал, понимаете?
  - Вы активировали для меня зерно? Косметическая операция? У меня сломан нос, и чтобы это исправить, вы враз сжираете бюджет маленькой страны. Да что с вами не так, серьезно?
  - Вам легче? - спросил Филипп, будто и не слышал моего вопля.
  Ей-богу, лучше бы меня снова хлопнули по морде. Где Филипп достал зерно? И что самое главное: как, черт подери, он его активировал? Владеет интуитивной математикой?
  Филипп повторил вопрос. А выражение лица... Он напомнил мне одного на тех лощеных Жигало, которые сопровождают состоятельных кошелок на мерзких скопищах таких же кошелок и обрюзглых чемоданов.
  - Ладно, если я буду отвечать на ваши вопросы, вы ответите на мои. Да, мне лучше. Нет, я не понимаю, какого черта тут происходит. Объясните?
  И он объяснил:
  - Видите ли, Аврора, теперь ваша боль - моя боль.
  Я уставилась на рыжеволосого змея как на форменного психа. Это не смешно, нет-нет, ни капли не смешно... Филипп, впрочем, тоже не находил в своих словах ничего смешного. Наоборот, они пугали его. Будто не до конца верил в них.
  Нелли всхлипнула.
  - А моя боль - ваша, - добавил Филипп и протянул бородачу по имени Ян руку.
  Закатив глаза, Ян достал из крепящихся на поясе ножен тесак. Я выругалась - громко, отчаянно, практически плача. В этот момент я буквально каждой клеткой тела чувствовала уязвимость. Лопоча что-то успокаивающее, Нелли опустилась на колени и свернулась в клубок возле меня, положив голову мне на живот. Я пялилась на Филиппа. Если он захочет меня прикончить, что ж, зеленый свет, полный вперед. Однако вместе с этим это будет верхом безрассудства. В мой нос же теперь вложена куча бабок, забыли?
  Филипп полоснул себя. Мгновение-другое кожа на его ладони сохраняла зрительную целостность, потом выступила кровь. Несколько багряных, как глаза быка, капель упали на черную плитку. У меня перехватило дыхание. Нет, не от вида крови, увольте. Дело в том, что моя левая ладонь горела... будто лезвие коснулось и моей кожи. Всепожирающее ощущение двойственности. Филипп медленно указал на свою скулу, затем - на свой нос. Я подумала о том, что у меня повреждения в тех же местах.
  - Что случилось? Что вы со мной сделали? - взвыла я.
  Нелли всхлипнула, ее руки обвили мои бока. Вдруг отчаянно захотелось прижаться к ней в ответ, ощутить тепло человека, который... сопереживает? Мой живот был мокрым от ее слез.
  Из угла комнаты донесся смех - сухой, как громыхание костей в гробу. Ян или как там величать этого сукина бородатого сына, получает от происходящего весьма явное удовольствие.
  Смех и слезы.
  Ненавижу мелодраматичное дерьмо.
  - Именно об этом нам и надо с вами поговорить.
  Значит, я все-таки верно сформулировала вопрос: со мной что-то сделали.
  Обмотав руку платком, Филипп помог Нелли подняться. Девушка прижалась к нему, и он поцеловал ее - легонько коснулся губами ее губ. Когда она отошла, он некоторое время смотрел ей вслед, затем поднял меня на руки и уложил на злосчастный диван. Как игрушку, которую сопливый спиногрыз непрерывно мусолит с места на место. Мне это совершенно определенно начинало, блин, надоедать. Если бы я не одеревенела от транквилизатора, я бы затеяла драку.
  - Потерпите еще четверть часа, онемение пройдет.
  - Нет.
  Он улыбнулся, нависая надо мной. Улыбка парила над его губами - бесплотная, как сон русалки.
  - Филипп, это хреново, вы понимаете это? Все это. Хреново. Очень.
  - Четверть часа, прошу вас.
  Наши глаза встретились.
  Я смотрела в свои же глаза.
  - Нет, - выдохнула я, - не может быть.
  Филипп посоветовал мне расслабиться. Положив руку на талию Нелли, он ушел.
  Клокочущий смешок Яна вывел меня из ступора:
  - Лицо болит?
  Я промолчала.
  - Скоро будешь как новенькая, - продолжал Ян. - Веришь или нет, но ты меня не на шутку взбесила. Никогда прежде не видел такого безрассудства. А когда ты попыталась пырнуть меня... - он с запалом футбольного болельщика хохотнул. - Черт, такая маленькая и такая злобная белокурая малышка!
  Я молчала. Молчала достаточно долго, чтобы услышать щелчок дверного замка. Все правильно, я никудышный собеседник.
  Катись оно все куда подальше.
  Я закрыла глаза.
  
  
  Глава 5
  
  Тело наливалось чувствительностью - холодной, недружелюбной. Спустя какое-то время я уже сидела, свесив ноги на пол.
  Помещение было не просто большим - оно подавляло. Я была испугана, рассержена, расстроена, обескуражена, и я не хотела больше терять ни минуты. Не собиралась дожидаться того момента, когда со мной еще чего вытворят. Ясно одно: может быть либо больно, либо очень больно. Либо вообще никак.
  Я с отвращением покосилась на ладонь - покрасневшая полоска кожи. Магия, или какая здесь замешена хрень. Выходит, мы с Филиппом каким-то образом... связаны?
  Так, ладно, пора делать ноги.
  Стряхнув рукавом куртки шелуху свернувшейся крови с лица, я прижала ладонь к скуле. Боли нет, как если бы это была старая рана. Ощупав нос и убедившись, что хрящ на месте, я встала с дивана.
  Я огляделась по сторонам. Складское помещение, бетонные стены, черная плитка на полу. По углам рассована шикарная мебель, в том числе кожаные диваны, торшеры, книжные шкафы, и там же сконцентрированы картины. Никогда прежде не видела столько красивых вещей, собранных в одном месте.
  На столе осталась еда и я, волоча ноги, обошла овальную лакированную столешницу, оглянулась по сторонам и оприходовала кусок сыра и два ломтя черного хлеба. Не прекращая жевать, я исследовала бетонный склеп. Кусок застрял в горле. Никакой лазейки.
  Я опустилась на корточки и привалилась к стене.
  Отсюда не выбраться, кроме как через дверь. А через дверь мне путь заказан.
  Мой зодиакальный знак, черный скорпион, сонно шевельнулся на запястье и перебежал к локтю, словно был недоволен чем-то. Меня всегда восхищала та торжественность, с которой паукообразные в сумерках выходят охотиться, как они высасывают жидкие ткани добычи... Холодная жесткая расчетливость.
  - Не много же ты принес мне счастья, малыш, - невесело улыбнулась я.
  Скорпион замер.
  Я подняла голову.
  Низко-низко у пола засквозило. По ногам побежали мурашки. Волосы всколыхнулись, и я накрыла рот рукой.
  Мотылек, молочно-белый мотылек, излучающий блеклый свет, парил в пяти метрах от меня. Легкое дуновение, прижимающееся к полу, вдруг потянулось к нему, выгибаясь локоном. Оставляя за собой перламутровый размывчатый след, мотылек взмыл под потолок, и завис там новогодним ангелом. Стараясь не думать о том, как здесь могло оказаться насекомое, я поднесла ладонь к полу. Дуновение вырывалось из-под двери и взвивалось к потолку. Значит, в потолке должна быть ниша.
  Я наблюдала за мотыльком, чувствуя, как шевелятся волосы на затылке. Сыр оставил во рту кислый привкус. Кислый привкус страха.
  Вокруг мотылька ворочался жидкий перламутр, оставленный тонкими крылышками. Я присмотрелась. Кажется, надо мной был какой-то ход, возможно, вентиляция. Холодный поток воздуха, подхвативший мотылька, просачивался за одну из потолочных панелей.
  Ухватившись обеими руками за стол, я подтянула его под сквозную панель. Паршивый стол оказался куда тяжелее, чем я думала. Настоящее дерево, как-никак. Один такой стол может обеспечить мне безбедное существование. Дерево - такая же роскошь, как чистый воздух. Не для быдла вроде меня.
  Убрав легкие, точно пыль, фарфоровые тарелки, и взяв один из полированных, с витой ручкой (вероятнее всего, раритет былых лет) ножей, я залезла на столешницу и встала на цыпочки. Во мне метр восемьдесят пять, но я все равно с трудом дотягивалась до панели. Мотылек шуршал крыльями возле моего лица, и белесое сверкающее месиво застилало глаза. Я всунула нож в шов. Панель скрипнула, тяга усилилась, играя моими волосами.
  Сняв квадрат обшивки, я подпрыгнула и повисла на краях разверзшейся вентиляционной дыры. Мотылек запутался в моих волосах, оставляя на них пыль. Это прикосновение, это шуршание молочных крылышек...
  - Аврора.
  Ударил колокол. Или это было мое сердце?
  Из вентиляционного отверстия внезапно повеяло холодом, обжигающим мои белые ресницы. Ток неописуемой энергии пробежал по телу.
  Вскрикнув, я разжала пальцы. Потеряв равновесие, слетела со стола. Даже не попыталась удержаться. Но не боль и досада наполняли меня. Каким-то непостижимым образом я уже знала, что не одна в бетонной коробке. Перевернувшись на живот, я таращилась на моего брата. Вокруг Виктора, словно саван, шевелилась гарь, и лишь лицо оставалось светлым пятном.
  - Аврора, - повторил мой брат, - иди к морю грез.
  Я протянула к нему руку, когда дверь с треском распахнулась. В комнату с рычанием ввалился Ян. Ему хватило одного взгляда - он ринулся ко мне, будто не видя Виктора. Без 'будто'. Нет, нет, тупой козел! К своему ужасу я уже знала, что должно произойти. Мой брат все еще смотрел на меня, когда этот долбаный здоровяк прошел сквозь него. Видение разлетелось клочьями дыма, которые подхватил ворвавшийся вместе с Яном порыв ветра. Клочья затянуло в пасть вентиляции.
  Меня, как куклу, подняли под мышки, руки плетями повисли вдоль тела. Кажется, Ян что-то орал мне в лицо, но я не слышала ни одного треклятого слова - таращилась туда, где секунду назад был мой брат. Или - нечто, бывшее моим братом?
  Ян встряхнул меня, да так сильно, что я до крови прикусила язык. Меня передали в руки неизвестно откуда взявшегося Филиппа. Я моргнула и в упор посмотрела в его лицо. Оно находилось в трех сантиметрах от моего. Тогда я прижала ладони к его груди и отодвинулась насколько могла.
  - Зачем? Зачем вы это сделали? - раздраженно и между тем неожиданно смиренно спросил он.
  Ныли локти и поясница, кровь в пасти сводила с ума.
  Судя по кислому выражению лица Филиппа, его тоже.
  - Нет, - я покачала головой, глядя туда, где совсем недавно был Виктор. Качала головой и не могла остановиться. Папка в моей голове под названием 'отборная ругань пьяного поэта' куда-то задевалась, и мне приходилось качать головой, точно у меня эпилептический припадок. - Нет. Моя очередь задавать вопросы. Моя, слышите вы это, черт побери! Слышите или нет?
  - Ян, оставь нас.
  Бородач шумно задышал:
  - Но эта... - он сказал словечко, которому явно научился не от мамочки, - неконтролируема. Филипп, пусть только она...
  - Ян, я сказал оставить нас.
  Таким образом, бородач ушел, хлопнув дверью.
  - Не обращайте внимания, - сказал Филипп.
  Он был чересчур близко. Его невероятные глаза встретились с моими и на один удар сердца мне показалось, что окружающее размякает, уплывает.
  Я падала, падала в глубокую кроличью нору...
  Стоп, что за хрень?
  Я толкнула рыжеволосого в грудь. Улыбнувшись, он отступил от меня.
  - Теперь, надеюсь, мы можем поговорить? - спросила я.
  Все, что я сейчас узнаю, будут просто слова, просто еще одна стайка слов. То же, что и дым из жерла крупного промышленного узла. Или дым, в который обратился мой брат. Просто дым, понимаете? Истинные намерения на то и намерения, чтобы о них не болтали на каждом углу. Филипп будет говорить, но говорить то, что посчитает нужным.
  Создавая столько шума, сколько мог бы человек в три раза тяжелее меня, я забралась в кресло с высокой спинкой и приготовилась слушать. Собственно, мне больше ничего не оставалось.
  
  Глава 6
  
  Горели лампы, отбрасывая пушистые клубки желтого, как масло, света. Между мной и Филиппом были восемь метров черного плиточного льда. Впрочем, для меня и ста было бы недостаточно. Сам факт, что этот ловкач каким-то образом владеет зерном, будоражил.
  Вжимаясь в спинку кресла, я прислушивалась к голосам из коридора. Под дверью наверняка крутится этот бородатый кретин Ян. Стоит Филиппу щелкнуть пальцами и нас станет трое. От улыбки бородача сжимались внутренности, хотя она ни капли не напоминала улыбку моего дяди.
  Филипп сидел на узком кожаном диване и его тело, облаченное во все оттенки черного, было окружено бардовыми подушками. Робость и претензия.
  Я кивнула на картины с изображениями птиц: горлиц, филинов, лебедей, фламинго, жаворонков, пеликанов, журавлей и фрегатов. Я бы сказала, что это безвкусно, но в полотнах была изюминка. Птицы были как живые. Причудливые позы, игра света на перьях.
  - Где вы откапываете такие картины? - спросила я.
  Филипп посмотрел на меня, непонимающе нахмурив брови:
  - Простите, как?
  - Я имею в виду - где берете? - объяснила я.
  - Я - художник.
  - Пишите только птиц?
  - Сейчас - да.
  Я не стала спрашивать, что он писал до птиц и почему, собственно, стал писать пернатых. А спросила другое:
  - Мы все еще в 'Саду Любви'?
  - Технически 'да'. Мы под 'Садом', в прилегающих помещениях.
  - Интересно, какой остряк назвал стрип-бар 'Садом Любви'?
  Филипп пожал плечами:
  - Этот остряк сидит перед вами. Заведение названо в честь одноименного стихотворения Вильяма Блейка.
  В Обозревателе сказано, что в столице 'Сад Любви' - один из мастодонтов развлекательного бизнеса. И его владелец сейчас смотрит на меня.
  - Блейк не раз перевернулся в гробу, - пробормотала я.
  Чтобы не потерять хватку, я призвала на выручку всю свою злость и недоумение, и опустила взгляд на свою ладонь: полоска покрасневшей кожи, каждое прикосновение - глубокий внутренний зуд. Затем ткнула ладонью в сторону Филиппа.
  - Сделайте так, чтобы я поверила, - сказала я, чувствуя, что больше не могу злиться. - Потому что все это неправильно. Я знаю Нелли с восьми лет, и она... У нее должна была быть очень серьезная причина так поступить. Вернее, у вас, - я приложила ладонь ко лбу. - Боже, как я устала. Поверить не могу, что несу весь этот вздор. - Я подняла голову и в упор посмотрела на рыжеволосого: - Почему я чувствую вашу боль, а вы мою? Что это? Проклятие? Сатанизм? Манипуляции с эманацией? Внушение? Магия?
  - Не совсем, но что-то приближенное.
  Как понимать 'не совсем'?
  Я повысила голос:
  - Что-то приближенное, говорите? Что, будем играть в 'холодно-теплее-горячо'?
  Он замялся. Совершенно нелепо у него это вышло. Такие типы, как он, не ломаются, они не ломаки. А этот ломался, причем, изысканно, словно его волновало, как я отреагирую на его слова. Сколько себя помню, никого никогда не волновала подобная муть. Кроме Нелли, разумеется. Аврора Востокова не та, с кем людям хочется ломаться, медлить, церемониться. Я была кем угодно - придурком, драчуном, агрессивной сукой, сквернословом, официанткой, жертвой, нападающим, - но никак не леди. Тогда почему Филипп так боится уязвить мои чувства?
  - Обстоятельства таковы, что уже поздно просить разрешения, - произнес Филипп, наконец. - Но я посчитал правильным сделать это.
  - Чудненько. Вот это, - я кивнула на ладонь, - настоящая чертовщина. А чертовщина не может быть правильной. Она может быть только говенной. Это не мой профиль, - горло сжало и я обвела дрогнувшим взглядом зал. - Я в фаст-фуде работаю, Филипп. Вернее, работала. Была вынуждена смотаться из Аскании из-за дяди, он... - я затихла. Подняла взгляд на рыжеволосого. - Да какая вам, проклятие, вообще разница?!
  Филипп пропустил мимо ушей мои неврастенические вопли.
  - Вряд ли вам понравится то, что я сейчас скажу.
  - А вы валяйте, не стесняйтесь. Мне в принципе не нравится все, что вы говорите.
  - Ваш брат...
  В груди вдруг стало пусто-пусто; я согнулась пополам, как если бы пыталась закрыть разверзшуюся там дыру.
  - Аврора, с вами все в порядке?
  - Что - мой брат? - Я предупреждающе выставила вперед руку, мол, не подходи. - Вы знакомы?
  Филипп хмурился, глядя на меня:
  - Нет. Мы не знакомы. Я даже не знаю, как он выглядит.
  Откинувшись в кресле, я закрыла глаза. Стоит их закрыть - и я вижу брата. Но не таким, каким видела его сегодня, а серьезным, собранным, но лучезарным ком; парнем, у которого еще нет продольных морщин на лбу и бороздочки между бровей.
  ...Вспомнилась наша прогулка на пруду, такая же солнечная и лучистая, как голубые глаза Виктора. Мое единственное воспоминание из детства. Воспоминание, когда мы были счастливой семьей, когда родители еще были живы. Мне было пять, Виктору двенадцать. Мы кормили уток, бросая им крошки. Папа с мамой стояли рядом, папа улыбался, положив руку немного ниже маминой спины. В память, точно в яблоко, булавкой воткнулись их счастливые улыбки. И я со звонким смехом кормила тех гнусных уток, щурясь от танцующего на поверхности воды ароматного солнца. На мне был белый сарафанчик и белые носочки под сандалии. Честное слово, белые носки! И вот я хихикаю, швыряю хлеб этим прожорливым клювам, подхожу к пруду, оступаюсь, и оказываюсь по щиколотки в закручивающемся иле. Я опускаю взгляд и начинаю реветь. Ей-богу, я ревела так, что к чертям распугала всех крякающих пернатых! Виктор сказал, что я неряха. Папа молча взял меня на руки. Он не ругал меня. Мама шла рядом, Виктор плелся за нами, ворча: 'Я не хочу уходить из-за этой неряхи, не хочу уходить из-за этой неряхи...' Я выла от горя, и отец велел ему замолчать.
  Тот солнечный теплый день. Те белые загубленные носочки. Те теплые руки моего нынче покойного папы. Та красивая улыбка моей нынче покойной мамы.
  Все оборачивается дымом: слова, воспоминания, красота, любовь.
  Тогда, в тот далекий умытый солнцем день, Виктор замолчал. Без обиды, злости, раздражения. Сунув руки в карманы, он какой-то миг пристально смотрел на меня. Просто смотрел, но не был смешен, каким мальчишка может быть в двенадцать. Он больше ничего не сказал, кроме моего имени. Только он может произносить мое имя так - укоряюще, устало, любяще, без заносчивости. Как сегодня. И папа, щелкнув меня по носику, шепнул: 'Выходи из каждой неприятности с достоинством'. Да, именно так. Я запомнила эти его слова.
  Выходи из каждой неприятности с достоинством.
  Когда я открыла глаза, Филипп был возле меня, хотя я не слышала, как и когда он подошел. Он сидел на корточках возле моих ног, глядя на меня снизу вверх. Он был бледен, кожа казалась тонкой, как бумага.
  - Ваш брат хочет убить меня.
  И Филипп улыбнулся, как будто враз понял всю несправедливость, несовершенство и пакостность этого большого белого мира. Не-а, не понял, даже не пытался. Может, наорать на него за это?
  Я прокрутила фразу еще раз: мой любимый Виктор хочет убить Филиппа.
  - Порог неофициально поделен на сферы влияния, - заговорил рыжеволосый. Впрочем, теперь, ТЕПЕРЬ мне меньше всего хотелось слушать его. Я бы выбрала танец на званом ужине, чем его объяснения. - Борьба за территории ведется между очень влиятельными людьми. И методы этого противоборства, должен вам сказать, совершенно не похожи на те, которые довелось видеть классикам экономической науки. Мне принадлежит практически вся юго-восточная сторона столицы. Я отстаиваю свои территории, свои убеждения по многим причинам. Одна из них - то, что моя воля может распространяться на призраков. Я могу контактировать с ними без ущерба для себя. Даже если эманация пройдет сквозь меня, я останусь, - пальцем он коснулся виска, - при своем уме.
  Филиппу принадлежат земли столицы. Филиппа хочет замочить мой братец. Филипп играет с огнем, вернее, с призраками. Как бы это переварить?
  О таком надо говорить в темных комнатах один на один, без свидетелей. Я вцепилась в подлокотники. Потому что я видела, в кого превращались люди после призрачного воздействия. Вернее, во что.
  Призраки. Они могут принимать любую форму. Но целостны они в едином. Это - машины убийств, которые существуют за окружающим нас технологическим глянцем. Сложно сказать, когда мы переступили черту - тени всегда были, есть, и будут. Люди гибнут от того, что их опустошают, вытрушивают, навсегда забирают нечто сокровенное. Человек гаснет, как свеча.
  Так погасли и мои родители, когда мне было тринадцать.
  Вы знаете, что существуют эти призрачные махины, и вам достаточно этого знания для того, чтобы постоянно оглядываться через плечо, стеречь свою психическую энергию как важную составляющую сознания. Потому что эти квинтэссенции холодной неразборчивости никогда не оставят нас в покое. Покоя не будет. Потому что покой бывает только после смерти, разумеется, если ваши родственники позаботятся о том, чтобы ваши бренные останки кремировали. Мысли о спокойствии равносильны мыслям о бесконечности или о ее возрасте, желанию потрогать солнце или ударить свет. Покоя не будет никогда. Ну простите, если я реально смотрю на вещи. И для меня оптимизм - убогая форма лакировки действительности.
  - Это ответственность, - продолжил Филипп, кладя руки на подлокотники, по обе стороны от моих рук. Хотела рявкнуть 'отгребись', но горло перехватило. - Даже если я однажды захочу перестать делать то, что делаю... - он хохотнул. Словно затрещал терновник. - Я бы предпочел не использовать это слово, но без него не обойтись. Конкурент. Глафира Тагирова - мой конкурент. Такова действительность. Под ее перстом находится шестая часть территорий Порога, в ее силе манипулировать многими людьми и их жизнями. В том числе, Аврора, и вашим братом. Он прославился тем, что... Мне продолжать?
  - Виктор. Моего брата зовут Виктор. Да, продолжайте.
  Имя. Это важно. Человек меняется, но имя неизменно. Я вот изменилась, но как была Авророй, так ею и осталась. Теперь, кажется, я могла узнать, как изменился мой брат.
  - Виктор прославился тем, что отправил на тот свет нескольких довольно влиятельных людей. Его имя засветилась в наших кругах после того, как он встал рядом с Глафирой. Дело в том, что Глафиру не интересуют ординарные люди, - Филипп невесело улыбнулся. - Помимо прочего, ее заводят трупы и калеки. Свои игрушки она держит в подвале, надоевшие выбрасывает, заменяя новыми... Ваш брат обладает даром. Он действует с помощью призрачной эманации. И он всецело подчиняется Глафире. В последнее время мои и так сложные взаимоотношения с Глафирой усложнились. Тому много причин. Бессчетное множество! Как результат, на меня спустили призрачного убийцу. Виктора, вашего брата. У Глафиры настоящее чувство юмора. Почему ваш брат? Потому что это символично. Смерть приходит и к Смерти тоже. - Филипп поднял руку, обрывая меня. - Когда вы связались с Нелли и сказали, что на пути в Порог...
  Я обвела долгим взглядом бетонный склеп. Отчаянно морща лоб, я пыталась сосредоточиться, но мысли были такими же скользкими, как черви. Я стала замечать за собой невозможность сосредоточиться в напряженных ситуациях после того, как похоронила родителей в стенах больницы. Будто в моей голове сидит обезьяна и, всякий раз, когда мне надо сосредоточиться, она начинает звенеть тарелками.
  - Аврора, вы понимаете, к чему я клоню?
  Да, я понимала.
  - Не надо орать, - рявкнула я.
  - Но в отличие от Глафиры, я не хочу делать из вас...
  Зверюшку на поводке. Марионетку. Кем стал Виктор.
  - Я говорю - не надо орать!
  Фраза 'не надо орать' произносится мной не в зависимости от того, повышает голос человек или нет. Эта фраза - подначка, пинок, сигнал собеседнику, что я готова ввязаться в перепалку. Что готова перейти к этапу взаимных оскорблений. Иными словами, соскрести цивилизованный налет с беседы. У многих падает планка, когда они слышат подобное. Но не у Филиппа - он не повелся.
  - Бывает, я громко говорю, когда переживаю, - вздохнул он.
  Как же я его понимала!
  - Обязательно продолжать этот разговор? Давайте прекратим беседовать и просто разойдемся по домам.
  Филипп заметил:
  - Я не привык к такому тону.
  - Как и любой авторитетный человек, которым вы, разумеется, являетесь, вы должны обладать гибкостью. Не привыкли - привыкайте.
  - Можно попытаться быть вежливой.
  - Можно, - согласилась я великодушно. - Но зачем?
  - Вам некуда пойти.
  Караул как я нервничала. Мой голос срывался, словно я вот-вот расплачусь.
  - Не ваше дело.
  - Все, что касается вас, теперь мое дело.
  - Мерзкий вздор. Прекратим эти посиделки. Прекратим этот цирк, идет?
  Сталь в голосе рыжеволосого:
  - Аврора, достаточно. Соберитесь. Все, что я прошу - это понимания, поддержки.
  Несколько смертельно длинных секунд я смотрела ему в глаза. И видела в них то, что мне ничуть не нравилось. Серость. Дымная клубящаяся серость. Мои глаза. Я смотрела себе же в глаза. У нас с Филиппом были одинаковые глаза.
  Мне захотелось завопить и лететь из этого склепа сломя голову.
  Филипп смотрел на меня, а у меня это этого взгляда все волоски на теле начинали роптать.
  Неожиданно помещение стало тесным.
  Мои родители - растения, куколки без бабочки, они мертвы для окружающего мира. Мой дядя - чудовище, которое едва не вытрусило из меня мозги. А мой Виктор... Да только мой ли он все еще?
  Тесным настолько, что, казалось, даже воздух стал давить на плечи, вены, кости.
  У нас с Филиппом, о существовании которого еще пару часов назад я не догадывалась, одинаковые глаза. У нас одна боль на двоих.
  Я все поняла.
  - Когда вас прикончит Виктор, умру и я, - сказала я.
  Это и есть та единственная истина.
  Когда Филиппа убьют, умру и я. Потому что мы с рыжеволосым каким-то образом связаны, связаны прочнее, чем кровные родственники.
  Филиппа перекоробило от моего 'когда'. Внезапно я ощутила жгучее желание причинить ему боль, сделать так, чтобы с его лица слетела эта безупречная маска.
  - Виктора не выполнит волю Глафиры - его остановит наша связь. Но как у монеты есть две стороны, так и здесь: рано или поздно Глафира узнает о вас и захочет заполучить вас в коллекцию. Если бы она узнала о вас раньше меня, мы бы сейчас с вами не беседовали, Аврора.
  Заполучить в коллекцию?
  Глафира чертова Тагирова.
  Убирая яблоко со своей головы, Филипп опускает его на мою. А вместе с яблоком - ворох проблем. Я - новая мишень.
  Вот так просто влезть по самые уши в дерьмо, не пробыв в Пороге и суток.
  Слишком много информации.
  - Скажите, Филипп, вы курите? - спросила я.
  Он отрицательно качнул головой. Вел себя вежливо, словно я была его гостьей. Но я знала вот что: кем-кем, а гостьей я точно не было. Я не могла развернуться и убраться восвояси. За дверью караулил зверолюд, а это ничуть не гостеприимно.
  Виктор, угодивший в сети. Филипп, смотрящий на меня снизу вверх...
  Со мной что-то не так. Но я не могла просто взять и ввалиться в одну из этих черных лавок и выбрать себе лекарство, противоядие, выход. Я вдруг поняла, что понятия не имею, что делать.
  Я поднялась с кресла, отпихнув руки Филиппа, и, прихрамывая, побрела к двери. Что я собиралась делать, когда дойду до нее, я не знала.
  А потом возникло это чувство.
  Чувство, будто позади меня хлещет вода, проглатывая пушистые ореолы света - один за другим. В тишине эхом отдались мои шаги. Внезапно эхо захлебнулось, пропало. Я шла, но при этом не нарушала тишины шуршанием своих подошв. Под ложечкой засосало, я остановилась и обернулась.
  Филипп стоял, выпрямившись в полный рост. Вокруг Филиппа, казалось, появилось это перламутровое свечение...
  Вокруг Филиппа плескалась черная густая вода. Тень.
  - Это еще что за фокусы? - выдавила я, вытирая вспотевшие ладони о юбку. - Я спрашиваю, что за салонные фокусы?
  - Именно те фокусы, о которых я вам рассказывал.
  - Манипуляции с призраками?
  - Я не такой, как Глафира. Глафира перебрасывается чужими жизнями как игральными костями. А я так не могу. Не хочу. Аврора, у нее в подвале клетки. Клетки с кровотоками. А в клетках - люди.
  - Откуда вы знаете? Про подвал. Про клетки.
  - Я был там. В одной из клеток.
  'Глафиру не интересуют ординарные люди...' Филипп был там, в клетке, потому что умеет договариваться с призраками. Потому что он не совсем человек. Как и мой брат.
  Глафира чертова Тагирова. Я не знала эту женщину лично, но уже ненавидела.
  Я отпрянула от Филиппа, когда он неожиданно прорычал:
  - Я был подстилкой Глафиры. Мальчиком на раздачу. И не только для нее. Для любого, кто захочет. Но мне повезло. - Рыжеволосый поднял левую кисть; на кисти не хватало двух пальцев - мизинца и безымянного. - В добавок ко всему она сделала меня калекой. С тех пор много воды утекло. С тех пор, как я стал тем, кем являюсь сейчас, я дышу ей в затылок. И, хотя она всегда была и будет сильнее меня, я не отступлю. Знаете... знаешь, чего я хочу? Чего я хочу на самом деле, Аврора? Чтобы Глафира на собственной шкуре ощутила ту безысходность, когда ты знаешь, что помощи ждать не откуда. Когда ты теряешь чувство времени, но каждым миллиметром тела впитываешь шаги... эти шаги на лестнице, когда кто-то спускается... и этот скрежет в замке... - Филипп прикрыл глаза, словно прислушивался к чему-то. - Это до сих пор преследует меня.
  Я отвернулась. Меня трясло. Я стала думать о том солнечном дне на пруду, о родителях, о голубых глазах Вика...
  Филипп довел меня до дивана. Я не возражала.
  - Я попала в ад, - шепнула я.
  - В Порог, - кивнул рыжеволосый.
  Я посмотрела на мужчину. Я ожидала, что он захихикает и все такое, но ничего подобного. Он был бледен, черты лица заострились. Он был ослепительной Смертью. Не-совсем-человеком, погоняющим призраками. Совсем-не-человеком. То, что убивало миллионы, делало его сильнее. И в нас отныне одна и та же начинка. Два пирога с одинаковой начинкой. Он привязал меня к себе, а себя ко мне. И все потому, что ему угрожает опасность в лице моего брата - призрачного киллера на поводке некой Глафиры Тагировой, крупной шишки и просто злобной стервы и психопатки.
  Чудесно.
  
  Глава 7
  
  Я стояла под струями обжигающей воды. Вода пахла водой. В кое-то веки вода пахла водой. Не очистителями, ни ржавчиной, ни трубами, а водой. Идеальный растворитель, - вода пахла созиданием. И я созидала вместе с ней - растирала плечи, руки, живот, хотела смыть с себя налипшие ощущения. Досада, страх, злость, недоумение. Эти ощущения.
  Я могла быть честной сама с собой. Выстреливающие в голове мысли зазвучали громче, истошней. Я таяла под горячими струями, таяла черно-белая плитка ванной комнаты; в моем маленьком душном мирке не осталось ничего, кроме лениво ворочающегося пара и летних глаз Виктора. Праведная, справедливая злость, злость сестры на брата, ворочалась вместе с этим паром. Вновь и вновь проводя негнущимися пальцами по коже, я с детским негодованием думала: 'Этот баран влез непонятно во что, позволил прибрать себя к рукам какой-то амбициозной кошелке. Четыре года - и о нем заговорили люди, заговорила столица. И я вправе оторвать ему тыкву за это. Это мое священное право'.
  Слезы катились по щекам, смешиваясь с водой.
  Где-то ударили в барабан, еще и еще. Я сосредоточила взгляд на стекающей в желоб воде, затем на двери, в которую стучали. Когда провернулась дверная ручка, и дверь стала открываться, я окончательно пришла в себя.
  Дядя, сколько его помню, предпринимал попытки вроде как нарочно ввалиться в ванную, когда я принимала душ. Валентин ни разу не преуспел в этом, а все потому, что я закрывала дверь на замок, вдобавок подпирая тумбой с хранящимися внутри полотенцами.
  Я была за многие километры от Валентина, от его вонючих маек, татуированных лапищ и ухмылки маньяка. За многие километры от Аскании. Но привычка запирать двери в ванную никуда не делась.
  Возвращение к действительности сопроводили два сильных ощущения: выжигающий пар, под завязку наполняющий легкие, вываривая их стенки, и сосущий свежий холодок, принесший генетически совершенный запах цветов и мяты.
  - Эй!! - завопила я, пытаясь дотянуться до одежды.
  Но потеряла равновесие - поскользнувшись, шмякнулась в воду. Вода обжигала, лицо запылало как шкурка на цыпленке, пульс забил горло.
  Улыбаясь, Нелли неуклюжим рывком поставила меня на ноги.
  - Как ты вошла? - выдохнула я.
  Перед тем, как раздеться и залезть под душ, я некоторое время дергала за ручку, чтобы пробудить в себе это чувство уединения, изоляции. Иногда изоляция - вовсе не плохо. Если бы душевнобольные во всех этих лечебницах Святого Кого-То пожили лет эдак пять бок о бок с моим дядей, они бы поняли несомненную выигрышность своего положения: что изоляция - это замечательно. Я понимала это как никто другой, поэтому, прежде чем залезть под душ, четверть часа не отходила от двери, прислушиваясь к звукам за ней. Неврастеник во мне берет верх, и, судя по тому, что сейчас рядом со мной - мокрой, недоумевающей, голой - стоит тот, кого здесь быть не положено, не зря.
  Иссиня-черные волосы Нелли обтекали ее второй водой. И, будь все неладно, если это было не впечатляюще. Нелли была выше меня, хотя не ней не было каблуков. На ней вообще не было обуви. Стоя под душем, рядом со мной, вжимающейся спиной в черно-белую плитку, она даже не предприняла попытку закрыть воду, спасти свой макияж. Ее наряд, состоящий из черных узких джинсов, подчеркивающих бесконечность ее ног, и сиреневой атласной кофточки, намок. Под кофтой ничего не было.
  Нелли отступила от меня на шаг и задвинула дверцу душевой кабинки - кабинки, по размерам не уступающей маленькой квартире. Так девушка и осталась стоять в метре от меня - мокрая, с облепившими шею, лоб и щеки черными волосами.
  - Мои знания посредственны, - проводя рукой по волосам, заметила она. - Одна из форм воздействия, самая простая, кстати. Приложив некоторые усилия, умея сосредотачиваться, скоро ты понимаешь, что можешь проворачивать ключи в замках, не прилагая к этому физических усилий.
  - Или нарушать безопасность периметра, - я покачала головой. Сердцебиение ухало в ушах.
  - Я принесла тебе полотенца и кое-что из одежды, - извиняющимся тоном произнесла Нелли и добавила: - Прости, Рори, я не хотела тебя напугать.
  Напугала ли она меня? Кажется, да. Кажется, именно поэтому я так отчаянно хотела раствориться в стене.
  Я сказала:
  - Ты нарушила безопасность периметра, и все благодаря метафизическим штучкам гребаным дрючкам. Тем более благодаря метафизике! На данный момент я сыта этим по горло. - Вжимаясь в черно-белую стену, я сказала: - Пожалуйста, выйди вон.
  - Рори, нам надо поговорить.
  Черноволосая девушка подалась в мою сторону синхронно с моим 'выйди вон'; одежда на ней набухла от воды и была темной, почти черной. Шорох падающих, разбивающихся о пол струй воды был аккомпанементом ее словам. Я не давала согласия, но Нелли уже заговорила:
  - Аврора Востокова, я люблю Филиппа. Люблю больше жизни. Если с ним что-то случится, я этого не переживу. Я уже не могу, понимаешь? Аврора, не отворачивайся, прошу тебя, я хочу знать, что ты об этом думаешь.
  Длинноволосый темный ангел положил ладонь мне на скулу и заставил смотреть ему в глаза. Глаза - беззвездное полуночное небо - с расширенными зрачками. Черные волосы текут по плечам, спине.
  Я вспомнила наш с Нелли разговор, ее 'не верю, Аврора'. Тогда, в неоновом изумрудном сердце 'Сада Любви', Нелли знала, куда направить русло беседы. Она не поверила, когда я сказала, мол, неужели обязательно жить ради кого-то. Не поверила и правильно сделала. Потому что у меня был Виктор. Потому что Нелли, моя красивая, умненькая, испуганная Нелли, - у нее был Филипп. А ради кого живете вы?
  - Я верю тебе, - сказала я.
  Ладонь Нелли все еще была на моей скуле. С каждым ударом сердца мне все меньше хотелось находиться на расстоянии от девушки. Я хотела утешения, поддержки, слишком долго держала внутри себя клубок эмоций, не давала лазейку слабости. Нелли могла дать мне все это, я знала.
  Но нас останавливали низвергающиеся потоки воды. И слова, недосказанные слова.
  Какие же мы обе все-таки мокрые и испуганные. Восемнадцатилетние. Рано повзрослевшие. Играющие во взрослые игры, но в душе остающиеся ранимыми, испуганными детьми.
  - Спасибо, - тушь прочертила черную змейку на правой щеке Нелли.
  - То, что со мной проделали... Это что, какой-то ритуал? - спросила я полушепотом.
  - Да.
  - Филипп знает, что не сможет удержать меня грубой силой?
  - Не сможет, - согласилась черноволосая девушка. - Я скажу больше: даже пытаться не станет. Он не такой, Рори. Но есть люди, которые попытаются. И, вполне возможно, преуспеют в этом.
  Эта ладонь. Ладошка Нелли. Ее прикосновение не давало мне забыть, что происходящее реально, а не черно-белый гротеск. Маленький замкнутый мирок с дышащей жаром созидательной водой, являющейся преградой, отгораживающей меня от все, что может навредить, причинить боль, испугать.
  - Например, ты.
  Девушка кивнула, кончики пальцев уперлись в мою щеку. Дышала она часто и неглубоко.
  - Я не хочу его потерять.
  'Рори, дорогуша, понимаешь, ведь человек не может один'.
  - А я не хочу потерять брата, - сказала я и сделала шаг навстречу Нелли. Ее рука скользнула мне на шею, на ключицы. Я сбросила ее. В мозгу прояснилось, вода вновь жгла до потери пульса, хотелось приплясывать. - Мне нужно время. Пару дней. Я попытаюсь найти Виктора. Поговорить с ним... Через пару дней я вернусь. Обещаю, что попытаюсь все переосмыслить, взглянуть на вещи под иными углом.
  - И вот где ты собираешься его искать? Куда ты пойдешь?
  К морю грез, разумеется.
  Однако вслух я ничего не сказала, лишь угрюмо посмотрела на девушку:
  - Неважно. Но сидеть со сложенными руками тоже не собираюсь.
  - Рори, ты идешь на ОГРОМНЫЙ риск.
  - Я шла на огромный риск каждый божий день на протяжении пяти лет, возвращаясь после работы домой, к Валентину. Послушай, Нелли, мне нужны эти пару дней. Виктор сделал бы то же самое для меня. Все, что я прошу, это пару дней. Что бы о Викторе не говорили, мне надо услышать правду из его уст. Я должна хотя бы попытаться, черт возьми, иначе какая же я сестра буду?..
  - Я точно ничего не могу сделать, чтобы переубедить тебя?
  - Разве что применить грубую силу, - я улыбнулась. - Точно, Нелли.
  - Огромный риск, - повторила девушка. - Заведомо проигрышный ход.
  - Вот спасибо. Достань-ка из своего кладезя неисчерпаемого оптимизма еще пару-тройку обнадеживающих прогнозов, ладно? А лучше - дай закурить.
  Девушка хлопнула по задним карманам джинсов и извлекла намокшую пачку.
  - А, блин, давай сюда.
  Я сунула в угол рта размокшую сигарету. Чудо, что она не переломилась. Мне просто надо было ощутить вкус табака. Табак дарит милосердие.
  - И что теперь? - спросила девушка.
  Интересно, она имеет в виду намокшую сигарету или сложившуюся ситуацию? Я выбрала второе:
  - Все просто: я собираюсь со всей присущей мне убедительностью и харизмой заверить тебя, что со мной ничего не случится. - Странная штука, но, держу пари, при этом мы обе прекрасно знали, что на деле все может обернуться иначе. Сигарета сопровождала каждое мое слово подобострастным кивком. - Я умею постоять за себя. Да кому я рассказываю? Вспомни, в какие драки я только не ввязывалась, и чаще, чем от меня ожидали, выходила победителем. Я вернусь, Нелли. Даю слово Востоковой.
  Фраза за фразой, вдох за вдохом.
  Нелли следила за моими губами. Зажмурившись, скользнула по дверце душевой и уселась на корточки, запустила пальцы в черные мокрые волосы.
  Нынче время такое: люди не верят в силу слова, какими бы клятвами или проклятиями его не подкрепляли. Собственно, в клятвы люди тоже не верят, в угрозы - возможно, но не в клятвы. Слово надо обязательно чем-то подтверждать, фиксировать на носители.
  Но не для нас с Нелли.
  Обещания, которые мы с Нелли давали друг другу, были нерушимыми. Глядя на девушку - мокрую, сжавшуюся в комочек, - я понимала, что так было, есть и будет. К тому же, прозвучал мой последний аргумент - 'даю слово Востоковой'.
  - Филипп расстроиться, - пробормотала она.
  Я смотрела на Нелли со смесью вины и насмешки во взгляде.
  - Он у тебя до чертиков ранимый.
  - Ранимый, - улыбнулась черноволосая девушка. Я улыбнулась ей в ответ, при этом чувствуя, как слабеют коленки. - Сейчас - особенно.
  - Ты не против? - Я кивнула на душ. - Или поплещемся еще?
  С выключенной водой моя нагота стала неуместной.
  - Порог - крысиная нора. А Глафира - одна из больших крыс, - сказала Нелли, отодвигая панель душевой.
  Влажный душный воздух почти заметными толчками стал вываливаться в габаритную ванную комнату, заволакивая все вокруг перламутровым облаком. Огромное зеркало в перламутровой витой раме мгновенно запотело, я успела разглядеть мелькнувшее белое бедро, прежде чем пар прижался к зеркальной поверхности. После шума низвергающейся воды тишина воцарилась удивительная, от нее звенело в ушах. Тишина - одна из составляющих безбедной жизни. При ином раскладе, не обладая материальными благами, статусом и именем, если вы купаетесь в тишине, вы либо в коме, либо уже на том свете.
  - Иными словами, кровожадная властолюбивая мстительная вешалка. Я въехала, детка, спасибо.
  - Где ты собираешься искать брата? - повторила Нелли.
  - Пожалуй, начну с того, что загляну под тот кусок войлока возле входа в 'Сад'. Расслабься, я знаю, что ты не веришь в успех этого мероприятия. Ничего страшного, тебе прощается.
  - В том-то и дело, - Нелли протягивала мне полотенце цвета ляпис-лазури, на поверку оказавшее настолько мягким, что я от блаженства едва не потеряла голову. - В том-то и дело, я верю, что ты найдешь Виктора. Я ЗНАЮ, что ты его найдешь, ведь слишком хорошо знаю тебя. Вопрос в том, что еще пойдет в довесок с достигнутой тобой целью и чем это обернется для тебя... для Филиппа.
  Девушка наблюдала за тем, как я промокаю с тела капельки влаги. Достаточно необычное ощущение, но я промолчала. Молчала и моя подруга; в ее синих глазах можно было утонуть как в омуте.
  - Верх безрассудства, - вздохнула Нелли.
  - Если ты бережешь кого-то, ты бережешь свою душу. Это мне однажды сказала мама. Мы с Виком - семья, а в семье надо беречь друг друга. Он ведь уехал в столицу только потому, что хотел дать мне лучшую жизнь. Жизнь, в которой мы вместе и ни в чем не нуждаемся. Если я даже не попытаюсь найти его, я загублю все, загублю свою душу. - Я кивнула на глаженную аккуратно сложенную стопку вещей. - Что это?
  Нелли ответила, но не сразу, все еще переваривая мои слова.
  - Я подумала, что после душа ты не захочешь влазить в старые шмотки.
  - И вовсе они не старые, черт подери, - проворчала я. - Например, эту юбку я купила на барахолке не позже чем месяц назад. - Я подхватила с пола и ткнула в Нелли клубком черной мятой ткани.
  - На барахолке, - фыркнула Нелли.
  Во мне кольнуло раздражение:
  - Не поверишь, но удивительное рядом: с зарплаты официантки особо не разгонишься. А я к тому же еще платила за университет, и отстегивала Валентину на сигареты и бухло.
  Я перевела дыхание, понимая, что только что в который раз повысила голос на подругу.
  - Рори, Рори, - пошла на попятную Нелли, - не кипятись. Я все понимаю, прости. Просто глянь, что я тебе принесла, ладно? У нас один размер. Надеюсь, тебе понравится.
  Прижимая полотенце подбородком к груди, я развернула нечто, отдаленно смахивающее на штанишки.
  - Это что, детское?
  Нелли осуждающе посмотрела на меня:
  - Штаны просто... сильно обтягивают.
  Я швырнула черноволосой полотенце.
  - Ладно, принцесса, учтем. А теперь дуй-ка в коридор. Я в состоянии одеться сама... И, Нелли.
  Девушка обернулась.
  - Извини... гм... за продажную суку. Я в тот момент точно сорвалась с цепи. Упала планка. Выбило пробки. Ну, ты понимаешь?
  Хотела добавить 'это так на меня не похоже', но, черт, кого я пытаюсь обмануть? Так или иначе, мои школьные психологи аплодировали бы мне стоя. Слова извинения, признания своей вины - вот что так на меня не похоже.
  Тепло улыбнувшись и подмигнув, Нелли тихонько претворила за собой дверь, оставив меня возле запотевшего двухметрового зеркала, прижимающую к груди штаны, которые 'просто сильно обтягивают'. Нелли. Она простила меня, не держала на меня зла после того, как я едва не раздавила трахею. У этого мира определенно есть надежда, пока есть такие добрые души, как Нелли.
  От духоты кружилась голова. Я провела кончиками пальцев по перламутру витой рамы зеркала, потом наблюдала, как конденсат скатывается к черно-белой плитке пола. Одевалась я перед запотевшим зеркалом.
  'Сильно обтягивают' - это Нелли еще мягко сказала. Ткань не просто плотно прилегала к коже - она обтекала, вливалась в нее тонким контуром. Чтобы натянуть штаны на влажное тело, я призвала на помощь все свое терпение. Кофта, кажется, шла в комплекте. Тот же убийственный облегающий материал, тот же серый цвет. Застегнув молнию и подняв маленькую стойку-воротничок, я набралась смелости и смела с зеркала ладонью широкую полосу конденсата.
  Занимательный факт об Авроре Востоковой: при свете дня, вся из себя белокожая, беловолосая, сероглазая, высокая, худая, я выгляжу эфемерной, как гребаное привидение, ночью же - как слегка подогретый труп. Золотой середины нет. Не знаю, что лучше. Если бы я пользовалась косметикой, я могла бы быть хорошенькой. Однако, беря во внимание то, что декоративная косметика (как и каблуки и прочая бабская муть) числится среди моих табу, а слово 'хорошенькая' я на дух не переношу, быть мне бледной.
  С волос капало. Вода стекала с гладкой ткани кофты как с перьев водоплавающих птиц. Я пахла земляничным мылом и чистотой. Нос был прямым, без горбинки; зерно сделало свое дело. Порезы на скуле исчезли, оставив после себя розоватые полоски. Я заглянула себе в глаза. В моих глазах застыло это выражение... Однажды я видела похожее выражение у парня из нашего двора, который проиграл в казино, влез в долги и, в конце концов, его долго катали ногами в пыли, пока не отбили почки, печень, не сломали все ребра и челюсть. Его били, а он лежал, обхватив руками голову, совсем как чувак с картины 'Крик', и в глазах его дрожало похожее выражение.
  Изо всех сил удерживая взгляд на витой раме, стараясь больше не заглядывать себе в лицо, я расчесалась. Перебросив влажные волосы на плечо, отвернулась от зеркала и стала сканировать ванную комнату на предмет моего рюкзака. Не найдя ничего похожего, мысленно завязала узелок: разузнать. Плюс моя куртка. Я свое всегда забираю с собой. Правило такое. Виктор, тебя это тоже касается.
  
  
  Глава 8
  
  Свет был тусклым, лампочки мигали выцветшими бабочками по кромке уводящей наверх лестницы. Поправка: широкой деревянной лестницы. Деревянные атрибуты меблировки - еще ладно. Но не целая лестница! С каменным лицом я коснулась перилл. Поверхность была прохладной, шершавой. Ненавижу высоту и крутые спуски (читай: подъемы), поэтому я мысленно возблагодарила Бога за то, что здесь было за что ухватиться в случае, если я запутаюсь в своих ногах.
  Нелли захихикала, и я как ошпаренная отдернула руку.
  - Чья бы корова мычала, - отрезала я. - Живешь в бетонном склепе.
  Улыбка черноволосой девушки стала на миллиметр шире.
  Да, эти бетонные пустоши были ее домом. Весьма и весьма недурно меблированные бетонные пустоши.
  Я окинула Нелли взглядом: пока я укрощала обтягивающие штаны и кофту, она тоже времени зря не теряла. Смольные волосы девушка высушила и расчесала на пробор, остатки макияжа удалила, а мокрую одежду сменила на нежно-розовое платье свободного кроя - простое, но безмерно женственное. 'Женственное' - с ума сойти можно, что я такое говорю. Но платье действительно ей очень шло. Такие вещи отсутствуют в моем гардеробе с тех пор, как мои родители стали овощами. С тех пор я позволяю себя носить два цвета: серый и черный. Нелли угадала не только с размером, но и с цветом штанов и кофты.
  Черноволосая девушка шла бок обок со мной - стройная, ладная. Ослепительно красивая, как лунное мерцание. Рассмеявшись, она приобняла меня за талию. Ну вот, в кого ни плюнь в столице, у каждого обнаружатся повелительные замашки. Я вежливо попросила ее убрать руку. Все еще посмеиваясь, она убрала. Впрочем, как бы эта девочка ослепительно не улыбалась, как бы ни дурачилась, в ее глазах ворочалось волнение. Волновалась за меня? Я окружена заботой.
  Лестница упиралась в тяжелую пористую дверь; за дверью был коридор, но совсем не такой, какой мы оставили там, внизу. Этот был широкий, с низким потолком. Неясный свет смягчал выщербленные цементные поверхности. Я уже бывала здесь, гипотетически, в отключке, дрейфующая мимо бетонных стылых берегов на чьих-то сильных руках. Что это, старое бомбоубежище?
  Под потолком тянулось созвездие энергосберегающих ламп. Еще одна отяжеленная железом дверь. Ничего примечательного. Эта массивная хреновина оказалась не заперта, когда изящная ручка Нелли, поблескивающая браслетами и платиновыми ободками колец с россыпью драгоценных стекляшек, толкнула ее. Я подумала, что у нее вот-вот да сломается запястье, так напряглась ее рука. Но Нелли лишь на вид хрупкая, а больно сделать умеет. Помню, как я ставила ей удар, а она сжимала кулачки, и при этом была такая решительная, трогательная, изящная...
  Тем временем дверь бесшумно отворилась. В лицо лепешкой вмазалось ароматное тепло. Ароматное? Пахло выделанной кожей и еще чем-то сладким, приторным. Мы поднялись из прилегающих к 'Саду Любви' помещений и оказались в изумрудном сердце заведения.
  Освещение было приглушенным, растушеванным. Столики блестели коричневыми льдинами, стулья были подняты, из-под текучей барной стойки лилась изумрудная подсветка, склянки спиртного отсвечивали фисташковой зеленью, сцена пустовала.
  Звуки плыли из зеленоватого полумрака 'храма' - по 'Саду Любви', будто призрачная пуля, бродила баюкающая мелодия.
  - 'Sweet dreams'.
  Я нахмурилась:
  - Чего?
  - Это Никита играет.
  Я наморщила лоб, не понимая, о чем она.
  - Да хоть сам Господь Бог.
  Нелли коснулась моей руки:
  - Тебе нравится здесь?
  - Нет.
  - Согласна, здесь изумительно.
  - Слушай, у тебя еще не разболелись мимические мышцы?
  Меж идеальной формы широких бровей появилась бороздка, но улыбка никуда не делась.
  - Я говорю: чему ты радуешься?
  Бороздка пропала; Нелли стала даже еще ослепительнее, чем прежде:
  - Тебе, - и, взяв за руку, потянула меня туда, откуда доносились звуки.
  Много позже, когда уже было слишком поздно, я сообразила, чего она хочет. Восторженное 'это Никита играет' наталкивало на определенные догадки.
  Мой голос эхом разнесся по сумеречному залу - плоский и злобный:
  - Твою Бога мать, детка-конфетка, на это нет времени!
  Музыка сию минуту стихла, и я увидела того, кто наигрывал на гитаре. Увидела потому, что парень поднялся нам на встречу. Приятно было посмотреть. Свет лизнул скуластое лицо; темно-рыжие, слегка волнистые волосы заметали гладкие щеки, он свободной рукой откинул их на плечи, на пальцах блеснули кольца с вычурной символикой. В левой, татуированной руке он сжимал гриф акустической гитары цвета остывшего пепла.
  Я узнала парня. Клыкастый. Господин Сколько-тебе-лет. Его рука не так давно совершала паломничество на моей правой ягодице. Проводник сквозь бушующее море разврата и выпивки.
  - Симпатичные... э-э штанишки, - ухмыльнулся рыжеволосый парень.
  Нет, ошибки быть не может - этот рыжий негодяй таращился на мои ноги.
  - Проблемы? - спросила я.
  - Признаться, да: хотя шмотки на тебе первосортные, их все равно до сих пор слишком много.
  Он перевел взгляд своих зеленых, лунатических глаз с меня на Нелли. Взгляд агнца. Случалось мне сталкиваться и с такой формой непонимания. Так дети смотрят на родителей, когда те отказываются покупать им сласти. Так смотрят на меня прежде, пока я не навешиваю дерзкому шутнику пинков. Тогда, в шумной толпе, я выбрала Никиту как меньшую из двух зол. Теперь же идеология 'из двух зол' может катиться ко всем чертям и дальше.
  Я подалась к парню с твердым намерением стащить с его лица эту глянцевую наклейку-улыбку, хвастающуюся правильным прикусом. Терпеть не могу людей, которых потешает мой внешний вид. А особенно когда они называют вещи какой-то уменьшительно-ласкательной чушью вроде 'штанишки'. Говорю же, в таких случаях под свет рамп выходит мой представитель - господин Кулак.
  - Аврора! - взвизгнула Нелли.
  Я замерла как вкопанная. Черт. Вздохнула и убрала с глаз серебристые, ставшие до безобразия мягкими волосы. Белая шелковистая копна скользнула мне на спину, стекая до середины спины.
  Никита вскинул бровь:
  - Серьезно, мы не поняли друг друга. Я не хотел, чтобы это прозвучало так, как прозвучало. Все, что я хотел донести до тебя, это то, что ты сногсшибательно красива.
  - Аврора, Никита - брат Филиппа.
  И как это я сразу не допетрила? Те же скулы, огненные волосы, улыбка. Наш с Нелли ровесник, моего роста, но не весовой категории - он был худым, как я, но мышечным худым, если вы понимаете, что я имею в виду. По рукам змеились упрямые вены, мышцы перекатывались.
  Я схватила Никиту за руку и энергично встряхнула:
  - Поздравляю с таким грандиозным родством! Повезло нам с братьями, а, Ник? Как судачится между умными людьми: в семье не без...
  - Рори, не надо, пожалуйста.
  Было жгучее желание наорать на Нелли за это.
  Но парень, кажется, понял специфику моего юмора: улыбнувшись, он сжал в ответ мою руку. Не имей происходящее давящего, мрачного подтекста, я бы непременно какое-то время постояла бы вот так. Ей-богу, вокруг одни оптимисты, скоро от оптимизма мне придется делать вакцинацию.
  - Мы как раз к Филиппу, - сказала Нелли, ее взгляд метался с меня на парня и обратно. Никак ожидала, что с минуты на минуту между нами пробежит... нет, не искра, а тумак-другой. Впрочем, справедливости ради стоит отметить, Никите действительно не мешало бы подправить его необычайную фотогеничность, но для этого у него вся жизнь впереди - она подправит все.
  - Теперь можно отпустить мою руку, - сказала я.
  Что Никита и сделал. И, повернувшись к Нелли, заметил:
  - У Филиппа какая-то встреча.
  Нелли заметно занервничала.
  Если это означает, что придется ждать, я прямо сейчас начинаю свирепствовать.
  - Пупсики, да какая разница? Видишь ли, Никитка-конфетка, у нас к Филиппу есть душещипательный разговор, что куда важнее даже самой важной встречи, - я хлопнула парня по плечу. Наверно, сильнее, чем полагалось. Наверно, не стоило. Наверно, мне просто отыграться хотелось. - Чертовски приятно было познакомиться. - Следующее было правдой: - Береги гитару.
  Нелли потрепала парня по рыжим волосам.
  Когда мы отошли от Никиты на остаточное расстояние, чтобы не быть услышанными, Нелли спросила:
  - Зачем ты так?
  Нам вслед катилась, накатывала волнами на льдины столешниц, мелодия. Будто за нами вмиг разлилось целое море.
  Я не ответила. Я думала о море. На самом ли деле оно такое соленое, как говорят? Было ли вообще когда-то соленым?
  Дверца с надписью 'Служебное' спряталась возле барной стойки, наполовину скрытая гигантской драценой. Звуки, как волны, накатывали на закрывшуюся за нами дверь, и схлестывали обратно, в полумрак зала.
  Коридор был выстлан золотистым ковром. Нелли остановилась напротив белой двери с ручкой из серебристого металла.
  - Помолимся перед вратами Рая? - предложила я.
  И, не дожидаясь разрешения, толкнула дверь и ввалилась в комнату.
  - Рори!
  Но - поздно.
  Я стояла на берегу. О ноги плескалась окрашенная в нежно-коралловый вода. Водная гладь скатывалась за горизонт, где сливалась с небом. Солнце было красным глазом, который заволакивал вечерний сон. По левую руку, далеко-далеко, протянулась стена зелени. Целостность берега нарушали озерца, в которых, как в гнездах, ворочалась темная вода. На берегу, в метрах шести от меня, стоял массивный письменный стол с зеленой драпировкой, и два кожаных кресла с высокими спинками. В одном кресле - Филипп, с забившейся при моем появлении жилкой на виске. Во втором - мужчина в подбитом рыжим мехом пальто. Мужчина в меховом пальто повернул голову на звук моего голоса.
  - Гм... кофе? - больно ткнув меня кулачком меж лопаток, выглянула из-за моей спины Нелли. Похоже, кто-то готов рвать и метать, и мое нетерпение влетит мне в копеечку.
  На 'кофе' девушка икнула. Она таращилась на мужчину в пальто. Так рассматривают обложки глянцевых изданий. Хотелось пнуть ее в бок, лишь бы она перестала так бессовестно смотреть. Конечно, посмотреть было на что, но я предпочла удивляться иному.
  - Твою мать так-растак!
  По идеи мне следовало бы прикусить язык, об этом свидетельствовали проступившие на щеках Филиппа желваки. Но куда там мне? Я округлила глаза. Зачем превращать кабинет в светодиодную панораму? Естественно, здесь были стены, как иначе? Активное покрытие чумой проволоклось по всей комнате. Зрелище вытягивало дыхание.
  - Ли, что-то случилось? - спросил Филипп.
  - Ли? - Я на пятках развернулась к черноволосой девушке. Подруга смерила меня взглядом 'или ты сию же минуту не закроешь рот на замок, или ты не жилец'. Можно подумать, я испугалась. - Это он так сокращает твое красивое имя? Ли?!
  Адресованная мужчинам, Нелли вспыхнула улыбкой, после чего болезненно ущипнула меня за руку и потянула в коридор. Ну тут с кресла поднялся Филипп. Желваки бугрили щеки, он смастерил на губах нечто вроде извиняющейся ухмылки и протянул мужчине в экстравагантном пальто руку. Мужчина, впрочем, при этом с кресла не встал. Последовало рукопожатие. Нелли напряглась и застыла, но руку мою не выпустила.
  - Надеюсь, я удовлетворил твое любопытство, - обратился Филипп к гостю.
  Последние всполохи зари плясали на моих белых запястьях розовеющей лихорадкой. Из стены растительности не доносилось ни звука, тень ползла из-под крон деревьев. Над коралловой водой, высоко в темнеющем небе, парила чайка. Великолепное светодиодное шоу.
  - Да как сказать, - незнакомец в меховом пальто пожал плечами. - В голове у тебя как был, так и остался полный сумбур.
  - Извини, Георг, ничем не могу помочь.
  Тогда незнакомец наклонился к Филиппу и заговорщицки заметил:
  - Ой, братан, расстраиваешь ты меня. Чувствую, когда-нибудь за все эти твои 'извини' тебе вырвут ноги.
  Рыжеволосый владелец 'Сада Любви' даже не поморщился:
  - Это что, угроза?
  - Скорее, наблюдение.
  Где-то тикали часы - словно песчинки падали. Заря сползала за горизонт. Небо засыпало. Становилось темно и неуютно. Вдалеке хрустнула ветка, и стая попугаев, раскатисто хлопая крыльями, взмыла в гаснущее небо. Я не решалась нарушить тишину, потому что в данном случае тишина принадлежала не мне.
  Филипп тихонько выругался.
  Что происходит между этими двумя?
  Георг зарычал и - нет, не встал - всплыл над креслом одним текучим бескостным движением; заметающее пол меховое пальто обволокло ноги. Зверолюд? Рычание было блестяще исполнено.
  - У тебя, братан, поистине тонкая душевная организация. - Георг стал отходить, не спуская с Филиппа глаз. - Со мной, со мной... Где же ему еще быть?
  Я слушала грохочущую, как набат, песнь песка в часах. Слушала коралловое море, хлопанье крыльев потревоженных попугаев, волны, то и дело накатывающие на мои ноги, проглатывающие их на мгновение, и откатывающие обратно, в пучину. Разучилась дышать. Скользнула взглядом по лицу Филиппа. Уголки глаз рыжеволосого сжались, и Филипп внезапно захохотал. Захохотал в одну глотку с Георгом.
  - Все равно ты козел, - хохоча, заметил Филипп.
  - Ты тоже, братан.
  - Дай пять!
  Они ударили в ладоши.
  Этот черноволосый - кто он? То, как он позиционирует себя с владельцем 'Сада Любви'... Так ведут себя с теми, кого вы хорошо знаете. Либо у вас за спиной соответственный статус, позволяющий с любым человеком, будь он хоть самым эпатажным и озлобленным во всей столице, вести себя фривольно.
  И тут, все еще хохоча, Георг развернулся к нам с Нелли.
  На один удар сердца я разучилась дышать.
  Под меховым пальто была белоснежная рубашка, расстегнутая на груди. На ногах - черные джинсы, заправленными в кожаные сапоги на пряжках. Черные, как смоль, волосы разметались по широким плечам. Лицо насмешливое, остроскулое, с тонкогубым подвижным ртом. А глаза... обыкновенные карие глаза с человеческими зрачками. Я нахмурилась, поскольку была больше, чем полностью была уверена, что передо зверолюд.
  Георг сосредоточил все свое внимание на мне. Шагая по светодиодному песку, направился ко мне. Я отшатнулась - мне показалось, он и не думает останавливаться. Он наплывал на меня, словно далекая гроза; то, что осталось от его широченной улыбки, клубилось вокруг меня персиковым маревом. Хотела попросить его перестать играть на публику, или как там это называется у видных мужчин, но во рту пересохло.
  Георг замер в нескольких шагах от меня, скуластое лицо осветилось ухмылкой, которую я незамедлительно записала как камень в мой огород. В следующую минуту его губы коснулись тыльной стороны моей ладони. Я почувствовала, как щеки заливает жар. Черт, и ничего такого я не делала, чтобы краснеть!
  - Ой ладно, ладно, не наезжай давай, - процедила я угрюмо. - А то я сейчас как наеду - мало не покажется.
  И тут произошло немыслимое: потеряв ко мне интерес, Георг молча отвернулся! Я вспыхнула пуще прежнего, униженная, разозленная и раздосадованная одновременно. Этот скользкий мутный проститут и глазом не моргнул! Либо этот треклятый нимб из белых волос на моей тыквы сбрасывает очки моей крутости, либо Георг - тертый тип.
  Мы толком не перекинулись и словом, а я уже воспылала к Георгу неприязнью.
  Тем временем, черноволосый замер напротив Нелли. Оба были одинакового роста, хотя на девушке не было каблуков. Как вам такое: издевательская насмешка, с которой черноволосый смотрел на меня, в мгновение ока испарилась. Выражение лица Георга было таким же, с каким Нелли встретила меня. Как это называется? Ну, противоположное от 'неприязни'.
  Стала бы я такой, как Нелли, если бы четыре года назад, в тот теплый весенний вечер, уехала вместе с ней? Покорять столицу. Строить свою лестницу в небо. Стала бы Аврора Востокова такой, как Нелли, - открытой, отзывчивой, тянущейся к людям, а не отталкивающей их? Не знаю.
  - Как поживаешь, сорвиголова? Соскучилась по мне?
  - Милый-милый Георг!
  Нелли залезла в объятия Георга и свернулась кошкой на его груди. Ни с того ни с сего черноволосый стал улыбаться совсем как мальчишка.
  - Пригласишь как-нибудь на выступление?
  - Тебе всегда рады в 'Саду Любви', - растаяла Нелли.
  - Давай иди уже, - буркнул Филипп.
  Поцеловав Нелли в светлый лоб, в переносицу, в уголок рта, Георг покинул комнату, тихо претворив за собой дверь. На прощание не удостоил меня и взглядом. Беги, беги, кролик, беги. Кто бы ни был этот высокомерный хрен, а наши дороги вряд ли еще пересекутся.
  Разорванная было иллюзия вновь обрела целостность. По правде говоря, я бы многое отдала, чтобы поговорить с Филиппом где угодно, только не здесь. Все это было ненастоящим. Ощущение, будто тебя с потрохами запихнули в телевизор, и ты стал звездой собственной телепрограммы - такой же ненастоящий, гаснущий.
  Нам с детства внушают, что нам не стать рок-звездами, творцами, моделями, частью светского прайда. Но, став взрослыми, мы можем вывернуть карманы и купить иллюзию. И, замкнувшись в своем мирке, стать кем угодно, но только не собой.
  Повиливая бедрами, красотка Нелли подошла к Филиппу. Поддев овальным ноготком цепочку на шее мужчины, Нелли уткнулась лицом в его грудь. Филипп обнял ее. Эта троица трое, то бишь Филипп, Георг и Нелли, должно быть, хорошо знали друг друга; дружба или что-то вроде того, а иначе стала бы сейчас эта сладкая парочка столь непринужденно ворковать? Выпады Филиппа по отношению к Георгу носили саркастический характер. Вывод: постигнуть нюансы чужих отношений - сломать шею на первом же повороте. Это как если тебя забрасывают в середину фильма.
  Я была лишней на этом празднике жизни.
  - Филипп, нам надо поговорить, - громко сказала я. - Нелли, ну же, не будь заразой! Оставь его в покое, иначе он не сообразит, чего я хочу от него. Нет, не так: не сообразит, чего я не хочу, чтобы он хотел от меня.
  - Прости, - девушка отстранилась от Филиппа и заглянула ему в глаза: - Аврора хочет тебе кое-что сказать.
  Рука Филиппа лежала на прогнувшейся спине Нелли; на руке не хватало двух пальцев. На руке - пальцев, во взгляде - того, кто услышал бы меня.
  Внезапно я обнаружила, что рассматриваю свои запястья. Их пересекали магистрали синих вен, кожа была тонкой, белой, казалось, одно прикосновения - и она разлезется как старый замусоленный хлопок на лице тряпичной куклы... Сделав глубокий вдох, я произнесла на одном дыхании:
  - Мне нужно время, ориентировочно пара дней, чтобы попытаться найти Виктора, поговорить с ним, привести в чувство...
  Отреагировал Филипп так, как я и ожидала - весь подобрался, напрягся и безапелляционно отрубил:
  - Невозможно!
  - Ни в какие ворота, блин! - заорала я. Настраивалась на спокойную беседу, и вот вам, нате, гребаная истеричка проснулась. - Я не ваша собственность! Какого, прошу прощения, хрена вы вдруг указываете, что я могу делать, а что не могу? К вашему сведению, Филипп, чувак, я привыкла решать сама, что для меня лучше, а чего лучше сторониться. Вы, между прочим, во втором списке.
  - Мне действительно жаль, что я не оставил вам выбора...
  - Вам должно быть стыдно, - кивнула я, складывая руки на груди.
  - Но опасность, которой вы подвергаетесь в случае этой вылазки...
  - Да-да, я в теме. Крысиная нора, одна мстительная кошелка с садистскими наклонностями и все такое. Бла-бла-бла. А теперь слушайте сюда: вам не спутать мои планы своей паранойей. Я в Пороге, чтобы найти брата. И я не сойду с намеченного пути. Возможно, через пару дней этот выбившийся из рук негодяй благополучно образумится. Разумеется, после того, как я наваляю ему подзатыльников. И тогда вы спишите за ненадобностью это свое шаманство, это дерьмовое вуду - так или иначе, я не хочу знать, что вы там наворотили. И сможете сделать мне ручкой. Имейте в виду: если вы сейчас встанете у меня на пути, я затаю на вас черную злобу, стану вашей непрекращающейся головной болью. Поверьте, вы не хотите иметь Аврору Востокову в такой роли.
  Филипп смотрел на меня крайне неутешительным взглядом: то ли жалеет, то ли мысленно вскидывает двустволку и сносит мне пол головы.
  - Это необратимое действие, - пробормотал он. - Я не смогу ничего списать за ненадобностью...
  Возникло дикое желание со свистом покрутить пальцем у виска. Вместо это я спросила:
  - Что вы там бормочите?
  - Аврора, вы не знаете, на что уговариваете меня. Без моего покровительства Глафира захочет прибрать вас к кругам. Где ваш инстинкт самосохранения?
  - Послушайте, если бы его не было, я бы в две глотки уплетала те мясные пироги на моем бывшем месте работы, в фаст-фуде. Вам меня не переубедить.
  - Тогда иди, - сказал Филипп.
  - Чего? Чего вы сказали?
  - Иди, ищи брата.
  И в его глазах-изумрудах я увидела смирение, обреченность. Черт.
  - Единственное, - продолжал Филипп, прикрывая глаза, - тебе нужен телохранитель и крепкий сон. Пойдешь ты такой консенсус? Я тебя отпускаю, взамен ты высыпаешься и берешь с собой одного из моих доверенных людей.
  Меня подбивали нацепить балласт и в течении ближайших часов восьми пускать слюни в подушку. Нежиться в теплой кружевной постельке, пока мой брат на чертовых куличках, а мне в телохранители, не исключено, собирают зверолюда с фараонской бородкой - Яна.
  Телохранитель и сон.
  Нет-нет, ребята, дудки.
  - Заметано, - соврала я.
  - И - пожалуйста, не дай себя укокошить.
  Я шутливо отдала честь - двумя пальцами коснулась виска и отправила их по дуге в сторону Филиппа.
  Я наблюдала за тем, как владелец 'Сада Любви' отключает светодиодную панораму, как гаснет водная гладь под загорающимся точечным освещением. Как достает мой рюкзак и куртку из платяного шкафа - из пасти старого деревянного монстра ростом с того парня, которого я видела на вокзале. Активное покрытие паразитировало на всем, кроме массивного стола с орнаментом из виноградных лоз по боками, и кожаных кресел. Филипп знал, какого эффекта хотел в итоге добиться. Его он и добился. Я заново осматривалась, сжимая в руках лямку ранца. Глядя по сторонам, я никак не могла решить, что все-таки краше: панорама кораллового моря и сумеречного неба на ним, или же то, что скрывалось по ней. Здесь преобладали три цвета: малахитовый, а так же вкрапления фиолетового, смородинного и черничного.
  Филипп притянул к себе Нелли, как если бы пытался защитить ее от видимого только ему чудовища. Возможно, так и было. Возможно также, что этим чудовищем была я.
  - Ли, как думаешь, она... она понимает, что изменения необратимы? - коснувшись губами уха девушки, спросил Филипп.
  - Да, но ей нужно время смириться.
  Смириться.
  У нас с Филиппом одинаковые глаза. Одна боль на двоих.
  Когда Филиппа убьют, умру и я. Потому что мы теперь связаны прочнее, чем кровные родственники. Гораздо прочнее. Достаточно весомая причина, чтобы остаться и не искать приключений на свою... наши задницы. Сама по себе эта связь уже способна остановить Виктора. Он не сделает мне больно, следовательно - Филиппу. Я могла остаться в 'Саду Любви'. Могла просто остаться ждать.
  Да, могла бы. Но не стану.
  Я найду Виктора.
  - Как думаешь, я правильно поступаю, отпуская ее?
  - Ее не удержать силой. Как и зарю, как и снежную бурю, Аврору не удержать силой.
  Филипп закрыл глаза и кивнул.
  Я закрыла глаза и вздохнула с облегчением.
  
  
  Глава 9
  
  Я сказала, что хочу забрать из ванных покоев, будь они сто раз неладны, оставшиеся там вещи и под этим предлогом слиняла. Ненавижу прощания; если я прочувствую момент прощания, то гарантированно распущу нюни.
  - Куда летим? Где пожар?
  Я замедлила шаг и посмотрела на Никиту. И ухмыльнулась так, будто эта ухмылка предназначалась не парню, а страху, сидящими глубоко во мне. Жутковатая по всем статьям ухмылка.
  - Спешу припудрить пятак, помнишь такое?
  - Разговор состоялся?
  Я прикинула: не исключено, что Ник не в курсе всего этого водевиля, всего этого бразильского мыла. А что, если незнание - сила? Что, если я сейчас смотрю на самого настоящего счастливчика?
  - Будь уверен.
  - Надеюсь, в ближайшее время ты не собираешься пропадать? Я устрою тебе экскурсию по 'Саду Любви'. Ты уже придумала себе сценический образ? А псевдоним? Как на счет Вечерней Зари?
  Черт. Таки не курсе. Думает, я новый кадр в 'Саду', очередная раздевалка в стрип-храме. Блаженное неведение.
  - Клёво. Вечерняя Заря звучит клёво. - Я подняла руки с оттопыренными большими пальцами.
  Я уже было вновь легла на курс, когда рыжеволосый паренек, перебирая струны, окликнул меня:
  - Георг сказал, что ты лакомый кусочек.
  Этот мутный проститут в меховом пальто. Этот господин Целую-в-ручку.
  Я сжала руки в кулаки и рванула прочь. Миновала темный коридор, соединяющий изумрудное сердце 'Сада Любви' с центральным клапаном, через который в сердце с наступлением темноты хлещут деньги, кураж и смех; высвечивающая конструкция была отключена, и я, словно в зеркале, наблюдала свое крадущееся отражение.
  'Убирайся к чертовой матери, ты, немочь белобрысая!' - любил драть глотку мой дядя перед каждой выволочкой. Признаться, 'немочь белобрысая' было единственным, в чем я могла с ним согласиться. Бледная немочь. Худющая, высокая, сутулая от воинства терзающих ее эмоций. А волосы белые-белые, как снег на картинках, как чистый лист бумаги. Рождающаяся под прикосновением Ника мелодия бежала вслед за мной, терлась о мои бока, просила вернуться. Но я упрямо шла дальше, и мелодия становилась все тише и тише...
  Я вышла в проулок, под серый свет, какой скорее застрял между днем и ночью, чем соответствует определенному времени суток. Но я-то знала, что к чему.
  Прошла ночь.
  В Пороге светало.
  Мой первый рассвет в столице.
  Проулок был пустынен, но вдалеке гудела дорога. Столица никогда не спит. Вывеска 'Сада Любви', в том числе крест и некогда горячие, неоновые девочки, - все сливалось с кирпичной стеной; мусор, окурки, стекло устилали асфальт. Бездомный с подозрительно мохнатыми щеками свернулся калачиком под дальней стеной.
  Накинув куртку и устраивая поудобнее ранец на спине, я направилась к искусственной клумбе.
  - Ну наконец-то! Заждался уж я Вашего Сиятельства.
  Я подскочила на месте, автоматически принимая боевую стойку, стала шарить взглядом по проулку.
  А потом увидела его.
  Георг стоял у дальней стены, привалившись плечом к кирпичной кладке, укутанный предрассветными тенями, будто вуалью. Его лицо было обращено в мою сторону. Глаза отражали свет, были большими белыми монетками. Стена за ним, будто мясной пирог паразитами, кишела граффити, обличающими правящую верхушку во всех мыслимых и немыслимых грехах, вплоть до распланированного убийства нашего предыдущего Президента. Меховое пальто Георг запахнул, рыжий мех на черном фоне походил на языки пламени в ночи.
  Чего бы он ни хотел от меня, какие бы цели не преследовал, карауля меня в предрассветном холоде, кутаясь в пальто, плевать я хотела на это с высокой колокольни.
  - Что-то потеряла?
  - Не твое дело, - отрезала я, разжимая кулаки.
  Наклонившись, я в плохо скрываемой спешке начала ощупывать цветник. Просто хотела как можно быстрее забрать свое и уйти.
  - Не боишься так отвечать?
  - Ни фига! - гаркнула я, чтобы свести эту вынужденную беседу к минимуму.
  Пистолет лег в руку - холодный, тяжелый, по телу прокатилась волна облегчения. Значит, таки повезло. Везение и я вновь спим в одной кровати? Скинув ранец, я сунула внутрь пистолет.
  - Это что, оружие? - Георг рассмеялся.
  Я сжала зубы. Мой дядя любил свой 'дерринджер' как жену, которой у него никогда не было. Иногда, по пьяни, он доставал его и со своим закадычным приятелем Художником (Художник, потому что каждый вечер он систематически превращал лицо своей жены в абстрактное багрово-зелено-желтое полотнище), таким же свирепым сукиным сыном, как и он сам, шел отстреливать бродячих собак и кошек. Когда цыплята из Общества защиты животных однажды пришли к нам домой, дядя выкатился в коридор, попутно закатывая рукава, оголяя огромные мускулистые руки с тянущимися по ним жилами, и ревел: 'Я не потерплю нищих духом скотов в моем доме! Аврора, где мое средство от всех болезней?' Разумеется, 'под средством от всех болезней' он подразумевал 'дерринджер'. Он считал, что местные своры псов являются разносчиками всякой заразы, в том числе бешенства. К тому же, когда один из его приятелей слег со всеми признаками бешенства, дядя и Художник и вовсе возомнили из себя ковбоев сраных, спасителей всего нашего микрорайона. Я-то догадываюсь, что бешенство его друг-извращенец подхватил от своей последней пассии - той, что с мохнатыми ушами и когтистыми пальцами; прежде чем пойти прошвырнуться по барам, он с ней заглядывал к нам фаст-фуд хряпнуть мясного пирога, поэтому я в теме.
  В общем, зря Георг смеется - он просто не знает всего послужного списка этого пистолета: в кого он только не смотрел, в чьем рту только не был... Естественно, сейчас масса пукалок поновее 'дерринджера'. Но на некоторые вещицы есть спрос даже спустя десятилетия. И обусловлено это человеческим фактором, привычкой. Привычка - наше второе 'я'.
  - Я говорю - не твое дело, - повторила я, застегивая молнию на ранце.
  Я услышала шорох, будто от кружащих в пыльном смерче листьев. Но где взяться паршивым сухим листьям в переулке Порога? Тут и деревьев-то нет. Обернувшись, я вскрикнула. Георг стоял в метре от меня, волосы только-только опустились ему на плечи. Во рту пересохло, сердцебиение застряло в глотке. Еще один фокусник, еще одна порция салонных фокусов на мою бедную головушку.
  - Не надо, - шепнул Георг, обдавая меня разгоряченным дыханием, - не надо испытывать мое терпение. Оно не бесконечно.
  Чувствуя, как расширяются мои глаза, я выдохнула:
  - Я не боюсь тебя. И знаешь почему? Я видела тебя с Нелли. Нелли разбирается в людях.
  С ухмылкой, от которой хладнокровные люди с воем стали бы карабкаться на деревья, Георг сказал:
  - Ты знаешь Нелли.
  - Мы обе из Аскании, жили в одном дворе, ходили в одну школу... - я запнулась. Серьезно, Востокова, ты собралась откровенничать с этим незнакомцем? Я нахохлилась и угрюмо спросила: - А ты откуда ее знаешь?
  - У меня широкий круг знакомств. Я знаю пол Порога, но тебя, белокурая девочка, вижу впервые. К твоему сведению, Филипп тоже разбирается в людях и отнюдь не всех подпускает к себе. Лишь определенную категорию... - черноволосый окинул меня таким взглядом, что сразу стало понятно, что уж кто-кто, а я как нельзя лучше подхожу под эту категорию, - людей, - закончил он и ухмыльнулся с хорошо рассчитанной издевкой.
  - Определенная категория людей, значит. Слушай, меня время поджимает, пора падать в нору вслед за белым кроликом, просекаешь расклад? Надеюсь, это все, о чем ты хотел поболтать. Тик-так, - я постучала ноготком по запястью.
  - Дай подумать, - Георг приосанился, поглаживая острый подбородок, устремив взгляд туда, где по задумке Всевышнего должен быть небосвод, но по вине мэра Порога не видный за хаотичным переплетением переходов, балконов, террас. Тусклый свет цвета детского недоразумения с почти различимым жирным плеском вливался в проулок откуда-то сбоку. Я не знала и знать не хотела Георга, но могла поспорить на что угодно, что он сейчас выделывается. - Нет, не всё.
  Не успела я и глазом моргнуть, как черноволосый сгреб меня за плечи, и внимательно вгляделся мне в лицо. Я опешила настолько, что даже не попыталась вдвинуть колено ему в пах.
  - А где же твои манеры? - У меня перехватило дыхание.
  - Не будьте придирчивой. - Он смотрел на меня долгим взглядом.
  - Эй, полегче! Ты смотришь на меня так, будто хочешь меня съесть. Бабушка, бабушка, зачем тебе такие большие глаза?
  Достаточно долгим, чтобы пробудить во мне глупость.
  - Без 'будто', - произнес Георг, проигнорировав бесценную реплику из детской сказочки.
  'Лакомый кусочек' - так, кажется, он сказал Никите? Меня словно окатили ледяной водой.
  Мой голос прозвучал вполне убедительно:
  - Для полноты образа тебе не хватает чепчика.
  Плюс я заслужила честным старанием. 'Оскара', впрочем, мне не видать, как собственных ушей.
  Этот Георг. Этот мерзавец встряхнул меня, будто тот шарик со снежной панорамой Порога внутри. Как если бы хотел убедиться, что я настоящая, что не взметнуть в воздух снежным облаком.
  - Кто бы мог подумать! - зацокал он языком, придирчиво осматривая меня. - Самородок из навозной кучи.
  И деланно заботливо струсил невидимые пылинки с моей куртки.
  - Сам ты навозная куча! - рявкнула я. От мужчины веяло табаком и, не меняя интонации, я добавила: - Угостишь сигаретой?
  - Тебе же, наверное, и шестнадцати нет, белокурая девочка. Куда тебе курить? Пагубные привычки, приобретенные в столь трепетном возрасте, со временем сделают из твоего гладкого личика дряблую задницу.
  - Знаешь, а ты бы спелся с Боснаком, нашим учителем биологии. Помнится, он, брызжа слюной, шипел, что я умру от рака ротовой полости или, что еще хуже, от скуки, если так и буду продолжать баловаться раковой палочкой. А сам, мудозвон, сел на загробный экспресс из-за какой-то малюсенькой рыбной косточки, застрявшей в его дыхательном горле во время семейного обеда. По-моему, ему никто и не попытался помочь - он был настоящим тираном и психопатом и...
  Я захлопнула пасть, не договорив - Георг внимательно слушал. Нет, это куда хуже саранчи и лягушек в кубках с вином! Поскольку Георг слушал и запоминал, понимаете? Он не притворялся, что слушает, не глазел по сторонам - он действительно слушал. И ему было интересно слушать старушку Востокову!
  Черт подери.
  - Прошу, Ваше Сиятельство, продолжайте, - черноволосый выудил пачку сигарет их кармана. - Белокурая девочка, ты щебечешь совсем как райская птичка.
  'Ваше Сиятельство' и 'белокурая девочка' - сарказм чистой воды. Но я старательно напомнила себе о недавнем стремительном и практически бесшумном финте Георга - в одну секунду он у дальней стены, привалился к ней совсем как ковбой гребаный Мальборо, а в следующую - возле меня. Люди так не умеют.
  Я молча взяла пачку, вытрусила сигарету и сунула ее в уголок рта, Георг щелкнул зажигалкой и подкурил мне. Вдохнув дым поглубже, я сделала шаг назад, ступив прямехонько в клумбу. Я лихорадочно прикидывала в уме, как бы оторваться от этого мутного проститута.
  Георг тоже закурил. Стоял, с практически непристойным любопытством разглядывая меня, тлеющая сигарету между средним и указательным пальцами левой руки, сама рука слегла отведена в сторону, чтобы дым не попадал в глаза. Ткнув в мою сторону рукой с сигаретой, спросил:
  - Когда приехала в Порог?
  Его осанка, взгляд, интонация - все предупреждало о том, что лучше уж мне впредь отвечать на задаваемые им вопросы. Так он быстрее заскучает.
  - Вчера вечером.
  Вчера... А, кажется, с тех пор, как иссиня-черный василиск-поезд зашипел, тормозя у платформы центрального вокзала столицы, прошла целая вечность.
  Георг щелкнул пальцами:
  - Из Аскании, говоришь. Что, приехала покорять столицу? Нет-нет, белокурая девочка, скорее, столица покорит тебя, чем ты ее. Причем, покорит еще быстрее, если ты сию минуту не осознаешь щекотливость положения, в котором оказалась.
  К чертям собачьим всю эту чушь о покорении столицы. Многие приезжают в Порог в поисках славы, денег, любви. Мне же нужен был только мой брат. И немного свободного пространства, чтобы вдохнуть. Я хотела остаться наедине со своими мыслями, Георг же всячески оттягивал этот момент.
  Хлопая глазами, я молчала.
  - Не может быть! Тебя что, никто не просветил? Филипп, Нелли? Нет? Ах, детка, детка, ты непременно разозлишься, узнав правду, - покачал он головой.
  Прикрыв глаза, Георг с блаженством затянулся. Так ведут себя только актеры погорелого театра - выдерживают эффектные паузы, томят ожиданием, волей-неволей подхлестывают интерес собеседника. Это равносильно тому, когда на радио на середине обрывают песню, и гремят барабанные оды рекламы.
  И вот ты стоишь, смотришь на этого наглеца в полуприталенном черном пальто, с языками рыжего меха, лижущими светлую кожу, с рассыпанными по плечам волосами. Стоишь и разрываешься между двумя поползновениями: бежать, взяв низкий старт, либо выслушать его до конца.
  - Я задам тебе всего один вопрос, - черноволосый бросил окурок на асфальт и подкурил новую сигарету, - кто ты?
  Аврора Востокова, официантка. Я так и ответила, ей-богу, сказала, что официантка. Или ему нужны мои школьные аттестаты или справки из больницы, куда я то и дело попадала в силу обстоятельств по имени Валентин, а также из-за извечных волнений и юных буйных нравов в шайках Аскании?
  Откуда-то сверху свалилось оглушительное шипение - монорельсовый поезд, невидимый из-за нагромождения надстроек, пронесся над нашими головами, сея лихорадочный белый свет, превращая мои волосы во взбитые сливки, образовавшие нечто вроде облака вокруг моей черепушки.
  - Ты неправильно начала. Начать тебе следовало с того, что ты не человек.
  В мареве от проработавших ночь напролет промышленных предприятий вспыхнул алый кончик сигареты - Георг струсил пепел мне на кеды.
  Все, с меня хватит этого гнусного дерьма.
  Поправив ранец, я размашисто зашагала прочь из переулка - к далекому просвету между зданиями, где гудела дорога. Я прошла мимо ползающей люминесцирующей надписи: 'ЯЙЦА МЕХАНИЧЕСКОГО ИИСУСА. ДА СТАНЕТ ЛИЧИНКА МУХОЙ!' Может, наоборот: муха личинкой? У меня всегда вызывали глубокое отвращение наносемьи.
  - Только не говори мне, Аврора Востокова, что считаешь себя человеком!
  Да-а, этот маньяк по пятам шел за мной, я слышала шорох подошв его сапог. Я ускорила шаг, а он - нет, словно знал, что рано или поздно я остановлюсь. Чтобы выслушать еще одну порцию его самодовольного бреда. Чтобы расстроиться еще больше. Чтобы рассвирепеть и врезать ему, как он того заслуживает.
  Я сплюнула и сунула сигарету в угол рта. Меня не обходит, какие у этого мехового парня отношения с Нелли или с Филиппом. Я не знаю Георга, не знаю, чего от него ожидать, следовательно, чаепития не будет. Точка. Что вообще можно ожидать от того, кто ставит под сомнение твою принадлежность к роду человеческому? Может, самое время задуматься о мерах осторожности? Как тогда, на пути с вокзала. Я чертовски пожалела, что сунула 'дерринджер' в ранец.
  - Что значит 'считаешь себя человеком'? - бросила я через плечо.
  - А, думаешь, почему ты заинтересовала меня? Своими ногами от ушей, смазливой мордашкой? Заблуждаетесь, Ваше Сиятельство. В Пороге есть куда более привлекательные девочки, к тому же, благовоспитанные и послушные. Я обратил на тебя внимание еще там, в кабинете Фила. Твои глаза... ты бы ни была столь интересно, если бы не твои глаза.
  Интересными могут быть зубастые кролики-альбиносы, людоеды, проститутки, колдуны вуду, проповедники веры в Механического Иисуса, тролли-педофилы. Откуда мне знать, какого рода интерес он имеет в виду?
  - Мои глаза. Что с ними не так?
  - Притормози, и мы поговорим.
  Я продолжала размашисто шагать к гудящей, сигналящей, грохочущей полосе света, и корить себя за это. Потому что мне давно пора было бежать.
  Я же сказала: чаепития не будет.
  Кусая губы, стискивая в кулаках лямки ранца, я выкатилась на запруженную улицу. Шум, вмиг грянувший со всех сторон, заглушил шаги Георга. Да что там шаги - он заглушил мои мысли!
  Еще толком не рассвело, а Порог, точно огромная многоголовая гидра, шевелился в море из света, выхлопных газов, треска рекламы. Гидра, которая проглатывает слабых, неприспособленных, праведных.
  Я брела вдоль непрерывного хребта зданий, уходящего высоко в буро-серое небо - так высоко, что, если вглядываться, шея болеть начинает. Шквальный порыв ветра туго натянул мои волосы, после чего хлестко швырнул их мне в лицо. Реклама и иллюминация электрическими ключами били отовсюду. С неба, просачиваясь сквозь громадины зазывающих, как сирены, голограмм, косо летела какая-то мокрая дрянь. Хотела ли я знать, что это была за дрянь? Ни в коем случае. Я плотнее запахнула куртку. Звуки наваливались отовсюду, погребали под собой. Ранние (поздние?) прохожие перегоняли, задевали плечом. Привет, привет... Как поживаете? Какой-то цаплеподобный тип в акриловом цветастом свитере сплюнул мне под ноги.
  Щелчком выбросив окурок, который улетел в сторону решеток канализации с брызгами искр, я пошарила в кармане в поиске перчатки. Натянув перчатку на кисть, я запросила 'море грез'. Секунду спустя всплыло 'ноль совпадений'.
  - Дерьмо, - пробормотала я, чувствуя, как темнеет в глазах. Я бы непременно остановилась, чтобы перевести дыхание, если бы меня не преследовал Георг. Георг со своей правдой. Верите или нет, но я чувствовала его взгляд, сверлящий меня между лопаток. Я обернулась, но его не увидела.
  Женщина выросла передо мной так неожиданно, что секунды, которая оставалась до нашего с ней столкновения, оказалось недостаточно, чтобы понять, что это всего-навсего паршивая голограмма. Как только начинаешь понимать, что летишь - обязательно свалишься.
  Я отшатнулась и налетела на кого-то. В следующий миг чьи-то руки грубо оттолкнули меня, и я упала на асфальт, сквозь воркующую о какой-то косметической ерунде цыпочку. Благо, на мне была куртка, иначе я бы содрала себе локти и живот. Перекатившись на бок, я смотрела на тянущиеся ко мне покрытые гладким коричневым мехом руки - огромные мокрые руки с огромными мокрыми ладонями. Под смех длинноногой голограммы меня сгребли за отвороты куртки и не слишком бережно поставили на ноги. Гигантская, как плафон, морда, придвинулась впритык к моему лицу.
  - Ты пролила всю 'Ам-Незию'! - возмущенно запыхтел зверолюд; от сахара, угадывающийся в его дыхании, зачесалось в носу. А еще от здоровяка несло потом - кислым, бьющим по ноздрям, вызывающим дурноту потом старого самца.
  Суть ведь толком не меняется. Меняются декорации и трупа актеров, а суть та же - унизь глупого, ударь слабого. Прогресс - въедливое, развращающее умы слово. Прогрессом, к примеру, считают то, что отныне тело перестало быть храмом, садом любви, как хотите. А стало свалкой, фермой, где прорастают ядовитые зерна, где личинки становятся мухами. Каковы же наши ошибки? Вместо того, чтобы вкладывать силы в накопление базы знаний и опыта, с чего, собственного говоря, и брали начало все великие дела, мы вкладываем силы в бренных себя - в свалку ненужной информации, таблеток, религий. Когда на вас проливает 'Ам-Незию' кто-то слабее вас, вы обязательно вцепитесь в него и попытаетесь вытрясти душу. Плевать на физическое неравенство. Вы же свое собственное творение, своя лучшая фантазия, свое единственное увлечение. И вы, разумеется, захотите продемонстрировать Великолепного Себя любому, кто, пусть и на секунду, собьет вас, планету Великолепного Себя, с орбиты. Забудьте о том, что когда-то были человеком. Забудьте о своих праотцах, о своем прошлом, о том, что любая газировка - сладкий яд. Убивайте за банку разлитой 'Ам-Незии'. Тогда, когда декорации становятся информационной строкой, ползущей по черному широкому лицу пропасти, вы возвышаетесь еще больше.
  Глядя в гигантскую, как плафон, морду зверолюда, я подумала о том, что современность - вполне логичное завершение длиннющей эпопеи. Нечто вроде осады Трои. И конфетку, как когда-то Троянского коня, мы тоже уже приняли. Капитуляция нравственности, морали, человечности. И пусть левая рука не знает о том, что задумала правая.
  Люди текли мимо также как воды Днепра - мимо очередного порога, никто и не думал остановиться, спросить, что происходит. Черта с два. Поток безучастных манекенов.
  - Полегче, полегче... - забормотала я, - не надо так горячиться. Я куплю тебе... куплю вам новую содовую.
  - Ты пролила всю 'Ам-Незию' НА МЕНЯ! - зарычала образина и, приподняв меня на цыпочки, встряхнула так, что зубы с треском клацнули. - Я теперь весь липкий! Мой новый твидовый пиджак!
  Пальцами я впилась в запястья зверолюда, но только и всего:
  - Нет-нет, пожалуйста...
  Бабушка, бабушка, почему у тебя такие большие руки? Чтобы быстрее вытрусить из тебя душу, дитя моё.
  - Эй, приятель, шел бы ты по своим делам.
  - Георг, - выдохнула я.
  Да, спокойный и невозмутимый, за спиной зверолюда стоял Георг. Можете начинать швыряться камнями, я не обижусь, но вот что: я была почти рада ему!
  Я захрипела, когда мохнатые лапища крепче сжали отвороты моей куртки, заставляя ее врезаться мне в подмышки, и приподняли меня на носочки. Георг сделал скользящий шажок в нашу сторону и при этом выглядел так, будто вокруг него фотографы, а идет он по красной ковровой дорожке.
  - Давай, приятель, проходи, не создавай трений, - черноволосый миролюбиво похлопал буйвола по плечу, подставляя под порыв ветра свое зверски ухмыляющееся лицо. Вплетая в его волосы крупицы метущей с неба дряни, ветер перебирал их невидимыми пальцами.
  К нашей закрытой тусовке внезапно присоединил четвертый клубящийся:
  - Так-так-так, что у нас тут происходит? Захотели в Отделение? Я вам это быстренько устрою. С удовольствием устрою.
  Кажется, голос добавил к сказанному вежливое 'гниды'. Пришлось скосить глаза, чтобы как следует разглядеть говорившего.
  Самодовольная физиономия патрульного излучала власть, сытость, скуку. В уголке рта - зубочистка, глаза спрятаны за зеркальными 'авиаторами', в которых, отражаясь, мельтешил калейдоскоп реклам. Два экрана телевизора. Весь вид патрульного вопил о том, насколько ему противно и неперспективно заниматься такого рода вещами, поэтому и можно снизойти до укоряюще-угрожающего тона, свойственного, скорее, санитару закрытого учреждения для душевнобольных, чем представителю закона. Серая форма, с оранжевым воротником и рукавами. Нашивка на рукаве: 'Salus populi suprema lex'. Благо народа - высший закон, ага, котики. Я оценила шутку. За поясом патрульного уместился внушительный арсенал. Черт возьми, этот пресный хрен был вооружен как легкий танк! В случае опасности, если ему не изменит хладнокровие, этот арсенал выручит практически из всех передряг. Впрочем, к черту арсенал. Милицию защищает закон - прошу прощения, Закон. Достаточно поднять на патрульного мизинец, а ему укоризненно поднять брови, как уже можно начинать писать завещание. Государство печется не об отдельных судьбах, а о своем сытом благополучии.
  Георгу не составило бы труда затеряться в толпе. Спрашивается, зачем ему неприятности? Но он не уходил. Более того, зайдя с права, развернулся лицом к мохнатой образине - я хорошо видела, как на гигантской, как плафон, морде в тике дрогнул бычий глаз - и вкрадчиво, словно искуситель, проговорил:
  - Государство - институт, который проводит политику кнута и пряника. Хочешь попасть в немилость? Боюсь, такому крупному, красивому парню, как ты, это пойдет не впрок.
  От этих слов лед непонимания треснул: господин Гигантская Морда, с рычащим 'это был новый твидовый пиджак' разжал лапы и, улыбнувшись, выставил ладони в сторону патрульного, дескать, у меня ничего нет, я сахарный мальчик.
  Георг поддержал меня, не дав упасть. Если бы не он, я бы распласталась по асфальту. Куртка помялась там, где ее сгребали два кулака, к влажной от содовой ткани липли кончики пальцев. И как я теперь? Мохнатый детина бросил в меня, вероятно, свой самый недовольный взгляд и вошел в поток манекенов. Просто недовольно зыркнул на меня и свалил. Пошел по делам. Пошел покупать новую 'Ам-Незию'. Или искать химчистку. За разлитую гребаную содовую этот двухметровый шкаф готов был выбить из меня мозги! Мелочный повод, впрочем, мой дядя умудрялся отыскивать поводы куда мелочней.
  Патрульный стоял, сунув большие пальцы рук за кожаный ремень. Зеркальные 'авиаторы' мигали, будто два зомбиящика. Зубочистка прилипла к нижней губе.
  - Ну-с, объяснитесь?
  Георг фыркнул:
  - Да разве могу я уследить за каждым ее шагом? Отойдешь купить сигарет, а она уже с другим тискается! И потом ломай голову, чем она руководствовалась.
  Я перевела взгляд на патрульного. Телевизоры на его лице взорвались брызгами красок и смеха - на одном из экранов за нашими спинами шла реклама крекеров; я смотрела в зеркальные 'авиторы' и в них шумело море: бородатый мужик, типа Посейдон, сидит на пляже в шезлонге, смотрит в камеру, кладет в рот крекер, закатывает глаза и закадычно протягивает: 'М-м-м! Соленые, как само море!' Кровь из глаз, кровь из ушей. Ублюдство, одним словом.
  - Кто? - Перекатившись с лакированных носков ботинок на пятки, патрульный указал подбородком на меня.
  Улыбка Георга была донельзя безмятежной:
  - Моя женщина.
  На этих словах он встряхнул меня. В этом показательном жесте, как и требовалось, было мало любви.
  Окинув меня взглядом, физиономия патрульного растеклась в улыбке, совсем как глазунья, в которую ткнули вилкой. Патрульный смотрел как на нечто съедобное. Проведя языком по верхним зубам, перекатываю зубочистку в другой уголок рта, патрульный поправил на переносице 'авиаторы'-зомбиящики и сказал, чтобы мы убирались под три черта, пока Его Величество Закон, представителем которого он является, склоняет чашу весов в нашу сторону.
  Прижимая меня к себе, будто жена нефтяного магната - шпица в норковом комбинезончике, Георг потащил меня к перекрестку. Широкие белые полосы, железные деревья с лампочками вместо листьев, зеленый глаз светофора, вереница машин. Часы на высоте восьмого этажа высветили 7:02 утра.
  Какой-то нервный до чертиков тип за рулем хромированного монстра исходил в говно: пока я шла по 'зебре', он сигналил. Я сделала неприличный жест в его сторону. Георг ускорил шаг, волоча меня за собой. Мы перешли на другую сторону асфальтовой реки и лишь тогда он убрал руку с моей талии. Отойдя от него на пару шагов, я вдруг подумала о том, что впечатлений за прошедшие сутки больше, чем от ночного дежурства в областной больнице, когда за стеной кто-то воет в эпилептическом припадке.
  - Ну вот, - черноволосый выгнул спину, хрустнув позвонками, - теперь ты у меня в долгу. Великолепное начало отношений, как по мне. Киса, - добавил он сладко.
  Мое лицо исказилось - стало выражать угрюмость и готовность наброситься с кулаками в правильной пропорции.
  Эти его слова. Эти его проклятые слова! Я никак не могла выбрать, за какое из них мне в первую очередь ударить Георга. Я словно одновременно оказалась на дворовой распродаже, перед елкой со сложенными под ней подарками, в библиотеке в секции классики. Долг? Отношения? Киса? Именно эти три слова. Они поджаривали, подбрасывали на лопатке и вновь плюхали на сковородку, в обжигающее шипящее масло мой мозг.
  Сжав руку в кулак, я сделала шаг в его сторону.
  Георг улыбнулся:
  - Может, скажешь, как тебя зовут?
  Вся злость вытекла из меня; я остановилась, разжала кулак, расслабила плечи, из груди вырвался вздох. Прокрутив в памяти, точно пленку, события последнего часа, я поняла: а ведь правда - он не знает, как меня зовут. Ни Нелли, ни Филипп, ни тем более я - никто в присутствии черноволосого не упоминал моего имени.
  - Скажу, - заверила я, - скажу, но вначале ты объяснишь, какого рожна пасешь меня. Это Филипп попросил тебя, да? Но как он догадался, блин!
  Черноволосый улыбался. За его спиной проносились машины - сигналящий яркий поток, - и поднятый ими поток ветра вздымал его волосы, образуя вокруг головы Георга черное облако. Черный нимб. Я поняла, что вот уже с полминуты вплавляю в мужчину одинаково придурковатый взгляд, а он стоит себе и молчит, рыжий мех пальто напоминает языки пламени, вокруг его головы - черный нимб, а в глазах - глумливые искорки, словно остаточные всплески сгорающих в слоях атмосферы щепок от недавнего падения списанной орбитальной станции.
  Глаза Георга были почти на одном уровне с моими. Везде это 'почти' - он был выше меня на полголовы.
  - Что же это выходит: белокурая девочка ушла, никого не предупредив?
  Я сжала зубы: Георг не стал бы задавать встречный вопрос, если бы Филипп ввел его в курс дела. Значит, не пасет. Это осознание, впрочем, не сделало мое утро лучше.
  - У меня были на то свои причины, - сказала я.
  - Я не пасу тебя, - подтвердил мои догадки черноволосый, - тем более по просьбе Филиппа. Пусть с Филом мы и старые добрые друзья, но за подобного рода просьбу ему бы пришлось раскошелится. Фил тут не причем. Успокойся, белокурый ангелок, ты меня просто очень сильно заинтересовала.
  Я шепнула:
  - Насколько сильно?
  - Настолько, что я полчаса околачивался возле 'Сада Любви', затем играл с тобой в догонялки, после чего вытащил из драмы с дрянной газировкой...
  Себе-то я могу не лгать: Георг действительно помог мне. Без него я бы загремела в больницу после того, как мистер Твидовый Пиджак расколол бы мою голову, точно кокосовый орех в рекламе, или чего хуже - в Отделение, где отовсюду на тебя будут пялится, пялится, пялится подлые 'авиаторы'-телевизоры.
  - Аврора Востокова, - представилась я. Он же ответил на мой вопрос, так? - Кстати, знаешь, в какой-то степени ты тоже не человек. - Я пощелкала пальцами, подбирая верное слово. - Пытливый эгоист - это да, с легкостью верится.
  Георг текучим виляющим движением подался ко мне. Я прижалась спиной к витрине. Черноволосый положил руки по обе стороны от меня так, как если бы хотел отжаться, и наклонился низко-низко к моему лицу. Я успела разглядеть мимические морщинки вокруг рта, родинку под правым глазом, каждую ресницу, ощутить накуренное дыхание. После чего остались одни его глаза. Омуты без дна и поверхности, угольно-черные, непроницаемые для света, но стоило заглянуть в них, как начинало мерещиться, словно за ними что-то пробуждается, потягивается, шевелиться, оживает, сверкает. Что-то, чего не должно быть. Россыпь угольков, предметов, которых нет за моей спиной. Я должна была испугаться, но не испугалась.
  Георг зарылся лицом в мои волосы. Я почувствовала, как он втянул ноздрями воздух у моей шеи. Его губы коснулись моей мочки:
  - А мне вот никак не верится, что в тебе, белокурая Аврора Востокова, пляшет призрак.
  Я скосила глаза на витрину, где полыхал экран телевизора.
  В утренних новостях показывали Мессию.
  
  
  Глава 10
  
  - Молодые люди, отойдите от витрины, - пророкотал увалень-охранник. - Будьте так любезны, - добавил увалень, будто этот вежливый 'хвостик' 'будьте любезны' не был существенен.
  Так и было.
  Валентин души не чает в вежливых 'хвостиках', расшвыриваясь ими направо и налево, но проблема с Валентином в том, что он никогда ничего не повторяет дважды - досчитав до трех, молча бьет вас в лицо, в один миг превращая его в лопнувший помидор, ломая вам нос, разбивая рот, выбивая зубы. Фирменная роспись Валентина. Выпивая, он совсем осатаневает; половина его дружков уже поплатилась за то, что наивно верили во фразу: 'Друг не раскровенит другу морду'. Валентин не из таких - Валентин вежливо просит, но всего дважды, считает до трех, после чего делает из вашего лица кровавый фейерверк.
  Держу пари, у этого охранника та же проблема. Знаю я такой тип мужчин.
  У увальня на раскосые глаза спадала черная челка, делая из него вылитого пирата из 'Пиратов Далекого Космоса' - низкопробного телевизионного мыла. Рука уже тянется к электрошокеру. Поскольку проверять сноровку охранника я не хотела, то поднырнула под руку Георга и, поправляя ранец, быстрым шагом зашагала по тротуару, мимо угрожающе-прекрасных витрин; половина магазинов все еще были закрыты.
  Если верить Филиппу, то мой брат - призрачный киллер.
  Георг сказал, что во мне пляшет призрак.
  Востоковы. Одна семья.
  Мимо, ревя, пронеслась фура с изображением Патриция в кругу чистеньких, как пасхальные яички, хорошо одетых поросят. Его детей? У Патриция было красивое загорелое лицо человека, который может не волноваться о завтрашнем дне. И завтра, и послезавтра ему и его семье будет что есть, пить, одеть и где преклонить голову. Импортный костюм из вишневого шелка. Лепные скулы, внушающая доверие белозубая улыбка. Патриций, мэр Порога, определенно был человеком.
  Я проводила взглядом фуру. Выплевывая клубы выхлопных газов, монстр укатил в сторону реки.
  - Это напрягает, Аврора, девочка. - Схватив меня за руку, Георг развернул меня на девяносто градусов - резко, больно. - Напрягает, что ты всё норовишь убежать от меня.
  Что ж, наконец наши чувства стали взаимными: я тоже стала напрягать его.
  - Отпусти! Или я сейчас...
  - Или ты сейчас - что? Позовешь на помощь? Можно полюбопытствовать, кого? Патруль? Что ж, в таком случае ты собственноручно подпишешь себе смертный приговор.
  - Не понимаю, о чем ты.
  - Конечно, не понимаешь, - согласился Георг. - Потому что ты даже не пытаешься.
  - Понять что? Что ты преследуешь меня с самого 'Сада Любви'? - пошипела я ему в лицо. - Отгребись от меня, Георг, кем бы ты ни был.
  Его губы зависли над моими:
  - Понять то, что в тебе ворочается призрачное начало. Люди боятся того, что не понимают. То, чего они не понимают, они подвергают публичной казни. Вздергивают на Площади. А ты как раз то, чего они не понимают.
  Во мне - призрачное начало?
  То, что со мной сделал Филипп, чтобы спасти свою шкуру... Ритуальная хрень. Так это называется. И призраки здесь не при чем!
  - Не верю, черт подери, - прошептала я, глядя Георгу в глаза. - Не хочу в это верить. Потому что если поверю, это перевернет все с ног на голову. И я уже никогда не буду прежней Авророй Востоковой. Потому что стану персоной нон грата. А теперь отпусти меня - ты делаешь мне больно.
  Он отпустил.
  В поисковике Обозревателя нет совпадений, в кармане - денег. У меня ничего нет, кроме ослиного упрямства и всепожирающего желания найти брата. Если на меня выйдет Глафира Тагирова - что ж, посмотрим, из какого теста сделана эта властолюбивая сука, потому что я собираюсь выцарапать ей глаза. Долбанная конкуренция, в которой я по щелчку пальцев становлюсь желаемым трофеем, собачьей косточкой, ленточкой победителя.
  Мы с Виктором - семья, и я непременно потребую от него объяснений, с каких пор он может откидывать финты, смахивающие на способности эманаций, возникающих на спиритических сеансах Шоу Риты Палисси. Однажды одна из таких эманаций, фантом с отрезанными губами, заставил какого-то беднягу из зала биться головой о пол до тех пор, пока у того не повалила кровь из ушей, а лобные доли не превратились в холодец из крови и осколков белой влажной кости. Рейтинг шоу взлетел.
  Я не хочу иметь никакого отношения к той дряни, которая однажды сгубила папу и маму. Не хочу, блин!
  Георг качал головой:
  - Бедное неоперенное дитя.
  Глубокая-глубокая нора, в которую я падала, погнавшись за белым кроликом.
  - А теперь слушай меня предельно внимательно, белокурая девочка. Повернись. Я сказал - повернись и смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! - С злобой и отчаянием, чувствуя боль, которую дарили пальцы Георга, вновь сомкнувшиеся на моем предплечье, я повернулась и уставилась на него.
  - Я бы не советовал тебе разгуливать свадебным генералом по улицам столицы. Призраки - табу общества. Всё, что с ними связано, все, кто с ними связан - угроза. Медиумы и колдуны с корочкой разрешения не в счет - они в законе, на гребне волны, рекламы предлагают их услуги, их шоу собирают перед телевизором многомиллионную аудиторию. Иной вопрос - гигантские концентрации эманации, взмывающие в центре города, в молах, в школах, уносящие жизни десятков и десятков людей. Они не поддаются дрессуре даже самого умелого спирита, их нельзя призвать, их нельзя прогнать. Они сами по себе. Цивилизованное технологически благополучное общество не может обуздать свои пережитки, а посему предпочитает не заглядывать в шкаф, где полным-полно скелетов. Ты - один из этих скелетов. Необузданная, не имеющая рационального объяснения угроза.
  Я была еще совсем маленькой, когда дяди с портфелями из крокодильей кожи протащили закон о разрешении публичной казни. Правительству нужен был показательный урок, чтобы приструнить средний класс, трудяг, бедняков, неформалов - тот пласт общества, который давал жизнь все новым и новым верованиям, мессиям, пророкам.
  Урок был подан. Урок транслировался по национальному телевидению.
  Люди висят на столбах. В любом городе, на любой Площади висят. Преподносят урок, хотя ничего уже сказать не могут. А урок заключается в следующем: не кусай кормящую руку, будь тише воды ниже травы, будь как все. Будь нормальным.
  Те, что вне закона, болтаются в петле. Те, что в законе, вещают с экранов телевизора, сладеньким голоском рекомендуя добровольцу из зала 'не делать резких движений, расслабиться', пока его лобные доли дрессированный фантом с отрезанными губами превращает в холодец. И зрители аплодируют, а потом, когда эфир закончен, расходятся, жуя жевательную резинку и обмениваясь впечатлениями.
  Большинство повешенных - те, кто попал под горячую руку. Резко меньше бунтарей, психов, идущие на смерть, преследуя свои цели. И один процент, всего один процент на самом деле одержимых, одержимых своими демонами. Сложно сказать, несут эти люди какую-то опасность или нет. Просто они всю жизнь проводят в своем эфемерном мире. Видят то, что прячется за фасадом. Ударь, толкни их, а они доброжелательно улыбнутся. Человек, подхлестываемый зверскими аппетитами, в свое время опустошил рыбные бассейны; массовый вылов происходил столь дикими темпами, что популяции рыб не успевали восстанавливаться. Человек выиграл у природы и эту схватку. В земных морях не осталось рыбы. Так и с этим одним процентом людей: их не встретишь на улице, даже если будешь самозабвенно искать. Их уничтожили, подхлестываемые страхом.
  Но знаете что? Сколько себя помню, мне не давало покоя следующее: одержимых чем? Что они видели за фасадом?
  Может, лучшую жизнь?
  Слова Филиппа раскатисто гремели в голове: '...Моя воля может распространяться на призраков. Я могу контактировать с ними без ущерба для себя. Даже если эманация пройдет сквозь меня, я останусь при своем уме'.
  Это шаманство, это дерьмовое вуду, эти фокусы-покусы.
  'Ли, как думаешь, она... она понимает, что изменения необратимы?'
  Одна боль на двоих, одинаковые глаза.
  Изменения необратимы.
  В нас обоих - призрак.
  Но, если Филиппа не вздернут в петле, потому что он донная рыбина, то меня - запросто.
  Кажется, помощи мне не найти даже в одной из этих лавок, доверху набитой благовониями, старыми газетами, пыльными чучелами и фетишами.
  Святой Боже.
  - Филипп...
  - Он рассказал тебе о своем маленьком гадком секретике?
  Онемевшими губами я выдавила:
   - В сукине сыне тоже ворочается призрачное начало.
  Георг неприятно ухмыльнулся:
  - 'Началом' это было тогда, когда ему было столько же, сколько тебе сейчас. Но оно пустило корни, окрепло, и сделало его одной из донных рыб - тех, что плавают во тьме, под толщей воды, и оттуда, с глубины, способны влиять на жизни всех нас. Что он хотел от тебя? Не на работу же нанимал, хотя... - он окинул меня взглядом, - потенциал у тебя имеется.
  В любом случае, всё, что он хотел, он сделал. Сделал со мной.
  Призрачное, мать его так, начало.
  Я проигнорировала слова черноволосого.
  Тогда, в кабинете Филиппа в 'Саду Любви', Георг лишь раз заглянул мне в глаза. И сразу разглядел в них то, что сейчас медленно переворачивало мой мир с ног на голову. Могу ли я быть уверена в том, что кто-то другой с такой же легкостью не разглядит привитых мне демонов? Привитых параноиком Филиппом, чтобы спасти свою шкуру.
  Нет, никакой уверенности.
  Я пошатнулась. Мне хотелось нестись, нестись со всех ног, обратно в 'Сад Любви', и разбить красивую голову Филиппа о бетонную стену.
  Сволочь! Гадкая сволочь! Он впарил мне призрака, как ненужную рухлядь! Впарил то, что вычистило, опустошило моих родителей, моих папу и маму, превратив их в пустые коконы!
  И теперь разбившая мою семью дрянь во мне.
  ВО МНЕ!!
  Моя жизнь. Будто аттракцион в замедленной съемке: корабль лениво ползет вверх, лица людей вытягиваются, на лицах, словно по цепной реакции, открываются глубокие раны ртов, вместо криков - звенящая тишина. Но если через три минуты отведенное под головокружительные обороты время истечет, то мой мир не прекратит вращение.
  А представьте еще: ты в очереди в ночной клуб. Собакоподобный вышибала в колючем ошейнике и кожаной фуражке начинает рыться в твоей сумочке и, в какой-то миг одарив тебя страшной зубастой ухмылкой, кончиками когтей поддевает пакетик с кислотой. А ты до последнего момента улыбалась, кокетничала - не знала, корова гребаная, что лежит в собственной торбе. Что уже в ближайшем будущем тебя сгребут и увезут в участок. Была на орбите планеты Святой Себя, предвкушала прекрасный вечер... Понимаете, я поступила как поступила, и совесть меня не мучает. Я готова вспоминать эту историю темными зимними вечерами, потягивая чай, греясь у камина, разумеется, если бы я любила чай и у меня был бы камин. То был мой акт правосудия. Та стерва превратила мой последний год обучения в школе в борьбу за выживание.
  Ну вы поняли аналогии, да? Поняли, что пакет с кислотой - призрачное начало во мне, а сумочка - мое тело?
  Самое обидное, что это был НИЧЕЙ акт правосудия.
  - Я убью его, - прошептала я.
  Георг что-то спросил - я не слышала, так грохотало сердцебиение в ушах.
  'Официально заявляю: это безумие, - фыркнул внутренний голосок. - Его боль - твоя боль. Себе же хуже сделаешь'.
  Резонно.
  Георг что-то говорил - опять-таки, я не слышала ни одного проклятого слова; положил руку мне на голову. Я грубо спихнула его голову.
  Что ж, по крайней мере, я поняла, что Нелли имела ввиду под 'смириться'. Да, я прикусила удила, но лишь до тех пор, пока дорожка из желтых булыжников вновь не приведет меня к Филиппу. И тогда я плюну на доводы здравого смысла и спущу всех псов на Филиппа - пущу ему немного крови, разумеется, в поучительных целях.
  Люди разгуливали по тротуару, неслись мимо нас с Георгом, будто огромные величественные киты, разинув рты, жадно заглатывая кислород и тем самым поощряя процесс ржавления.
  На пешеходном переходе, стоя лицом к автомобильной колонне, мужчина в костюме-тройке и синем галстуке тряс табличкой: 'ИСПОВЕДУЙТЕСЬ! ВОЗМЕЗДИЕ БЛИЗКО!' Между звонками и деловыми встречами мужчина решил выйти на дорогу с куском картона в руках и призывом исповедоваться. Автомобили сигналили. Патруль быстренько утащил бедолагу под руки, картонка была затоптана под чеканящими шаг ногами патрульных.
  Мужчина в синем галстуке смотрел на меня, пока его волокли прочь. Наши глаза встретились. Я отвернулась.
  Если бы я могла, я бы проигнорировала весь чертов мир.
  Я измерила Георга взглядом. Его знает Нелли и, судя по всему, знает достаточно хорошо, чтобы обнимать также крепко, как меня.
  - Хочешь помочь мне? - спросила я, перебивая.
  - Я разве говорил о помощи?
  - Тогда к чему весь этот паршивый словесный марафон?
  - Во-первых, мне интересно. Во-вторых, быть может, вправляя тебе мозги, я всего-навсего пытаюсь полюбить себя. Мы все эгоисты. И делаем многие вещи исключительно для себя. Быть может, я хочу почувствовать себя чуть менее подонком, чем обычно.
  Это меня устраивало. Вот если бы он стал говорить о добрых побуждениях, помощи ближнему и подобной христианской мути - тогда бы я даже не стала его слушать.
  - Зачет, - кивнула я и протянула руку.
  Черноволосый вздернул бровь:
  - Не расскажешь, что Филипп хотел от тебя?
  - Не-а.
  - Так даже интересней.
  Ухмыльнувшись, черноволосый принял мою руку. Мы обменялись рукопожатием. Я сказала:
  - Ничего личного, Георг, но ты мне не нравишься. Памятный будет момент, когда ты отвяжешься от меня.
  Георг наклонился ко мне и сладенько улыбнулся:
  - Нет. Памятный будет тот момент, когда ты не захочешь отвязываться от меня.
  Он сделал ударение на 'ты'.
  Ей-богу, говорю же вам, я закусила удила. Пай-девочка уделала гребаную психопатку.
  Мы отошли в тень одной из надстроек, чтобы не стоять в свете ресторана; изумительная прозрачная сфера лучилась светом, там сытно кушали, курили и смеялись успешные люди, в то время как неуспешные толкали перламутр и нелегальные зерна на черных фермах. По дороге прогрохотал еще один тяжеловес, уносясь к реке, огромные покрышки взблескивали, отражая свет.
  Георг посоветовал мне надеть капюшон, дескать, я выделяюсь из толпы, а лишний раз привлекать к себе внимание не стоит. Убирая волосы под капюшон, завязывая волосы в узел, я сказала:
  - Мне к морю грез.
  - Я не расслышал: к морю грез? Ты шутишь?
  Я прекратила вязать узел и с каменный лицом спросила:
  - Не знаю. Разве похоже, что я шучу?
  Остается надеяться, что мой брат тоже.
  Белые пряди то и дело сыпались на лоб и щеки.
  - Зачем тебе к морю грез?
  - Давай сразу проясним: ты проведешь меня или нет?
  - Черт возьми, девочка, ты чудо. Правильно, давай, подхлестывай мой интерес. Проведу. Заметь: учитывая то, что в Саду Шлюх каждая вторая крошка хочет моей смерти, я спокоен, неотразим и сногсшибательно хладнокровен. Женщины считают меня подонком, потому что ни одна не в силе устоять перед моим обаянием. Расслабься, Аврора, считай, что ты в домике. - Он ущипнул меня за щеку: - Я не из тех скотин, кто развращает детей.
  Я отпихнула его руку.
  Море грез.
  Почему Георг назвал 'море грез' Садом Шлюх?
  
  
  Глава 11
  
  Клацали турникеты.
  Клацали, клацали.
  Клацали ритмично, совсем как часы жирного белого кролика из рекламы, с лихо заломленной за шафрановую шелковую жилетку салфеткой, заверяющий, что овощи, выращенные на его грядке, не закупоривают сосуды. На пушистой белой шее - три складки жира. Он достал из жилетного кармана часы, посмотрел на них, затем - проникновенно в камеру: 'Ах, Боже мой, Боже мой! Поторопитесь в ближайший супермаркет отведать мои овощи'. У кого-кого, а у этого кролика сосуды явно закупорены холестерином. Реклама утверждает, что в его овощах больше любви, чем в овощах других производителей. К вашему сведению, господин Белый Кролик, эта жирная лживая тварь, вошел в список самых состоятельных (цензура) страны, срубив деньги на незаконных махинациях, потеснив даже Президента.
  Продукты питания, халтурные зерна, рассчитанные на временный эффект, нелепые таблетки, а также заговоры, свободная продажа проклятий, услуги колдунов, медиумов, - это был настоящий рекламный торнадо.
  Нет, серьезно, метро гудело от информации; десятки и десятки улыбающихся отшлифованных лиц взывали со стен, из воздуха, с потолка - рекламных проституток, навязывающих разнообразный хлам. Многоголосие, как в капелле, катилось вдоль стен, эскалаторов, устремляясь вниз и разрастаясь там подобно атомному гриб.
  В Аскании нет метро, и теперь я понимала: оно и к лучшему.
  Георг надвинув мне капюшон на самые глаза:
  - Довольно таращиться по сторонам. Кушать хочешь?
  - Кушают только водку.
  - Будем считать это за положительный ответ.
  И тогда он купил мне ЭТО, из чьей-то национальной кухни. Мужчина в белой рубашке, с пестрой вышивкой на груди и воротнике, протягивая обеими руками прожаренный кусок теста, улыбался так широко, что я видела его зубы мудрости. На его запястьях были часы, много-много всевозможных часов: детские, женские, на пластиковом ремешке, на ремешке в цветочек, на металлическим браслете, прорезиненные, спортивные, претенциозные, с плавающими под стеклышком разноцветными циферками; некоторые часы - с треснутыми стеклышками, от других остался только пустой корпус. Мужчина в расшитой рубашке улыбался широко-широко. Бедняга.
  - Ты когда-нибудь ел овощи? - спросила я. Мы прошли через турникеты. Георг держал меня за руку, иначе мы бы потеряли друг друга в толпе; правой я сжимала лепешку. - Не синтетическую хренатень с грядки Белого Кролика, а настоящие овощи.
  - Было дело. А ты думаешь, что едят на острове?
  - Настоящие?
  - Самые что ни на есть. С юга привозят.
  Я откусила лепешку. Внутри был фарш.
  - А мясо?
  Георг кивнул.
  Здесь необходимо кое-что пояснить: то, что мы называем 'мясом', растет в чанах. Темные неподвижные волокна без сосудов, сухожилий, мышц, кожи. Фактически мертвый продукт. Но все исправно потребляли его. Кушать-то надо, а что - уже иной вопрос. Держу пари, фарш в этой прожаренной в масле лепешке из такого мяса.
  Иное дело - так называемое 'живое мясо'. Стада огромных коров. Настолько огромных, что, когда одной из таких коров вспарывают брюхо, крови по колено. Серьезно, я видела по телевизору, и после этого еще долго кусок в горло не лез. Огромные хлева, в которых растет, мычит, набирает вес то же мясо, только живое, мыслящее, вероятно, понимающее весь ужас своего положения - то, что придет срок, и его умертвят, освежуют, и подадут на стол. За бешеные деньги.
  Мы сошли с эскалатора уже глубоко под землей. Насколько глубоко - я не хотела знать. Я не люблю замкнутые пространства с мигрирующими в них толпами. Чем больше людей, тем меньше хочется отдирать взгляд от пола. В этом случае прибой разношерстных тел не так пугает.
  Я спросила первое, что пришло в голову, лишь бы отвлечься от дурных мыслей:
  - И какое оно?
  - Что? - не понял Георг, выглядывая поверх голов. Для этого ему приходилось вставать на цыпочки и вытягивать шею так, словно кто-то тащил его за загривок. Бесполезное дело. Метр девяносто в столичной толпе - вопиющий минимум.
  Кто-то пробасил над ухом: 'Дэвушка, давай знакомиться'. Я промолчала. Мы же не хотим ввязываться в драку, ведь так?
  Поезд вынырнул из туннеля и с шипением, напомнившим мне о драконе, которого я однажды видела в зоологическом парке, начал останавливаться. Поток воздуха сбросил с моей головы капюшон, и Георг поспешно водрузил его на место. Люди хлынули к разъехавшимся дверям. Мы оказались зажаты в медленно движущемся потоке.
  - Мясо, - повторила я. Глубокий вдох, медленный выдох, вдох, выдох, вот так, Аврора, молодец. - Какое оно?
  Георг нетерпеливо покачал головой:
  - На вкус как мертвое мясо. Просто мертвечина. Ничего особенного.
  Влекомые толпой, совсем как обтрепавшиеся тушки плотоядных грызунов, сбитых грузовиками на загородных трассах, мы влезли в вагон. Двери сомкнулись с усталым 'уф' застуканного врасплох жизнью человека. В динамиках затрещал холодный женский голос.
  Орудуя локтями, я протиснулась и прислонилась к обшивке вагона. Аппетит пропал, но отнюдь не потому, что Георг выражается столь прозаично. Мой дядя выражается куда более прозаично, не такие базары звучали по вечерам в соседней комнате, когда, вслед за оглушительным треском опущенной на кухонный стол костяшки домино, сотрясая стекла, ревело торжествующее 'рыба'. Иногда дядя, видимо, не довольный результатом игры, переворачивал стол. Иногда стол переворачивал кто-то из его мудозвонов-приятелей. Иногда дядя левым хуком переворачивал кого-то, и никогда, НИКОГДА никто не переворачивал дядю. В такие вечера я старалась либо свалить куда-то, либо, если уставала за день и оставалась дома, не показываться на глаза. Да, в такие вечера я набиралась мудрости старшего поколения, мудрости, от которой пропадал не только аппетит, но и вера в людей.
  Судорожно сжимая во внезапно вспотевшей ладони прожаренную лепешку, я таращилась по сторонам и тихонько, сквозь стиснутые зубы ругала себя на чем свет стоит. Если смотреть под ноги - выходит не так страшно. Но в том-то и дело, что я смотрела куда угодно, но не под ноги!
  Трудно смотреть под ноги, когда вдруг понимаешь весь ужас своего положения.
  'Живое мясо' в несущемся с бешеной скоростью глубоко под землей хлеве.
  Перед носом - десять сантиметров свободного пространства. Я не могла поднять руку даже чтобы почесать нос. Вагон был забит под завязку. Воздух словно бы уплотнился, стал давить на плечи, затылок. Мозг гладил плывущий над толпой импульс искусственности; клянусь, я могла взять его в руки и поиграть.
  - Ты что-то сказала? - Георг был затиснут по мою левую руку. С совершеннейшим спокойствием он посмотрел на меня. Будто его не волновало, что нас окружало столько мохнатых конечностей. Да, все верно, его действительно это не волновало.
  Я сглотнула. Во рту был привкус горчичного соуса. Сглотнула еще, и привкус усилился, грозясь стать тошнотворным.
  Поезд, стуча, грохоча, шипя, несся сквозь тьму. Тела, как языки пламени, раскачивались в такт движению. Синхронно танцевались танец, которому не надо учиться. Девочка с коричневыми глазами куницы снизу вверх смотрела на меня; в ее темные волосы были вплетены тесемки из каких-то душистых трав. Не глаза, а горошины. Дети - то же зло, только красивое. У девочки были красивые круглые щечки.
  Чувство уязвимости, возникающее в толпе, в закрытом помещении, проснулось. Подняло свою уродливую голову. Проклятый страх поднял свою уродливую голову. Я стояла, вжимаясь спиной в обшивку вагона, и мне было страшно пошевелиться. На вокзале толпа была не реже, но тогда я хотя бы видела дальше кончика собственного нос, видела далекий свет проспекта, на который выползал эскалатор. Здесь же не было ничего, что говорило бы о скором освобождении.
  Я стояла, прижав затылок к обшивке. Во рту горько-сладко. Горчичный привкус. Разжала пальцы, и лепешка плюхнулась под ноги. Девочка с глазами куницы вскрикнула и непременно отпрянула бы, если бы было куда. Тонкую белую ручку сжимала мозолистая черная ладонь. Мужчина велел, чтобы девочка стояла спокойно. Он сказал:
  - Стой спокойно, черт возьми. Стой спокойно и не выпускай мою руку. Не хватало еще искать тебя потом повсюду, знаешь-понимаешь.
  Я видела, с какой готовность сжались детские пальчики. Ноготки короткие, ухоженные; на указательном, таком же тонком, как тесемки в волосах, пальце - пластмассовое колечко. С маленький белым сердечком, усыпанном блестками.
  Сглотнув подкативший к горлу ком, я вцепилась в пальто Георга и уткнулась лицом ему в грудь. Мех щекотал лоб и щеки.
  - Ну-ну, девочка, ты так пальто мне сомнешь.
  Георг изловчился и коснулся моего затылка:
  - Слышишь? Ты сомнешь мне пальто.
  Я сильнее скомкала ткань в кулаках.
  Два удара сердца свет не лился из потолочных ламп, а парил над головой.
  А потом что-то изменилось.
  - Аврора? Что с тобой?
  Я пыталась вдохнуть, но воздуха вдруг не стало.
  Я чувствовала сердцебиение Георга щекой, - оно замедлилось, пока почти исчезло. Рука черноволосого внезапно обняла меня, да с такой силой, что, казалось, затрещали ребра.
  Где-то ударил колокол; звук поплыл над головами. Но, вместо того, чтобы постепенно затихнуть, звук становился все громче, пока не стал всепроницающим, совсем как запах озона перед грозой, как крик в тихую январскую ночь. И тогда в битком набитый вагон хлынула черная бурлящая вода...
  
  Мои волосы - продолжение тихо падающего снега. Изо рта, одно за другим, рвутся облачка пара, эти жемчужные призраки. А воздухом невозможно надышаться. Воздух такой же белый и холодный, как молоко в стакане.
  На мне было новое бежевое пальтишко. Ах, какое же это было пальтишко! Словами не передать. Чудесное бежевое пальтишко, на изящном пояске, с двойным рядом пуговиц, с атласной подкладкой. Я представила завистливые взгляды подружек и от этого развеселилась еще больше.
  Сапожки скользили по льду, на носочки налип снег. Я воображала, будто иду из книжного магазина, а в школьном ранце у меня только что купленный томик Г. Уэллса, страницы все еще пахнут типографической краской, а переплет непременно будет трещать, когда я открою книгу на первой странице. Иду в простеньком, но только с виду, дорогом английском пальтишке, навстречу тихому укромному местечку, где смогу, открыв книгу, погрузиться в совершенно иной мир...
  Мы с папой неосторожно вышли к дороге. Троллейбус занесло на остановке, на голом льду. И вот задняя часть троллейбуса угрожающе, как в замедленной съемке, надвигается на нас. Медленно-медленно: тик-так, тик-так. Пульс колотит в висках. Последний выпущенный мной жемчужный призрак перед тем, как я задержала дыхание, растворяется.
  Папа подался вперед, закрывая меня собой, словно полагая, что так всё обойдется.
  Я знала, что должно произойти, равно как и то, что этому не быть.
  Какая-то женщина закричала.
  Я упала на бок, подсекая папу.
  Мы лежали на боку, а в нескольких сантиметрах над нашими головами троллейбус ударил в дерево и отлетел обратно на дорогу.
  Грязь, вместе с сажей и маслом, въелась в мое чудесное бежевое пальтишко. Но оно меня больше не заботило - я плакала, обнимала папу.
  - Поросеночек ты мой... - папа взял меня на руки. Его руки были теплыми, такими теплыми.
  Тепло, которое давало силу, поднимало сквозь черную бурлящую воду. К свету.
  
  Я втянула через нос чернильную воду, потом открыла рот и сделала несколько больших вдохов, заглатывая воду как наживку. Позволив себя захлебнуться, я обнаружила себя в объятиях Георга, в вагоне метро.
  Обжигающий запредельным холодом поток пронесся сквозь вагон. И люди стали оседать, как осенние листья, сорванные с веток порывом ветра. Мужчина, тот, что с мозолистыми черными ладонями, охнув, завалился на бок, подминая по себя девочку с глазами куницы. Сломав девочку как хрупкий выдутый из стекла шарик, шарик с пучком каштанового серпантина с вплетенными в него тесемками из душистых трав. Белком сверкнул закатившийся глаз.
  Георг обнимал меня, его сердце вновь начало биться - пока что медленно, как если бы еще не решило, а стоит ли.
  Я разжала кулаки, отпуская скомканную ткань, и отстранилась от Георга. Теперь я видела гораздо дальше десяти сантиметров перед моим носом - я видела стену напротив, с картой веток метро Порога. Видела потому, что все, кто заполнял брюхо вагона, как скошенные колосья пшеницы заметали пол. Лица с приоткрытыми от удивления ртами, пальцы по инерции продолжают сжиматься на вещах.
  Вокруг были куколки без бабочек внутри. Пустые коробочки. Никого нет дома.
  Поезд стучал, грохотал, шипел, несся себе сквозь мрак.
  Я опустила взгляд. К моим ногам тек топкий, как прожилка в янтаре, темный ручеек. Я сделала маленький шажок назад. Красный ручеек уперся в лепешку.
  Кажется, я закричала.
  Георг притянул меня к себе, чтобы обнять, но я готова была поклясться, что чувствую не его тепло, а тепло папы.
  
  12
  Георг перешел с быстрого шага на бег. Держась за руки, мы врезались в толпу. Люди толпились, ожидая, пока выйдут пассажиры. Да только некому было выходить, разве что вперед ногами.
  Несколько нестерпимо долгих мгновений ничего не происходило. В воздухе жужжали мухи. Или это дыхание толпы?
  Я досчитала до шести, когда оцепенение разодрал долгий женский крик. Женщина все кричала, кричала, кричала...
  Мухи замотались.
  Нам навстречу суматошно устремились люди.
  Георг положил руку мне на плечи и притянул к себе, пока мы поднимались на эскалаторе; обыкновенная обдолбанная парочка, ничего примечательного.
  Мы вышли из-под сводов метро, на Проспект Ветров, окунулись в тусклый дневной свет. Пластина из сизых выхлопов придавливала Порог, будто окаменелую стрекозу.
  Проспект Ветров был забит машинами. Затор. Вдалеке, укутывая мост, стелился туман. Жемчужный призрак, вырвавшийся изо рта великана. Туман был таким плотным, что скрывал от глаз не то что мост и реку, но даже Остров. На въезде на мост через Днепр, словно приветствуя рождение какого-то речного чудища, гудела вереница автомобилей. Водители ожидали, когда откроют движение. Ожидали, когда жемчужный туман, состоящий из полуживых-полумеханических созданий, сделает свое дело: прокатившись по всей ленте реки, вычистит ее от всего живого и мертвого. Два раза в неделю, с половины восьмого до восьми утра, движение перекрыли на обеих берегах. Необходимая мера безопасности. Я читала про это - про Чистильщика. Сложно замечать детали, когда сердце выпрыгивает из груди, но я замечала.
  Я впервые видела Чистильщика. Впервые в жизни видела то, что бродит по земле и, не исключено, однажды порвет удерживающий его поводок и тогда нам всем придет крышка. Неукротимая сила, на которую накинули поводок и выгуливают по Днепру. Два раза в неделю, полчаса.
  На перекрестке бормотала уборочная машина, походившая на литого дракона военного флота. Холод и дневной свет немного привели в чувство. Ключевое слово 'немного' - по крайней мере, колени уже не подгибались.
  - Георг, - просипела я; на загривке, лбу и над верхней губой выступила холодная испарина, сердцебиение ухало в ушах, хлопало крыльями в горле. - Подожди...
  Мне нужно было перевести дыхание, а черноволосый мужчина все тащил, тащил меня прочь от алой буквы 'М' метрополитена. Он сказал: 'Потерпи'. Он сказал: 'Помолчи'. Да я бы с радостью, но тут в глазах потемнело, окружающее исказилось, как в кривом зеркале, испарина стала горячей. Тошнота подкатила к горлу. Горький привкус горчичного соуса, постного мяса. Вспотевшая ладонь выскользнула из руки Георга, я согнулась пополам и меня вывернуло на асфальт. Выругавшись, Георг поддержал меня, когда, пошатнувшись от слабости, я едва не вспахала носом асфальт.
  - Впору сдать тебя в Отделение, - прорычал Георг. - Когда я говорил, чтобы ты подхлестывала мой интерес, я, черт побери, имел в виду совсем другое!
  Газетный лист, подхваченный ветром, швырнуло мне под ноги. Моросило. Бормотала уборочная машина. Вдалеке катился Чистильщик. Гудела вереница машин.
  Вытирая рукавом куртки рот, я прошептала:
  - Я ничего не делала.
  Георг дураковато вытаращил глаза и сложил губы в 'бантик':
  - Конечно, нет. Всего лишь угробила всех и каждого в том поезде. Пойми, там... - его голос сорвался на рык, - там, в метро, полный поезд слюнявых овощей. Если никто вовремя не среагировал, поезд сейчас на всех парах несется на следующую станцию, чтобы осчастливить других пороговцев. И, имей в виду, слюнявое представление исключительно благодаря тебе!
  Сжало горло, зачесались глаза. Я плачу? Георг закатил глаза и разве что не сказал: 'Господи, только не это'.
  - Но я не...
  - Думаешь, я не видел, что с тобой творилось? Да, я знал, что в тебе призрачное начало, но чтобы оно было настолько сильным, чтобы поднявшаяся по твоему зову гигантская призрачная эманация, облизав поезд, вычистила сердцевину всех тех людей...
  Смаргивая слезы, я отчаянно прошипела:
  - Я никого не убивала!
  - Прикрути громкость, - дернулся Георг. Мимо процокала каблучками облаченная в черные деловые доспехи блондинка, мобильный у уха, коралловые губы беззвучно шевелятся. Она бросила в нашу сторону косяк, что-то сказала в мобильный, улыбнулась, не разжимая коралловых губ.
  Черноволосый проводил взглядом львицу в бизнес-доспехах и, понизив голос, продолжил говорить:
   - Все до смешного просто, белокурая девочка: в туннеле взмыл призрак и срезал под корень каждую травинку. Ах да, ну или почти каждую. Кроме двух: тебя и меня. Тебя - потому что своих не катают ногами. Меня - потому что ты меня прикрыла.
  Я вспомнила, как прижималась щекой к груди Георга, чувствуя его замедляющееся сердцебиение, вспомнила сломанную девочку с глазами куницы, ручеек крови...
  - Если бы не я, ты...
  - До конца своих дней пускал слюни в подушку и ходил под себя.
  - Тогда мы в расчете. Я больше не твой должник. Ты спас мою шкуру, я спасла твою жизнь.
  Будто танцевальное движение, черноволосый развернул меня к себе:
  - Если все, о чем ты можешь думать в данный момент, это сведение счетов со мной, то ты чудовище.
  - Давай, сдай меня в Отделение, вперед, - я яростно смаргивала катящиеся по щекам слезы, исподлобья глядя на Георга. Ударила его же словами: - Но в таком случае ты подпишешь приговор и себе. Станешь в глазах окружающих таким же чудовищем, как и я. - Я вспомнила слова Филиппа: - Мы не потеряли рассудок там, где его лишились десятки и десятки людей. - Я уже не пыталась сморгнуть слезы, они катились по щекам, капали с подбородка на куртку. - За это по голове не погладят. Фактически, за это отправляют на публичную казнью.
  Георг даже глазом не моргнул, водрузил сброшенный мной капюшон обратно мне на голову, осторожно коснулся моего лица, вытирая слезы.
  - Я, кажется, просил тебя не разгуливать свадебным генералом, забыла?
  - Я подставила тебя.
  - Нет, ты спасла мне жизнь.
  И, отворачиваясь, снова заграбастал мою лапу.
  - Я не хочу, чтобы между нами была недосказанность, Аврора. Я не собираюсь сдавать тебя. Когда там, в поезде, ты прижалась ко мне за мгновение до того, как люди начали падать... - Он запнулся, пропуская группку фарфоровых воротничков. Видимо, не желая опоздать на работу, фарфоровые воротнички оставили свои авто, решив, что быстрее будет дойти на своих двоих. - Мне приснился сон, - сказал Георг. - Я заснул с открытыми глазами и мне приснился замечательный сон. И ты все время была рядом.
  Мне тоже приснился сон, я тоже заснула с закрытыми глазами. Папа... его глаза, улыбка, теплые руки, поднявшие меня сквозь чернильную воду... вот и все, что я помнила из сна. Меня не покидало смутное ощущение, что я упускаю из виду что-то очень важное. И не в первый раз.
  - Ты не сдашь меня, даже не попытаешься выгородить себя, потому что тебе приснился сон?
  Георг ответила:
  - Да. Поскольку путь вниз нам теперь заказан, остается воздух. Идем, нам надо найти частника.
  
  
  Глава 12
  
  Мы уже какое-то время шли по Проспекту Ветров, когда над головой загудел жук. Судя по гудению, это должен быть огромный жук с огромными крыльями. В детстве сорванец Виктор любил ловить майских жуков и запускать мне в волосы, и тогда я заходилась в неистовом плаче, пытаясь вытрусить жуков из волос, а они все жужжали, жужжали...
  Я отметила, что и раньше слышала этот механический звук, звучащий на пороге восприятия. Теперь звук окреп, подобному посеву в питательном растворе.
  Вертолет.
  - Что это?
  - Смотри под ноги, - Георг выругался, когда вертолет появился в поле зрения и, оглушая и обескураживая, завис над нами. Инстинкт самосохранения вопил о том, чтобы я бежала, спасалась, подальше от рева, ослепительного света. Инстинкт самосохранения есть и у кролика, застывшего посреди дороги, глядя на приближающийся свет фар. Просто... иногда так случается. Мы оглушены, мы ослеплены. Волосы больно стегали по лицу.
  - Что происходит? - спросила я.
  - Телевизионщики. Скорее всего, о происшествии в метро уже стало известно, вот телевизионщики и вынюхивают информацию. Продолжай идти, не смотри вверх. Вверх смотрят те, кому есть что скрывать.
  Но ведь так хотелось взглянуть на вертолет, хоть одним глазком!..
  Черноволосый надавил ладонью на мой затылок, я услышала что-то вроде: 'Черт возьми, бабушка, бабушка, зачем тебе такие большие глаза?' Удивительно, но это сработало, и я, надвинув капюшон на глаза, уставилась себе под ноги. Учителя в школе тоже делали так, заставляя смотреть в книгу, в тетрадь, в парту, только не по сторонам. Когда я была в шестом классе, одноклассник так схлопотал шишку на лбу, когда учитель, озверевший от шума-гама, чуть сильнее, чем требовалось, приструнил его.
  Телевизионщики, значит.
  Жизнь в телевизоре не имеет ничего общего с реальной жизнью. Я еще давно поняла, что все эти грациозные высокие создания с микрофончиками на воротничках, с безупречными прическами, улыбками, походкой, ногтями - жуткие притворы, симулянты и лгуны.
  С неба, как праздничная мишура в ночь казни, упал яркий круг света, очертив нас с Георгом, превращая мир вокруг нас в сердце снежной бури. Ближайший к нам фарфоровый воротничок, прижав кожаный кейс к груди, шарахнулся в сторону. Свет ослеплял, дезориентировал. Свет был таким, какой обычно разливается в больничных коридорах после девяти вечера. Мертвым. Сухим.
  Многие стали оборачиваться, замедлять шаг, точно где-то вопил ярмарочный зазывала: 'Не проходите мимо! Не проходите мимо!' Людей останавливалось все больше; вокруг нас с Георгом образовалась стена из зевак.
  - Не смотри вверх, не смотри вверх... - твердил Георг.
  Голос покатился по Проспекту Ветров совсем как Чистильщик - по водам Днепра. Рехнуться можно. У меня ослабли коленки.
  - Стойте на месте. Сохраняйте спокойствие, - под ворчание лопастей и поднятых воздушных потоков, возвестили нас сверху. Говоривший засмеялся. Где-то я уже слышала этот смех. - Сладенькие! С вами болтает Феникс Страхов, владелец и ведущий 13-го национального. Чудовищно некрасиво с вашей стороны наделать столько шума, а потом накивать копытцами. Козырно, ребятишки, козырно, но не модно. Может, поболтаем до прибытия фараонов? А если вы еще и пышно чиркнете кой-какие бумаги, передающие 13-ому национальному все права на сенсацию, мы предоставим вам лучших адвокатов во всем Пороге.
  Мой взгляд метался по лицам манекенов, воздвигших вокруг нас живую стену: лица одних, когда я встречалась с ними глазами, съеживались от страха, граничащего с потрясением, лица других оставались плоскими, холодными, совсем как морды диковинных животных, сделанных из льда, на столах у знаменитостей.
  В гляделки с небом черноволосый, разумеется, играть не хотел. Он вообще не хотел играть в гляделки - в упор смотрел исключительно на меня:
  - Один вопрос, Аврора: ты хочешь ближе познакомиться с тем потаскуном, который на вертолете?
  Я не сильно преувеличу, если скажу, что на имя Феникса гребаного Страхова молится вся женская половина страны. В жизни Феникса Страхова есть четыре главных слова, и эти слова: деньги, рейтинг, сенсация, улыбка. Метр девяносто с гаком, фигура атлета, костюм с иголочки, лакированные туфли, широченная улыбка, - так выглядит один из самых успешных воротил страны. Феникс собирает грязь, которую только может соскрести, покупает на нее права, затем продает. Он протягивает руку и живым, и мертвым, и мохнатым, и рогатым, и всегда, всегда держится как ваш лучший друг, как ваш всезнающий пастор. В его разнообразной практике делания денег нет принципиального различия между понятиями 'человек' и 'чудовище'. Он жмет руку серийным убийцам, пожарным-поджигателям, домохозяйкам, героям, политикам, детям-убийцам-домашних-животных. Он здоровается за руку с Человеком-Цыпленком, с мэром Порога Патрицием, с Президентом. Даже с Мессией. Всего мыла не хватит, чтобы отмыться.
  - Нет, - ответила я, сжимая в кулаке пальто Георга, - не хочу.
  Напрасно вы думаете, что права на себя нельзя продать. Один пышный росчерк в договоре, и на вас появляется штрих-код.
  - Киса, не мни, кому говорю! - Георг выдернул край пальто из моих пальцев и, убедившись, что с паршивой тряпкой ничего непоправимого не случилось, посоветовал: - А также не отставай.
  И тут Георг завопил. Завопил совершенно дурным голосом. Подобный вопль я слышала в Аскании, в больнице, после наступления темноты; я лежала под капельницей, не помню, то ли после очередной драки, то ли после устроенного Валентином побоища, но я лежала и слышала, как дальше по коридору, в одной из палат кто-то кричит так, словно наверняка знает: солнце больше не взойдет.
  Сгорбившись, черноволосый замахал руками. Вероятно, так и должно выглядеть помешательство. Испуская душераздирающий вой, покачнулся. Люди, обступившие нас стеной, дружно ахнули, и расступились, будто Красное море перед Моисеем. Психов не желают видеть нигде, кроме как в клетке.
  Не прекращая выть, Георг побежал. Шаги мягкие, пружинящие, голова втянута в плечи, спина колесом. В полном недоумении я сорвалась с места, за ним. Заливаясь в истерике, он грубо расталкивал зевак. Круг света метнулся за нами, взвыли лопасти. Мы выскочили из давки. Георг схватил меня за руку и припустил так быстро, что я еле поспевала за ним. Капот иномарки замер в нескольких сантиметрах от моего бедра. Мы перебежали через дорогу.
  На другой стороне Проспекта Ветров занимавшие до пяти этажей бутики вспыхивали сапфировыми, сиреневыми, золотыми огнями. В окне-витрине книжного магазина розовым пульсировала надпись: 'Идеальные ухаживания, роскошные бракосочетания, скандальные разводы'.
  Мы проскочили арку и оказались в тесном дворике. Кирпичная кладка беспросветно заляпана светодиодами. Объемная панорама, - мы оказались в африканском вельде. Выцветшее от застывшего в зените солнца небо, в котором кружат черные точки стервятников, сухая желтая трава, корявые деревья. Панорама была настолько достоверной, что, казалось, будто отовсюду подымается жар.
  Метров через двести ситуация кардинально изменилась. От мусорных баков тянуло чем-то тухлым, стены заросли сырым мхом. Санитарные нормы попраны. Эхо шагов билось о стены и возвращалось обратно, чтобы дать сдачи. Просвет неба над головой сужался с каждым шагом. Механическое рычание вертолета стало заметно тише, но еще долго ползло где-то сбоку, пока не исчезло вовсе.
  Георг остановился, и я налетела на него. Мы повалились на сырой асфальт и несколько минут лежали, слушая тишину и наши дыхания. Где-то далеко, словно в другой жизни, грохотал пульс мегаполиса - звуки кочующих толп, машин, реклам остались позади.. Мы лежали на асфальте и смотрели туда, где должно быть небо, но его не видно из-за нагромождения подвесных ночлежек, кабелей, балконов. Звук падающих капель. Над нами медленно раскачивались рыболовные сети. Заколоченные окна. Та же старая кладка, тот же крошащийся камень, годами впитывающий запахи города и теперь воняющий как больной жмурик.
  - Ну и дела, я не отстала, - прохрипела я, делая вдох за вдохом. Мой голос вряд ли мог внушить самоубийце надежду. - А ты, блин, умеешь здорово вживаться в роль.
  В сумраке я увидела жемчужную улыбку, однако куда ярче горели глаза черноволосого.
  И я сказала:
  - Никто прежде не делал ничего подобного для меня.
  - То бишь, не выставлял себя форменным психом, идиотом и уродом на глазах всего Порога?
  Я подумала и была вынуждена признать:
  - Угу. А также - не спасал мою жизнь дважды за одно утро. -Помолчала, тихо произнесла: - Спасибо.
  - Да пожалуйста, какие проблемы. Расскажи, в какую историю ты вляпалась, не пробыв в Пороге и суток. Чего от тебя хотел Филипп?
  Не поверите, но я взяла и рассказала.
  Как?
  Да вот так просто! Взяла и рассказала незнакомцу, уже дважды спасавшему мою жизнь, о своих злоключениях.
  Георг слушал, не перебивал, затем, когда я замолчала, вытряхнул из пачки сигарету и протянул мне.
  - То есть твой брат - тот самый призрачный наемник? Тот самый, что на поводке Тагировой?
  Закинув руки за голову, черноволосый жевал кончик сигареты. Расслабился, будто мы лежали на лугу и смотрели в звездное небо, а не на сыром асфальте посреди черт-знает-где.
  - Что значит 'тот самый'?
  - Это значит: просвещенные люди Порога боятся его как огня.
  - Кажется, да, - вздохнула я. - Виктор Востоков. Мой брат.
  Георг смахнул соринку с рукава пальто.
  - Моя очередь: почему ты угрожал Филиппу?
  - Угрожал? - Георг хохотнул. - Меня как всегда неправильно поняли. Я просто вежливо предупредил братана, что за его скромность ему однажды вырвут ноги. Вообще-то я заглянул к Филиппу, чтобы предложить свою защиту. Но поскольку он уже спрятался за юбкой одной весьма юной барышни...
  - Филипп отказался от твоей защиты, - сказала я. - Извини, конечно, но ты не выглядишь как качок.
  - Ты тоже. Понимаешь, о чем я?
  Я нахмурилась. Понимала, кажется.
  - Георг, кто ты?
  - Не понимаю, о чем ты.
  - Все ты понимаешь! Ты такой же человек, как и я. У меня есть одна особенность: я чувствую... не совсем людей. И вот что: ты не человек. Вернее, не совсем человек. Кто ты? - требовала я, протягивая к Георг руки, словно ребенок к медному солнцу во всех этих детских книжках. - Скажи мне.
  Я сорвала. Да, я чувствую не совсем людей: механизированных, зверолюдов, проглотивших зерно. Но Георг... от него не шло ощущение искусственности. Здесь что-то другое.
  - Это провокация, - улыбнулся черноволосый, ставя меня на ноги. - К тому же, совсем не интересно. Лучше спроси то, что тебя по-настоящему интересует.
  - Не ответишь на мой вопрос?
  - Нет.
  Я открыла рот рявкнуть: 'Не ломай передо мной комедию, черт тебя дери! Я знаю, что ты зверолюд, вернее, твои движения и глаза свидетельствуют об этом, но ощущение...' Я захлопнула рот и продавила сквозь зубы:
  - Ладно, отложим разговор до лучших времен. Кто такие фараоны?
  - Что же получается, белокурая девочка? Ты не знаешь?
  - Оперативники?
  Георг потянулся, разминая спину, и ухмыльнулся, зыркнув на меня одним глазом:
  - Хуже. Фараоны гораздо хуже оперативников. Последнее нововведение Министра внутренних дел. Морг на прогулке. Что называется: туши свет - кидай гранату.
  Я струсила с куртки капельки грязи. Министр внутренних дел - такой подонок, что его не трогают. Куда ему надо, туда он и поворачивает. Все вытирают об него ноги, но на более не решаются. Было время, он вопил: 'Найдем консенсус с призраками!' Но, поняв, что поддержки неоткуда ждать, плюнул на все и занялся алкогольным бизнесом. Не удивительно, учитывая такой разворот событий, что ему в голову приходят идеи подобные 'моргу на прогулке'.
  Фараоны. Тот факт, что я была на волос от того, чтобы познакомиться со славными ребятами-фараонами, свидетельствовало в пользу того, что у меня, официантки из Аскании, КОЛОССАЛЬНЫЕ неприятности.
  Проклятие!
  Мать так-растак!!
  Так, ладно, Востокова, тактика мелких шажков. У тебя на повестке дня: добраться до моря грез.
  Я достала из кармана проецирующую перчатку.
  Георг увидел перчатку, брезгливо фыркнул:
  - Господи, дешевка какая! - Он фамильярно сгреб мою руку в свою: - Смотри, - он указал на жирного червя, выползающего к реке, - это Проспект Ветров. Вот то место, где по идее сейчас находимся мы, - он клюнул подушечкой пальца ткань, ставя синий флажок. - А вот куда нам надо попасть. Крабовидная туманность. На север. Придется идти на своих двоих, поскольку мы уже засветились. Ты готова к пешему переходу?
  Я посмотрела на Георга. Он поднял глаза, почувствовав мой взгляд.
  - Ты подставляешь себя, Георг. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.
  Далекий отблеск вспыхнул на его зрачках, на один удар сердца превратив их в светлые полированные кружки. Две монетки.
  - Сияй же, сумасшедший ты алмаз, - ухмыльнулся он.
  Он выпустил мою руку и кивком головы указал на сумрачный переулок.
  Над головой шуршали сети, огрызки тканей.
  Над головой не было неба.
  
  
  Глава 13
  
  Где-то жарили печень; вонь, совсем как ленты революции в ядерную зиму, тянулась по улице. Солнце завалилось за горизонт. Надстройки над головой, напоминающие вороньи гнезда, так тесно переплетались друг с другом, что можно было смело обвинить их в заговоре. Дворики, прилегающий к центру столицы, по сравнению с этими подворотнями казались вместилищами святого духа.
  Здесь, на севере Порога, на подходу к Крабовидной туманности, стены были исписаны фанатиками, уверовавшими в механического Иисуса.
  'СОВЕРШЕНСТВО - ПРОДУКТ ЗНАНИЯ', 'МУХИ ВСЕГДА БУДУТ ОТКЛАДЫВАТЬ ЯЙЦА', 'СПАСИТЕ СЕБЯ ОТ ВЕТХОСТИ' и тому подобное ублюдство про гребаные яйца и совершенство.
  От мороси, пропитавшей одежду, чесалось тело. Я провела рукой по щеке, и на ладони осталась красноватая влага, болезненно выделяющаяся на белой коже ладони. Ржавчина с предприятий. Не зря, очевидно, район, который мы пересекали, именовался Красными Дождями.
  - Грязное место, - сказал Георг, оттаскивая меня от колес несущегося монстра. Какой-то панк, по виду - мазохист в кубе, проходя мимо, громко подавился смешком. - Здесь можно купить абсолютно все. Человека, например. Пятнадцать километров от Центра и создается впечатление, будто попал в другую эпоху. В эпоху варварства, пиратства и рабовладельческого строя.
  Мы заглянули в первый попавшийся по дороге через Красные Дожди бар, чтобы купить что-то пожевать. В маленьком темном помещении, пропитавшемся парами дешевого спиртного и сигаретным дымом, не было никого, кроме подозрительного на вид существа, сплошь замотанного в бинты. В очень грязные, растрепанные, источающие сильный запах уксуса и мочи бинты. Запах больницы. Сгорбившись, существо сидело за стойкой, возвышаясь над ней на добрых полтора метра, сжимая в замотанной руке стакан, кажущийся по сравнению с обхватившей его лапищей наперстком; чашечкой с кукольного чаепития. Вокруг существа, будто шаровая молния, мотался карлик, требуя, чтобы господин Бинты проваливал к чертям собачьим. Не прекращая вопить, карлик вцепился в гору бинтов своими короткими ручонками. Неверный ход. Существо отреагировало мгновенно: зарычав то ли от боли, то ли от досады, сгребло карлика за шкирку, и перебросило через стойку - аккуратно подняло, переставило с места на места, как игрушку. По-видимому, процедура повторялась уже не в первый раз, поскольку взмыленный карлик, выскочив из-за барной стойки, продолжил визжать в успевшей набить оскомину даже мне манере.
  Вероятно, этот печальный выпивоха, господин Бинты, распугал всех посетителей, вот малыш и бесновался. Он сидел, уставившись в стакан, а карлик скакал вокруг него.
  - Не такая уж я и голодная, - заметила я.
  Мы тихо притворили дверь.
  Район, в целом, был неплохим, хотя и с излишне бравирующей архитектурой. Здесь сохранились старые постройки; одни приведены в упадок, другие так часто достраивались и укреплялись, что потеряли свое лицо. Если вы возьмете старую ветхую тумбу, сердцевину которой проели насекомые, и изменится ее фасад, начинка ведь не измениться.
  Светодиоды присосались к стенам, с которых теперь кривили лица в улыбках рекламные проститутки. Я имею в виду, с по-настоящему старых стен, стен-ветеранов. Словно идешь из столетия в столетие. В Аскании преобладали подобные формы архитектуры. Вернее, формы полного отсутствия таковой.
  Стиснутое с обеих сторон башнями, в сумерках сияло величественное здание с колоннами. Кажется, когда-то это был театр. Теперь - супермаркет 'Лунный лес'. Кажется, сеть супермаркетов, накрывшая страну, принадлежала какой-то певичке. Ремонт превратил здание в технологического уродца. По колоннам, представленным как деревья, лазили кажущиеся до нелепости реальными лохматые существа с пушистыми черными мордочками и розовыми попками. Стены - буйная растительность. Сквозь высокие двери-арки сочился флуоресцентный свет, в котором во всем своем великолепии возвышались полки, набитые едой.
  Георг купил 'Ам-Незию', я - простую воду.
  Спрессованное куриное мясо в желтой панировке из сухарей было в форме детских ботиков и вместе с сырной начинкой всякий раз, когда погружаешь в него зубы, вывалило звуки восхищения. Словно глотаешь россыпь маленьких динамиков. Поешь такое дерьмо с месяц и все - привет рак, закупоренные холестерином сосуды, ожирение, смерть.
  - Отвратительно, - призналась я, уплетая пассированную трещащую дрянь за обе щеки.
  Георг хмыкнул, дескать, оно и видно.
  Элита - безголосые певички, слепые кутюрье, желчные политики, - контролирующая крупные производственные системы, по-видимому, решила истребить малоимущих; истребить, на прощание запечатлев на их губах смачный холестериновый поцелуй. Мы употребляем синтетику, разрушаем себя усилителями вкуса, канцерогенными веществами. Когда-нибудь мы помрем, и добренькие либералы захлопают в ладоши, ведь это именно то, чего они добивались; ведь именно усовершенствованная техника (заметьте, не человеческий труд, не сам человек, который, бьюсь об заклад, уже очень скоро превратится в бесполезную единицу, бремя для безжалостной системы) должна вывести элиту на новый уровень, а не вечно жалующиеся бедняки.
  Да уж, не хотелось бы дожить до этого момента. Впрочем, если я буду в том же духе продолжать лопать всякое распевающее у меня во рту оптимистичные куплеты дерьмо, я не доживу и до своего двадцатилетия.
  Персиковые фонари зажигались один за другим, протащив по улице томительное ожидание - переход от сумерек к свету. Открывались ночные заведения. Я подумала, что сейчас, должно быть, приветствует первых посетителей 'Сад Любви'.
  Район Красных Дождей: вонь пережаренной печени, ржавая морось с неба, ветер гонит мусор, ветер шипит за мусорными баками.
  Где-то громко хлопнула дверь. Люди, идущие впереди, стали останавливаться, чтобы посмотреть, что происходит.
  Пытаясь прожевать хихикающие ботики, которыми я от жадности набила полный рот, я смотрела, как из притона с закрашенными черной краской окнами, как дым из жернова, валит толпа. Говорю вам, толпа! Впереди бежал коренастый крепко сбитый бородатый мужик, невменяемо жестикулируя и громогласно вопя. Я решила, что в глотку встроен какой-то усилитель.
  - Товарищи, мы становимся невостребованными как вид! Наше промедление, и нас заменят машинами! Не дадим буржуазии втоптать нас в грязь! Во имя Святого Неда Лудда !
  Мужчина замахнулся. Первой мыслью было: 'А, блин!' Я как-то отстранено поняла, что бутылка летит в нашу сторону. И так всегда - стоит расслабиться, как в тебя уже что-то швыряют.
  Вторая мысль: 'Сейчас мне проломит голову'.
  Георг дернул меня вниз. В следующее мгновение за нашими спинами раздался треск и осколки витрины скобяной лавки посыпались на нас. Я подавилась холестериновыми ботиками.
  У нас в Аскании пару раз митинговали какие-то партийцы; люди болтались под окнами Райисполкома и распевали пространные куплеты о взяточнистве, корысти и воровстве. Ну а потом чье-то терпение лопнуло, и - аллилуйя! - цены на проезд были снижены. Партия распалась на следующий день, все остались довольны. Но дело никогда, я повторяю, никогда не доходило до... Я вытрусила из волос осколки. До массовых заварушек. До вандализма. То, что мы с ребятами по пьянее после выпускного в знак протеста перебили все стекла в школе не в счет - я ни черта не помню. Вы спросила: какого еще протеста? Я отвечу: не помню.
  - Ты не порезалась?
  - Не-а, - ответила я, сглатывая ком пересоленной еды.
  Все разворачивалось демонически быстро: словно имея четкий план, толпа деловито рассредоточивается, глаза рыскают, рыскают, рыскают...
  - КРУШИТЕ ВСЕ, ЧТО ПОПАДЕТСЯ НА ВАШЕМ ПУТИ! - прогремел бородач.
  В воздух воспарили десятки руки. И одно-единственное слова, будто заклинание, покатилось по улице:
  - Зевс! Зевс! Зевс!
  Бородач дирижировал этим разношерстным оркестром, как если бы слышал самую прекрасную музыку в мире.
  - Черт, - процедил Георг, ставя меня на ноги.
  - Его зовут Зевс? - спросила я.
  - Интересный типчик, - заметил черноволосый скептически. - Перед тобой неуловимый редактор 'Зова Парнаса' собственной персоной. Да, себя он зовет Зевсом. Правящие верхушки зовут его Террористом Номер Один. Пират современности. Луддит. Он и его гоп-компания выступают против стихийного распространения машин. Рабочий класс его боготворит. А теперь шевелись, киса, иначе нас затопчут.
  Эти хулиганы. Эти луддиты. Я слышала о них.
  Общество раскололось на грязный мозолистый рабочий класс и величественных в своем денежном ореоле капиталистов. Ведь не от хорошей жизни становятся луддитами. Люди не уверенны в завтрашнем дне. Люди хотят стабильности, крыши над головой, еды в холодильнике, тепла в батареях, быть способными поставить детей на ноги и обеспечить себе достойную старость, всего-то. Вместо этого предприятия закрываются, производства автоматизируются, людей оставляют ни с чем: без крыши над головой, средств для существования, мечты.
  Эта элита - безголосые певички, слепые кутюрье, желчные политики. Они понятия не имеют, каково это: быть не уверенным в завтрашнем дне. Быть без мечты.
  Поднявшись с помощью парня, я наблюдала за тем, как заспиртованные гориллы, входя в кураж, начинают забрасывать вынесенными из бара бутылками витрины. Сначала - осторожно, нерешительно; бутылка, прежде чем встретиться с преградой, словно задумавшись, описывает красивую дугу. Затем контингент осмелел. Всякий раз, когда сыпались стекла, люди запрокидывали головы и испускали победные кличи. Кто-то запрыгнул на припаркованную машину и, стянув штаны, стал крутить голым задом. Это было встречено дружным ревом одобрения. Поднялся небывалый гам, случайные прохожие торопились присоединиться к мятежникам. Уже дымил мусор в баках. Владельцы транспорта, у которого было больше трех колес, стремились поскорее умотать из набирающего обороты безобразия. Другие же (меньше трех колес), наоборот, махали бунтарям и, бросая свои средства передвижения, горели энтузиастом внести свою лепту в создание истории.
  Люди потянулись к супермаркету - к главной достопримечательности улицы.
  Этой истории о разгроме супермаркета 'Лунный Лес', которая обязательно попадет в утренние сводки. Как пить дать попадет.
  Что ж, чудненько!
  - Куда ты?
  - Разве не ясно? - вопросом на вопрос ответила я, хватая Георга за руку. - Второй заплыв. Дармовые харчи и барахло.
  Он собирался что-то сказать, когда я коснулась рукой его губ.
  - Ни! Давай без занудств и чтения морали! Что называется, реализуем продукцию по коммерческим расценкам.
  Крышка люка была отодвинута наполовину, из отверстия-полумесяца валили испарения. Еще чуть-чуть, и я бы провалилась. Ругаясь на чем свет стоит, я вцепилась в пальто Георга, глядя в дыру и игнорируя недовольное 'что я тебе говорил по поводу пальто, черт возьми'. Кому-то повезло меньше - стоящие возле люка на коленях мужчины, сложив руки рупором, что-то орали в темень.
  Ребята, человек упал с высоты в пять метров. Жив ли он? Возможно. Но в таком случае я не завидую ему. И вам, ведь вам придется тащить его в больницу.
  По всей улице со скрежетом стали отодвигаться люки. Из люков полезло нечто чумазое, приземистое, с решительно сверкающими глазами. Какая-то женщина завизжала. По-деловому расталкивая толпу, эти замызганные существа вваливались в супермаркет. Как споры, влекомые ветром. Крепко держась за руки, мы с Георгом протиснулись следом. Людской поток в какой-то миг достиг невероятной плотности, и зажал так, что невозможно было вдохнуть. Пульс колотил в горле, а в ушах глохло от воплей.
  Толпа буквально внесла нас с Георгом в супермаркет. Искусственное тепло поцелуем прижалось к щекам. Запах выпечки, а именно хлеба с базиликом. От предвкушения заныло тело.
  Словно по команде, чумазые рассредоточились. Видок у этих пришельцев из люков был что называется 'прочь с дороги, а не то вобью зубы в глотку'. Никто, держу пари, не решился бы встать им на пути, протестуя относительно дележа наиболее лакомых кусочков.
  Ну и шум поднялся, скажу я вам! Некогда мирные покупали либо уносили ноги, либо присоединялись к погрому. Люди мотались туда-сюда, опрокидывая стеллажи, нагребая в пакеты, тележки, сумки все подряд. Хотели надышаться, прежде чем перекроют кислород.
  Схватив банку с какой-то несъедобной частью коровьей туши ('живое мясо', цена заоблачная), я запустила ею в нависающий над кассой ?19 стеклянные блок. Стекло брызнуло в разные стороны и упаковки сигарет, мягко шурша, посыпались на черную ленту и зеленый пол - имитацию травы. Мне это напомнило один из новогодних утренников в начальных классах школы, когда нам всем завязали глаза и дали палки, которыми мы молотили в воздухе, пока не разнесли обернутого в упаковочную цветастую бумагу ослика, и нас не накрыл посыпавшийся из ослика шквал подарков, конфет, жвачек. Пиньята, - кажется, так назывался этот праздничный сверток в форме ослика.
  Я бросилась сгребать в ранец товар, на котором стояла самая высокая цена. Такой дорогой табак я в жизни не курила.
  - Георг, не будь злюкой, подбери что-то пожевать, - бросила я через плечо. - Кстати, всегда хотела попробовать рыбьи яйца. Как думаешь, они здесь есть?
  - Имеешь в виду икру? - спросил Георг, с явным неодобрением зыркая по сторонам.
  - Нет, черт побери, рыбьи яйца. Ты плохо слышишь?
  Он как-то странно посмотрел на меня. А я... А что я? Меня в данный конкретный момент занимало совершенно другое.
  Разорвав люминесцирующую упаковку 'Овна', я сунула в рот тонкую сиреневую сигаретку. Перегнувшись через черную ленту, я схватила с одной из полочек псевдо-пиньяты зажигалку, и закурила.
  - Классно! - ухмыльнулась я.
  Наконец, перебрав все, что могла, я застегнула ранец и затрусила мимо стеллажей, в само сердце 'Лунного Леса'.
  Столько еды, что во веки веков не съесть! И куда богатенькие жлобы девают быстро портящиеся продукты, которые не раскупаются? Выбрасывают? Похоже, что так. У нас в ресторанчике все, что оставалось в конце дня - котлеты, жареная картошка, булочки - сваливалось в контейнеры на заднем дворе. Между бездомными разгорались баталии за право обладания их содержимым. Трупы убитых в таких сражениях частенько находили на следующее утро, полузаваленные объедками. Каждое такое утро - сущая головная боль, абсолютная чертова боль в заднице: менеджер пускает пену изо рта, наяривает в милицию, персонал потешается.
  Я откручивала крышки и делала по глотку, потом швыряла бутылки об пол, с визгами отскакивая от брызг, как кошка от воды. Шампуни я выдавливала на пол. Шелковые халатики с кружевными бретельками скидывала с вешалок. Спагетти хрустели под ногами. Духи с феромонами 'Тайны Кассиопеи', обещавшие 'потрясающую привлекательность, притягательность и неотразимость' окутали то, что осталось от сиреневой бутылочки, столь едкой вонью, что, зажав нос и рот ладонью, я бросилась прочь, решив больше не прикасаться к парфюмерии. С треском опрокинулся гриль, на котором без проблем можно было бы зажарить молоденького бычка - это я задела его бедром. Черт, синяк будет. Фарфоровые сервизы, изображавшие жизненный цикл папоротника, по цене, которую я вначале приняла за штрих код, плевались осколками как сумасшедшие. Мимо меня прометелила навьюченная сумками группка людей. Мужчина подхватил с полки несколько банок паштета. Мы обменялись дикими улыбками.
  В секции игрушек я притормозила.
  Протянув руку, я коснулась маленького монохромного уродца. Брюхо животного было заполнено мелкими шариками и словно бы нагрелось, стоило к нему прикоснуться. От цены на эту игрушку холодела кровь. Но сегодня я могла не платить.
  Нацепив на голову кепку с фирменной нашивкой Олимпийских игр, пнув ногой манекен, я запрокинула голову и расхохоталась. Хохоча, я разглядывала потолок. Потолок состоял из сверкающих полусфер, с воспроизведенными на них на молекулярном уровне фресками Микеланджело. Гении умирают, вот в чем вся чертовщина, а после их смерти их творения собачат на потолки супермаркетов.
  Витрины-холодильники пестрили таким разнообразием, что мой желудок сделал сальто. Прижимая к животу парнокопытного уродца, я приложила к стеклу ладошку. Желтые, белые, зеленоватые, с черными прожилками, начиненные деликатесами головки сыров таращились на меня оттуда. Не хватало надписи: 'Съешь меня!'
  Что мелькнуло на периферии. Громкий треск! Трещины потянулись к моей ладони. Я отдернула руку. Стекло лопнуло. Не обращая на меня внимания, пришелец из люка смахнул осколки стекла с превосходного окорока. С жадностью, что был слышен щелчок сомкнувшихся зубов, он впился в окорок и, чавкая, закатывая от удовольствия глаза, стал жевать. Словив на себе взгляд исподлобья, прижимая дурацкую игрушку к животу, я не нашла ничего лучшего, чем спросить:
  - Кто вы такие, черт возьми?
  Перестав жевать, существо с набитым ртом рявкнуло:
  - Гномы.
  Я даже не потрудилась смахнуть вылетевший изо рта господина Копченого Окорока и приземлившийся на моей щеке полупрожеванный кусочек.
  Гномы?
  - Да какие вы к черту гномы?!
  - Да какая тебе разница, подруга? - парировал пришелец; еще один полупрожеванный комок запутался в грязной бороде.
  Я вспомнила скрежещущие вдоль всей улицы люки. Эти пришельцы из люков - гномы.
  Разумеется, теплотрассы густонаселенны, ведь единственного, чего не хватает современному обществу - пространства. С другой стороны, возникает такой вот детский, наивный вопрос: а как же солнце? Как можно жить без солнца? Полагаю, ответ этих с позволения сказать гномов был бы следующим: ты работаешь двадцать часов в сутки, не поднимая головы; как ты живешь без солнца? Справедливо, но, если хотите знать мое мнение, лучше жить по эту сторону, чем в теплотрассах.
  Великолепный пример колонии - термитные гнезда. Фактор химии, а не психологии, как у человека. Термиты слепы, что значительно упрощает задачу сосуществования, их единственное правило - поддерживать порядок в колонии. Они ютятся в тесноте, но им плевать на это. У насекомых всегда так: катаются себе как сыр в масле и в ус не дуют.
  Иное дело - те, кто ютятся под Порогом.
  Там, под Порогом, лежит неизвестный мне мир, - колонии, кланы, банды. Иногда - слепой мир, чаще - очень даже зрячий, но всегда, повторяю, всегда непримиримый, отметающий даже саму идею мирного сосуществования как по ту сторону, так и по эту.
  Пока я таращилась на господина Копченый Окорок, подоспела братия ему подобных. Ссутуленные, мышцы словно отлиты из металла, перекатываются под грязной кожей, головы вжаты в плечи, глаза высекают искры.
  Сунув окорок обратно в витрину, смачно срыгнув, гном стал помогать сородичам. И знаете в каком деле? Возникла необходимость переместить витрину-холодильник ближе к выходу.
  Ей-богу, никак не возьму в толк - на кой черт кому-то понадобилась разбитая витрина-холодильник?
  Чудом успев выхватить головку сыра, я с жалостью смотрела, как гномы откатывают витрину. Нет, клянусь, если там были рыбные яйца... Я ругнулась и топнул ногой.
  - Товарищи гномы!
  Прижимая к себе игрушку и сыр, я крутанулась на пятках и вытаращилась на бородача. Того самого заводилу, который швырнул в меня... ладно, ладно, в витрину лавки за мной бутылку. На Зевса. Господина Рот Корытом. Редактора 'Зова Парнаса', да будет у него все хорошо.
  Голос Зевса, этого наполненного под завязку спиртным бочонка на ножках, был уже вполне человеческим. Не как у пароходной сирены. В буквальном смысле прикрутил громкость. Я пробежала по бородачу взглядом. Ношенная-переношенная кожанка, кожаные штаны, заправленные в ботинки на шнуровке, с круглыми носками. Волосы цвета вороньего крыла, борода, карие глаза. От силы лет тридцать-тридцать пять. В руке - бутылка виски, во рту - сигара. Зевс пошатывался на невидимом ветру опьянения. Танцевал пространный танец под свою собственную музыку.
  И этот гнусный алкаш... этот человек имеет какое-то отношение к литературному делу?
  Хотелось мне сказать, что, несмотря на вид закостенелого бандита, Зевс был любящим отцом и заботливым мужем. Увы, не могу. Бьюсь об заклад, его пассиям нет счету. Следует примеру своего тески-небожителя, конечно же.
  Гномы - ну или кем было это прожорливое проклятие - прекратили толкать витрину-холодильник и с любопытством посмотрели на Зевса.
  В знаке искренности бородач прижал руку с бутылкой к груди, и заговорил:
  - Подземные товарищи! Родичи! Братаны! Мы с вами одной крови: вы и я! Так до коли вы будете ползать под землей аки черви?
  После 'черви' гномы потеряли к Зевсу всякий интерес. Впрочем, один из низкорослой братии - тот, что с необъятным торсом - сделал к оратору два широких шага:
  - Ты, бычий хвост, чеши, куда чесал. А то шею намнем.
  И харкнул.
  Бородач ловко увернулся от плевка - видимо, не привыкать. И, ухмыльнувшись, сделал большой глоток из бутылки.
  Гномы продолжили толкать витрину-холодильник.
  Заметив ошарашенную меня, Зевс развел руками и глубокомысленно заметил:
  - Сволочи. Кстати, - он окинул меня неожиданно цепким осмысленным взглядом. Поправив волосы, он нетвердой походочкой, бочком-бочком, подкатил ко мне и щелком сбросил невидимую пылинку с моего плеча. Он был выше меня на пол головы. Из горла бутылки резко потянуло. - Я вас в новостях видел, прекрасная незнакомка.
  Я грязно выругалась.
  - Да уж, - он улыбнулся, - согласен, приятного мало.
  И придвинулся ближе, шумно дыша мне в лицо, словно страстный воздыхатель.
  - Даже меньше, - поморщившись, согласилась я. - Отойдите от меня, пожалуйста.
  - Слушай, это у тебя что, духи с феромонами?
  Он пыхнул сигарой, выпуская призрака мне в лицо.
  Я закусила нижнюю губу, кивнула.
  Зевс хмыкнул и струсил пепел себе под ноги:
  - Черт побери, а я уж подумывал звать тебя замуж. Пошла бы за меня замуж?
  М-да, я бы предложила ему один неплохой маршрут. Предложила бы ему, куда пойти. Но, поощряя в себе благовоспитанное начало, промолчала.
  Он еще раз окинул меня взглядом, чуть прищурив левый глаз, затем правый. Снова хмыкнул. Разглядел, наверное, что в лифчике у меня пустовато, да попа как у ребенка.
  Кажется, некоторые рекламы таки не врут: достаточно вылить на себя 'Тайну Кассиопеи', и Террорист Номер Один позовет вас замуж. Чудненько.
  Я улыбнулась и просто качнула головой: туда-сюда.
  - Ну-с, прекрасная незнакомка, пардон глубочайший, - поспешил откланяться он, прикладываясь к бутылке. По подбородку потек ручеек. - Был рад, был рад.
  - Постой, - окликнула я. Зевс обернулся. - Когда приедет патруль, здесь станет по-настоящему муторно.
  Заметьте, я сказала 'когда', а не 'если'. Все верно, дело времени.
  Зевс поднял и опустил массивные плечи:
  - Ну и?
  - Что - ну и? Это все, что ты можешь сказать?
  - Вот что, детка, давай урежем базар до кокетливого минимума: с того самого момента, как люди переступили порог магазина, каждый отвечает сам за себя. Таковы правила. Хочешь жрать в две глотки - умей быстро бегать.
  - Но все эти люди... все эти люди! Ты их подставляешь.
  - Ни в какие ворота, черт побери! Где ты, кусни тебя грифон, воспитывалась? В одной из этих девчачьих гимназий с постоянной муштрой закона Божьего, телесными наказаниями и однополой влюбленностью? Детка, люди получили то, что хотели. Я тоже. Пару ящиков виски, коробку-другую изумительных сигар. Мой тебе совет: запишись в какой-то кружок. Изучай демонологию, например. Сделай хоть что-то, чтобы изменить это выражения лица. Будь заинтересованной! Чтобы в глазах был энтузиазм!
  Потрепав меня по голове, Зевс, по-видимому, вспомнил, что еще не насытил свою жажду к стяжательству. Шатаясь, он бросился в ряд со спиртным.
  Я пригладила волосы и стала искать отражающую поверхность. Что не так с моим лицом?
  - Аврора.
  Георг держал в руке небольшую спортивную сумку на молнии, все еще с этикеткой. Брови черноволосого почти сошлись над переносицей. Происходящее явно было ему не по вкусу.
  - Динь-дон, это же злюка Георг.
  - Нашел я твои рыбьи яйца. А это что? - он кивнул на монохромного уродца, которого я прижимала к животу.
  Я показа ему игрушку:
  - Какой-то грустный гибрид. Я собираюсь взять его с собой.
  Георг как-то совсем уж грустно посмотрел на меня:
  - Это не гибрид, Аврора. Это зебра.
  - Привет, мистер Зебра, - я щелкнула игрушки по носу. - Но я все равно буду звать тебя Грустный Уродец. Мистер Грустный Уродец. Ладушки?
  Георг рассмеялся, но мне вдруг стало не до него, даже не до, прости Господи, зебры. Только сейчас я осознала кое-что. Я застыла, глядя по сторонам.
  Картина была довершенной. Она опережала мои самые смелые догадки.
  Супермаркет за четверть часа разнесли по кускам, оголили все пластиковые кости. Люди уничтожили все, что только можно, остальное утянули. Были к чертям разнесены даже элементы декора. Почему? Ради самого процесса. Толпа - универсальное сплочение, век ее не вечен, но то, что она успевает сделать за короткое время своего существования, поражает. Толпа - органическая модель; механизм, объединенный под единым началом. Быть гражданином толпы - значит быть богом в своей закрытой вселенной.
  Валялись пьяные. Не задумываясь, нужно это им или нет, люди тащили к выходу все подряд. Некоторые просто носились по рядам и, размахивая руками, выметали товары. Одного таково я оттолкнула от себя. От вони першило в горле - всевозможные подливки, кетчупы, шампуни, соусы, рассолы, - все это оказалось на полу и смешалось.
  Нам навстречу выскочил какой-то юнец и, согнувшись пополам, проблевался себе на ботинки. Отерев губы рукавом и пробормотав 'извиняюсь, не ешьте лососину', он скрылся из виду также внезапно, как и появился.
  - Пора сматывать удочки и выгребать отсюда к чертовой мамочке, - сказал Георг.
  
  
  Глава 14
  
  Дымились магазины. Осколки стекла отражали свет фонарей. Витрины превратились в ощетиненные рты, сквозь которые то и дело лезли черти с закопченными мордами, таща на своих горбах все, что плохо лежит. Чтобы там Зевс не говорил, все его призывы вылились в откровенный хаос.
  Сигнализации звенели-разрывались. Кто-то подвывал им: 'Смерть искусству! Смерть! Смерть! Смерть!' С верхних этажей на мостовую и дорогу бросали мусор. Дождь из жестянок, ошметков, окурков. Какой-то гад мочился с балкона. Он заметил, что я на него смотрю, и стал крутить бедрами.
  И тут, перекрывая шум-гам, кто-то заорал:
  - ГАСТРОЛИ ИЗ АДА!
  В визг сигнализаций уже давно вплетался этот странный низкий звук. Теперь он раскрылся во всей своей красе - что-то, приближаясь с каждой секундой, неслось по дальней улице.
  Гастроли из ада.
  Словами не передать, что после этих слов началось. Казалось, куда уже хуже. Оказывается, есть куда. У меня ослабли колени.
  - Черт, - Георг потащил меня к мусорным бакам.
  - Да, есть вероятность, - рассудила я, - что нас не заметят, перепутав с банановой кожурой.
  Заметьте: мы не бежали, а просто очень быстро шли. Никто ни из нас не хотел выказывать волнения. Однако волновались мы оба здорово - у обоих вспотели ладони. Попахивало безумством, особенно, когда приближается этот звук. Очень быстро шли, бросая косяки по сторонам, совсем как в фильмах про крутых парней.
  - Дотянешься до лестницы? - спросил черноволосый. Его руки неожиданно вытолкнули меня вверх, на один из контейнеров.
  Я задрала голову. Соты, соты, подвесные переходы, антенны. Встав на цыпочки, я протянула руки к перекладине. Подпрыгнула.
  - Слишком высоко.
  Георг оказался рядом со мной, хотя я не слышала, как он залазил. Черноволосый обхватил меня руками чуть ниже поясницы. Мои ноги оторвались от земли. Кончики ногтей царапнули металл нижней перекладины лестницы.
  - Тянись! - приказал он и рывком приподнял меня еще выше.
  Есть! Я вцепилась в лестницу. Георг обхватывал мои колени. Я уперлась ногами в его плечи, как цирковой артист. Лестница была скользкой и чертовски холодной, ладони и подошвы скользили, как по голому льду, но я взбиралась все выше не смотря на панический страх соскользнуть, упасть, сломать позвоночник.
  Наконец, я забралась наверх, оказавшись всего лишь на одном из переходов, с которого вела новая лестница. Подо мной - лист ребристого металла. От ударившего в лицо ветра закружилась голова. Я говорила вам уже, что терпеть не могу высоту? Зажмурившись, я сделала глубокий вдох и, злая на себя, пробормотала:
  - Не разводи нюни, Востокова, черт бы тебя дери.
  Открыла глаза.
  Сосредоточься на мелочах.
  Когда в жизни зашкаливает показатель дерьма, сосредотачивайся на мелочах.
  Щеколда.
  Гадкая щеколда заржавела. Металл покрывала красноватая влага. Ржавчина. Я возилась с ней около минуты, прежде чем лестница, скрипя, поползла вниз.
  - Осторожно! - крикнула я.
  Движения Георга были пронизаны бескостной грацией. Если бы не сумка на плече, он бы взбирался и того быстрее. Я подняла взгляд. С двадцатиметровой высоты панорама открылась сногсшибательная. В буквальном смысле сногсшибательная.
  Из арочных дверей супермаркета валил дым. Мохнатые существа с розовыми попками метались по 'деревьям'-колоннам, будто ужаленные, и орали, орали, орали...
  Как громко и отчаянно они орали!
  'Расценки на замаливание ваших грехов перед Белым Боссом изменились; прошу ознакомиться с новым прейскурантом, дети мои', - говорил наш местный священник, забивая косяк на ступенях церкви.
  Глядя на улицу подо мной, я думала: такое не замаливается. За такое вас забирают на гастроли в ад.
  Нельзя сказать, что в переходах, нагромождении лестниц и мостиков была система. Суповой набор металлического хлама, фанеры, сетей. Мы успели забраться еще на несколько пролетов, как с десяток оглушительно воющих фургонов перегородили улицу. То, что показалось из фургонов, построило волоски на моем теле по стойке 'смирно'.
  У каждого свои черви в голове. Но у Министра внутренних дел они конкретные.
  Фараонами оказались высокие шаколоподобные твари. Зверолюды. Полностью мутировавшие, уже не люди. В руках у них были загнутые вопросительным знаком палки. Лоснящаяся шерсть цвета остывшего пепла. Сутулые. Вытянутые морды. Возглавлял высыпавших из фургонов тварей один особенно высокий скелет. С черной от ярости мордой он выл:
  - Дерьмо вонючее! Отродье человеческое! Бесполезные куски мяса! Свиньи!
  Скелет в два больших скачка нагнал улепетывающего подростка и, накинув на его шею край палицы, с остервенением дернул. Точно тянул добычу. Подросток упал.
  Я закрыла глаза.
  - Не останавливайся. Продолжай взбираться, - сказал Георг.
  Снизу по возрастающей неслись крики. Визжала женщина. В следующую секунду ее визг булькающе оборвался. Я начала что-то мычать под нос, пытаясь заглушить другие звуки.
  Мы остановились на высоте примерно сотни метров, чтобы перевести дыхание. Вернее, чтобы я перевела дыхание - Георг совсем не запыхался. Раскинувшаяся под нами улица напоминала о себе сгустками света, пробивающимися сквозь рухлядь надстроек, механических сот.
  Пульс колотил в ушах, эдакое 'шух, шух, шух'. Ощущение, как если бы кто-то выключил звук. Я прижалась лбом к ржавому металлу. От боли и холода сводило пальцы; ныли руки, особенно ладони; я столько раз билась коленями и локтями, что не сомневаюсь: на утро будут синяки. Если когда-нибудь настанет оно, утро это.
  Георг сидел рядом, подтянув левую ногу к подбородку, и курил. У него на лбу выступила испарина, черные пряди прилипли к щекам.
  - Ты как?
  Я лишь покачала головой.
  В воздух поднялась сигнальная ракета и, заваливаясь на бок, разбрасывая красные брызги искр, потухла. После нее было еще четыре ракеты.
  Щелчком выбросив окурок, Георг предложил забраться выше.
  Так мы долезли до крыши.
  
  
  Глава 15
  
  Красная морось прекратилась. Застыло сказочное безмолвие. Ледяной ветер ворошил навешенные, как гирлянды, кабели, мои белые волосы, черные волосы Георга, обжигал вспотевшее лицо, забирался под куртку. Небо сияло отраженным от города светом. Красноватый купол, запруженный тучами. В небо, ближе к реке, врезались стеклянные небоскребы и здания, подобные тому, на крыше которого мы стояли, - относительно невысокие, старые, навьюченные надстройками.
  Я открыла рот в изумлении.
  Фотографии в интернете, съемки с вертолета, - ничто из этого не способно передать мрачного великолепия открывшейся передо мной панорамы. Если вы никогда прежде не были в Пороге, увидено повергло бы вас в... ступор. Как меня сейчас.
  Обозреватель гласит: 'Если вы впервые в Порога, первым делом направляйтесь в Порт и купите билет на катер. Полюбуйтесь выжженными Чистильщиком водами реки, пошлите воздушный поцелуй в сторону Острова, самого большого острова на Днепре, нынче - закрытой территории, насладитесь чудесной панорамой на плотину'.
  Я видела реку. Днепр походил на беспросветную пропасть кошачьего зрачка, вокруг которого кудрявились электрические протуберанцы.
  Я видела Остров. Он был амебой, залитой мягким светом, прожектора расчерчивали небо молниями.
  Сквозь ржавые облака проглядывала молодая луна - то выныривая, то вновь погружаясь в томатную пенку. Дым тянулся к луне с сотен и сотен труб - из сердца промышленной металлургической зоны. Крабовидная туманность обнимала всю северо-западную часть Порога. Масштабы промышленной зоны, язвой въевшейся в лицо столицы, поражали.
  Дальше, за промышленным районом, едва можно было что-либо различить. Обозреватель предупреждает: 'Там свалки. Черные фермы. Непригодные для жизни пространства. Отбросы мешаются с отбросами. Пороговцы шутят: увидеть свалки - и умереть. В каждой шутке, впрочем, есть доля правды'. 'Дети, ни за что на свете не ходите на черные фермы гулять. На черных фермах разбойники, на черных фермах злодеи, на черных фермах смерть', - добавляет Обозреватель.
  Чем дальше от Центра, тем темнее. Где не черные фермы и свалки, там гнилое захолустье. Районы Упадка, окружающие оазис изобилия.
  Я вдруг подумала о Викторе, о его неимоверно ярких глазах, будто в его душе ревело голубое пламя, будто по его венам текло летнее небо, будто он каждый день прикасался к солнцу. Виктор, милый мой Виктор, знал бы ты, как я хочу к тебе, как хочу обнять тебя, уткнуться лицом в твое плечо, и просто слушать твое дыхание, сердца стук...
  Уставшая, испуганная, опустошенная, - хотелось плакать и смеяться одновременно.
  - Салют, родненькие! Не подскажите двум туристам, где в Пороге сытно пожрать можно?
  Я с воплем отскочила от двух теней, шурша крыльями рухнувших с неба на карниз. Когти царапнули металл.
  - Ох, Борисонька, недорого! Ты забыл уточнить 'недорого'. Сытно, но не дорого.
  Георг шагнул вперед, закрывая меня собой.
  - Вечер добрый, - поздоровался он.
  Один из крылатых, хихикая, потирая когтистые лапки, покосился на нас отливающим красным глазом:
  - Борисонька, ха-ха-ха, ты только посмотри! Человечишки такие потешные, когда напуганы. Эти пуговки, носопурки, бантики, попки... так бы и ущипнул!
  Испуг сменился холодной яростью. Я открыла рот прорычать 'какие на хрен бантики и попки', но, точно почувствовав исходящие от меня нехорошие вибрации, Георг коротко глянул на меня.
  - Романтика, - застрекотал второй монстр (Борисонька?). Он спрыгнул с карниза и выпрямился в полный рост аккурат перед нами. Стоит отдать ему должное: этот перепончатокрылый сукин сын был здоровенным, как гора. Лезть с таким в драку - быть полным кретином. Узкие щели глаз, усыпанная клыками пасть растянута в улыбке. Он смотрел на меня едва ли не с благоговением, склонив голову на бок. - Влюбленные, полные надежд, планов на будущее, устраивают в тихую лунную ночь пикник на крыше... - Улыбнулся шире: - Не хочу показаться бестактным, но меня прям распирает узнать, что у вас, родненькие, в сумочке-то.
  - Полная сумка вот этого, - я сделала рукой неприличный жест. Ничего не могла с собой поделать.
  Георг устало вздохнул.
  Перепончатокрылые, пихаясь локтями, разразились смехом. Не смех, а грохот отбойного молотка. Еще чуть-чуть, и луна расколется надвое.
  - Ха-ха-ха! Видел, Борисонька? Ну и хамка! - крылатый шутливо пригрозил мне когтистым пальцем. - Грубиянка! Злобная прелестница! Так бы и ущипнул за эти щечки!
  - Ах, держите меня трое! Я влюбился в эту сахарную крошку!
  Я сжала кулаки.
  Я? Сахарная крошка?!
  - Господа, мы же джентльмены, а с нами леди, - улыбнулся черноволосый. - Давайте держать себя в руках. А чтобы утолить свой голод, вам достаточно спуститься метров эдак на двести. Там как раз произошла небольшая заварушка, - он добавил в голос болезненной псевдоискренности и добродушия, - и мусора хватит на всех.
  Трепыхнув крыльями, Борисонька подался к нам:
  - Человечишка сказал - мусор?
  - Никуда мы спускаться не будем. Двести метров? Нашли дурачков, ха-ха-ха. Да и зачем куда-то спускаться, если стол уже накрыт. Без обид, мои милые сахарочки, но сумка у вас уже трещит по швам. Пахнет икрой, между прочим. А что не съедим, то продадим: кольца, серьги, коронки, наручные часы.
  Я обалдело разинула рот. Перепончатокрылые не говорили, а тарахтели. Впечатление, будто они комментировали футбольный матч.
  - Не жадничайте, в самом деле, - застрекотал Борисонька. Он облизнулся. - Отдавайте по-хорошему, иначе брутально грабить будем.
  От 'иначе' меня передернуло. Воспитание Валентина, оно самое.
  Георг пожал плечами:
  - Ну ладно.
  - Георг! - зашипела я.
  - Аврора, слышишь, что говорит этот джентльмен?
  - Да-да, давай ее сюда! Давай сюда сумку! - И крылатый ублюдок Номер Один протянул к нам серые ручонки.
  Георг снял с плеча сумку и бросил. Она сбила протягивающего лапки перепончатокрылого. С каркающим воплем, перекувыркнувшись в воздухе, он исчез за карнизом.
  - Приятного аппетита, - пожелал черноволосый обомлевшему Борисоньке. - Держу пари, из твоего приятеля получится отличная отбивная.
  Борисонька нырнул с карниза, вслед за товарищем.
  Когда забористая ругань крылатых туристов затихла далеко внизу, я набрала в легкие побольше воздуха и высказала Георгу все, что думаю о нем.
  Георг закурил и выпустил облачко дыма:
  - Примерно это я и ожидал услышать.
  - На кой черт ты отдал им сумку?! - бесилась я. - Гуманитарная помощь не тому ушла!
  - Лучше потерять сумку, чем ввязаться в заварушку. Согласна?
  - Ну допустим, - буркнула я, исподлобья глядя на черноволосого. - Но в сумке были рыбьи яйца!
  - Я лучше как-нибудь свожу тебя в ресторан. Наешься черный икры так, что еще долго хотеть не будешь.
  - Приглашаешь на свидание? - Я подозрительно сощурила глаза.
  Георг расхохотался:
  - Еще чего! Боже упаси! Скажем, гуманитарную помощь оказываю.
  Зло сплюнув, я смотрела, как летящая зигзагами, разве что не оставляющая инверсионных следов, сладкая парочка горгулий перетягивает нашу сумку.
  
  
  Глава 16
  
  Сверяясь с компасом на светодиодной перчатке, мы двигались на север. Вскоре пришлось ступить на хаотичное наслоение переходов. На всех этих конструкциях, наслоенных друг на друга, я чувствовала себя неповоротливой и нескладной. Массивной, что ли, какой на самом деле не была.
  Луна плыла по небу. Мы продирались все дальше и дальше, жевали сыр и курили. Единственное, что утешало: чего-чего, а сигарет было предостаточно.
  Два часа ночи.
  Без двадцати три.
  Половина четвертого.
  Темнота достигла своего апогея, но Центр столицы не спал - пульсировал, словно оголенный зубной нерв.
  Крабовидная туманность с высоты имела вид открытой раны. Металлургические предприятия работали ночь напролет, выбрасывая в атмосферу мутно-рубиновый смог. Бездомные, набив бочку отсыревшим хламом, распалили огонь, который больше чадил и дымил, нежели грел, и, громко ругаясь, о чем-то спорили. Нас они не заметили, что меня несказанно обрадовало. Подозрительные типы, с покрытыми головами. Что это? Лисьи уши? Лешие? Мы обошли бездомных, пригибаясь за надстройками.
  Один раз из соты с протяжным мяуканьем высунулась когтистая лапа и зацепила меня за капюшон. Георг что-то шепнул в соту, и лапа убралась; существо стало причмокивать губами. Я хотела спросить, как ему это удалось, но шорох над головой перетянул все мое внимание на себя. Да-да, мне упорно казалось, будто над головой что-то шелестит. Я рассуждала следующим образом: все, что угодно, только не летучие долбанные мыши. Некоторые экземпляры были размером с барашка. Они - санитары Районов Упадка, подметают все, что плохо лежит, или чересчур крепко спит. И, поверьте, они пируют.
  Мы спускались. Подошвы скользили. Все прогнило и воняло. Пару раз приходилось останавливаться и прислушиваться.
  Я поскользнулась и тяжело шмякнулась на задницу, ударившись копчиком. Усталость брала свое, делая из меня невнимательную неуклюжую корову. Георг помог мне подняться. Он взял меня за руку и некоторое время совестливо вел и я знала, почему. Перчатка, - он то и дело поглядывал на нее, следя за тем, чтобы мы не сбились с курса. Ведь заблудиться здесь проще пареной репы: не видно ни зги, сплошные крошащиеся стены и холмики дерьма, оставленные, по всей видимости, грифонами. Все правильно, под ногами стали попадаться вылинявшие перья, а мусорные баки были перевернуты и выпотрошены, точно кошачьи брюха.
  Эти грифоны. Эти паразиты.
  Грифоны относительно недавно ринулись в нашу страну. У нас, в Аскании, эта чертовщина обосновалась примерно четыре года назад. Причем, эти пернато-мохнатые парни представляли собой вполне реальную угрозу. Отдельные экземпляры я имела счастье наблюдать еще летом, в районе лиманов, территории экологической катастрофы под Асканией, куда старшеклассников свозили расчищать участки для постройки новых торговых комплексов. Жратва закончилась, вот грифоны и рванули в города, да и лететь по прямой небось пару часов, не больше. И все бы ничего, да только эти пернатые ребята - не какие-нибудь вороны. Что клювы, что аппетиты - не чета птичкам. Как-то раз, после школы, иду я значит домой, в руках - пластиковые бидоны с питьевой водой. Дядя никогда не утруждал себя подобной суетой; к тому времени, полупьяный, он обычно сидел, развалившись в кресле, заливая в себя какое по счету пиво, и с отрешенно-злобным выражением на лице бодал ящик. Так вот, иду я, тащу бидоны, смотрю, а возле мусорки - шум-гам. Какая-то старушка злобно верещит, обрабатывая нечто темное сумкой. Оказывается, грифон схватил старушкиного кошака и намеревается им закусить. Бабуле еще повезло: грифон тот был еще совсем малыш, иначе он бы и на нее позарился. Подхожу я ближе, но вижу только метающийся из стороны в сторону хвост с кисточкой, да облачко серых перьев, кружащих в воздухе. Только я вознамерилась двинуть пернатого, как он поворачивает ко мне наглую морду. Я чуть в обморок не грохнулась. Гадина еще та, учитывая как габариты, так и устрашающий вид. Итак, пернатый парень прекратил обрабатывать кошака и смотрит на меня в упор, мол, давай подходи поближе, не робей, дорогуша. Сами понимаете, я сделала вид, что не в теме. Тут старушка воспользовалась моментом и оглушила нахальную тварь по голове. А я, вместо того, чтобы упасть на бок возле грифона, как заправский рефери крича: 'Один, два, три... Нокаут!', схватила свои бидоны и чесу.
  Была надежда, что морозов грифоны не переживут. Однако, подтиркой для задницы буду, если совру, но в морозные вечера я видела, как эти 'птички' по-деловому ныряли под соседний дом, в подвал. Помнится, спустя секунду-другую до меня донеслись вопли и ругань - бомжам такое соседство не понравилось. Но я-то знала, кому именно пришлось подыскивать новое место близ горячей трубы.
  Вскоре грифоны совсем обжились. Мусорные контейнеры стали их главной кормушкой, а закуской иногда могли послужить кошка, крыса, ну или бездомный. Такая вот ерунда.
  ...Над головой полз рассвет, но здесь, в ловушке стылых исполинов, было еще темно. Ночные твари не собирались успокаиваться еще в ближайший час-полтора. Модные ненормативные черепа смотрели на нас со стен, провожая полными ехидства пустыми глазницами, некоторые ухмылялись. Тени изменили глубину, однако было все еще достаточно темно.
  Черепа, эта нечисть, просто с ума сводили, ей-богу. Сердце билось как молоточек. Ежась, я пробормотала:
  - Сейчас я бы собиралась на работу в закусочную...
  - Скучаешь по прежнему порядку вещей?
  Я подумала над этим и решительно качнула головой:
  - Решительное 'нет'. Но... Лучше думать о том, как отпахать смену и вовремя сдать курсовую работу, а не о том, как выпутаться из передряги, в которую я угодила. Черт, я школу закончила лишь полгода назад.
  Сигарета вспыхнула, будто блуждающий огонек на кладбище.
  - Красный диплом, грамоты, форма, гаудеамус, все дела? - спросил Георг.
  - Посмотри на меня, - фыркнула я. - Наша школа была чем угодно, но не ларцом знаний и этикета. Скорее, плацдармом в жизнь. Школа учила меня, в первую очередь, выживать. Ты просто не видел всех этих садистов-учителей, школьные банды, задирал столовой, в курилке, в раздевалке. В туалетах выламывали двери в кабинки и натягивали тебя на унитаз. Окунали головой в мочу. Если ты не сделал себе имя, тебя окунали головой в мочу семь дней в неделю. Сам понимаешь, меня в ту пору слабо волновали синусы и косинусы. Пришлось попотеть, чтобы отбить у всяких мудозвонов желание задирать меня. В восьмом классе, - я улыбнулась, - меня уже сторонились. Разумеется, в школе знали о моем психопате-дяде, и это единственное хорошее, что сделал для меня дядя - заложил фундамент моей репутации.
  Школа не самое лучшее время в жизни. Дети жестоки, они наказывают совсем не так, как взрослые. Был у нас один мальчик. Не помню, как его звали - неприметный он был, никто никогда не скажет ему 'привет', не улыбнется. Тощий, угловатый, коленки острые, глаза большущие, тускло-желтые. К тому же, нет карманных денег. Сами понимаете, за что его было любить школьным задиралам? А однажды он пришел в новой курточке, локти еще не выдулись. Его подловили бычары из старших классов и затащили в кабинет физики. Мальчику велели снять куртку, а он уперся - нет, дескать, мать из кожи лезла, чтобы купить ее. Тогда один из старшеклассников достал заточку...
  Малыш так и не снял свою паршивую куртку. Он выпрыгнул из окна. Лежал на ступенях - сломанный, как кукла, кровь из уха натекала на белые плиты, а лицо - умиротворенное, представляете? Словно он шел и просто решил прилечь отдохнуть.
  Прозвенел звонок, и все разошлись по классам. Уроки, разумеется, не прекратили. Никто не осмеливался подойти к телу несколько часов. Накрыли тело клеенкой, взятой со столовой. Птицы слетались к телу, чтобы склевать с клеенки крошки, оставшиеся с обеда. Лужа темной, практически черной крови растеклась вокруг головы бедного мальчишки.
  После этого происшествия дети все стены школы исписали призывами. Тогда, помню, многих исключили, заставили выплатить штраф за порчу школьного имущества. Директор нашей школы, дородный жирный боров с проволочными очками на кончике клюва, собрал родительское собрание: оправдывался, грозился, плакался. Как-то с ребятами мы собрались обмазать его машину свиным жиром, но он словно почуял неладное. Вызвал на ковер к себе в кабинет меня и еще нескольких бармалеев, и предупредил: 'Словлю на безобразии, шпана обоссанная, сдам в колонию'. За спиной его обзывали Жирной Задницей, Кривой Рожей, Самородком-среди-свиней. Погибший мальчик, - его звали С. Н. И он ходил в кружок рисования. Его имя теперь можно было услышать в коридорах, в классах, в курилке. Вот так, стоит тебе умереть, и тебя замечают, к твоей могиле приходят сказать 'привет'. После смерти С. Н. на входе в школу поставили металлоискатель.
  - Не так давно, - заговорил Георг тихо, - я посмотрел фильм об индейцах. Так вот, они с детства готовили себя для войны, как хищники - для охоты. Но никак не пойму, для чего мы себя готовили.
  - Конечно же, для того, чтобы гармонично влиться в большой белый мир, - сказала я. - Чтобы стать такими подонками, которых боятся задирать.
  Под ногами - чертов каток, приходилось прощупывать каждый шаг и, хотя мои кеды то и дело скользили по бугристой корке и норовили уложить меня на обе лопатки, я твердо решила, что не возьму Георга под руку.
  - С седьмого класса я была предоставлена самой себе, - сказала я.
  - Не хочу лезть не в свое дело...
  Я вздохнула:
  - Это произошло, когда мне было тринадцать. Моих родителей опустошил призрак. Папы и мамы не стало в один день, в одну секунду... Я ходила по пустой квартире из комнаты в комнату и ревела, думала, почему они. Вокруг столько людей, но ушли именно они, мои родители. Знаешь, я скажу сейчас ужасную вещь, но... лучше бы их сразу похоронили. Они мертвы, а с мертвыми надо прощаться, не держать в этих гнусных больничных резервациях.
  Я думала, он скажет 'извини, мне так жаль'.
  Георг сказал:
  - Тебе должно быть больно. Ты пережила утрату, но теперь должно быть очень больно теперь, когда...
  - Во мне - призрак, - кивнула я, в глаза защипало.
  Я поскользнулась. Георг притянул меня к себе. Помедлив, я завела руку ему за спину. Все-таки в моих кедах не долог час переломать ноги, а мне это ни к чему.
  - Вот ответь мне: сколько уроков иностранного у вас было в неделю?
  Я была благодарна ему за то, что он не стал развивать тему. Нахмурилась, вспоминая:
  - Думаю, порядка восьми, но ведь это и была моя специализация в старших классах. Я хотела получить высшее образование за границей, поехать по какой-то стипендии... Ля-ля тополя, - улыбнулась я, вдыхая сигаретный дым и выпуская его через нос.
  - А у нас английский читал учитель физкультуры, который и по-русски выражался так, будто для него это неродной язык. Когда он просил рассказать, например, о себе, то ученики издавали набор тарабарщины, стараясь подражать произношению из фильмов, - он рассмеялся, вспоминая. - Было страшно весело, когда к нам приехала какая-то комиссия, в составе которой был настоящий американец. И вот, когда мы начали общаться 'на английском', у американца глаза полезли на лоб. Физиономия же нашего доблестного физрука светилась от гордости.
  - Вас наказали потом?
  - Нет, просто прислали новую учительницу. Она за голову схватилась, когда оценила уровень наших знаний. У бедняжки были слабые нервы, зато бесконечные ноги.
  - Что, первая любовь и все такое?
  Георг неопределенно улыбнулся.
  Сигарета дотлела, рассвет закипал.
  Черепа бормотали, клацая челюстями: 'Мир как гетто... Мертвую невесту поджидать... Купи себе красивую модель... Рубите неверные головы... Оператор из ада... Рита Палисси...'
  Георг остановился и сказал:
  - Мы пришли.
  
  
  Глава 17
  
  Чтобы посмотреть вверх, мне потребовалось собрать в кулак все мое самообладание. У меня, впрочем, быстро закружилась голова и заболела шея, а взгляд так и не смог проникнуть за окутывающую здание растительную дымку. Белесое море, разлившееся в воздухе. Я даже не берусь утверждать, были ли у здания окна. Вот двери точно были. По крайней мере, одна - с прожилками, как у листа. Запах как в парнике, или в зимнем саду. Стоянка здесь была запрещена. Мигающая стрелка указывала ниже по улице, рядом была надпись: 'Платная стоянка. 100 м'.
  Улица Диких Гвоздик.
  - Смесь био с нано, - заметил Георг, туша окурок о ладонь. - Производная от бионанотехнологии. Эти дома растут, подчиняясь логике живого, клеточного роста. - Он огляделся по сторонам. - С первого взгляда, это просто дом с весьма причудливой архитектурой, но, приглядевшись, становится ясно, что это живая субстанция. Растение.
  - Какая высота у этой... штуковины?
  - Может, пятьсот метров. А, может, и целый километр. Видишь, какая она громадная у основания.
  - Эта хренатень... этот дом... он растет, или превратился в мертвое полено?
  Георг поскреб щеку:
  - По-видимому, все еще растет. Живой. Что ж, можно проверить: взять топор и поработать им, пока зеленые крошки не обратят внимания. И тогда второго шанса поэкспериментировать уже не будет. Что тут сказать, - он зевнул, - естественные науки - это науки, прежде всего, эмпирические, основанные на опыте. В данном конкретном случае лучше проявить склонность к теоретизированию, тем более, правильный и неправильный взгляд, как отмечали многие философы, это просто рассмотрение одной и той же действительности. Они отнюдь не противоречат друг другу.
  Я пропустила мимо ушей ровным счетом все, что он сказал.
  - Блин, - пробормотала я, глазея вверх, - оно такое громадное, что караул!
  - Караул, - черноволосый подавился смешком. - Ты не знаешь, что такое караул. Караул - это внутри, в 'Столовой Горе'. Много выпивки и перламутра. После пары-тройки повторений того и другого тебе уже наплевать на обдираловку. Можно днями зависать. А цыпочки там какие! - Он кривовато ухмыльнулся.
  Нет, серьезно, я была сбита с толку. Что Виктор забыл здесь?
  Море грез или 'Столовая Гора' кроме того, что вымахало из земли, было форменным гадючником, где вас обслужат лучшие шлюхи столицы. Сад Шлюх.
  Даже в столь ранний час стоянка была забита блестящими иномарками. Услугами 'зеленых крошек' пользовались состоятельные хрены: зверолюды, гибриды, люди. В общем, все, кто составляет столичный бомонд. Мажоры. И мой любимейший братец - среди этого претензионного дерьма? 'А чувак взрослеет, - рассудительно заметил голосок, уже распаковавший свой хлам после переезда, даже поставивший на тумбочку возле своей кроватки мою фотографию, - это только ты у нас с этим запаздываешь. Пойми, тебя все равно никто никогда не будет любить так, как я'. Я предложила ему сполоснуться в кислоте.
  - Одного не понимаю, - говорил Георг; здание с каждым шагом становилось все устрашающей, а теплый воздух, казалось, проникал в черепную коробку, окутывая мозги пеленой, - зачем они поселились здесь, в столице. Вероятно, их интересует власть, возможность повлиять на события. Да и то скопище бедолаг, которых можно обмануть, проповедуя некую разновидность любви к живому, к природе. За всем стоит корысть. Ты должна правильно меня понять: я бы на это не ставил свои последние деньги, но у меня на этот счет имеются серьезные подозрения. - Георг остановился и, взяв меня за плечи, встряхнул. - Аврора, - скорчив умное лицо, сказал он, - будь умницей, не потребляй ничего внутрь.
  - Не ори. Я тебя прекрасно слышу. И вообще, я сюда по делу.
  - Аврора, это море грез - море свободной любви и перламутра. Все ломаются. Абсолютно все.
  Я смотрела на него исподлобья:
  - Ты что несешь? Уже надышался этой дряни?
  Мне показалось, или коричневые с золотистыми вкраплениями глаза Георга действительно помутнели? Надышался, стопудов! Дымка действовала как песня сирен - тащила вперед, накинув на шею петлю обещаемых наслаждений. На меня это, однако, не действовало.
  - Пошли, - черноволосый потянул меня за руку.
  - Все ясно, самец ты хренов!
  - Главное - не кури, - предупредил он. И добавил: - Иначе тебе выбьют челюсть.
  У меня подпрыгнуло сердце. Слово 'иначе', как ни странно, не при чем. Взбесило другое.
  - Вон, сколько вокруг проклятого дыма! Да кто они такие, эти зеленые крошки, черт их дери, что запрещают святая святых?
  Георг накрыл мне рот ладонью. Придвинув свою красивую физиономию к моему лицу, он шепнул:
  - Дриады. И что для них поистине свято, так это их дом. То бишь 'Столовая Гора'. Будь умницей и веди себя хорошо, сможешь?
  Я заткнулась.
  Надпись над входом гласила: 'Закрывайте, пожалуйста, двери. Работает система аэрации'. Я коснулась кончиками пальцев дверной ручки, прищурилась.
  - 'Сделано в СССР', - прочитала я и подняла взгляд на Георга. - Чего?
  - Наверно, какие-то предприятия на Западе.
  Никто нас не остановил, не стал проверять на наличие оружия.
  Мы вошли в самый престижный кобелятник столицы.
  Вот это да! Помещение было огромным. Нет, не так: ОГРОМНЫМ. Я не видела стен. Вокруг меня кудрявилась дымка, от которой першило в горле. Пахло сиренью, бразильским кофе, розами. Преобладающие оттенки: пшеничный, яблочный, песочный. Я будто окунулась в жидкий оникс. Потолок казался недостижимым, совсем как небо. Дымку пронизывал свет. Будто где-то там, вверху, было внушительных размеров окно, закрашенное краской, сквозь которое тек по-зимнему слабый свет, почти не дававший тени. Иными словами, освещение равномерное, точно в колыбели под балдахином.
  Мебель (если это можно назвать мебелью) представляла собой бесформенные зеленые комья, несомненно, тоже растительного происхождения. Мебель, прости блин Господи, тоже выросла. Барной стойке не было конца и края - очертания слизывала вихрящаяся дымка; она была накрыта то ли крышкой, то ли природным наростом. Штуковина, о которой я говорю, была прозрачной, под ней можно было различить какие-то витые предметы. По-моему, ракушки, песчаник. А за барной стойкой был укомплектованный всем необходимым аквариум: грот, водоросли, розовые пузырьки, а среди всей этой стильной чумы вращались чьи-то налитые кровью глаза. Все, как диктует мода. Ага, в аквариуме кто-то плавал. Вернее, что-то. Поскольку аквариум был громаден, а мои подозрения на счет его обитателя портили настроение, я поспешила отвести взгляд. Меньше видишь - крепче спишь.
  Песня Kingdom Come 'What love can be '.
  В самом деле, какой.
  Глазея по сторонам, я предположила: зеленой? растительной? продажной?
  Выберите на свой вкус.
  Большинство посетителей 'Столовой Горы' были в деловых костюмах: галстуки ослаблены, верхние пуговки на рубашках расстегнуты, кожаные ремни выдавливают валики животов. Лица смятые, окосевшие, заспиртованные подобно эмбрионам саламандры в школьном кабинете биологии. Кто - после ночного эфира, кто - после очередного столичного мероприятия. Депутаты, карьеристы, владельцы крупных предприятий, публичные люди. И этот притон, этот кобелятник - место их преткновения: измены жене и даже любовнице.
  Над всем увиденным, щекоча живот, плыла технология, программа, искусственный наполнитель.
  За барной стойкой орудовала шейкером потрясающей красоты девушка. Бирюза вместо глаз. Глаза не бывают такого цвета. И без щекочущей живот технологии понятно, что передо мной не человек. Взгляд этой женщины был слишком оживлен, слишком ярок, чтобы быть человеческим. У барменши были длинные рубиновые волосы, собранные в 'конский хвост'. Она улыбнулась кому-то, обнажая белоснежные зубки, и два маленьких клычка. Киношная улыбка. На ней было черное платье, шею закрывал черный воротничок. Чересчур мрачный прикид для такой красотки, решила я, но в платье была изюминка - брошь с бирюзой. Бирюза на броши, бирюза в глазах. Ювелирные украшения.
  Да, блин, девушка была изумительно красива. Просто красавица. Ее сказочный взгляд медленно переплыл на нас с Георгом. Я едва не вскрикнула от удивления, так стремительно начало искажаться ее лицо: улыбка исчезла, рубиновые брови сцепились над переносицей. Кажется, ее разозлило то, что она увидела.
  - Я убью тебя! - сообщила девушка, и шейкер с треском опустился на барную стойку. Она рванула к нам.
  Я обалдело распялила рот. Черт, вышагивает как по подиуму!
  - Ну, что я тебе говорил? - вздохнул Георг.
  - Дерьмо ты неискренне! - Девушка с рубиновыми волосами шмякнула Георга по физиономии. Когда парень выпрямился, отирая кровь с разбитой губы, в его взгляде смешалось обожание с возмущением. Барменша подошла к нему впритык, схватила за загривок и, оттянув голову назад, прорычала ему в губы: - Ты так и не позвонил. Я думала, у нас все серьезно.
  Георг засмеялся, однако уже в следующую секунду, засопев, согнулся пополам, держась руками за промежность.
  Тогда барменша уперлась взглядом в меня, рявкнула:
  - Знаешь что?
  Господи, как она злилась!
  - Удиви меня, - сказала я ровным голосом. Большой успех молодого спортсмена.
  Верхняя губа поползла вверх, оголяя сахарные клычки. Безумный у нее был взгляд, должна вам сказать. Безумный бирюзовый взгляд.
  Эта дриада. Она такая... дриада, черт возьми.
  - Ты, бесстыжая сука. - Дриада измерила меня взглядом. Фыркнула: - И это по тебе сходит с ума эта породистая сволочь? Идем. - И схватила меня за руку.
  - Куда?
  - Как это - куда? На улицу. Я собираюсь сровнять тебя с землей. Без свидетелей.
  Почему я запаниковала, спросите? Все очень просто: я видела нелюдя в драке, причем, не раз. И если старая добрая Аврора Востокова, не смотря на призрачное дерьмо и подобную муть, все еще человек, то дриада - нелюдь. Дриада сказала, что собирается сровнять меня с землей. Ладно, ладно, сровнять - не сровняет, но синяки и переломы обеспечит. Бывают в жизни моменты, когда вдруг понимаешь, что во второй раз в твою морду уже никто не засобачит зерно. Можно сколько угодно трещать, мол, свернутый нос не делает погоды, но я все равно с этим не соглашусь. Как не соглашусь с тем, что каждая блондинка повально сексуальна. Неправда это. Посмотрите на меня и убедитесь сами.
  - Никуда я не пойду. Хрен тебе, - отрезала я, стряхивая ее руку.
  Руку, которую, как оказалось, не так-то просто стряхнуть.
  Какой-то суховатый тип с седыми волосами и втертыми в витые рога золотыми пылинками, озорно поблескивающими в слабом свете, заулыбался мне. Сомневаюсь, что он хоть что-то видит за застилающим глаза алкоголем и перламутром.
  Дриада сгребла мои волосы в кулак, заставляя смотреть ей в глаза.
  - Нет, - улыбнулась она, - это тебе хрен. Вернее, конец.
  Ее бирюзовый взгляд с напором поранил мое лицо.
  Что-то дрогнуло в лице девушки с рубиновыми волосами.
  Внутренний голосок визжал-разрывался: 'Не смотри ей в глаза! Отвернись, отвернись!'
  Мы должны были подраться, но почему-то были не в силе прервать зрительный контакт.
  Из глаз дриады надвигалась стена бирюзового огня.
  Окружающие звуки стихали, пока окружающее не погрузилось в звенящую тишину. Свет пульсировал: затухал, вспыхивал, затухал, вспыхивал... Вскоре он стал вспыхивать все реже. Черная вода вливалась в глаза, делая белый мир черным, мертвым, унося меня далеко-далеко.
  Щелчок.
  Сменяется слайд.
  
  Я перебирала в руках фотографии размером 10 на 15.
  Снимков было восемнадцать.
  На всех фотографиях была запечатлена одна и та же девочка. Веснушки, голубые глаза, не хватает переднего зуба.
  Вот лучезарная малышка держит в руке огромное красное яблоко и машет фотографу. Сбоку - смазанный белесый дымок, змеящийся через всю фотографию. На следующем снимке она стоит на школьном крыльце, рыжевато-золотистые волосы растрепаны осенним ветром. Под ее ногами - оранжевые, красные, желтые листья. А возле ее головы - призрачный отросток, вытянувшийся подобно обтрепанной старой тесьме. Следующая фотография: малышка сидит за партой рядом с белобрысым худеньким мальчуганом. А вот она же у доски, на которой мелом красиво выведено: 'День Именинника'.
  И на каждой, на каждой из восемнадцати фотографий возле девочки в кадре это туманное образование, белесый дымок, призрачный отросток.
  - Аврора.
  Чьи-то руки легли мне на плечи.
  - Аврора. Хочешь опоздать?
  Снимки, шурша, рассыпались по ковру.
  Я открыла глаза. Кремовые стены. Разошторенное большое окно. Газовая тюль цвета взбитых сливок. Я обеими руками вцепилась в свитер брата.
  - Да что такое, - Виктор бережно притянул меня к себе, и я уткнулась лицом в его грудь. - Аврора, откуда этот цветочный аромат?
  Эта цветочная вонь.
  Эта проклятая цветочная вонь.
  Я отстранилась от Виктора и бросилась к окну, по дороге бедром сшибая стул. Отдернула тюль, рванула ручку. С улицы ворвался ледяной обжигающий ветер. Я обхватила себя руками, но от окна не отошла - холод вытеснял запахи сирени, влаги, сырого грунта. Теплицы, зимнего сада.
  Откуда эти запахи?
  А за окном падал снег - славный такой, искрящийся. В воздухе неслись мириады и мириады хрупких белых крылышек, содранных с мотыльков. Они таяли на лице, осами жалили щеки, нос, губы. Серые брюха туч напоролись, обмякли на верхушках тополей. Скелеты деревьев окутывала белоснежная фата. Деревья маршировали под венец.
  Я смотрела вниз, из окна.
  Снежное великолепие разодрал визг тормозов. Ему вторил женский крик. Люди стали оборачиваться, останавливаться, чтобы посмотреть, как женщина бежит к резко затормозившему автомобилю. Взгляд водителя упирается в пустоту.
  Это неверие во взгляде. Неверие в случившееся.
  Бывает, мы хотим отмотать секунды, минуты, часы назад.
  Бывает, реальность здорово обламывает нас.
  Под раздавленной головой кокер-спаниеля расползалась красная лужа, влажно сверкала кость. Поводок - черная змея. Я отвела глаза, уставилась на оконную раму; краска местами отслаивалась чешуйками. Уши продолжал резать женский вопль.
  - Закрой окно, - велел брат.
  - Пожалуйста, еще немного. Совсем чуть-чуть.
  Я начала глухо реветь, как когда-то, будимая толчком 'они мертвы'. Я мало что помню из того периода, но Виктор рассказывал мне...
  Вот она я, стою на смятом одеяле и колочу кулаками о стену. Острые колени, локти, лицо исказила гримаса; руки, из-за пышных рукавов ночной сорочки кажущиеся еще тоньше, все взывают, взывают, взывают к невидимому барабанщику.
  Просыпаясь посреди ночи, будимая толчком 'мои папа с мамой мертвы', я не замечала влетающего в комнату брата, не реагировала на вспыхивающий свет ночного светильника. В такие моменты я была безучастна ровным счетом ко всему. Не помнила, как оказывалась у него на руках. Слишком легкое тельце для моих тринадцати - я тогда практически ничего не ела. Я могла рыдать на протяжение получаса, что-то бессвязно бормотать. Все это время брат не отходил от меня.
  Виктору советовали показать меня специалисту.
  Но Виктор сказал, что скоро боль отпустит.
  Меня эта расплющивающая грудную клетку, пузырящаяся кислотой сраная боль до сих пор не отпустила.
  Я рыдала перед распахнутым настежь окном. Улица красивая - летом здесь должно быть зелено. Я осознавала - еще чуть-чуть, и все это ускользнет от меня.
  Виктор обнял меня.
  Плач убитой горем женщины, хозяйки кокер-спаниеля, чья голова треснула, чья голова треснула, чья голова треснула, все еще несся с улицы.
  - Виктор, - прошептала я, - я запуталась. Мне все трудней принимать решения.
  Виктор откинул с моего лица волосы и большими пальцами рук вытер слезы с моих нижних век.
  - Не надо об этом, - он ласково развернул меня к двери. - Иди, иначе опоздаешь.
  Но я продолжала смотреть на брата.
  - Разве я куда-то спешу? Мое место здесь.
  - Конечно. Но на данный момент, - он посмотрел на часы, - если ты не выйдешь в эту дверь, в другую придется входить с извинениями.
  'Ах, Боже мой, Боже мой! Я опаздываю!' - причитал Белый Кролик, спеша провалиться в нору.
  Я поймала себя на том, что лицо брата, которое я впитываю с пеленок, стало человеческим. Будто под этой шелухой не пряталось старое своевольное жестокое чудовище. А оно действительно там пряталось? Или, может, все это надумала я?
  - Королева будет в ярости! - шуршал шепоток брата, подхватывая меня, унося прочь.
  Увлекая в нору - все глубже, глубже.
  
  Глава 18
  
  Лицо девушки.
  Резкий контраст черной одежды с белоснежной кожей.
  Лицо девушки с волосами цвета спелого красного яблока, рубина, артериальной крови.
  - Твою мать, - сказала она. - Ты не человек. Почему ты сразу не сказала?
  Боковым зрением я видела букет лиц, обратившихся в нашу сторону.
  'Столовая Гора'; ониксовая дымка, от которой першит в горле; запах сирени, влаги, сырого грунта. Совсем как в теплице.
  Не человек?
  Среди сидящих я узнала скандально известного политика, в прошлом - порно-звезду. Грек с северными корнями. Платиновые завитки волос, полные слегка приоткрытые губы, ослабленный лососевый галстук. Он смотрит на меня, пока глаза не стекленеют.
  Я в упор посмотрела на дриаду:
  - Ты и без меня прекрасно справилась.
  И тут дриада взорвалась:
  - Ты не человек! Могла уж предупредить! Язык бы не отсох, тем более, что я не занимаюсь проклятиями!
  Меня передернуло.
  Жила когда-то в нашем доме ведьма. Она занималась продажей лицензированных заговоров и проклятий. Жизнь для нее была - мультипликационный фильм. Она все подлавливала меня, хватала за локоть и шептала на ухо: 'Я могу сделать так, что твоя жизнь изменится. Напиши на бумажке свое имя и скорми ее моей змее'. Однажды, запершись в своей норе, обрядившись в костюм кота, она вспорола животы девятерым детишкам, и обмазала их кровью стены и окна. В ту ночь дом гудел странными звуками. От ведьмы остался только костюм - содранная с большого, очень большого кота кожа. Поговаривают, принеся девять жертв какому-то там демону, она прошла врата, навсегда покинув этот мир. После этого случая, который не слишком культурные люди стали называть 'кукольным театром трупов', я все спрашивала себя: ведьма сказала мне правду? Что было бы со мной, сделай я так, как она велит? Оказалась бы я среди тех детей? Или исчезла бы также как она?
  Я сфокусировала взгляд на подбородке дриады.
   - София, это что же получается? Ты ревнуешь? - хохотнул появившийся как из-под земли Георг.
  - Заткнись! До тебя я еще доберусь.
  - Вот это сюрприз! Я и подумать не мог, что ты способна на столь сильные эмоции.
  Когда ты оказываешься среди тех, кто не похож на тебя, или на кого не похожа ты, когда ощущается различие двух сущностей, твоей и окружающей, различие, ползущее во взглядах, манере разговора, движениях, щекочущее тебя по животу, - смотри в подбородок дриаде, не отвлекайся.
  - Ах, милая моя Софи! Софи, да разве может у меня что-то быть с этой девчонкой? - улыбался Георг.
  Улыбался.
  Ответ был заложен в вопросе, в интонации черноволосого, в улыбке.
  Посмотрите на меня и посмотрите на дриаду. Небо и земля. Догадались, кто 'земля'? Даже не земля, а грязь. Я вдруг поняла, что глаза защипало, а горло сжало. Меня уязвили слова Георга?
  - Ты не позвонил, - фыркнула София. - Ты вот уже два месяца не звонишь.
  - Работаю, милая моя Софи.
  - Прекрати называть меня 'милая моя Софи', черт побери. И ты не в том положении, чтобы работать. Наследные принцы не работают.
  Георг придвинулся к дриаде. Ноль эмоций на меня.
  - А что они делают? - спросил он вкрадчиво.
  София прижалась к нему, накрывая его рот поцелуем. Я поборола позыв к рвоте. Отстранившись, дриада вытерла губы, нахмурилась:
  - Просто имей в виду, что, если ты уже освободился от выгулов других нелюдей...
  Поверить не могу! Мне захотелось вцепиться в красные волосы. 'Нелюдей', подумать только! Она произнесла слово так, что оно стало созвучно с 'отродье', 'ублюдок', 'инвалид'.
  Минутку, минутку, но ведь это не единственное, что ужалило меня.
  София сказала 'наследный принц', да-да, в самом деле.
  Георг?!
  Черноволосый посмотрел на меня, наши глаза встретились. Зрачки величиной с оливковую косточку, от взгляда в них я ощутила покалывание на загривке.
  - Принц?
  Он пожал плечами с видом 'дерьмо случается':
  - До встречи, белокурая девочка.
  Я понимала больше, чем хотела бы понимать. Ощущала больше, что когда-либо ощущала к незнакомцам. Незнакомцам, спасавшим мою жизни просто потому, что им 'интересно'.
  Затем высокомерно-беспечная улыбка стала собственностью дриады. Хотела окликнуть Георга, но что-то останавливало меня. Не отрывая от парня глаз, София откинула назад руку и продемонстрировала мне средний палец с ярко-синим ногтем и массивным готическим перстнем. Вот сука.
  Принц, значит.
  Георг не зверолюд, однажды закусивший зерном, но и не человек. Тогда кто?
  Принц, будь он неладен.
  Я стояла и смотрела вслед целующийся парочки со слепой необоснованной уверенностью, что никогда больше не увижу его. Нелли, возможно, увидит. Я - нет.
  Я подошла к барной стойке и опрокинула в себя стакан какой-то мерцающей жидкости. Ткнувшись носом в куртку, я зажмурилась. Слеза выкатилась из уголка глаза и поползла вниз, по щеке.
  Все уходят. Все всегда уходят.
  Даже папа с мамой.
  Вечен только вакуум.
  На что ты рассчитывала, Аврора Востокова? Что он останется с тобой? Меня привели к морю грез, в 'Столовую Гору'. Привели за руку. Теперь рука, сжимающая мою, разжалась и стискивает другую. Что дальше?
  Правильно, тупик.
  В пищеводе жгло как в доменной печи. Я чувствовала себя несчастным ничтожеством. Даже великаны находят свою половинку. Моя же половинка четыре года пропадает Бог знает где.
  И почему я никогда не посещала психотерапевта?
  
  20
  Я сидела перед пустым баром, опустив голову на стойку, будто под лезвие гильотины. Было бы неплохо, в самом деле. Некому было обслужить меня. Аквариум искрился розовыми пузырьками; из тени грота на меня немигающее таращились два красных блюдца. Я отсалютовала невиданной по размерам твари и, закрыв глаза, стала представлять, как напиваюсь и начинаю буйствовать.
  Это было отличной фантазией... Георг не слышно опускается рядом со мной на стул и, подкуривая своей дорогущей зажигалкой сигарету, констатирует мое скверное поведение, а я говорю, что достаточно взрослая, чтобы нажираться в хлам. Он говорит, что, видимо, все же не достаточно. Что он поспешил. Что он не бросит меня. Я не успеваю опомниться, как он сгребает меня в охапку, и тащит на выход, говоря, что нам пора уходить. Я начинаю лепетать что-то вроде: 'Сукин ты сын!.. Что ты делаешь!' Волосы заметают лицо; я не вижу ничего, кроме белой спутанной мочалки, болтающейся перед глазами. И еще - кроме задницы Георга. Я начинаю хихикать, чуть погодя - визгливо хохотать. Георг вздыхает и говорит, что я сумасшедшая, и в его голосе столько трагизма, что я невольно проглатываю часть смеха. Все еще похихикивая, я заявляю, что у него классный зад, а он замедляет шаг и деланно нехотя признается, что знает это. И по его лицу, бьюсь об заклад, в этот момент расползается кривая ухмылка...
  - 'Жизнь - нелепый авангард, исполненный в совершенно дурацкой постановке'.
  Я подняла голову. Голос скомкал мою дрему и швырнул в мусорный бак.
  Дриада с ободком, подхватывающим непослушные каштановые кудри, смотрела на меня. Маленькое аккуратное, словно вырезанное из кости, личико, розовый шарф обмотан вокруг шеи, рубашка-вышивка. Она походила на одну из фарфоровых коллекционных кукол - такая же неестественно красивая.
  - Чего?
  - Ну, глядя на тебя, я посчитала верным предложить именно этот коктейль.
  - И когда я его выпью, мне станет легче?
  Она улыбнулась, на щеках появились ямочки. Вылитая кукла.
  - Георг не для тебя, если ты об этом, - сказала девушка. Она рассматривала меня. Сразу видно, ей не очень нравилось то, что она видела. Особенно ей пришлись не по душе мои волосы, так она изменилась в лице, когда я провела рукой по упавшим на глаза прядям. - Нет, легче не станет, тебя просто по-свински развезет и ты погрузишься в пьяный полубред.
  - Не нужно мне это пойло, - после паузы я вздохнула и добавила: - Я вообще-то не пью. Вроде как.
  - Тогда, может, перламутр?
  Я качнула головой.
  - Пища для вен?
  Я открыла было рот рявкнуть 'не толкай мне всякое дерьмо, идет?', но тут же сжала зубы. Люди постоянно ругаются - по поводу и без. В метро и дешевых забегаловках, откуда тянет кислым пивом, ваш словарный запас толстеет. На всех этих стихийных рынках. А я ведь теперь не совсем человек, так?
  - Мне ничего не надо, - отрезала я.
  - Тогда что ты здесь делаешь? Это - место любви и грез.
  - Любви и грез, - передразнила я. - Слышала бы ты себя, подруга. Что ж, счастливо оставаться в месте любви и грез.
  Подхватив ранец, я рывком поднялась. Мир покачнулся. Нетвердой походкой, накидывая на плечо ранец, я в полном отупении и смятении чувств побрела к выходу.
  Кто-то окликнул меня. Я в надежде обернулась.
  Ожидала увидеть Георга.
  Это был не Георг.
  Дернув дверь, я поспешила погрузиться в промозглые рассветные часы. Вторые сутки без сна, гип-гип-ура!
  Грек схватил меня за руку. Я была вынуждена обернуться просто потому, что его пальцы с силой впились в мою кость. Вспышка. Улыбка. Бронзовый нос. Фарфор во рту. Политик, в прошлом порно-звезда, повторил мое имя. Откуда он знает, как меня зовут? Я видела вершащиеся им подвиги на разных фронтах. Что касается политики... Не заботясь о своей красивой морде и целостности костюмов, этот мачо с упругими ягодицами периодически здорово мутузит коллег на заседаниях. Драки транслируются. Людям нравится смотреть, как бьются именитые политики. По неписаным правилам каждый в такой ситуации должен демонстрировать свою сноровку, а не сноровку своего телохранителя. Ругань, кровь, треск рвущейся ткани, - запасайтесь 'Ам-Незией' и попкорном.
  - Уже уходишь? Не хочешь присоединиться? - спросил он.
  - Увы-увы, я жду человека.
  Платиновые брови полезли вверх.
  - Тогда почему собралась уходить? Не дождалась?
  - Вовсе нет. Я просто иду курить.
  - Курить? - ахнул блондин и как встряхнет меня, болван!
  Я до крови прикусила язык.
  - Ладно, спокойно, - вздохнул грек, - будешь кофе?
  - Ручки-то уберите, - прорычала я. - Откуда вы знаете, как меня зовут?
  Однако грек продолжал, будто и не слышал моего вопроса:
  - Кофе здесь подают со льдом. Можно заказать восточные сладости. Все выполнено в белом фарфоре. Я всегда говорил, что сладости располагают к беседе, а белые чашки наводят тоску. Не спорю, у меня специфическое понятие о красоте, но белый фарфор - это, по меньшей мере, банально. Шикарно - да, но не оригинально.
  - Кофе? Восточные сладости? Фарфор? Простите, но какое на...
  - Не понимаю, что тебя так удивляет? - Неожиданно изменилась глубина его голоса. Теперь голос был смутно знаком. - Ладно, зануда, слушай сюда: когда тебе было пять, на свой день рождения, ты добегалась до того, что упала на стекла и рассекла себе в клочья лоб. Шрамов не осталось, потому что родители водили тебя на самые дорогостоящие процедуры. Мне тогда пришлось ходить в давно маленькой мне школьной форме. Я ненавидел тебя лютой ненавистью. Помнишь Леву?
  Я сказала, как загипнотизированная:
  - Мне подарили его с пожеланиями о скором выздоровлении.
  - Лева пропал, верно? Так вот, - грек дернул щекой в кривой ухмылке, - это я постарался. Мы с мальчишками... Пойми меня правильно. Просто я тогда был чертовски зол.
  Мужчина отпустил меня, по-видимому, уже понял, что никуда я не собираюсь убегать. Я тоже это поняла, только не сразу - все еще хмурилась. Осторожно и тихо, чтобы никто не услышал, чтобы я сама не услышала собственного голоса, я спросила:
  - Виктор, это ты?
  Грек кивнул.
  - Так что на счет пропустить по чашечки кофе? - поинтересовался он, протягивая руку и убирая за ухо мешающую мне моргать прядь волос. - Как-никак такая встреча. Минутку, - он свел на переносице брови, - зачем ты пробила себе уши? Аврора, как это понимать? Курево, дырки в ушах...
  Я разулыбалась, тряхнув волосами. Караул, как я ребячилась! И прежде чем он успел что-либо сказать, бросилась на него и расцеловала. Я целовала и целовала не физически, а духовно знакомого мне человека. Куда там знакомого! Я знала эти наглые глазенки с пеленок! И глаза эти были не какого-то там вшивого политикана, звезды глянцевых изданий, а моего брата. Физическое воплощение - уже другой аспект в современном обществе.
  - Иди к морю грез, иди к морю грез... - кривлялась я, заключая улыбающееся лицо в оправу ладоней. Потом, нахмурившись, шлепнула его по щеке. Затем снова поцеловала. И снова врезала, только куда сильнее. - Откуда мне было знать, где это море грез? И вообще, какого хрена ты, подлец, так изощряешься?! Спасибо, я уже успела наслушаться о твоих подвигах. Офонарел, что ли?
  Он на всякий случай взял мои руки в свои. Теплые ладони, слегка влажные. По широкой улыбке я поняла, что он волновался.
  - Не больше, чем, скажем, ты, - сказал он уже своим приятным, бархатным голосом. Не голос, а ювелирное украшение. - Но я все объясню. Нам надо было во что бы то ни стало увидеться. И я пошел на сама видишь что. - Кажется, он был недоволен своим поступком.
  Я посерьезнела, проследив за его взглядом.
  - Во что ты влип, раз можешь такое проделывать? - спросила я, щупая его грудь, подбородок, руки. Ощущения были приятными. Живое теплое тело, чей истинный хозяин сейчас бес знает где. - Я знаю, что некоторые шаманы могут вводить себя в состояние транса и на некоторое время перемещать свою психическую сущность в чужое тело. Но ты... - слов не хватало. - Черт возьми, Виктор, черт тебя возьми!
  - Он и взял. Слушай, у меня мало времени. Здесь, на территории Древа, безопасно. Древо плюет на закон, государство плюет на него, не смея соваться со своими протестами ближе, чем на несколько километров. Именно поэтому я и выбрал это место. Здесь мы сможем спокойно переговорить. Судя по тому, что происходит, не у одного меня проблемы.
Оценка: 9.31*12  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Гатаулин "Вирусапиенс" Е.Звездная "Хелл.Обучение наемницы" Е.Малиновская "Демон-хранитель. Сделка" А.Флим "Я - лорд звездной империи" А.Кувайкова "Друзей не выбирают. Эпизод 1" А.Вербицкий "Испытания на прочность" И.Сафина "Принц для роскошной женщины" А.Илларионова "Оборотни Его Величества" М.Князев "Полный набор-5. Бог Дракон" А.Баренберг "Вторым делом самолеты. Выйти из тени Сталина!" В.Гвор "Прорыв выживших. Враждебные земли" Ю.Скуркис "Роковое наследие" А.Радов "Изгой: Начало пути" В.Горъ "Граф-3. Клинок его Величества" В.Хватов "Ядерная осень" А.Валерьев "Объект Родина" В.Коротин "Броненосцы победы" Я.Денисенко "Закон сильного" О.Виноградова "Непристойное предложение" М.Михеев "Путь домой" Е.Никольская "Мой огненный и снежный зверь" О.Шовкуненко "Оружейник-2. Бой без правил" В.Поляков "Чернокнижник" О.Говда "Рыцарь" Ю.Иванович "Лиходеи Апокалипсиса" Н.Кузьмина "Летящая против ветра" В.Поселягин "Я - истребитель"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"