Павлов Дмитрий Владимирович: другие произведения.

Политический детектив

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

🔔 Читайте новости без рекламы здесь
📕 Книги и стихи Surgebook на Android
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В романе повествуется о судьбе простого русского парня Ильи Глазкова, который волею судьбы оказывается вовлеченным в политические события современного Узбекистана, в конечном итоге приведшие к трагическому событию мая 2005 года, известного всему миру из средств массовой информации, под названием ЈАндижанский расстрелЋ, и до сих пор трактуемый западной общественностью, не иначе, как акт тирании со стороны действующей узбекской власти по отношению к собственному народу. В романе Сулейман-Гора политические события в России и республиках Средней Азии, конца девяностых - начала двухтысячных годов, накладываются на судьбу главного героя книги Ильи Глазкова - современника всех этих событий, волею судьбы втянутого в жестокую и опасную борьбу за власть и влияние во всем Среднеазиатском регионе, между президентом Узбекистана и его политическим оппонентом Мадаминбеком Халедом, считающимся духовным лидером ваххабитского террористического движения Хизб-ут-Тахрир.

  
  
  
  
  ...к читателю:
  Ассалом алейкум тебе, О! Уважаемый, и непревзойденный в своей любознательности Читатель! Хвала твоим мудрым и терпеливым учителям, благодаря которым ты можешь сейчас скрасить свой, трижды заслуженный досуг чтением этого незатейливого опуса. Но, предвосхищая твою доверчивость сразу же хочу тебя предупредить: не принимай мой рассказ близко к сердцу, ибо все персонажи и их имена, равно, как и все события с их участием, описанные в этой книге - вымышленные, а любые их совпадения - случайны.
  К своему стыду вынужден сразу признаться тебе в том, что и мой главный герой, Илья Глазков - тоже никогда не существовал в реальности, а потому пусть тебя не смущает обилие опасных приключений и душевных страданий, выпавших на его долю. Однако, разве это может быть препятствием для того, чтобы он стал примером для подражания своим реальным сверстникам?! Ибо человек, пусть даже и существующий только на страницах этой книги, но тем не менее с честью и достоинством переносящий все испытания, ниспосланные ему судьбой, а также богатой фантазией автора, вне всякого сомнения, достоин всяческого уважения! Не так ли, Мой Уважаемый Читатель? Ведь, как справедливо отметил в одном из своих, берущих за душу рубаев, живший за тысячу лет до выдуманного мною героя несравненный поэт, великий восточный мудрец и беспутный шейх Абуль-Фатх-Омар Хаям Нишапурский:
  Кто жизнью бит, тот большего добьётся.
  Пуд соли съевший, выше ценит мёд.
  Кто слезы лил, тот искренней смеётся.
  Кто умирал, тот знает, что живёт!
  И пусть, с размышлений на тему этой бесспорной истины человеческого бытия, подмеченной великим мудрецом и поэтом Востока, да начнется эта книга...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Пролог
  Звенящая тишина, повисшая над Священной Сулейман-Горой в этот знойный полуденный час, казалась содержимым огромного сосуда, высеченного из прозрачного, словно женская слеза горного хрусталя. Невероятно огромного и совершенно прозрачного сосуда, который заодно с тишиной был до краев наполнен зыбким маревом чистейшего горного воздуха, поднимавшегося от разогретых на солнце и обглоданных ветрами скал. И сей драгоценный сосуд, отгороженный от равнинной суеты лазурным куполом неба, с разбросанными по нему в необозримой вышине перьями облаков венчал южную оконечность Ферганской долины, словно царственный кубок с дорогим вином, стоящий во главе пиршественного стола.
  Облака висели над ним так, словно они были прикленны снаружи к этому хрустальному куполу и горделиво, но вместе с тем - равнодушно взирали на все земное, происходящее под ними на самом дне этого огромного сосуда, и их недоступное олимпийское спокойствие не трогали ни творящиеся под ними земные дела, ни разворачивающиеся на земле драмы - такие же плоские и невыразительные, как и сама земля под ними.
  Их спокойствие нарушал только ветер, долетавший до них и приносивших им с подножья Сулейман-Горы таинственный шепот о делах людских, до которых облакам не было никакого дела. И уж тем более им не было никакого дела до отдельной кучки людей, казавшихся им с их заоблачной высоты крохотными, словно муравьи. Своей недоступной высью они, казалось, насмехались над их жалкой попыткой приблизиться к их заоблачному величию, ибо как раз в этот момент эти непонятные люди - муравьи, выстроившись короткой цепочкой, ползли на остриё одного из горных каменных пальцев Сулейман-Горы, упершихся в небо посреди зеленой чаши Ферганской Долины.
  Безмятежный покой и тишина, царившие вокруг этой древней, как и сама Средняя Азия Сулейман-Горы были почти абсолютными и нарушались людьми только на одной из вершин этой горной гряды, где специально для туристов была организованна смотровая площадка, обращенная на город Ош, лежавший у ее подножья. Но, именно этот - последний из пяти горных пиков вытянутой на Юг гряды, образующих эту горную систему был как раз совсем необитаем, поскольку забраться на эту, самую высокую вершину горы неподготовленному туристу было практически невозможно. И на этой, самой южной вершине горной гряды, уродуя ее первозданный величавый и неприступный вид, торчала стальная вышка связи, причем, как раз к ней упорно и настойчиво ползла та самая маленькая группа людей, пытавшаяся бросить вызов величественным облакам, повисшим в вышине над вершиной.
  Отчетливые звуки их шагов наодной из горных, каменистых троп восточного склона горы, сейчас нарушали ее мудрый, девственный покой, и эти звуки, отскакивая от выветренных каменных стен, взметнувшихся почти на четверть километра в бездонное небо Средней Азии, дробились о камни и затихали в них причудливым эхом, а когда, у идущего впереди процессии, состоящей из пяти мужчин парня, из-под ноги вывернулся и с грохотом укатился вниз, к подножью горы, крупный, угловатый камень, то этот шум, казалось, должен был потрясти до основания весь город Ош, докатив свои громовые раскаты от подножья Сулейман - Горы до самых городских окраин.
  Однако городу, лежавшему у подножья древней и без преувеличения - Священной вершины,тожене было никакого дела до группы людей, взбиравшихся сейчас по самому неприступному из ее каменных склонов, как не было до них никакого дела и самой Сулейман - Горе, именовавшейся в ветхозаветные времена горой Барра - Кух и помнившей еще жену великого иудейского царя Соломона - царицу Савскую Балкинду, попиравшую ее склоны больше трех тысяч лет назад, и подарившую ей на тысячелетия вперед имя своего бывшего возлюбленного, пославшего ее сюда, на верную гибель, вместе со своим родным сыном Навуходоносором. Видела эта древняя гора, называвшаяся в античные времена Скалой Согдов, и сны о не менее великомгреческомцареАлександре Македонском, прозванного в этих краях Искандером Двурогим, и стоявшим на ее вершине, над покоренной его войскамиСогдианой, несколько столетий спустя, после жития мудрейшего из царей земных.
  Эти гордые и величественные скалы, овеянные тысячелетними легендами, не замечали назревающей кровавой драмы, разворачивающейся сейчас на каменистой тропе восточного склона, ведущей к самой южной вершине Сулейман - Горы, ведь они, как никто иной, знали, насколько суетными и быстротечными были на самом деле людские жизни, уже не раз обрывавшиеся на этих склонах и уносившие в вечность людские души. За минувшие тысячелентия, с этих каменных склонов возносились в вечность и души великих, оставивших яркий след в истории, людей, и души неведомых странников, канувших в лету безвестными.
  А древнее кладбище у ее подножья, за эту тьму веков, ужене раз дарило вечный покой и суровым воинам, пришедшим сюда через половину мира, и поправшим на пути сюда величие и могущество, павших перед ними ниц, царств. Ипредприимчивым торговцам, бредущим с груженными товаром караванами, по великому Шелковому Пути, и бродягам всех рас и мастей, беспокойным и мятущимся духом своим, оторванным от своих семей, племен и народов, изаброшенным сюда, вслед за обрывками услышанных ими легенд и преданий.Тех - самых преданий, что разносятсяпротяжнымпением дервиша - по пустыне, неспешным рассказом чабана - по горам, и цветистой притчей торговца - по базарам. Тех - самых преданий, что входят в душу услышавшего их навсегда, словно наконечник стрелы в смертельную рану, и не отпускают душу бедолаги, уже до самого конца его земных дней.
  Древняя и Священная Сулейман - Гора, ревниво охраняла людские мечты и надежды, навек погасшие на ее склонах, вплетя их обрывками легенд в причудливые украшения своей истории, и развесив разноцветными ленточками по ветвям чахлых деревьев и засохших накорню кустарников, зацепившихся корнями за ее каменистые склоны. И молодой, русский мужчина, первым из группы путников,карабкавшихся сейчас по горной тропе на южную вершину, в эти - самые мгновения, с нарастающей в его душе смертной тоской, глядел на эти разноцветные ленточки и предавался своим унылым мыслям о том, что может и его судьбе, спустя всего лишь какой-нибудь час, суждено будет раствориться в бесконечной реке времени, омывающей эти каменистые горные склоны.
  Однако, древние легенды о давно почивших на этих склонах беззвестных странниках и знаменитых царях, навеки связавших свои судьбы с этой Священной Горой, мало занимали сейчас его мысли, поскольку он всецело был занят мыслями о своей собственной судьбе, уже отчетливо видневшейся там, на вершине Сулейман - Горы, а также о судьбах своих близких, связанных с ним сейчас незримыми нитями случая, забросившим его в опасные перепетии этого приключения, за тысячи километров от дома и относительно мирной и спокойной жизни, которой он прожил последние полгода.
  Этого мужчину звали Ильей Глазковым, и он - единственный из всей группы путников, взбиравшихся сейчас на южную вершину Сулейман - Горы, не имел при себе никакого оружия, потому что находился на правах пленника у своих темноволосых спутников, азиатской внешности, гнавших его вверх на вершину горы, к стоявшей на стальных опорах вышке связи, в одной из которой должен был находиться тайник Ильи, наполненный золотыми слитками. И даже более того - его руки, заведенные за спину и скованные стальными наручниками, мешали Илье держать равновесие на узкой горной тропе, и поэтому он шел гораздо медленнее своих спутников, вызывая их раздражениеи частые бранные окрики в свой адрес. А идущий следом за ним по горной тропе азиат, даже время от времени поднимал полиэтиленовый пакет, со спрятанным внутри него пистолетом, и с размаху тыкал им Илью между лопаток, почему-то сопровождая весь этот процесс, бранью на чистейшем английском языке, с отличным оксфордским произношением.
  "Неужели - это все, конец, за которым быстрая, но от того не менее страшная и мучительная смерть?!"Не обращая внимания на эти болезненные тычки в спину, мучительно думал Илья Глазков, взбираясь по узкой горной тропе, которая словно серая горная гадюка, тугими петлями обвивала южную вершину Сулейман - Горы, свесив свой хвост к ее подножью, и пропустив кончик этого хвоста сквозь каменную арку, густо поросшую жасмином там, далеко внизу. Его мозг, словнопойманная в силок птица, бился, изобретая десятки вариантов спасения одновременно, но всякий раз беспомощно отлетал от глухих стен неумолимой логики, которая угрюмо твердила ему, что выход из той ловушки, которую он САМ для себя подстроил, и сам же ДОБРОВОЛЬНО в нее шагнул, для него теперь только один - смерть!
  И там, в самом конце пути, для него будет уже совершенно безразлично от чьей пули он эту смерть примет: от пули ли идущего в двух шагах позади него, его кровного врага Бахрома Рустамова, сжимающего в руке пистолет системы Heckler-&-Koch, с навернутым на ствол глушителем, и предусмотрительно засунутый им для маскировки, в бело-голубой, полиэтиленовый пакет, с рекламой сигарет. Или же от пуль бодигардовпрезидентской дочери Гульназ Исламовой, возможно, поджидающих их в засаде на вершине Сулейман - Горы икоторые, разумеется, не будут разбираться, кто из этих пятерых идущих след в след по узкой, горной тропе мужчин - друг, а кто враг их хозяйке.
  При этом Глазков прекрасно отдавал себе отчет в том, что даже если Гульназ и приказала своим телохранителямне трогать его, то все надежды на то, что бойцы элитного узбекского спецназа"Скорпион" Службы Национальной Безопасности, набранные из личной бригады президентской гвардии, подпустят четверых вооруженных ваххабитов вплотную к себе, а затем сойдутся с ними врукопашную, при этом рискнув собой в скоротечной ножевой схватке, и все ради сохранения его жизни, были бы по меньшей мере - наивными!
  А если телохранителей старшей дочери Президента Республики Узбекистан и вовсе не окажется на месте, то там, в конце пути, на вершине горы, его все-равно растерзают ваххабиты из радикального крыла "Акромия" исламской партии Хизб-ут-Тахрир, идущие сейчас следом за Бахромом Рустамовым и ожидающее только его приказа для того, чтобы убить неверного гяура. При этом, все это должно случиться непременно, потому что никакого золота, за которым эти ваххабиты прибыли сюда через половинумира, в тайнике на вершине Сулейман-Горы, уже давно не было и в помине! Поскольку это золото, сутками ранее вытащил из тайника, устроенного Глазковым на вершине Сулейман - Горы в одной из опор вышки связи, его лучший друг Ильяс Тулягенов, и не просто вытащил, но и уже успел переправить его через границу Киргизии в Джамбульскую область Казахстана, под надежную охрану подполковника Константина Петровича Коробца, чем окончательно отрезал для Ильи Глазкова, даже призрачный шанс на спасение.
  Но разве не сам Илья разработал этот хитроумный план? Разве не онсам посвятил в него своего лучшего армейского друга, Ильяса Тулягенова, позвав его вместе с собой в самое сердце Средней Азии - в знаменитую Чуйскую Долину, воспетую многими древними и некоторыми, относительно современными поэтами? И разве не он сам, теперь приводил свой план в исполнение? Да, все это было именно так и Илья сейчас прекрасно понимал, насколько мизерными были его шансы на спасение, но несмотря на это понимание, ему ужасно хотелось жить, пусть даже и вопреки всем его логическим постулатам и здравому смыслу.
  И сейчас, с трудом карабкаясь со скованными за спиной руками и подгоняемый тычками пистолетного ствола в спину, на вершину Сулейман - Горы Илья, несмотря ни на что, верил в то, что в последний момент найдется какой-нибудь путь к его чудесному спасению, ведь вера в чудеса в человеке - поистине неистребима!
  Хотя, если разобраться непредвзято, то этого пути к спасению у Ильи Глазкова не было изначально, поскольку его закрыли для него с того-самого момента, когда его намечавшийся, но так и не состоявшийся тесть Калинин Виталий Николаевич,отправил его на собственном джипе в южную столицу Киргизии, в город Ош, в тайне от Ильи, загрузив свою машину золотом, принадлежавшим узбекским исламистам, готовившим в Республике государственный переворот.
  А сам Илья, по своему незнанию и доверчивости переправивэто золото через границу, и превратившись в эдакий фитиль поднесенный к пороховой бочке гражданской войны, должен был сгореть вместе с ней, погибнув от рук своего случайного попутчика, навязанного ему все тем же Виталием Николаевичем Калининым, ибо попутчик, представленный Илье Глазкову в качестве абитуриента, поступающего в один из институтов Оша, был на самом деле опытным и хорошо подготовленным боевиком террористического движения Хизб-ут-Тахрир-аль-Ислами, справиться с которым, в открытой схватке, у Ильи Глазкова, не ожидавшего этого внезапного нападения, не было ни единого шанса!
  И вот тут, судьба сыграла с ним злую шутку в духе голливудского триллера, с тем избитым сюжетом, в котором главный герой все-равно гибнет, выполняя предначертанный кем-то свыше план, но при этом получает внезапную отсрочку на своем пути к смерти, из-за неожиданно вмешавшегося в его судьбу случая.
  В случае же с Ильей судьба подарила ему целых три года жизни за тот отчаянный поступок на трассе Андижан - Ош в том трагическом мае 2005-го года, запомнившийся всему миру трагическим и кровавым "Андижанским расстрелом", когда Илья Глазков, благодаря своей проницательности и решительности не только спас себе жизнь, но и стал обладателем без малого двух центнеров чистого золота в слитках. И вот теперь, спустя три года он возвращал судьбе тот давний должок вместе со своей жизнью, в уплату за жизни своих близких, брошенных сейчас ею на чашу весов.
  План Ильи Глазкова был прост и в то же время по-восточному изощрен и изящен, и его можно было даже признать отчасти гениальным, если бы не та фатальная обреченность, сквозившая в каждой его детали, ведь он состоял в том, что по прибытию со своим другом, Ильясом Тулягеновым, в казахский город Джамбул, ныне именуемый Таразом, Илья пообещал своему знакомому - начальникуследственного отдела областного УВД по Джамбульской области, подполковнику Константину Петровичу Коробцу, часть золота, спрятанного Ильей три года назад в своем тайнике на вершине Сулейман-Горы, взамен на его помощь в борьбе с узбекскими исламистами. А в том, что это золото не вымысел, Константин Коробец, тогда еще майор, успел убедиться тремя годами ранее описываемых событий, гоняясь за Ильей Глазковым по пескам Чуйской Долины.
  Все дело было в том, что майор Константин Петрович Коробец, в Чуйской Долине был больше известен деловым людям, кормившимся с наркотрафика, под кличкой Белого Курбаши, и слыл настоящим хозяином этих мест, без разрешения которого через Чуйскую Долину не могла прошмыгнуть даже мышь.
  Само собой разумеется, что Константин Петрович Коробец вовсе не был эдаким "удельным князем", позволявшим себе что угодно, а работал в четко выстроенной, а точнее сказать - встроенной в криминальный мир властной структуре управления краем, в той его теневой системе, когда "Большие баи", кормясь из рук все того же Константина Петровича Коробца, предпочитали не обращать внимания на его незаконную деятельность. А потому все транзитные караваны с легальными, а также и нелегальными грузами, следовавшие через Чуйскую Долину - попросту грабили люди Белого Курбаши, либо оказывали им экпедиторские услуги за очень приличные дляэтих глухихмест деньги, немногим отличающиеся по своим суммам от прямого грабежа и вымогательства.
  Иногда этот грабеж преподносился несчастным в довольно элегантной форме предоставления охраны и экспедиционного сопровождения груза за умеренную плату, ну а караванам с грузами нелегальными, или попросту говоря - с наркотиками, обеспечивали охрану и экспедиционную поддержку за определенное вознаграждение, размер которого оговаривался заранее, еще до пересечения караваном казахской границы. И все это происходило при полном попустительстве местных властей и полном незнании властей столичных. Оттого и вел себя Константин Петрович Коробец, словно некий пустынный капер, бороздя на своем джипе пески Чуйской Долины и абсолютно самостийно решая все вопросы передвижения по своей территории, за что и получил свою кличку Белого Курбаши.
  Свой незыблемый авторитет среди деловых людей Чуйской Долины, Белый Курбаши поддерживал не только при помощи милицейского удостоверения в кармане, крутого нрава и огромных кулаков, но и при помощи хорошо организованной и вооруженной группы молодых головорезов, часть из которых служила в местной милиции под началом все того же Константина Петровича, а другая ее часть, представляла собой самый, что ни на есть отвязный и безбашенный криминал, которыйк тому времени уже давно отмер в России, по большей части с честью упокоившись на многочисленных кладбищах близ крупных российских городов, под мраморными стеллами с высеченными на них пожеланиями усопшим от благодарной братвы"спать спокойно", но в то же время, как-то умудрившись сохраниться здесь, в этом дальнем и пыльном углу Средней Азии, в своем нетронутом, так сказать, "реликтовом" виде.
  За обещанное ему золото Белый Курбаши должен был подстраховать Ильяса Тулягенова своими вооруженными людьми, в момент передачи заложников, поскольку Илья Глазков всерьез и не без оснований опасался, что при передаче его родственников, взятых в заложники ваххабитами из Хизб-ут-Тахрир, узбекские исламисты постараются их убить, тем-самым устранив опасных свидетелей деятельности этой радикальной исламской организации в Центральной Азии вообще, и в Узбекистане в частности.
  Константину Петровичу Коробцу же была обещана солидная доля того-самого золота, которое Ильяс Тулягенов забрал из тайника и доставил в Джамбул, опередив Илью Глазкова ровно на одни сутки и побывав на вершине Сулейман-Горы до того, как он повел к своему тайнику своего врага Бахрома Рустамова и его людей. Полученную фору во времени Илья потратил на пересечение Казахско - Узбекской границы и организацию экспедиции, к Сулейман-Горе, в этой части плана, готовя страховку уже для самого себя.
  Его собственная страховка заключалась в том, что, добравшись до Ташкента, он собирался встретился со старшей дочерью президента Узбекистана, Карима Исламова -Гульназ, и рассказав ей о том, какую роль в кровавых андижанских событиях мая 2005 года сыграли отец и сын Рустамовы, попросить ее подстраховать его на вершине Сулейман - Горы своими телохранителями, посулив ей себя в качестве живца в поимке ключевых фигур, действующей в Республике террористической организации Хизб-ут-Тахрир.
  Самым слабым местом плана Ильи Глазкова, как раз и была эта встреча с Гульназ Исламовой, ведь к дочери президента целой страны не придешь в гости на пиалу чая просто так, с улицы! И вот тут Илья всерьез рассчитывал на безумную удачу, карауля Гульназ у принадлежавшего ей салона красоты "Айша" в центре Ташкента, недалеко от станции метро Гафура Гуляма, поскольку именно в этом салоне, три года назад он был представлен Гульназ, его невестой Оксаной.
  То знакомство со старшей дочерью Президента, было очень мимолетным и состоялось более даже не благодаря Оксане, которая и до этого была лично знакома с Гульназ Исламовой, а ее личному телохранителю Сергею Мирабо, или попоросту Сэму - однокласснику и школьному другу Ильи Глазкова, бывшего его взводником во время прохождения Ильей альтернативной службы в Узбекистане, и даже однажды спасшего ему жизнь на леднике Абрамова в таджикских горах под Баткентом, осенью девяносто девятого года. И в тот момент Илье оставалось лишь уповать на то, что при встрече с ней, Гульназ Исламова его все же вспомнит, несмотря на минувшие с тех пор три года.
  И вот как раз в этом, самом тонком месте, его план хромал сразу на обе ноги, ибо слишком много удачных, для него обстоятельств должны были успешно сложиться на ограниченном временном отрезке. Но тут удача, что называется, улыбнулась Илье в "тридцать два зуба" и он не только встретил Гульназоколо салона красоты "Айша", но и был немедленно принят ей, а после того, как она услышала его душещипательную историю о похищении его близких, то сразу и без колебаний согласилась помочь ему, заодно, поведав Илье о том, что она потеряла в тех, трагических для Республики, андижанских событиях, близкого ей человека - того самого Сергея Мирабо, бывшего для нее больше, чем просто телохранителем, а следовательно, все те, кто так или иначе были причастны к его гибели, причинили боль лично ей, и она теперь готова им за это отомстить.
  После того, как Илья Глазков соединил все пазлы своего плана в единое и более или менее логичное целое, ему оставалось просто сдаться людям своего смертельного врага Бахрома Рустамова, что он и сделал, отправившись в город Имлак, где он выдвинул Рустамову - младшему условие возврата золота, в обмен на свободу своих близких, и потребовал доставить их в Казахский город Тараз, для передачи своему другу Ильясу Тулягенову, что называется "из рук в руки".
  И вот теперь Илья Глазков, завершая осуществление своего плана, вел Бахрома Рустамова вместе с его ваххабитами из Хизб-ут-Тахрир-аль-Ислами, к пустому тайнику на вершине Сулейман-Горы. Другая часть банды исламистов, в этот-самый момент, пересекала Узбекско - Казахскую границу, везя для совершения обмена родственников Ильи Глазкова, взятых Рустамовым в заложники, а его лучший друг Ильяс Тулягенов, ждал их в пустыне под Джамбулом, страхуемый вооруженными людьми подполковника Константина Петровича Кробца, который сам же и руководил всей этой операцией. Интригаразработанного Ильей плана, заключалась в том, что обе противоборствующих стороны считали себя охотниками и полагали, что именно они держат в руках судьбы своих врагов и что их враги - обречены!
  На очередном повороте тропы крутого горного серпантина, Илья Глазковнемного скосил глаза в сторону и успел как следует рассмотреть своих врагов, идущих за ним по пятам. Это были четверо крепких мужчин, восточной внешности, на бронзовых от загара лицах которых, белыми пятнами выделялись скулы, еще совсем недавно заросшие густыми бородами. При этом каждый из ваххабитов был вооружен, что Илье было доподлинно известно, но в отличии от Бахрома Рустамова, оружия на виду не держал. Однако, их плавные движения и хищные взгляды не оставляли у Ильи никаких сомнений, что при малейшей опасности трое боевиков-исламистов "обнажат стволы" гораздо раньше, чем Бахром Рустамов успеет поднять свой навороченный Heckler-&-Koch.
  У каждого из ваххабитов, за спиной был объемистый туристский рюкзак, из тех с какими отправляются в многодневные походы по горам, бывалые альпинисты и запросто выдерживающиепоклажу, весом в два пуда, а именно столько, по их скромным подсчетам, каждому из них придется тащить золота в слитках, с вершины Сулейман - Горы.
  "Если бы вы знали, какой сюрприз ожидает вас там, наверху, то пристрелили бы меня немедленно, прямо не сходя с этого места, а потом застрелились бы сами, чтобы не попасть в лапы к узбекской СНБ!"Про себя подумал Илья, зло усмехнувшись собственным мыслям и перед тем, как поворот горной тропы, скрыл от него всю четверку провожатых, ему еще раз бросился в глаза бело - голубой пакет с рекламой сигарет,вруках у его врага Бахрома Рустамова, а на ум пришла неожиданная мысль о том, что Рустамов, скрывающий в этом пакете оружие, скорее похож на ходячую социальную рекламу о вреде курения, нежели на крутого рейнджера. Невольно улыбнувшись этой новой мысли, он продолжил свое восхождение на Сулейман - Гору, которая возможно очень скоро станет его личной Голгофой и местом искуплением собственных грехов юности.
  В груди у Ильи Глазкова было холодно и пусто, а живот при этом отчаянно крутило от страха, и чтобы как-то отвлечься от начинающей сковывать его рассудокживотной паники, он начал смотреть по сторонам, невольно залюбовавшись открывающейся с высоты птичьего полета, перспективой. Отсюда, с крутого серпантина горной тропы, открывался прекрасный вид на среднеазиатский город, с более чем трехтысячелетней историей. Ранняя осень еще не вступила в свои права, а только лишь обозначила своё присутствие и яркая азиатская природа, словно женщина, почувствовавшая свою беременность, налилась той спокойной и гордой красотой, которая делает ее неотразимой в глазах окружающих.
  В городских садах, на фруктовых деревьях еще не было ни одиного желтого листочка, но в то же время прилавки базаров Оша, уже давно ломились и благоухали потрясающими ароматами, от сложенных в огромные пирамиды душистых, мирзачульских дынь, а торговый люд, с облегчением стряхнул с себя сонное оцепенение изнуряюще - знойного периода летней "чилля", гнетущего людей своим невыносимым и изнуряющим зноем, не дающим покоя ни днем ни ночью. И базарные торговцы азартно и весело торговались со своими клиентами, порой сбрасывая "подвешенному на язык" покупателю, аж до половины цены, и давая ему еще столько же своего товара сверху "с походом".
  И всё это буйство жизненных красок, кипело всего лишь в одном квартале от него, а Илья Глазков, выброшенный из этого стремительного потока жизни на берег, словно задыхающийся без воды сазан, сейчас обреченно и угрюмо ловил ртом последние капли жизни, бредя по пути к своей смерти. Нет, он вовсе не смирился с её неотвратимостью, и, поднимаясь по горной тропе, продолжал в уме искать пути своего спасения. Но, пройдя уже половину пути до вершины, он как-то сжился с мыслью о скорой смерти, если понятие "сжиться", вообще применимо к смерти! Илья, скорее, успокоился, отгородившись от этой мысли о своей скорой смерти, стеной совершенно посторонних мыслей и созерцанием окружавшей его первозданной красоты природы.
  До вершины оставалось еще около двухсот метров, это если карабкаться к ней по склону напрямик, однако, закрученный вокруг горы серпантин горной тропы, превращал это расстояние в целый километр, так что у Ильиеще было время на то, чтобы вспомнить свою жизнь, хоть от момента, когда он начал себя помнить, и лёжа в детской кроватке, с любопытством слушал, как его родители рассуждали о переезде из морозной и неустроенной Сибири в богатую солнцем и фруктами Среднюю Азию. И вплоть до сегодняшнего дня, когда он сделал свой первый шаг на горную тропу, заранее зная, что живым ему вниз уже скорее всего спуститься было не суждено.
  Однако, вместо калейдоскопа проносящихся перед его мысленным взором жизненных вех, в памяти у Ильи Глазкова, упорно вставали картины тоговечера в Саратовском ночном клубе "Саратога", положившего начало в цепи удивительных и страшных событий, приведших его сегодня сюда, к подножью Священной Сулейман-Горы...
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  ГЛАВА 1
  Первый тост Джинна: "За нас с вами и хрен с ними", или тайная вечеря на борту Саратоги. Горячий R-&-B, под холодный Айрон-Брю. Игра в "Царя горы". Люди в белых халатах. Мой лучший друг Акын. Здравствуй, юность в сапогах.
   ...И тебе в вечернем синем мраке
   Часто видится одно и то ж:
   Будто кто-то мне в кабацкой пьяной драке
  Саданул под сердце финский нож
  
  С.А. Есенин "Письмо матери".
  - Леди энд джентльмены! С вами говорит кормчий нашего музобоза и предлагает прослушать информацию о нашем сегодняшнем плавании: он будет проходить на высоте вашего седалищного нерва, а для тех, у кого он вдруг вздумает отключится от обильных возлияний - на высоте палубы этого достойного заведения. Благодарю вас за выбор нашей достойнейшей компании и желаю всем вам приятного путешествия к мозговым центрам вашего удовольствия. А сейчас, расстегните ваши брючные ремни, развяжите галстуки и давайте выпьем: "За нас с вами и хрен с ними!"
  Провозгласил я свой первый тост, поднявшись из-за стола и картинно держа рюмку в руке с отставленным в сторону мизинцем. При этом присутствующие за столом "леди", сделали послушно - постное выражение физиономий, какое у дам обычно предшествует рюмочному пятидесятиграммовому залпу, а вот затоменее малочисленная аудитория "джентльменов", широко представленная мною и приблудившимся к нашей сегодняшней компании Серегой,фамилии которого я так никогда и не узнал, отнеслась к предстоящему священнодействию по разному: к примеру Серега, очень распространенный в здешних местах типаж эстета - халявщика, несмотря на свой необычайно серьезный и торжественный вид, внутренне дико хохотал надо мной, считая меня простоватым чудаком-спонсором, или попросту - богатым лохом. И все время, силой ускользающей от него мысли, пытался проникнуть в мой бумажник для того, чтобы выяснить: насколько долго ещё продлится счастье такой внезапной халявы.
  Ну а что до меня, то мне, если честно, было абсолютно наплевать на то, что вся эта гоп - компания гуляет за мой счёт, и я по меткому выражению Остапа Бендера, наплевав слюной на дорогивизну стульев для трудящихся всех стран, просто и незатейливо расслаблялся после своей длительной и тяжелой командировки.
  Нет я, конечно, не граф Монтэ-Кристо и денежные знаки, в отличии от него, ценю и от всей души уважаю. Но, конкретно эти дензнаки были добыты мною не совсем честным путём: подделкой на сканере гостинничной квитанции в которой я на самом деле никогда не останавливался, ночуя во время своей служебной командировки где придется: на съемной квартире, на электростанции, на которой моя организация подрядилась выполнять ремонт генератора, а то и просто - на заднем сидении служебного микроавтобуса.
  Таким образом, в результате нескольких несложных манипуляций сканером - эдаким орудием борьбы пролетариата за свою экономическую свободу, образца двадцать первого века, мне-таки удалось доказать бухгалтерии моего родного завода, что я изволил целых две недели проживать в одноместных апартаментах лучшей гостинницы города N, а вовсе не отлёживать бока на жестком сидении служебной "Газели", то и дело толкая при этом в бок водилу, спавшего на соседнем сидении и прося того включить печку. И поскольку сэкономленные командировочные были щедро оплачены моими бытовыми неудобствами, то я и не особо мучился совестью, просаживая их сейчас в этом ночном клубе, созвучном с названием грозного американского авианосца и успокаивал себя одной умной мыслью, вычитанной как-то у Ремарка в его "Триумфальной арке" о том, что, дескать: "Преступность - это есть нормальная реакция нормальных людей, на ненормальные условия жизни".
  А что до совести, морали и корпоративной этики, то вся эта возвышенная чепуха, о которой твердили мне на производственных совещаниях мои дорогие начальники, меня сейчас абсолютно не трогала и не волновала, поскольку щедро выплачеваемые ими суточные, в размере аж целой сотни рублей в день, которой не хватало мне даже на ежедневный проезд до работы, не говоря уже о ежедневном питании для здоровоготридцатилетнегомужика, работающего по двеннадцать часов в день, заставляли мою совесть, мораль и корпоративную этику - впадать в голодный и беспробудный летаргический сон. И все призывы к ним, вызывали у меня лишь легкую тошноту и злобную усмешку, вкупе с пожеланием всем моим драгоценным начальникам, так радеющим душой за процветания родного предприятия, попробовать самим прожить в командировке хотя бы один день на эти сто рублей, утвержденных ими в положении по нашему предприятию, в качестве возмещения суточных затрат командировочного!
  Итак, "залп" был произведен, и водка, скатившисько мне в желудок, привычнообдала его жаром и горечью сивушного "выхлопа". Поворочавшись там, она с трудом уместилась у меня внутри, заоднозаставив подвинуться пару кусков пиццы, закинутых накануне в горнило моего еще сравнительно молодого организма, и не причинив ему при этом никакого вреда, ибо еще какой-то год назад, в горах Северного Кавказа, мы с моим другом Акыном после боевых рейдов и зачисток горных аулов, стаканами глушили чистый медицинский спирт, плотно закусывая его едким дымом забитого дурью косяка, и успели привыкнуть к этому пойлу настолько, что водка теперь казалась нам чем-то вроде минеральной воды!
  И хотя пить дешевый технический спирт без закуски, я начал еще со своего студенчества, мое негативное отношение к закуске было продиктованно не столько глупой студенческой лихостью и бравыми лозунгами типа: "Закуска - градус крадет", сколько странной физиологической особенностью моего организма. И все дело тут было не только в том, что нам - нищим студентам, просто нечем было этот спирт закусывать, а в том, что после первых, выпитых ста грамм, закуска не лезла в меня, ну просто ни в какую! Эту странную несовместимость выпивки и закуски я прекрасно знал за собой еще с ранней юности, а некая многоопытная в интимных делах дама, в свое время серьезно занимавшаяся моим половым воспитанием (оставим сейчас ее имя за скобками нашего повествования), всерьез утверждала, что спиртное в любых его видах и проявлениях для меня - смертельный яд, поскольку я не могу его правильно закусывать, а следовательно рискую очень быстро спиться, словно эскимос, однажды отведавший "огненной воды" и уже не имеющий возможности остановиться.
  Откинувшись на спинку низкого диванчика, и напустив на себя деланно - равнодушный вид, я изо всех сил пытался под столом разжать обтянутые нейлоном гладкие и круглые коленки моей боевой подруги Валерии. И зная, что сила женщины - сродни лошадиной, и кроется в ногах, я не очень-то надеялся на победу грубой, физической силы своих мужсих рук, а скорее уповал на сознательность и милосердие своей подружки, движимой извечными женскими слабостями: жалостью и любопытством. Однако, моя подружка Лерка, относилась к тому редкому типу чертовок, которым нравится,как мучать, так и мучиться самой, а потому, как я ни старался, но коленки моей подруги не разжались ни на миллиметр, не подпустив мою страждущую длань к своему запретному плоду.
  В редком сочетании садо - мазо пристрастий своей подруги, я убедился однажды вечером, когда неосторожно предложил сделать Валериирасслабляющий массаж спины. И вот, спустя полчаса, сидя на Лерке верхом, я обливался потом, разминая своими отчаянно хрустящими пальцами ее плечи и "трапецию", под подбадривающие возгласысвоей подруги, типа таких: "Тебя что не кормили сегодня что ли, неужели сильнее мять меня не можешь!?", а заодно поражаясь недосягаемости ее болевого порога, ведь все-таки, руки мастера спорта по пауэрлифтингу чего-то, да стоили! Лично я бы давно уже отрубился от болевого шока, а она, при всех моих стараниях, не издала ни единого жалостного звука, а только лишь совершенно искренне и не наигранно продолжала млеть от удовольствия!
  Так неосторожно взваленные на себя обязанности массажиста, стали бы для меня ежевечерней и бессрочной пыткой, если бы не своевременно внесенное мной в наш с Леркой вечерний досуг, рационализаторское предложение, которое заключалось в том, что как-то, во время массажного сеанса, я украдкой стянул с разомлевшей и расслабившейся Лерки трусики из-под юбки, остальное же, обреченно вздохнув, она сняла с себя уже сама. И вот, устроившись на ее скульптурной попе, я мял ей плечи, одновременно массируя постанывающую Лерку изнутри, без помощи рук и получая от ее сладострастных стонов несказанное моральное удовлетворение.
  Однако, этому моему несомненному достижению в укрощении строптивой подружки, предшествовала целая череда неудач и конфузов на сексуальной почве, едва не доведшая меня до полного отчаяния. А ведь отчаиваться мне действительно было от чего, поскольку после целого месяца платонических ухаживаний и пары вечеров страстного петтинга, мое мужское достоинство объявило мне дефолт и напрочь отказалось отдавать моей спутнице свой супружеский долг - ну, хоть оторви и выброси!Очевидно, что таким прискорбным образом на мою психику подействовало все то, чем мы с моим другом Акыном, весь прошлый год занимались в командировках на Северном Кавказе, служа там в оперативных подразделениях специального назначения Внутренних Войск, и воспоминания, о чем, теперь так не вязались с таким веселым и жизнеутверждающим процессом, как занятия любовью!
  И если в первый раз я объяснил ей свою постыдную неудачу слишком долгой прелюдией, то после следующего "Ватерлоо", и контрибуции в виде покупки новой юбки, взамен испорченной, я стал всерьез склоняться к тому, чтобы добровольно разделить судьбу бедняжки "Му - му" из бессмертного творения русского классика Тургенева. Меня удержало от этого отчаянного шага лишь то обстоятельство, что на дворе стояла зима, ирека Волга была скованна льдом, а сверлить проруби я не умел, поэтому, благополучно оставив эту бредовую затею и вслед за Наполеоном Бонапартом сославшись на помешавшие моим великим свершениям русские морозы, я сосредоточил все свои усилия на достижении основной цели, питая большие надежды на чудо.
  И вот, однажды вечером, чудо мое наконец окрепло и цели своей достигло, к полному удовлетворению обеих сторон, кстати. После этой славной победы, валяясь на развороченном в порывахлюбовной страсти диване, в блаженной истоме, я слушал Леркин трёп о том, что я, дескать, лишь слегка затронул ее девичью честь, а потому, как в песне поется: "...покуда кровь не пролилась". Однако, мне в тот момент было решительно наплевать, какой представитель фауны, а может быть даже и флоры, успел затронуть ее девичью честь до меня, ибо главным для меня в тот момент обстоятельством было то, что "холостая" пристрелка по юбкам, наконец-то, благополучно закончилась и начинался настоящий русский секс - ну, в смысле такой же бессмысленный и беспощадный!
  На будущее, я решил для себя особо не увлекаться игрой в чувства, потому как сделал одно невероятное для себя открытие, из коего следовало, что по-видимому порывы душевные и физические, ну, в смысле те - самые "Души прекрасные порывы" и зов грешной плоти, у меня генерировались одним и тем же источником, а как говаривал Михайло Васильевич Ломоносов, формулируя свой знаменитый закон сохранения массы и энергии: "Ежели все выпито вечером, то надеяться на опохмел с утра - глупо!
  Если же выразить эту неожиданную мысль сухим научным языком, то это звучало приблизительно так: "Ежели что-то где-то прибыло, то сталобыть столько же где-то и убыло". Касательно меня это звучало еще циничнее и проще: "лучше сделать то, что задумал молча, чем сначала наобещатьдоверившейся тебе девушке стри короба, а после покупать ей новую юбку за случившийся по твоей вине конфуз".
  В этот момент, совершенно неожиданно, столь милые моему сердцу воспоминания оборвало Леркинозловещее шипение на ухо:
  -Ты же мне затяжек на колготках понаделал, вот будешь теперь новые за это покупать!
  Так ненавязчиво возвращенный этим нежным шепотом на грешную землю, я повел вокруг себя дурным, как с просонья, взглядом, однако, натолкнувшись на полный праведного гнева, взгляд моей боевой подруги, понял, что в ее устах фраза "...вот будешь мне за это новые покупать!" звучала все-равно, что команда "К бою!". И в тот же миг я почувствовал, как моя рука, застигнутая на месте преступления, то есть на Леркиной ноге, значительно выше колена, мгновенно вспотела, а между лопаток пробежал неприятный озноб. И было отчего, ведь в жилах моей боевой подружки буйно бродила кровь ее гайдамакских предков, среди которых встречался даже настоящий гетман, проливавший кровь шляхтичей, турок и даже москалей ведрами, не то что там за какие-то порванные колготки, а просто - за косой взгляд!
  В нашей с Валерией нынешней связи, наверное, было даже кое-что от евгеники, иначе как еще объяснить тот факт, что далекий потомок русского казака Ефима Глазкова, лихо резавшего татар хана Кучума на берегах Священного Байкала, сошелся с дальней праправнучкойукраинского гетмана Захара Кулаги, не менее лихо резавшего турок султана Ибрагима на Азове, и там же сложившего свою буйную, чубатую головушку?!
  Однако, поскольку сдаваться без боя было отнюдь не в моих правилах, к тому же, я, как гусар по призванию и джентельмен по сути, не мог позволить ходить своей девушке в дырявых колготках, а потомуя сейчас и попытался с честью отступить с занятых мною позиций, переведя эту прямо скажем опасную и чреватую для меня нервными, а также материальными потерями ситуацию, в безобидную шутку:
  -Лерик - холерик, ну прости ты меня ради Бога! Я ведь тебе уже говорил, что с несравненно большим удовольствием я бы сейчас обнимал тебя дома, причем лучше вообще без колготок, вместо того, чтобы трескать водку под этот нигерский фольклор!
  - А все потому, что "ар-энд-би" - это музыка молодых, и тебе-старику, ее никогда не понять!
  Мгновенно отбрила все мои поползновения к премирению,Валерия с негодованием отбросив от своей коленки мою руку.
  -Да кто бы спорил, Лерик! Мне, конечно же, гораздо уютнее чувствовать себя под потрепанным в классовых сражениях красным знаменем, и вот этим вот дедовским мотивом: "...веди ж Будёный нас смелее в бой!", чем под ваши "айрон-би" или "айрон-брю", уж и не помню, как там правильно произносится?
  Попытался оправдаться перед своей подругой я, в душе надеясь на ее снисхождение и помня известную поговорку о том, что дескать "повинную голову и меч не сечет".
  -Можешь не вспоминать, а то свою оперативную память перегрузишь, и твой древний процессор зависнет, а то и вовсе - сгорит!
  Ехидно хмыкнула Лерка в ответ на мое замечание, продолжая сидеть напротив меня с надутым и совершенно неприступным видом."Ах вот ты как заговорила?!"Возмущенно подумал я про себя, готовясь дать Лерке отповедь за свою уязвленную гордость. И хотя разница в возрасте между нами действительно была довольно солидной - в неполных десять лет, однако стерпеть такой явный намек на собственную отсталость от современной жизни из уст своей юной подруги я, разумеется, не мог, и потому собрав весь свой сарказм, на который только был способен, я смело ринулся в опасный диспут на околомузыкальную тему:
  -Кстати, а может быть юная леди объяснит мне - старику, почему это в названии музыкального стиля присутствует слово "айрон"- то есть железка и "би"- то есть дважды? Что, если дать кому-нибудьжелезкой по башке только один раз - весь музыкальный смысл произведения до молодого поколения не дойдет? Или для вашегопродвинутого поколения "PEPSI" все нужно делать в дублирующем, или контрольном, так сказать варианте: контрольный выстрел, контрольное изнасилование, и так далее?!
  Видимо, произнося свою обвинительную речь современной молодежи, я незаметно для себя, настолько завелся, что Валерия,забыв про свою недавнюю обиду из-за испорченных мною колготок, уже с нескрываемым восхищением смотрела на меня, держа наготове чистую бумажную салфетку, и едва я только закончил говорить, как она тут же прижала ее к моему лбу, словно ассистирующая оперирующему хирургу медсестра. Отняв салфетку от моего лба, она быстро написала на ней что-то губной помадой и сунула мне эту салфетку под нос со словами: "Ну ты и артефакт!", при этом вся моя обвинительная речь современной молодежи мгновенно полетела ко всем чертям собачьим, ибо на салфетке было крупными и ровными латинскими буквами написано R&B.
  -Слышь, артефакт ты мой, пошли лучше на танцпол, "ЖО" покрутим, а то я тут отсидела себе уже все?!
  Примирительным тоном сказала мне Лерка и не дожидаясь моей реакции, бодро вскочила с диванчика, при этом ее высокая и пышная грудь, упруго подпрыгнула под тонким топиком, а я при виде этого зрелища, сглотнул тягучую слюну.
  -Ну пошли, покрутим.
  Согласился я на предложение своей подруги к перемирию, и ехидно добавил при этом:
  -И пусть они потом после меня песок со своего танцпола убирают!
  Но Лерка, не дослушав меня до конца, уже шла к танцполу искуссно лавируя между столиками с отдыхающими и покачивая при этом своими скульптурными бедрами туда, где в мерцании огней, будто гулом далекой артиллерийской канонады, наполняли зал рокотом басовсменяющие друг друга музыкальные направления, такие как: TRANS,HAUSE, нуи конечно же проклятый R&B!
  Я тоже вслед за своей подругой поднялся с низкого дерматинового диванчика, и по еще не выветрившейся из меня армейской привычке, сунув большие пальцы рук за ремень своих джинсов, одним четким движением согнал все складки на своей рубашке себе за спину, заставив ее что называется "облить" предмет моей немалой гордости - мой плоский живот, лишенный даже малейшего признака на жировые складки, несмотря на совсем уже не юный возраст.
  "Ну вот, наконец, и представился повод взглянуть на результаты того, за что я целых два месяца платил такие сумасшедшие по местным меркам деньги!" Подумал я про себя, шагая вслед за Леркой к танцполу.Все дело было в том, что моя девушка Валерия, месяца два назад заявила мне, что пойдет учиться танцевать стриптиз и танец живота, для того чтобы очаровать меня окончательно. Я тогда согласился и не стал ее травмировать своими познаниями о том, что движения рук и бедер женщины во время исполнения ей танца живота - это лишь видимая, и вовсе не основная часть этого танца, а его главный смысл, как раз и кроется в глубине этого - самого живота, и искусство этого танца заключается в том, что женщина должна суметь довести мужчину до оргазма, не сделав при этом ни одного видимого движения своим телом, а воздействуя на него исключительно одной лишь игрой своих внутренних женских мышц.
  Расскажи я ей все это тогда, я в серьез рисковал нарваться на настоящее расследование с ее стороны, ведь моя подруга была девушкой сообразительной, с пытливым и аналитическим складом ума, как у настоящего следователя, и недаром тянула на красный диплом в Саратовском институте МВД! При этом я нисколько не сомневался в том, что она очень быстро установит причинно - следственную связь между моими столь глубокими и специфическими познаниями особенностей восточных танцев, и юностью, проведенную в Средней Азии...
  ***
  Трое дагестанцев, принадлежавших к разным народностям, населявшим этот суровый горный край: аварец, табасаранец и кумык, спокойно и неторопливо потягивали светлое пиво из высоких стаканов у барной стойки, и молча наблюдали за одним из столиков в самом дальнем углу зала, за которым оттягивалась случайная публика, ставшая компанией только на сегодняшний вечер. Это сразу бросилось им в глаза по целому ряду признаков и не требовало от парней глубокого мыслительного анализа, поскольку, во-первых, девушек было в два раза больше чем парней, и те непрерывно стреляли глазами по сторонам, в поисках пары, а во-вторых, один из парней, сидевших за столиком, явно пришел сюда сегодня один без девушки, и сейчас цеплялся ко всем своим соседкам по столу, в надежде эту самую пару себе, наконец, обрести.
  При иных обстоятельствах, "южные друзья" обязательно занялись бы скучающими девчонками, но сегодня кавказцев интересовали вовсе не девушки, а один из парней, сидящий вместе с ними за этим столиком, поскольку он полностью подпадал под описание, данное им заказчиком их сегодняшней миссии - узбеком по имени Бахром, которому велел помочь в одном деликатном и опасном деле, старший по дагестанской диаспоре Саратова по кличке Юнусбек Залим (Залим - Великан в переводе с аварского - здесь и далее примечания автора). Русский парень, бывший их сегодняшним объектом, а вместе с этим и жертвой, был невысоким и плотно сложенным, с дурацкой козлиной бородкой, рыжеватыми усами и длинными, почти до плеч, кудрявыми светло - русыми волосами, при виде которых, все трое дагестанцев, не сговариваясь дружно усмехнулись, поскольку им, борцам - разрядникам, даже и в голову бы никогда не пришло отращивать себе такие длинные патлы, ведь ухватив за них покрепче и рванув на себя, можно было одним лишь коротким движением, свернуть своему противникув рукопашной схватке шею.
  Правда узбек, заказавший троим кавказцам этого парня, что-то там говорил насчет того, что их клиент в прошлом не то каратист, не то таэквондист, да и судя по его тяжелым, литым плечам, он был не понаслышке знаком с тяжелой атлетикой. Однако, гордые и отважные горцы пропустили весь этот трёп узбека между ушей, потому что они были абсолютно уверены в своей сегодняшней победе, ибо этот козлобородыйрусский придурок - им не противник! В лучшем случае, когда дело дойдет до драки, он начнет им блеятьчто-нибудь типа: "Пацаны, ну чё вы ко мне пристали, в натуре? Забирайте деньги, мобильник и давайте жить дружно!", а в худшем - взмахнет один, или два раза рукой, потому что больше - просто не успеет, ведь встретившись с Ахмедом по прозвищу АхаЦи (Ци - Медведь в переводе с аварского - здесь и далее примечания автора), еще никто не уходил невредимым, да и вообще - не уходил, а оставался спокойно лежать там, где его и уложил на землю АхаЦи!
  Ведь его знаменитый бросок с прогибом через спину, по-другому еще называемый в греко - римской борьбе и американском рестлинге - суплексом, когда противник, сжатый в стальных объятиях могучих рук непобедимого доселе борца, и подсеченный под колено опорной ноги, вдруг ни с того ни с сего взлетал в воздух и со всего маха, врезался затылком в землю - оставлял валяться в грязи парней, покрепче этого патлатого русского! В крайнем случае, у Магомеда по кличке Мага Костолом, в кармане лежал тяжелый, литой кастет, ау Вахида, который носил соответствующую своемуимени и маленькому росту, кличку Ваха Гюитнаб (Гюитнаб - Малышв переводе с аварского), всегда под рукой был отточенный под бритву, нож - бабочка.
  Однако, все трое дагестанцев искренне надеялись на то, что применять весь этот арсенал к заказанному им парню сегодня не придется, да и их заказчик узбек заплатил им вовсе не за то, чтобы они просто и без затей завалили этого русского, а зато, чтобы они доставили егок нему на съемную хату, в готовом, так сказать, к употреблению виде - то есть с помутненным сознанием, а лучше и вовсе без такового! Поскольку, как объяснилим узбек, этот парень был ему немного должен, и он собирался провести его допрос с пристрастием на предмет выяснения того, куда он спрятал от него этот должок. По поводу того, чего и сколько должен был узбеку этот русский гяур, их заказчик не распространялся, зато он не скрывал от кавказцев своих методов дознания, потому что им в предстоящем мероприятии, как раз и отводилась ведущая роль "дознавателей".
  Методика допроса, выбранная узбеком по имени Бахром, была простой, жестокой и изощренной, одновременно и состояла в том, что предварительно обездвиженного парня кавказцы должны были, что называется "уестествить" перед включенной видеокамерой спереди и сзади, поочереди, до полного просветления его слабой памяти. А для того, чтобы он в процессе "дознания" не откусил комунибудь его хозяйство, нужно будет на выбор самих кавказцев: либо выбить парню передние зубы, либо вставить ему в уши по заточенному карандашу и пообещать в случае чего вогнать их ему в мозгпо самые "буркалы".
  При этом как-то само - собой подразумевалось то, что парень после такого вот активного полового "дознания" расскажет узбеку все, что тот хочет от него узнать, ну а если он все же окажется крепче, чем они ожидают и не сломается при подобном допросе с пристрастием, то на этот случай у узбека заготовлен абсолютно убойный козырь, который заключается в информации о том, что где-то в одной из Республик Средней Азии, верные люди этого узбека взяли в заложники женщину и родного сына этого русского парня, и теперь их судьба и жизнь, всецело зависели от степени его откровенности с узбеком.
  Все трое кавказцев сходились в едином мнении о том, что как раз с этой информации, о захваченныхв Средней Азии в заложники родственниках этого русского и следовало начинать этот их разговор с похищенным клиентом, авовсе не городить весь этот огород с ненужными пытками и извращенным изнасилованием его перед камерой! Но тут, видимо, как раз и проходила та грань личной неприязни узбека к этому парню, которая заставляла их заказчика выдумывать для своего врага такие изощренные пытки и издевательства. К тому же в последнем раскладе с сообщением о захваченных заложниках, совершенно отпадала надобность в самих кавказцах, а потому они без малейших возражений приняли правила игры, установленные их заказчиком - узбеком, представившегося им Бахромом.
  Что этот Бахром будет делать с этим русским парнем дальше, троих дагестанцев совершенно не касалось, да им это было и не интересно, ведь они и так этим своим вечерним мероприятием убивали сразу двух зайцев: во первых помогали своему брату по вере разобраться со своим врагом - неверным гяуром, а во вторых зарабатывали столько, что им с лихвой хватит этих денег на целый месяц безбедной и веселой жизни в Санкт - Петербурге, куда они и направлялись в поискахэтой беззаботной жизни сежедневным забористым гашишем и белыми, грудастыми девками по вызову, ради которых можно было один раз не побрезговать и этим русским козлом.
  О самом заказчике этого похищения - узбеке, дагестанцы не знали вообще ничего, кроме его имени: он представился им Бахромом, но было ли это его настоящее имя, или нет, парням было неизвестно, да признаться и не особо их интересно, поскольку этот узбек действовал через старшего по Саратовской дагестанской диаспоре, Юнусбека - Залима, а как он на него вышел, и почему их старший решил помочь этому узбеку поквитаться с его русским врагом на своей территории, дагестанцы не знали и не собирались ни у кого спрашивать, ибо их это совершенно не волновало. Они были всего лишь рядовыми бойцами, призванными своими старшими соплеменниками в Россию, из далеких горных аулов Дагестана, для того чтобы пополнить армию "уличной пехоты" национальной диаспоры в Питере, и заменить собой выбывших из строя бойцов, которые к тому моменту либо терпеливо ждали суда в Питерских Крестах, либо уже благополучно кормили рыб в Неве.
  И вот, по дороге в Санкт - Петербург, саратовская дагестанская диаспора в лице своего старшего Залима, решила использовать этих троих молодых бойцов по своему усмотрению. А тот факт, что они не отказались помочь своим саратовским соплеменникам, несомненно зачтется им в Питере, ведь их старший по Саратовской диаспоре Юнусбек Залим, был в хороших отношениях с самим Железным Махачем- старшим по дагестанской диаспоре Санкт - Петербурга, и после выполнения ими этого,относительно несложного задания, Залим, разумеется с радостьюсопроводит всех троих молодых дагестанских парней, направляющихся к его другу Махачу в Санкт - Петербург, самой лучшей и лестной рекомендацией от себя. А им сейчас, ох как нужны были любые положительные рекомендации признанных национальных авторитетовв их нелегкой борьбе за место под солнцем!
  Ведь если разобраться объективно, кто они были такие? Всего лишь дикие и полуграмотные горцы, которых, как не ряди в самое дорогое и модельное тряпье от знаменитых европейских кутюрье, а один чёртиз-под него всегда будет торчать заскорузлый бешмет, и им до того же самого ЮнусбекаЗалима было так же далеко, как до лауреата Нобелевской Премии! Вот взять, хотя бы его манеру одеваться: на первый взгляд, легкая небрежность в одежде, на самом деле была расчитанным тонким шиком. Этот слегка помятый костюм, ослабленный узел галстука, и наискось прицепленная к галстуку заколка, производили впечатление провинциального базарного торговца.
  Однако, подобноевпечатление, внешний вид Залима производил только на таких диких абреков, как Аха Ци, Мага Костолом и Ваха Гюитнаб, для которых спортивный костюм от Adidas, из дешевой и шуршащей при каждом движении синтетики, турецкая кожаная куртка и кроссовки Puma, до сих пор еще считались последним писком современной моды! А вот действительно сведущий в европейской моде и стилечеловек, сразу же разглядел бы наметанным взглядом то, что костюмчикто на Залиме - от самого Brioni, и его небрежно повязанный галстук- от "Стефано Риччи", ну а эта криво прицепленная к модному и стильному галстуку заколка, была вовсе не дешевой бижутерией с базарного лотка, а сделана из настоящей платины, с большим и настоящим бриллиантом, который один стоил приличного мерседеса!
  А чего стоила ходившая по городу между земляками - дагестанцами легенда, о проигранном однажды Юнусбеком на бильярде какому-то заезжему фраеру, своем новеньком внедорожнике Lexus 570 в полной комплектации?! И ведь Залим после этого своего проигрыша спокойно отдал ему свой проигранный дорогущий джип, стоимостью в роскошную трехкомнатную квартиру в самом центре города, даже не поморщившись, хотя одно только его слово, и этот фраер до конца своих дней ездил бы вместо нового "Лексуса" - на инвалидной коляске! Вобщем, весь этот влекущий, красочный и волшебный мир крупных российских городов и мегаполисов, пока проплывал мимо троих дагестанских парней так, как проплывает фешенебельный круизный лайнер мимо острова со скачущими на немпо пальмам дикими обезьянами.
  И вся беда Ахи, Маги и Вахида состояла в том, что-они-то как раз и есть те самые скачущие по пальмам дикие обезьяны, а все эти старшие саратовских, самарских, питерских и московских национальных диаспор, плывут себе мимо них на своем белоснежном лайнере, комфортно потягивая "Будвайзер" на верхней палубе, и напрочь отказываются признавать тот факт, что-сами-то они, как раз от этих самых обезьян и произошли! Ведь прошел какой-то жалкий десяток с небольшим лет, с тех пор как все эти Ахмеды, Магомеды и Юнусбеки, спустившись с гор и отмывшись от бараньего навоза, сели в "бумеры", "мерины" и лексусы, и теперь каждый из них ведет свой род, как минимум от одного из девяти шейхов - прямых потомков самого Пророка Мухаммеда, а таких как Аха, Мага и Ваха, они считают подходящими только лишь на должность нукеров - сиречь, своих ручных псов!
  "Ну ничего!", изо-всех сил утешали себя парни: "Пройдет не очень много времени и каждый из них тоже будет именоваться с гордой приставкой "Саратовский", "Питерский" или даже "Московский", ибо не даром в Коране сказано: "Дорогу осилит идущий!" А пока...пока вся троица голодных до славы, денег и признания дагестанских парней, не сговариваясь, уперлась тяжелыми взглядами в свою сегодняшнюю жертву - русского козлобородого парня, который дойдя до танцпола, присоединился к своей подружке, и стал выписывать ногами какие-то замысловатые коленца и кренделя.
   Для троих кавказцев этот русский сейчас тоже был олицетворением того красочного и недосягаемого для них мира, в который они так мечтали попасть. И пусть он сейчас спускает свой последний рубль в этом ночном клубе, а завтра с утра опять пойдет на завод, зато в отличии от Ахи, Маги и Вахи - он наверняка знает, чем отличается Дольче от Гуччи, а мегабайт от мегагерца. Вот только есть одна неувязочка во всем этом: никуда этот русский завтра и даже послезавтра уже не пойдет, и все события сегодняшней ночи, еще много лет будут преследовать его в ночных кошмарах. А может быть и недолго бедолаге осталось мучиться на грешной земле, кто знает? Как говорится: на все Воля Аллаха!
  С этой философской мыслью, горцы встали из-за барной стойки и неторопливой походкой разошлись в разные стороны зала. План предстоящей операции по захвату языка созрел у них еще накануне: Вахид, как самый мелкий и на первый взгляд не самый опасный из них троих, подойдет и пристанет к девке этого русского парня. Тот, конечно же распетушится перед своей подружкой, и учитывая несерьезные габариты своего соперника, легко согласится на предложение Вахида прогуляться с ним один - на - один на улицу, а Аха с Магой, тем временем будут следить за развитием событий откуда-нибудь из темного угла зала и как только Вахид с парнем отойдут с танцпола, они немедленно последуют за ними.
  На улице Ахмед, незаметноподойдя сзади к разговаривающему с Вахидом парню, молниеносно проведет свой коронный бросок, впечатав русского в асфальт, а если понадобится, то подоспевший Магомед тут же добавит гяуру своим кастетом по черепу, и все - дело сделано! На стоянке, перед клубом их уже ждет в машине, оформленной на подставное имя, их заказчик Бахром, и сцена посадки мертвецки пьяного посетителя ночного клуба в такси, ни у кого из окружающих подозрений не вызовет, а частный дом,снятый Бахромом накануне, также через подставное лицона окраине соседнего с Саратовом города - спутника Энгельса, расположенного на левом берегу Волги, уже давно готов к приему дорогого гостя, словом - все учтено могучим ураганом!
  ***
  ...тугие удары басов упорно рвались сквозь барабанные перепонки в мой затуманенный водкой мозг, аббортируя из него даже самые примитивные эмбрионы мыслей и оставляя там лишь голое, природное естество.И всему этому коллективному помешательству, креативно именуемому клубными ди-джеями "зажиганием пипла", дополнительно способствовали короткие вспышки яркого света, выхватывающие из мрака танцпола, то чей-то, туго обтянутый юбкой зад, то бурно вздымающуюся в такт басовому ритму музыки, пышную грудь с затвердевшими под тонкой тканью сосками, то россыпь длинных волос, в такт танцу чувственно разметавшихся по обнаженным плечам.
  Мне уже успело порядком осточертеть изображать из себя гиббона, во время исполнения брачного танца, к тому же, моя девушка Валерия, вела себя явно злокачественно, все время норовя перебежать на противоположную сторону круга, образованного танцующими, и покрутить своими пышными формами перед Серегой, прибившимся сегодня к нашей скромной компании. Тот, конечно же, меня уважал и где-то в глубине души даже побаивался, но вот насколько у него хватит инстинкта самосохранения, и как скоро над ним преобладает основной инстинкт, я доподлинно не знал. К тому же "зеленый змий" делал свое черное, а точнее - "зеленое дело", и в голову ко мне лезла та злая и бесшабашная удаль, которая вечером заставляет бросаться в одиночку на целую толпу обидчиков, а утром горестно восклицать "Ой - ё!", любуясь в зеркале на свой разбитый фэйс.
  Тем не менее, раз я - царь природы, то и на выпады матери ее - природы, должен отвечать голосом разума, а как прикажете отвечать, когда этот - самый разум, придушенный зеленым змием, не велел беспокоить его до завтрашнего утра?! И все-таки следовало хотя бы попытаться:
  - Ваше сиятельство! Разу-у-ум, ау-у-у! Просыпайтесь!
  - Ну, чё те надобно, старче?
  - Как это чё?! Смотри, что творит, подлая: можно сказать,разваливает практически сложившуюся ячейку гражданского общества!
  - Фи, нашел тоже проблему! Стоило меня из-за такой ерунды беспокоить!
  - Ну нифига ж себе, ерунда! Тут, можно сказать вся личная жизнь у тебя на глазах под откос летит!
  - Ничего, далеко не улетит, вон, видишь, ту татарочку, что в твою сторону глазками стреляет?
  - Где? Никого я не вижу, ибо тут темно, как у кое-кого в заднице!
  - Нет, я понимаю, конечно, что сейчас твоя лобовая броня, после принятого на грудь целого стакана водки, непробиваема, словно у тяжелого танка типа КВ, или "Климент Ворошилов", но даже я за ней чувствую эти прямые попадания страстных женских взглядов!
  -Короче, Склифософский!
  -Короче, даешь этой татарочке заарканить себя и увести за собой с танцпола, а как только твоя благоверная Валерия увидит, что ее крупного - рогатого уводят прямо у нее из-под носа из родного стойла, то сама побежит тебя у нее отбивать. Заодно и посмотришь на настоящее женское родео!
  -Но-но! Ты насчет крупного - рогатого-то не очень. У меня рогов, пока нет.
  -Ничего, напьешься как следует - будут! Короче, ты мою команду понял? Ну, так действуй! Дальше, я надеюсь, и без меня справишься, а если что, пусть тебе, вон - основной инстинкт поможет, а я, а - а - а, пойду дальше спать.
  Я обернулся и, действительно, поймал недвусмысленный взгляд карих, миндалевидных глаз. В тот же миг, основной инстинкт зацепил меня и неумолимо поволок на подвиги, однако, не успел я изобразить и нескольких па перед объектом моего вожделения, как меня кто-то грубо толкнул плечом, а сам объект,внезапно оказался в немытых и поросших густой, черной шерстью лапах, невесть откуда вынырнувшего передо мной "сына гор". Сын гор - маленький, совершенно лысый и плотно сбитый крепыш, сначала облапал мою наметившуюся подружку, а затем изобразил перед ней какое-то странное танцевальное движение - эдакое сочетание лезгинки с ламбадой(нужно будет на досуге обязательно попробовать крутить задницей в прыжке!).
  Моя татарочка, словно погибающий на посту часовой, выстрелила в меня последним, умоляющим взглядом, и уже приготовилась было дать неравный бой лапавшему ее горцу, за свою девичью честь, когда ярешительно шагнул к сыну гор, и взяв того за плечо, резко развернул его к себе лицом, спросив у него:
  -Эй, амиго! А ты не заблудился ли, часом?
  Кавказец, легко смахнув с плеча мою руку, смерил меня уничтожающим взглядом своих глубоко посаженных глаз, хотя смотреть ему на меня, пришлось снизу вверх.
  -Пашоль на хэр, Вася!
  Наконец, огрызнулся он, чувствуя, что проигрывает мне в этом поединке взглядов.
  -Нэт, дарагой, адын дарога нэ дайду - правады мэнэ, да!
  В тон ему ответил я, искуссно копируя его чудовищный горский акцент, чем взбесил кавказца окончательно.
  -Э-э, пашлы давай улица, да! Я щаствая рот абать буду!
  С этими словами, маленький и шустрый кавказец, решительно ринулся сквозь толпу к выходу, и я нехотя побрел за ним, напоследок бросив беглый взгляд в зал. Удивительно, как много успеваешь заметить вот таким вот, вскользь брошенным взглядом, в моменты предельной концентрации! Где-то там, на другом краю танцпола, словно видение из моей прошлой жизни, вспышка света вырывала из тьмы танцпола образ моей благоверной, повернувшейся в этот, ответственный для меня момент, ко мне задом, затем большие, с мечущимися в них беспокойными искрами недавно пережитого страха, глаза татарочки, а следом за ними - двух здоровенных кавказцев, прущих сквозь танцующую толпу, словно ледоколы сквозь ледовые торросы.
  -Та-а-ак! Стоп! Вот как раз эти два лица кавказской национальности, идущие у меня в кильватере, явно никак не вписываются в общую мизансценунашей тусовки.
  Это разум, пришедший на смену основному инстинкту, уверенно "берет штурвал на себя" и дальше уже каждый из нас действует сам - по себе: тело покорно плетется в указанном ему направлении, а очнувшийся ото сна разум, словно Чапай над картой, анализируетоперативную обстановку на невидимом фронте, пользуясь при этом несложными умозаключениями, приблизительно следующего характера:
  -Что будет, если в первой серии индийского кино на стене висит ружьё, а? Правильно! В последней серии оно тебе споет и спляшет. А что будет, если один сын гор с решительным видом ведет тебя на улицу, а двое других, с не менее решительным видом, пристраиваются к вам сзади? Элементарно, Ватсон! На улице эти трое кавказцев вас будут бить, наверняка - по лицу, и скорее всего - ногами.
  Отсюда напрашивался вывод, вернее народная американская мудрость: "Бей первым, Фредди!" Хотелось бы еще добавить к этому: "И никогда не оглядывайся!", но в том-то все и дело, что в этой ситуации не оглядываться - это просто не разумно и поэтому я, слегка скосив взгляд себе за спину, сразу же замечаю, как те двое кавказцев, что идут за нами следом, уже совершенно не скрывая своих намерений, дышат мне в затылок.
  Маститые психологи утверждают, что в экстремальные моменты жизни, мозг любого мужчины, за три секунды способен абсолютно адекватно оценить степень привлекательности женщины и опасности врага, и видимо эти психологи действительно не врут, потому что я успеваю своим беглым взглядом, брошенным себе за спину, отметить ширину плеч и грузную косолапость, шагающего за мной медведеподобного горца, и тяжесть ноши, оттягивающей карман спортивной куртки второго сына гор. Тут уж, как говорится: "Вот и свела судьба нас..."
  С тоской бычка, ведомого мясником на бойню я понимаю, что для меня выйти на улицу с таким вот эскортом - это всеравно, что перебежать с закрытыми глазами МКАД! А мы, между тем, уже спускаемся по последней лестнице в вестибюль. Тьфу - ты! Словосочетание-то какое неприятное - "последняя лестница"! Ведь в моей ситуации очень не хочется,чтобы что-нибудь было последним, пусть это будет даже и лестница.
  Ну, что же, как пели в моем розовом детстве весельчаки из группы Дюна: "Слушай сейчас мой боевой приказ, ты троечник недаром!". Под эту песню мы с пацанами играли во дворе в одну развеселую игру, называвшуюся "Царь горы" - это когда стайка чумазых пацанов, пихая друг - друга локтями и коленями, пытается забраться, а забравшись - удержаться на вершине какой-нибудь мусорной кучи, и единственный, оставшийся на вершине этой кучи, и считался тем - самым "царем горы".
  Так вот, сын гор, идущий впереди меня - явно не был царемэтой горы, потому, что, получив от меня могучий пинок в спину, он,растопырив руки, настоящим горным орлом влетает в гардероб, и там еще долго что-то рушится в полной темноте и с ужасным грохотом. А я быстро, насколько это только возможно, оборачиваюсь к идущему следом за мной широкоплечему кавказцу, и тут же выясняется, что делаю я это, все же недостаточно быстро, и теперь уже наступает моя очередь лишиться трона горного царства, поскольку получив от него сокрушительный удар ногой в грудь, я лечу через перила вниз, что называется: "Теряя перья, ломая крылья...", и по пути прихватываю с собой декоративное дерево в большой деревянной кадке.
  Растянувшись на полу, в обнимку с элементом этого клубного декора, я успеваю заметить несущихся на меня по лестнице, словно горная лавина, кавказцев, идаже успеваю вскочить на ноги прежде, чем меня настигает бурный и праведный гнев "воинов Аллаха". А дальше все происходит стремительно и неумолимо, и от этого появляется даже полузабытое ощущение из детства, навсегда врезавшееся в мою память: когда я двенадцатилетним мальчишкой, купаясь в бурном и глубоком канале - эдаком чуде ирригации Узбекистана, промахнулся мимо "контрольного" колышка (такого короткого куска арматуры, торчавшего из бетонных плит, образующих русло канала) и поплыл, увлекаемый водным потоком дальше, туда, где начиналась не чищенная часть канального русла, изобилующая кучами мусора и металлолома на дне.
  При этом, стремительный и бурлящий поток, протащив меня метров семьдесят и приложив раз двадцать о различные железяки, торчавшие на дне, уже почти затащил меня в черный зев протока под мостом, когда я чудом (ох, не ухмыляйся читатель, ведь чудеса иногда можно творить и руками!) зацепился за какую-то ржавую цепь, свисавшую с перил этого моста. И несмотря на свое чудесное спасение из смертельных объятий бурной водной стихии, с тех самых пор, злой рок у меня стойко ассоциировался с тем бурлящим водным потоком, несущим меня по глубокому бетонному желобу.Вот и сейчас, у меня возникаетстойкое ощущение того, что меня несет куда-то стремительный горный поток. Хотя, точнее было бы сказать, что это горный поток несся на меня!
  Я оказался на ногах как раз вовремя: оба оставшихся в строю кавказца, прыгая через две ступеньки и угрожающе рыча, неслись друг за другом вниз по лестнице, грозя растоптать меня, словно стадо разъяренных носорогов. И тогда, как со мной обычно бывало в подобные моменты, я начинаю воспринимать все происходящее, словно в какой-то замедленной съемке, при этом наблюдая за собой откуда-то со стороны. Вот, сориентировавшись в пространстве, я неуловимым для глаза движением, качнувшись вбок, выхожу на оперативный простор -в центр фойе и тут же изящной "вертушкой" прыгаю навстречу несущемуся на меня переднему кавказцу. При этом мое тело, в которое этот замысловатый удар был вбит на уровне рефлекса, пятью годами упорных тренировок в зале таэквондо, выполняет все это само, практически без моего сознательного участия, а мое сознание лишь только с удовлетворением отмечает положительный, или точнее сказать - "уложительный" результат этого моего прыжка.
  Мое движение было рассчитано поистине с хирургической точностью: прыжок чуть вправо от противника, разворот вокруг своей оси в полете, и распрямившаяся заряженной пружиной правая нога, врезавшись несущемуся на меня сыну гор в живот, легко и непринужденно смахивает моего второго противника со сцены театра боевых действий. Это удивительно, но и второй кавказец, почему-то тоже улетает по уже проторенной первым его земляком траектории - прямиком в гардероб. И вот, на сцене театра развернувшихся в клубном фойе боевых действий, остаюсья, на пару с третьим действующим лицом, о котором театральный драматург нашей лирической пьессы, сказал бы наверное так:те же и Квазимодо. Нет, я конечно не придирчивый физиономист и не последователь Чехова, бывшего страстным поклонником человеческой красоты, но, признаться честно, рожа у этого парня - в самый раз для съемок фильма ужасов, причем в нем ему можно будет обходиться даже без грима!
  Парень сбегает по лестнице вниз, оказываясь лицом к лицу со мной, и вдруг, в руках у этого урода появляется массивный свинцовый кастет, при этом он начинает работать им с удивительной грацией, и я бы даже сказал - изяществом, опровергая постулат Антона Палыча Чехова о том, что в человеке, дескать, все должно быть прекрасно!Взмах, я инстиктивно закрываюсь от него руками в жалкой попытке уберечь свой череп от таранного удара летящей в него свинцовой чушки, и тут же тягучая волна острой боли, заставляет их бессильно обвиснуть плетьми вдоль моего тела. Еще один взмах, и теперь уже моя голова отзывается на него звонко, словно пионерский барабан, а в глазах при этом вспыхивает, и мгновенно гаснет ослепительная вспышка, унося вместе с собой мое сознание...
  ***
  Я стою на удивительно ровной и гладкой поверхности, которая простирается так далеко, как только хватает взгляда, и нет при этом ни неба, ни солнца над ней. Нет ни земли, ни даже травы на ней, под моими ногами. Короче, вполне себе полная иллюстрация к понятию "первичное ничто". Почему-то я смотрю только в одну определенную сторону, где в месте слияния низа и верха, появляется крохотная цветная точка - эдакий зелено - голубой шарик, и эта точка на горизонте приближается ко мне, одновременно разрастаясь в размерах от теннисного мяча до чего-то невообразимо огромного.
  И вот, мимо меня в абсолютной тишине уже катится громадный шар, при этом, он настолько огромен, что его истинные размеры можно оценить только внутренним оком, потому что он заслоняет собой все вокруг, и мне даже кажется, что я вижу на боках этого шара очертания континентов, покрытых рельефом горных хребтов и каньонов. В какой-то момент все эти горы, леса и реки, покрывающие континенты, превращаются в земную твердь, несущуюся мне на встречу, но вот, рельеф поверхности на боках шара начинаетсливаться в сплошное серо - голубое покрывало и он постепенно снова уменьшается в размерах, катясь прочь от меня, сначала до баскетбольного мяча, затем до теннисного, пока, наконец, крохотной яркой горошиной не исчезает вдали за горизонтом.
  На самом деле, это не глюки наркомана, перебравшего оксибутирата, это самый настоящий сон, который психологи обзывают модным словом "дежавю", и этот сон я вижу с самого раннего детства, вернее с того момента, когда стал отдавать себе отчет в том, что я - это Я! А этот сон, возможно существовал в моем подсознании, в той его реликтовой зоне моей подкорки, еще задолго до того, как я сказал свое первое слово МАМА, хотя, я и не знаю, какое слово впервые в жизни, сорвалось с моих губ. Но, так или иначе, а этот сон - верный спутник самых драматических моментов моей жизни, будь то гриппозный, горячечный бред, или отключка от удара по голове в уличной драке.
  И я всегда с улыбкой слушал бредятину всяких экстрасенсов про "свет в конце тоннеля", и полет к этому свету в тот момент, когда тебе приходит время "отдать концы", потому что отлично знаю, что я увижу в последний момент своей жизни. Да, да! Это будет тот самый шар, катящийся из великого ниоткуда, в не менее великое никуда. Только вот в этот - последний раз, я не увижу того, как он величественно удаляется за горизонт, сливаясь в крохотную голубую точку, потому что в тот миг, когда очертания континентов на его боках сольются в одно сплошное покрывало, наброшенное на земную твердь, гигантский шар раздавит меня своей чудовищной массой, и даже не почувствовав этого, унесет куда-то туда, в вечность. Одним словом, все это похоже метафизическую иллюстрацию к одной известной детской частушке о том, как: "Ехал Петя на машине, весь размазанный по шине!".
  Но видимо сегодня путешествие в вечность мне не грозит, потому что гигантский шар, медленно уменьшаясь в размерах, наконец совсем растворяется на горизонте, а вместо него возникает другой шар - уже поменьше, но зато ярко светящийся. Он светит мне прямо в глаза из далекой, кипельной белизны неба, согревая своим светом все живое под собой, а все живое при этом, представленно мной и каким-то мужиком на соседнем со мной столе - каталке, причем мужик этот, был в странной одежде: какой - то простыне, обмотанной вокруг его худощавого и синюшного тела, на манер древнеримской тоги, и занимал в пространстве весьма интересное, если не сказать больше - пикантное положение: кверху задницей, отчего его задравшаяся древнеримская тога, скрывала его лицо на манер средневекового плаща. Зато все остальное, что обычно мешает плохому танцору, напротив - жизнерадостно тянулось к свету во всех своих мельчайших подробностях.
  По мере наполнения клеток моего мозга живительным кислородом, до меня начинал доходить весь сакральный смысл представленной композиции: шарообразное светило, щедро льющее свои лучи вниз - это вовсе не солнце, а всего лишь сто ваттная лампочка фокусника Ильича. Ослепительно белое небо - это не более, чем свежевыбеленный потолок больничной палаты, а странный мужик, так требовательно тянущийся к солнцу не тем, чем нужно - вовсе не Гай Юлий Цезарь, и даже не коварный сенатор Брут, задумавший погубить солнцеподобного видом своих прелестей (очевидно, по задумке недругов, Цезарь должен был скончаться от смеха, лицезрея подобное), а всего - лишь "человек, измученный нарзаном", а точнее наркозом, причем скорее всего - наркозом общим, и рухнувшим с каталки в момент своего пробуждения от него.
  К счастью, заскочившая в бокс реанимации медсестра, немедленно прервала мучения Гая Юлия. О, нет Уважаемый читатель, не подумай ничего плохого! Служительница Гиппократа, заскочив реанимационный бокс на посторонний шум, совершила вовсе не благородный и гуманный акт эвтоназии, прикончив беднягу, а просто попыталась задернуть простыней мужиково достоинство, чем окончательно низвергла Гая Юлия с каталки на бренный пол, вдобавок присовокупив к грохнувшемуся на пол мужику, еще и штатив для капельницы.
  Далее, события потекли своим чередом: Гая Юлия еще два раза роняли на пол при попытках водрузить его назад на каталку, сначала две, а потом и три медсестрички, пока на помощь им не подоспела грубая мужская сила в лице санитаров. Водрузив мужика на каталку, санитары увезли его в палату, а поскольку я при этом активно проявлял признаки жизни и щупал глазами медсестричек, в момент их манипуляций с мужиком, то и меня сочли скорее живым, нежели мертвым и отправили в палату вслед за Гаем Юлием.
  А вот в палате меня уже ждал сюрприз, причем он ждал меня довольно давно и уже успел отсидеть себе задницу на жестком больничном табурете, и потому мое триумфальное появление в больничной палате, он приветствовал вставанием с большой охотой. В следующую секунду после моего появления в палате, на меня с тревогой уставились узкие казахские глаза, в которых легко читался немой вопрос: "Ты жив, старик?", и я поспешил развеять сомнения моего закадычного армейского друга Ильяса Тулягенова, бодрым вопросом:
  -Ты как здесь оказался, Акын?
  Глаза Ильяса затопило влажной волной радости, но внешне он остался совершенно бесстрастным и невозмутимым, как и положено суровому степному воину.
  -Стреляли...
  Пожав своими широкими плечами борца, неопределенно протянул он, подражая Саиду из "Белого солнца пустыни".
  -Ну, тогда ты зря ищешь подлеца Джавдета в сухом ручье, его здесь нет, он ушел по гипотенузе.
  Подыграл я своему закадычному другу, подражая товарищу Сухову все из того же бессмертного творения кинорежиссера Владимира Мотыля.
  -Уф, ну Слава Аллаху! Шутишь - значит башку тебе не до конца снесли.
  Облегченно вздохнул мой друг и тут же потребовал от меня:
  -Ну, тогда рассказывай, как же ты докатился до такой жизни?!
  -Ты же сам видел как - на каталкеи докатился!Да ирассказывать-то мне особенно нечего: шел, поскользнулся - упал, очнулся - гипс.
  Попробовал отшутиться я, хотя до меня уже начало доходить, что Ильяс оказался рядом со мной в больничной палате не случайно, и явно что его появление здесь имеет к недавнему происшествию со мной, прямое и самое непосредственное отношение, потому что Ильяс Ирбисович Тулягенов - был участковым оперуполномоченным одного из городских отделений внутренних дел города Саратова, и тот злополучный ночной клуб "Саратога", где я так неудачно отдохнул накануне, был расположен, как раз на его "земле". И вот сейчас напротив меня, улыбаясь во все свои тридцать два зуба, сидел мой лучший армейский друг по прозвищу Акын, в новенькой милицейской форме и еще не обмятых погонах старшего лейтенанта на своих широких плечах.
  -Акын, ты меня извини, я все понимаю - служба, но может быть это ты, сначала расскажешь мне все, что знаешь?
  Попросил я его подружески.
  -Да, не вопрос Джинн!
  Легко согласился Ильяс и принялся коротко по-военному излагать мне суть дела:
  - Какие у меня могут быть служебные тайны от лучшего друга?! Собственно, и мне тоже рассказывать-то практически нечего: вчера вечером, в районе двадцати двух часов, проводилось очередное оперативное мероприятие по городу, из разряда "ноу - хау" нашего нового областного руководства. То есть я, вместес приданным мне нарядом из ППС (Патрульно - Постовая Служба МВД) обходил свою землю в надежде обнаружить на ней то, как кое-кто у нас порой... Ну вообщем, идем мы значит мимо ночного клуба "Саратога", облизываемся на то, как люди там шикарно отдыхают. Эх, думаю - сейчас бы нам с Джиномзакатиться сюда, принять по "соточке" коньячку на душу населения, да склеить девочек, посимпатичнее, а тут, вот-те нате хрен в томате, вместо коньячка и девочек: ходи себе и ищи неизвестно кого!
  И тут, вдруг, из ресторации той выходишь ты в компании каких-то незнакомых мне джигитов, кавказской национальности. Причем выходишь, прямо скажем, очень неровно, можно даже сказать - выползаешь на бровях, а джигиты те, нежно обнимая тебя с двух сторон, ведут к какой-то тачке с намерением посадить и увезти в совершенно неизвестном направлении. Ну, тут меня - понятное дело, обидаи взяла за живое: это ж надо, думаю до такого дожиться, что мой лучший друг Илья, гуляет себе без меня в крутом кабаке, да еще и в компании каких-то незнакомых мне абреков! Вот я и решил подойти к вам и поинтересоваться: по какому же это поводу, их благородие соизволило так круто нарезаться, что даже само идти уже не в состоянии?!
  Подхожу я, значит, к вам легкой джазовой походкой, глядь, а у их благородия-то башка разбита так, что умище из нее едва ли не наружу выпирает! Но, тут признаться небольшой и досадный конфуз случился: я как назло в этот рейд в своей новой форме поперся, да еще и наряд ППС-ников у меня за спиной своими кокардами и бляхами маячит. Короче, абреки эти, как только нас увидали, сразу бросили тебя на землю, прыгнули в тачку и укатили, причем, что сука характерно - укатили они, нув совершенно неизвестном направлении!
  Мрачно усмехнулся Ильяс, закончив свой краткий доклад по моему делу.
  -Ну а если по номеру тачки ее владельца пробить?
  С надеждой спросил я у Ильяса, и тот только криво усмехнулся в ответ:
  -Обижаешь, старик! Сразу же и пробили, как только тебя в больничку отвезли. Да только вот с тачкой той - глушняк полный оказался! Она на одногомаразматичного и полуспившегося деятеляоформлена, который сторожем на стоянке, там неподалеку работает, и этот дятел пестрый на нее чуть ли не каждый деньдоверенности выписываетвсем кому не лень, причем, последнюю выписанную доверенность, он естественно - потерял исамужене помнит, кому он свое ржавое ведро дал "для покататься" в последний раз! Короче, обычный вариант для курьерской тачки: перевез дурь, или там оружие куда нужно, без палева, и скинул тачку, а если что, слился вовремя и порядок, все концы-то всеравно к этому старому придурку - хозяину машины, выписавшему "доверку" приведут, удобный и ненавязчивый сервис бляха - муха!
  Горько вздохнул Ильяс, прокомментирвав мне свое неожиданное открытие.
  -Ну, а если по словесным портретам? Ты же все-таки сам их рожи в натуре, так сказать, срисовал!
  Снова с надеждой спросил я у своего друга.
  -И не просто срисовал, а даже в оперативную разработку их фотороботы уже успел сунуть по всей нашей области.
  Похвалился мне Ильяс, но тут же помрачнев, добавил:
  -Но, оказалось, что по нашей базе эти джигиты к сожалению, никогда не отсвечивали, поэтому сейчас мы пробиваем их по федеральной: может кто-то из них там и засветился. Да, кстатиДжинн, ты тоже давай на них подивись - может кого и вспомнишь?!
  Ильяс вытащил из черной, дерматиновой папки распечатанные на черно - белом принтере фотороботы и положил их на мою койку. Я внимательно вгляделся в лица на портретах, но кроме того, что я узнал в них своих недавних знакомых из ночного клуба "Саратога", дело у меня дальше не продвинулось ни на йоту.
  -Да, Акын, я их узнал - это были они, но кто они такие, я не знаю и видел их в "Саратоге" впервые, зуб тебе даю!
  Побожился я, щелкнув ногтем большого пальца по своим зубам.
  -Да верю я.
  Отмахнулся от моей божбы Ильяс.
  -Но, как ты сам понимаешь, мой верный друг Джинн, для случайной встречи это-слишком крутой замес, да и обстава у них былатакая, словно для шпионского боевика!
  Снова мрачно усмехнулся Ильяс и потребовал от меня:
  -Поэтому давай-ка поподробнее, расскажи мне все о своем ночном рандеву с этими детьми гор - может ноги тут растут от твоих старинныхи заклятых азиатских "друзей", о которых ты мне еще в армейской учебке тогда рассказывал?!
  Выдвинул свое предположение мой друг, и я со всеми подробностями описал ему все, что произошло со мной в тот вечер, не утаив от него даже наметившееся у меня, было приключение с той симпатичной татарочкой на танцполе, на что Ильяс только горестно вздохнув, осуждающе покачал головой:
  -Узнаю тебя, кобеля! Вот я всегда тебе говорил, тезка,что бабы тебя до добра не доведут, а доведут они тебя, в лучшем случае - до больнички, а в худшем - сразу до морга!
  Наставительно поднял палец вверх Ильяс и неожиданно добавил:
  -И вообще, жениться вам пора, ваше благородие.
  -Вот как только, так сразу Акын!
  С улыбкой пообещал ясвоему другу и пояснил:
  -А пока, я знаешь ли, в творческом поиске нахожусь, я же все-таки поэт и мне нужно постоянно черпать вдохновение из своей непроходящей влюбленности.
  -Ага, вот только находишь ты себе больше приключения, а не невест и все твои стихи, рожденные от такого вдохновения, как раз тебе на могилку и пойдут, в качестве эпитафии!
  Недовольно проворчал Ильяс.
  -Ладно, старлей, не ворчи!
  Отмахнулся я от нравоучений своего друга и попытался резко сменить тему:
  -Ты бы лучше за звездочку проставился, а то зажал, понимаешь звание, втихую от своего лучшего друга, да еще и права мне тут качаешь и жизни учишь!
  Наигранно обиделся я, указав пальцем на высовывающийся из-под накинутого на плечи Ильяса больничного халата, погон с тремя звездочками.
  -Извини, старый!
  Мгновенно сконфузился Ильяс и принялся торопливо шарить себя по карманам.
  -Это мы сейчас поправим!
   С этими словами, он вытащил из кармана кителя плоскую бутылочку казахского коньяка, а из своей дерматиновой папки вакуумную упаковку с колбасной нарезкой. Взяв с тумбочки немытый стакан с каким - то подозрительным желтым налетом, Ильяс повертел его в руках и решительно поставил на место.
  - Не хватало еще какойнибудь бытовой сифилис здесь подцепить!
  Проворчал он, комментируя свою находку и протягивая мне бутылку с уже свернутой с нее пробкой.
  - Да брось ты Акын, это же "травма", а не кожвендиспансер.
  Хохотнул я, принимая бутылку из его рук и с удовольствием принюхиваясь к густому коньячному духу, шибающему из ее горлышка.
  -Ну, за будущего генерала милиции - Тулягенова!
  Провозгласил я тост и опрокинул бутылку в добром глотке, после этого поспешно закусив коньяк любезно предложенной мне Ильясом колбасой.
  -Ну, это ты хватил старый - за генерала! Тут бы до капитана дослужиться, и то - хлеб.
  Отдышавшись после своего глотка коньяка, ответил мне Ильяс.
  -Не переживай, Акын!
  Успокоил я своего друга и пообещал ему:
  - Вот раскрутишь мое дело, глядишь -и станешь капитаном, ведь сам же только что сказал, что здесь крутым замесом пахнет. А там я тебя резонансными и убойными делами обеспечу, вплоть до самой генеральской звезды!
  -Если тебе за мою будущую капитанскую звездочку башку кастетом пробили, то что с тобой будет, когда я в генералы выйду? Не иначе как из гаубицы в тебя шмальнут! Как ты, кстати, себя чувствуешь, болит твой тяжелый и тупой предмет?
  Указал Ильяс пальцем на мою забинтованную голову.
  -Ты знаешь, ощущения странные: какбудто я - это паровоз, а моя голова - это дымовая труба. И вот из этой самой трубы болью, словно паром, так чух-чух-чух!
  Пояснил ядругу свои странные болевые ощущения.
  -Ну тогда давай поддадим еще парку в твою трубу?!
  Весело сказал Ильяс, снова протягивая мне бутылку.
  -А за что мы поддавать-то будем?
  Спросил я у него, поднося бутылку к губам.
  -Знаешь, Джинн, давай выпьем за наших с тобой родителей, чтобы поменьше им вот таких вот сюрпризов выпадало!
  Я, кивнув в знак согласия с его словами, приложился к бутылке в смачном глотке, но тут же спохватившись, отнял ее ото рта:
  -Вот блин, "пичалька-то"какая! Сейчас наверняка мои отец с матерью ко мне придут, а от меня перегаром за километр прёт!
  Пояснил я другу свой внезапный переполох, и Ильяс тут же поспешил меня успокоить:
  -Не переживай, Илюха: твои предки здесь всю ночь просидели возле реанимационной палаты - все ждали, что ты в себя придешь, а ты только утром очухался! Им теперь нужно отдохнуть от бессонной ночи которую ты им устроил, так что жди их только к обеду.
  Я почувствовал, как предательски повлажнели мои глаза от воспоминаний о родителях, и поспешил соскочить с темы:
  -А что, товарищ старший лейтенант, может по- третьей?
  -Можно и по третьей.
  Согласился Ильяс и тут же задал мне традиционный для всех алкашей вопрос:
  -А за что пить-то будем?
  Я задумался и Ильяс, видя, что мой творческий порыв выдумывать тосты иссяк, весело расхохотался:
  -Ну, прямо как в аннекдоте: сидят мужики, выпивают, а тут неожиданно тосты закончились, и вроде как уже и повода выпить нет. Нотутодиннаходчивый вытаскивает мобильник, набирает номер и просит позвать Юру, а на вопрос какого: "Как какого, Гагарина конечно!" тут же уточняет он, но после ответа бледнеет и переспрашивает: "Как погиб?! Когда?" и после этого со скорбной физиономией повернувшись к своим собутыльникам, говорит: "Мужики, стоя и не чокаясь!"
  -Ну, тогда давай наш традиционный?
  Отсмеявшись, предложил я и произнес его вступление:
  - За нас с вами...
  -И хрен с ними!
  Тут же подхватил мой тост Ильяс. Мы выпили, и я почувствовал, как приятное тепло, разливаясь по телу, вытесняет из него боль от вчерашних побоев.
  -А помнишь, тёзка, нашу первую пьянку в плацкарте поезда Волгоград - Нижний Новгород, когда я впервые услышал от тебя этот тост?
  Отдышавшись и закусив, ударился в воспоминания Ильяс, пересаживаясь с жесткой табуретки на мою больничную койку. Однако, я краем уха прислушиваясь к его такой привычной хмельной трескотне, витаю мыслями где-то очень далеко от этой давно небеленной больничной палаты с желтыми разводами от протеков на потолке. И мне на мгновение даже начинает казаться, что мое сознание сейчас носится не только где-то в другом измерении, но и в совершенно другом времени.
  Я смотрю в его улыбающиеся монгольские глаза и на меня, неожиданно накатывают необыкновенно яркие и реалистичные воспоминания, и эти воспоминания, как и сам мой друг Ильяс - это целый пласт прожитой мною маленькой жизни, под названием АРМИЯ. Акын еще что-то возбужденно говорит мне и сам же смеется, активно жестикулируя руками, а я думаю: когдаи где я все это уже видел? Неужели это снова сон - очередноедежавю? Да нет же, все в нем так отчетливо, будто это происходит со мной сейчас, будто и не было этого полугодатихой гражданской жизни под крышей родительского дома. Но, ведь было же - я точно это знаю, что было!
  
  ГЛАВА 2
  Мир цвета "хаки". Закон сохранения энергии по - армейски: упал - отжался.Скованныеодной пищевой цепью. В гостях у сказки: там на неведомых тропинках, следы невиданных зверей. Гулям и только гулям, через Магадан, да под Энгельсским мостом!
  Что за беда, что ни хлеба, ни кваса?
  Пуля найдет солдатское мясо!
  
  Из сочинений Козьмы Пруткова.
  
  - Пишите на бумажках адреса родных и свои фамилии. Засовывайте эти бумажки под завязки мешков, и ваши вещи перешлют вашим родным по указанным адресам.
  Я стою голый посреди темного и грязного зала, заваленного всевозможным тряпьем, которое можно назвать одеждой только с большой натяжкой. Передо мной небольшой целлофановый пакет для мусора. Небольшой - это очевидно с поправкой на май - месяц, хотя, сейчас меня бы уже не удивил тот факт, что такой же полиэтиленовый мешочек выдают на этом сборном пункте призывникам и зимой, скажем в декабре. И сейчас, именно в этот мешок мне предлагают сложить то рванье, в котором меня привезли на Саратовский областной сборный пункт, и отправить его моим предкам я должен, очевидно лишь для того, чтобыте добывали из этой промасленной ветоши нефть, ведь рабочая спецовка моего отца, которую он отправил на мне в последний путь, была насквозь пропитана маслом!
   И тут, вдруг я наталкиваюсь на беспомощный взгляд раскосых казахских глаз, в которых плещется откровенное отчаянье: напротив меня стоит, переминаясь с ноги на ногу, смуглый мускулистый парень, и с собачьей тоской смотрит на тех счастливцев, которые карябают сейчас на клочках бумаги родительские адреса, огрызками заначенных карандашей. На этом парне одет вполне приличный костюм, и даже стрелки на брюках, и те - присутствуют! И ему, разумеется, очень хочется отправить этот костюм домой, да вот незадача -за щедрым предложением отправки бандеролей родным и близким в мусорных мешках, не последовало столь же щедрого предложения бумаги и писчих принадлежностей для этого, и теперь каждый призывник выкручивается как может, а большинство парней - просто бросают свои гражданские вещи в одну общую братскую кучу, которая скорее всего пойдет на ветошь, либо же сразу в печь. Именно так поступаю я, и моя грязная спецовка мгновенно скрывается под грудой таких же грязных футболок, джинсов и спортивных штановот Adidas, Nike, Reebok, а то и просто - безымянных кутюрье!
  -На вот, земляк - пишисвой домашний адрес моим фамильным "паркером"!
  С этими словами, я протягиваю ему свой клочок целлюлозы и огрызок карандаша, которыми снабдил меня на прощание мой отец, и парень тут же выхватывает у меня из рук это сокровище, забывая от волнениядаже поблагодарить за них, и принимается что-то вдохновенно писать...
  - Меня зовут Ильясом, а тебя как?
  Это парень, закончив свое эссе, обращается ко мне.
  -Ты забыл добавить: "Хвала тебе о, мой нежданный благодетель!", но на первый раз я тебя прощаю.
  Улыбнувшись, ответил я и добавил:
  -А звать меня Илюхой, так что мы с тобой в какой-то степени тёзки! Но, так как к старшим и мудрым товарищам в такой форме не обращаются, то зови меня просто - Джином, джахши?!
  -Джахши, а почему "Джином"?
  Не понял Ильяс, даже не удивившись вставленному в мою напыщенную фразу, казахскому слову.
  -Так меня называют мои друзья, Джинн - это уменьшительное от слова "джингалляк", что с узбекского переводится как кудрявый.
  Нехотя раскрываю я ему тайну своего звучного позывного.
  -А - а! Ну спасибо тебе, Илюха!
  Улыбаясь в ответ, протягивает мне руку Ильяс, тут же забив, как рыба - молот на мое пожелание зваться Джином.
  -Ну, а меня тогда можешь звать Акыном, акын - это поэт по казахски.
  Добавляет он, и подумав продолжает:
  - А то с этими проводами - ну просто беда какая-то: представляешь, вчераприехал из Самары мой дядька, а утром я по ошибке его костюм надел.
  Сокрушенно признается мне Ильяс, и мы обмениваемся рукопожатием, которое у него оказывается сухим и очень крепким. "Черт с ним!", решаю я про себя, "Будет у меня еще время объяснить ему, что такое уважение к старшим - мы ведь с нимкак-никак, приписаны к одной команде". В слух же я произношу:
  -Лучше бы ты по ошибке, вместо себя этого своего дядьку из Самары служить отправил!
  На что Ильяс беззаботно и весело рассмеялся и махнул рукой.
  -Да ладно, моя "пичалька"- это еще мелочь! А вон видишь чувак в углу стоит, так у того ва-а-аще ситуевина!
  Ильяс кивнул мне на парня, явно маявшегося с похмелья, и доверительно продолжил делиться со мной впечатлениями:
  -Ты прикинь, этот чепушила с утра, по ошибке, напялил вместо своих трусов - стринги своей подружки, и теперь мучается диллеммой: то ли отправить брюки с рубашкой отцу, то ли эти стрингисвоей подружке.
  Ильяс смотрит на меня, в ожидании моего смеха.
  -А я бы эти стринги себе оставил.
  Без малейшей тени улыбки заявляю я.
  -Нафига?!
  Не понимая, таращит на меня глаза Ильяс, и я поясняю ему:
  -Да так, на память о доме...
  За сим следует немая сцена, или как говорят в народе: только что родился будущий сотрудник нашего славного ведомства МВД. Нашего, потому что мы с Ильясом в одной команде едем куда-то на север в сторону Перми, служить во Внутренних Войсках Министерства Внутренних Дел, и если Ильяс попал в эти войска вполне закономерно - окончив Саратовскую Академию Права имени Столыпина, то меня занесла в них злая ирония судьбы, ведь в армию я пошел, а точнее - спешно сбежал, скрываясь от узбекского правосудия. Впрочем, может и не правосудия, а как раз - наоборот, ведь это - Восток и там границы добра и зла размыты настолько, что порой можно с легкостью принять одно за другое!
  И надо же мне было при этом, попасть именно в войска охраны правопорядка! Хотя, по многу раз обдумав за последние две недели недавние события, произошедшие со мной в Средней Азии и вынудившие меня искать убежища в такомсомнительном месте, как армия, я начал серьезно сомневаться в том, что ко всему, что случилось со мной в Ферганской Долине и в пригороде киргизского город Ош, причастны СлужбаНациональной Безопасности, или Министерство Внутренних Дел Узбекистана. А мой собственный анализ всего произошедшего, вынудивший меня бежать из Республики Узбекистан по поддельным документам, а по приезду в Россию спешно уходить в армию с последним весенним призывом, указывал на то, что за всем этим,скорее всего, стоят вовсе не узбекские спецслужбы или правоохранительные структуры, а как раз те - самые непримиримые исламисты, входящие в радикальное крыло партии Хизб - ут - Тахрир, которые начиная с 1991-го года предприняли уже не одну безуспешную попытку свергнуть режим законного Президента Узбекистана Карима Исламова.
  Выходило, что я умудрился увести два центнера чистого золота из-под носа у узбекских террористов - ваххабитов, которые, возможно, с его помощью собирались устроить какой нибудь чудовищный теракт на территории Республики, или даже вовсе - государственный переворот в ней! В любом случае было совершенно очевидно, что я сдуру, влез в темные политические игры и перешел дорогу очень серьезным людям, которые теперь меня в покое не оставят. И даже более того - теперь я становился носителем постоянной угрозы еще и для своих близких, которых, так же как и меня, может убить это треклятое золото - желтый дьявольский металл, покоящийся сейчас на одной из пяти вершин Сулейман - горы!
  Эту же здравую мысль подтвердил мне и Константин Петрович Коробец - начальник следственного отдела Управления Внутренних Дел по джамбульской области республики Казахстан, с которым я познакомился в самый драматичный момент своей жизни, когда отбившись от некоего навязчивого типа, бывшего скорее всего одним из членов ваххабитского подполья, совершенно случайно завладел двумя центнерами чистого золота, и после этого, пересекая знаменитую Чуйскую Долину, расположенную в песках пустыни Кызыл - Кум на Юго - Востоке Казахстана, совершенно неожиданно нарвался на Константина Петровича, или Белого Курбаши, как его все здесь звали и теневой бизнес, которого как раз и состоял в том, чтобы не давать никому бесплатно шляться по Чуйской Долине!
  Надо ли говорить о том, что моя встреча с Белым Курбаши проходила вовсе не в формате дружеского застолья, и по всем законам логики и здравого смысла, Константин Петрович должен был бы ухлопать меня к чертям собачьим в этой пустыне. И лежать бы сейчас моим бренным останкам на дне заброшенной урановой шахты под Джамбулом, если бы не случай: тот - самый случай, который помог мне отбиться от ваххабита Алика под Ошью, а затем - сладить и с Белым Курбаши в Чуйской долине, напрочь опровергая при этом постулат о том, что снаряд, дескать, не попадает в одну воронку дважды.
  После того, как Белому Курбаши не удалось сыграть в Олега Кошевого, причем со мной в главной роли, он проникся ко мне искренней симпатией и даже помог мне выправить казахский паспорт и посадил на поезд до Волгограда (благо, мне тогда хватило ума в моей контуженной головушке, не называть ему настоящую цель своего пути - город Саратов, а назвать первый подходящий мне по направлению город на Волге). Кстати, он же и посоветовал мне скрыться от преследования в армии, заявив, что лучшего места спрятаться от исламистов или узбекских спецслужб, а может и от тех и от других, мне не найти, а в том, что они будут меня искать,а найдя - убивать, ни он, ни я уже ни капли не сомневались.
  Правда вот, сделал все это для меня Константин Петрович вовсе не бесплатно, а за два килограмма чистого золота, прихваченных мною на память с вершины Сулейман- Горы. И сделал не сразу, а после лихой и отвязной погони с перестрелкой по пескам пустыни Кызыл-Кум, и фактического захвата мною в заложники его жены с маленькой дочерью. Но как утверждал товарищ Сухов: Восток-штука тонкая! Я же пошел в своей теории еще дальше и сравнил его с кубиком-рубиком, в том плане, что одним неожиданным поворотом его грани, можно превратить смертельного врага в закадычного друга и наоборот. Так вот, после моих неожиданных поворотов этих граней в Чуйской Долине у меня там остался, если и не совсем друг, то надежный человек - это точно, который еще мог мне очень пригодиться в жизни, и покидая его дом в Джамбуле, я просто физически ощущал, что мы прощаемся с Белым Курбаши ненадолго.
  Правда Коробец так и не узнал, что перед тем как взяться бороздить пески пустыни Кызыл - Кум, я спрятал еще сто девяносто восемь килограмм желтого, дьявольского металла в Киргизии, в тайнике на вершине Сулейман-Горы, и Белый Курбаши, искренне считая, что весь сыр - бор разгорелся как раз из-за этих двух килограммов, также искренне взялся помогать мне покинуть столь "гостеприимную страну степей". А узнай он истинное количество золота, попавшего ко мне в руки, и я отправился бы совсем не в Саратов, а на дно шахты заброшенного уранового рудника, в центре пустыни Кызыл- Кум, причем проделал бы все это вовсе без документов, с предварительно развязанным пытками языком. Потому что майор Константин Петрович Кобец, повторюсь, боролся с казахской преступностью исключительно в свое рабочее время и за ведомственную зарплату, а вот в нерабочее, он трудился за долю малую, ипотому в узкихбандитскихкругах широкой Чуйской Долины, заслуженно носил уважаемую кличку Белого Курбаши!
  Но об этом, Уважаемый читатель, я расскажу тебе чуть позже, а сейчас, чтобы не терять нить нашего повествования, мы вернемся к суровым армейским будням, которые начались для меня сразу же, едва только я переступил порог областного сборного пункта Елшанка, города Саратова.
  ***
  -Эй, бойцы, трах-тибидох грубым образом вашу бабушку! И это называется Российская военная угроза Северо - Атлантическому, мать его за ногу, Альянсу?! Заберите их с глаз моих долой, немедленно!
  На пороге вошебойки, на официальном военном языке называемой - вещевым складом, стоит широко расставив ноги капитан третьего ранга, в полной морской форме, при кортике и с сияющем яркой бирюзой, Андреевским флагом на шевроне, красиво и объемно обтекающем его налитое могучее плечо, словно горьким шоколадом облитое черной полушерстяной тканью его морского кителя. А сам морской офицер - огромный, словно авианесущий атомный крейсер, выглядит в этом своем черном морском кителе, перечеркнутом крест - накрест рыжими ремнями портупеи - настолько внушительно, что мне кажется будто скромная звезда капитана третьего ранга оказалась на его двухпросветном золотом погоне чисто случайно, вместо полагающейся ему по его стати контрадмиральской звезды. За спиной уэтого бравого морского офицера, с несчастным видом переминаются с ноги на ногу два бритых наголо,голыхи худющих салабона, которых он приволок в таком вот растерзанном и униженном виде с собой на склад, невесть откуда.
  -Спасибо вам, товарищ майор!
  Неожиданно за всех призывников разом, отвечает морскому офицеру мой новый приятель Ильяс, причем, очевидно плохо различаяспецифику морской и сухопутной стихий, он ошибочно называет капитана третьего ранга по-сухопутному - майором.
  -Но нам этих лохов в команду не надо, а не то они своим унылым видом могут довести нас всех до эректильной дисфункции!
  Тем же спокойным и даже слегка нагловатым тоном продолжает мой приятель, чем повергает морского офицера в полнейший ступор, ибо пререкание со старшим по званию на флоте и в армии, является не только нонсенсом, но и делом - из ряда вон выходящим!
  -Какой - какой "дишпунции"?
  Озадаченно переспрашивает "кап - три", а сам, с откровенно охреневшим видом и глазами, начинающими наливаться кровью, начинает разыскивать в полумраке душной вошебойки умника, ответившего ему только что не по уставу, ипрактически сразу же находит его в лице моего нового знакомого Ильяса, который совершенно не скрываясь от праведного гнева морского офицера, стоит перед ним в одних кальсонах и нахально улыбается во все свои тридцать два зуба. Подойдя к поджаромуи жилистому Ильясу вплотную и нависнув над ним, словно громадный авианосец над утлой китайской джонкой, офицер, упершись в него тяжелым взглядом, не предвещающим Ильясу ничего хорошего, сразу же проводит разведку боем:
  -Это сейчас ты сказал, друг степей!?
  -Никак нет, товарищ майор!
  Лихо и совершенно по-уставному, отчеканивает ему в ответ Ильяс, поясняя:
  -Я всеголишь интерпретировал слова дедушки Зигмунда Фрейда.
  Кап - три начинает меняться в лице, которое за считанные секунды проходит у него последовательно все вазомоторные фазычеловеческой реакций: от бешенства до изумления, и наконец справившись с собой, офицер решает подавить своего молодого и не в меру грамотного противника огневой мощью, а проще говоря - поразить Ильяса своим интеллектом:
  -Н-да, уж! Всякое повидал, но чтобы монгол с еврейской фамилией?! Мила-ай, а не твою ли пра-пра-бабушку Чингис-Хан приволок в Россию с последнего моря?
  С каким-то ласковым и совершенно стриковским подвыванием, спрашивает у моего приятеля морской офицер, и Ильяс ни на секунду не задумавшись, тут же отбривает капитана третьего ранга, не менее остроумной чем у него, фразой:
  -Скорее всего, это вашу бабушку уволок из России в Китай Мао Цзедун, товарищ майор!
  Глаза Ильяса от смеха превращаются в узкие щелки, из которых брызжут искры веселья, а моряк, поперхнувшись своими последними словами и понимая, что его атака на юного наглеца безнадежно захлебнулась, снова начинает багроветь от ярости.
  -Значит так, призывник Фрейд! Для начала упор лёжа - принять, и выполнимне сначала по пятьдесят телодвижений за Чингис-Хана, и столько же за Мао Цзедуна,а уж после - мы с тобой продолжим наш научный диспут о твоей "дедукции". Выполнятьприказ!
  Внезапно сменив тон, громовым голосом рявкнул на Ильяса офицер, и тот послушно распластался на грязном бетонном полу.
  Куча лысых пацанов, обступив место экзекуции со всех сторон, с интересом смотрит, как упав на бетонный пол и упершись в него своими смуглыми жилистыми руками, Ильяс, словно метроном, отщелкивает по полу не застегнутой пряжкой ремня, висящего у него прямо поверх кальсон, сотню прописанных ему офицером телодвижений, а один из "наблюдателей" - пухлый увалень колхозноватого вида, при этом глупо хихикая, даже пытается поставить ногу в новом кирзовом сапоге на спину экзекутируемому Ильясу.
  Тут уже не выдерживаю я, и забывая про принцип невмешательства, формулируемый на Востоке приблизительно следующим образом: "каждый баран за свои яйца отвечает", хватаю этого пухлого колхозника за шиворот и, придав ему своей неслабой, прямо скажем, дланью достаточное ускорение, швыряю парня прямо на офицера, сам мгновенно растворяясь в толпе таких же как и я полуголых и лысых пацанов. Пухлый увалень, словно самолет японского камикадзе, с разгона врезается капитану третьего ранга в "борт", едва не сбивая того с ног, а я, благополучно успевая вовремя скрыться в толпе, теперь с интересом наблюдаю за разворачивающимися боевыми действиями, со стороны.
  Колхозник с разгона больно боднув офицера головой в грудь, плюхается на задницу у его ног и таращит на него свои глупые свинячьи глазки. Однако, офицер не остается в долгу и несчастный парень тут же попадает под "удар возмездия": широченная, словно лопасть шлюпочного весла, ладонь моремана, отвешивает по бритому затылку увальня увесистого леща, отчего сбитая с его головы пятнистая кепка, неопознанным летающим объектом проносится над головами призывников. Сам колхозник бухается перед капитаном третьего ранга на колени, а тот вконец выйдя из себя, начинает крыть его, а заодно и всех нас забористым морским матом, загибая сразу по нескольку этажей в каждой фразе.
  При этом, из доходчивой и берущей за душу речи моряка, очень быстро выясняется то, что любовь оказывается живет не только "на двадцать пятом этаже", но также и множеством этажей ниже, и уже начиная со второго этажа, офицер умудряется породниться со всеми родственниками сидящего перед ним на заднице колхозника, как по прямой линии, так и по различным касательным траекториям, включая при этом в процесс своего родства, даже особей мужского пола! Дойдя до прабабушки несчастного увальня, которая судя по его конопатой рязанской физиономии - никогда не испытывала на себе тяжесть татаро-монгольского ига, эротические фантазии морского офицера, неожиданно идут на убыль и он успокаивается также внезапно, как и взорвался и вспомнив, наконец, зачем он сюда пришел, офицер подняв с пола увальня за шиворот и как следует его встряхнув, указывает ему на распростертое на полу в коридоре телоот которого за версту несет перегаром и рядом с которым, беспомощно переминаются с ноги на ногу двое тех - самых давнишних голых и лысых призывника, лохообразного вида, с появления которых в вошебойке и разразился этот нешуточный скандал.
  Само же лежащее на голом бетонном полу неподвижное тело, принесенное этими двумя голыми типами, довольно себе жизнерадостно попердывает, и время от времени пытается испачкать свою новенькую форму, своим же содержанием.Сразу сообразив, чем все это может закончится, я, пользуясь общей неразберихой, хватаю в охапку Ильяса, продолжающего отбивать земные поклоны, и утаскиваю его следом за собой, в полуголую и разномастно обмундированную толпу. Спрятавшись за спинами призывников, мы с Ильясом наблюдаем, как колхозный увалень под чутким руководством офицера осваивает навыки выноса раненного товарища с поля боя.
  -Кудыть его несть-то?
  Беспомощно взывает к капитану третьего ранга увалень, взвалив тело "раненного" себе на плечи.
  - Кудыть - кудыть? Тудыть, ети иху мать!
  С мрачным видом передразнивает его деревенский сленг морской офицер, и тут же поясняет:
  -В войска правопорядка - куда же еще девать такую сволочь, не на флот же - ей Богу?!
  Деревенский увалень, натужно сопя, волочет неподвижное тело до ближайшей лавки, а кап-три сочтя на этом свою миссию полностью исполненной, бодро шагает к выходу, но, уже дойдя до входной двери и при этом неожиданно что-то вспомнив,офицер круто оборачивается на пороге и обводит строгим взглядом притихшую толпу пацанов:
  -Эй, на палубе! Призывник Фрейд, куда ты там погрузился? А ну-ка вынырни!
  Зычным голосом спрашивает он, обращаясь к Ильясу и тот немедленно отзывается на его призыв:
  -Здесь я, товарищ майор!
  Бодро отчеканивает Ильяс, делая шаг вперед из толпы призывников.
  -А что такое эта твоя "рептильная индукция"? Тока давай по-простому мне объясняй, без всякой этой твоей дедушкиной науки!
  Строгим голосом предупреждает Ильяса мореман и мой новый приятель тут же расплывается в хитрой улыбке, предвкушая очередную забаву.
  -Легко объясню, товарищ майор!
  Бодро отвечает Ильяс, продолжая:
  - Вот представьте себе: заводите вы свои часы - крутите у них ручку, трясёте их по всякому, аж вспотели уже от усталости, а на них по прежнему пол-шестого, и ничего с этим уже не поделать!
  Напустив на себя горестный вид, тяжело вздыхает Ильяс и замолчав, выжидательно глядит на моряка.
  -Не понял я тебя, призывник Фрейд?
  Хмурится в ответ офицер, старательно морща извилины на своем лбу.
  -Они что, китайские часы эти, что не хотят заводиться ни в какую?
  -Никак нет, товарищ майор - самые что ни на есть наши часы - командирские, точнее - адмиральские!
  Бодро отвечает моряку Ильяс и тот снова принимается морщить свой лоб.
  -Тогда чего же они не заводятся?
  Недоумевает морской офицер, все еще не соображая куда клонит этот узкоглазый шутник и какую торпеду готовится запустить ему под ватерлинию.
  -Да и Бог с ними, с часами, товарищ майор! Отмахивается от него Ильяс. - Зачем они вообще вам нужны эти часы, ведь всегда рядом найдется боец, у которого на часах будет ровно двеннадцать, и он спасёт своего командира от позора.
  -Это правильно, это по морскому уставу!
  Одобряюще гудит ему в ответ моряк, и с удовлетворением от услышанного, добавляет:
  -Высшая доблесть любого рядового матроса - этоспасти в бою своего командира и начальника! Вот только я опять не понял: при чем здесь эта твоя "дишпункция", и о каком позоре для моей чести офицера, идет речь?
  -А эректильная дисфункция, товарищ майор, может иметь место в том случае, когда у вас на часах пол-шестого, а рядом с вами не окажетсяздорового рядового матроса, у которого на часах будет ровно двеннадцать, чтобы прикрыть собой тело вашей... кхм, виноват, товарищ майор - прикрыть тело командирской жены.
  Бодро и без малейшей тени улыбки, заканчивает свое объяснение Ильяс, глядя на офицера преданным и честным взглядом.
  Взрыв торпеды под килем его судна, наверняка произвел бы на капитана третьего ранга меньшее впечатление, поскольку броню его командирской рубки смог бы прошибить разве что - камикадзе за штурвалом, груженного взрывчаткой какого-нибудь "Митсубиси - Зеро". Кстати я как-то вычитал в какой-то бульварной газетенке, что камикадзе чуть ли не поголовно страдали этой самой эректильной дисфункцией, о которой втолковывает сейчас офицеру Ильяс. Страдали, а потому так люто ненавидели китайцев, у которых с этим всё в ажуре, вернее в поднебесье, тогда как у япошек только всходит, причем безрезультатно! Но это всё - вариации на излюбленную тему херра Зигмунда Фрейда о сублимации подсознательного инстинкта продолжения рода, а мы вернемся на сцену театра боевых действий, где тонет в хохоте призывников доблестный капитан третьего ранга. При этом, как водится,тонет гордо - не сдаваясь, не покидая тонущего судна и не спуская флага!
  -Ах ты кусок бараньего навоза! Ты над кем это издеваться вздумал?! Пятнадцать румбов тебе в картушку!
  Залпом выпалил грозный морской волк, справившись наконец с захлестнувшими его эмоциями, и одновременно шаря руками вокруг себя, в поисках чего-нибудь тяжелого. Ну, а далее, последовала команда "Воздух" и наднашими головами просвистел новенький кирзовый сапог, и поскольку команда "Воздух", как в прочем и множество других прекрасных и нужных в воинском быту команд, были пока за гранью нашего гражданского восприятия, то выполнить ее и пригнуться догадались далеко не все. К чести сказать моего нового знакомого Ильяса, он выполнил этот маневр следом за мной одним из первых, причем выполнив он его так лихо, что мне на ум невольно пришли строчки Александра Твардовского из его "Василия Теркина": "...в час, когда тебе тоскливо и снаряд берет разбег, Теркин также ждет разрыва, камнем бросившись на снег".
  Одним словом, мы с Ильясом успели пригнуться, а вот толстый увалень - нет, и сапог, запущенный могучей дланью капитана третьего ранга, в тот же миг, наглядно опроверг знаменитую солдатскую теорему о том, что снаряд дважды в одну воронку не попадает. С гулом прошелестев над нашими головами, словно бризантный снаряд, выпущенный из дальнобойного морского орудия, кирзовый сапого звонко щелкнул бедолагу - колхозника по лбу, отчего тот, закатив глаза, молча выпал в осадок, а кап - три, немного стравив пар и поостыв, глядя на то, как пострадавший деревенский увалень сидит на жирной заднице и трясет головой от легкой контузии, вздохнув начал пробираться к нему сквозь расступающуюся перед ним толпу призывников. Добравшись до "очага поражения", моряк за шиворот легко поднял парня и слегка встряхнув, поставил его на подгибающиеся ноги, а после, наклонившись к нему и заглянув в осоловевшие глаза, офицер ласково, насколько мог обратился к увальню:
  -Как самочувствие, солдат?
  -Угу.
  Бессвязно изрек в ответ ему тот, продолжая смотреть сквозь офицера. Капитан третьего ранга обреченно махнув рукой, выпрямился и обратил свой пламенный взор на Ильяса, как на главного возмутителя спокойствия, но тот, возведши очи горе, стоял с совершенно невинным видом, словно пион на клумбе. Однако у офицера при виде Ильяса в мозгу родилась совсем другая ассоциация:
  -Стоишь тут, как в штаны нас...ал, ремень до самых яиц болтается, башка не стрижена, подворотничок не подшит! Не военнослужащий, а...
  Офицер задумался, подбирая верное определение для Ильяса.
  -...просто какой-то сливной бачок в гальюне!
  Наконец подобрал нужное определение он, и постепенно расходясь, снова принялся "песочить" моего приятеля:
  -Вместо того чтобы умничать, лучше бы правильно обращался к старшему по званию: я тебе не какой-нибудь мазутно - сухопутный майор, а капитан третьего ранга! Понял, рядовой Фрейд?
  -Так точно, товарищ контр-адмирал!
  Закатив глаза, браво гаркнул Ильяс, на что, польщенный таким неожиданным повышением в звании кап - три, только довольно хрюкнул.
  -Вот видишь солдат, и всего-то стоило сто раз отжаться, а уже прогресс на лицо! А ну-ка рядовой Фрейд, еще раз упор лежа принять! Буду делать из тебя настоящего военнослужащего самым проверенным флотским способом: через упорный труд, тяготы и лишения воинской службы!
  Ильяс, вздохнув, снова упал на пол, ожидая чем на этот раз озадачит его морской офицер.
  - Итак, слушай боевой приказ, солдат: сто раз под счет, а счет будет вести вот этот вот боец.
  С этими словами, капитан третьего ранга сгреб за плечи стоявшего неподалеку от него постадавшего колхозника, уже пришедшего в себя после удара сапогом по лбу, и поставив его над Ильясом, подал тому поистине дьявольскую вводную:
  -Считать будешь медленно и вдумчиво, а если собьешься со счета - то начинай сначала, понял меня боец?
  -Так точно, товарищ контрал - адмирал!
  Невпопад, но оглушительно громко гаркнул увалень, которого явно зацепило услышанное им только что новое и красивое словосочетание "контр - адмирал".
  -Ну вот и славно!
  Обрадовался кап - три, пропустив между ушей "контрал - адмирала".
  -Как твоя фамилия, сынок?
  Не сходя с места, "усыновил" послушного увальня офицер, тут же превратив его в нечто среднее между сыном полка и капитанской дочкой.
  -Призывник Могила!
  Снова на всю вошебойку гаркнул он, отчего капитан третьего ранга расплылся в довольной улыбке и прокомментировал его ответ:
  -Ну вот и пусть горбатого Могила исправит! А я пошел, чао буратины, можете даже писать мне письма из своих казарм по вечерам, мой адрес сегодня такой: www.мой_любимый_военком.ruСебастьяну Пэрейро - торговцу черным деревом, до востребования, так что аста -ла-виста, мужчины!
  Обширная капитанская корма скрылась в глубине коридора, оставив после себя выхлоп водочного перегара, смешанный с легким бризом потных подмышек и лосьона для бритья, а призывник Могила, стоя над моим новым другом, словно гвозди в крышку гроба, все еще продолжал вколачивал числительные, ведя подсчет отжиманиям Ильяса. При этом, я отметил одну характерную и жутко не понравившуюся мне тенденцию: досчитав до десяти, Могила начинал счет заново, возможно таким образом, воплощая в жизнь мстительную вводную оскорбленного Ильясом кап - три, а может быть просто не умея считать дальше десяти! В любом случае, моего нового друга Ильяса нужно было спасать от Могилы, поэтому, подойдя к Могиле со спины я во всю мощь своих легких гаркнул ему в ухо:
  -Боец, трах - тибидох твою прабабушку, самымы грубым и извращенным образом! Почему шнурки на спогах не завязаны и козырек к шапке не пришит?! А ну, упор лежа принять!
  И перепуганный такой внезапной сменой вводной призывник Могила, даже не посмев обернуться и взглянуть на того, кто осмелился отдать ему такой приказ, тут же послушно бухнулся носом в пол, а я не давая ему опомниться начал счет:
  -Делай раз, делай два - не филонить, до конца отжиматься, боец, ибо только через преодоление тягот и лишений ты сможешь постичь все прелести воинской службы!
  Наставительно произнес я, и перешагнув через пыхтящего на полу увальня, подошел к своему другу Ильясу. Подняв его за ремень с пола, я в пол-голоса сказал ему на ухо:
  -Вставайте, ваше благородие, ваша девушка уже давно ушла!
  Все это время не забывая грозным голосом вести отсчет отжиманий для увальня Могилы, пыхтящего на полу в паре метров от нас. После чего, уже вдвоем с Ильясом перешагнув через отжимающегося Могилу, мы направились обмундировываться дальше, ибо морское сражение с капитаном третьего ранга отняло у Ильяса, а за компанию и у меня, минут сорок, вследствии чего мы значительно отстали в вопросе обмундирования от остальных призывников, оставшись в одних только кальсонах и почему-то выданных нам в первую очередь ремнях, с огромными звездами на выкрашенных в зеленый цвет стальных бляхах.
  Протолкавшись к заветному окошку, в котором добрые фокусники из доблестной службы тыла, превращали разноцветную и разношерстную волжскую шпану в унылое серо - зеленое армейское стадо, мы с Ильясом пристроились в самый хвост очереди, и тут же стали свидетелями увлекательнейшей сцены армейской жизни: прапор в окошке на выдаче, словно продавец дынь на Ошском базаре, отчаянно торговался со стоящим впереди нас лопоухим бритым малым, при этом как оказалось, предметомотчаянного торга - стал маленький дерматиновый хлястикс внутренней стороны пятнистого кителя, очевидно пришитый туда нерадивой швеей по какой-то оплошности.
  Однако, хитрец -прапор, вовремя сообразив, что на этой оплошности неопытной швеи можно неплохо навариться, в последний момент вырвав китель из рук парня, вдруг на полном серьезе заявилпарнишке, что китель этот - офицерского пошива, поскольку, дескать на солдатских кителях таких хлястиков нет, чем разумеется, вызвал вполне закономерное желание лопоухого призывника обладать именно таким вот "офицерским кителем". А дальше, прямо у нас на глазах и совершенно никого при этом не стесняясь, прапор, как опытный и прожженный комивояжер, принялся ездить по ушам будущему Чонкину о том, что этот хлястик будет выгодно отличать его среди прочих его сослуживцев, и несомненно станет предметом зависти всех сержантов в части.
  А уж местных девок из окрестных деревень, по соседству с этой военной частью, можно будет ловить на этот кожаный хлястик, словно диких кобылиц на аркан - просто десятками! Но, вся беда заключается в том, что командование этой части непременно пожелает узнать, откуда произошла утечка столь редкой и ценной военной формы, предназначенной для высшего офицерского и генеральского состава, и вот тут как раз, бедняга прапорщик и сгорит, аки шпирт, попавшись на сбыте ценного военного имущества!Кроме того, продолжал доказывать лопоухому парнишке интендант, китель этот сшит из специальной ткани по новейшей нано - технологии и может даже менять цвет в зависимости от местности. Плюс к этому, с хитрым прищуром добавил прапорщик: "Китель простеган специальной сверхпрочной кевларовой нитьюи его не берет ни штык, ни пуля!И все это счастье обойдется будущему Чонкину всего в пятьсот рублей, и то, потому что он сегодня какой-то подозрительно добрый, возможно на меняющуюся погоду - будь она неладна!"
  -Я же говорю тебе, балда ты деревенская - всего пара комплектов такой формы поступила на склад для сверхсекретной команды, которую набирают в земноводный спецназ Главного Разведывательного Управления Минобороны!
  С пеной у рта продолжал доказывать прапор, при этом понижая голос до заговорческого и порываясь спрятать пыльный китель под стойку выдачи, но, сраженный наповал такими убийственными аргументами, лысый и лопоухийЧонкин, уже не мог выпустить уникальный предмет из рук, и изо-всех сил торгуясь, пытался заполучить столь редкийи дорогой предмет армейского туалета, хотя бы за четыреста рублей. Наконец, под страстным напором бойца прапор сдаетсяи шустро пряча деньги в карман, в притворном отчаянии принимается качать головой, горестно и как-то по бабьи, причитая при этом:
  -Как же я теперь буду отчитываться за один офицерский,спецназовскийкомплект формы?!
  А довольный Чонкин, прижав свой "офицерский" китель к груди, уносится в дальний угол вошебойки, чтобы примерить на себя свое новое приобретение. Подойдя к заветному окошку выдачи, я вставляю в него свой фэйс, но кроме объемистого пуза прапорщика разглядеть мне там больше ничего не удается, зато оттуда, немедленно раздается его уверенный баритон:
  -Так, понятно, размер обуви сорок четвертый.
  Уверенно заявляет мне интендант, и прямо под нос мне бухается на стойку выдачи, пара кирзовых сапог сорок четвертого размера.
  -Товарищ прапорщик, у меня не сорок четвертый, а сороковой размер обуви. И потом как вы его определили, по глазам что-ли?!
  Пытаюсь справедливо возмутиться я в ответ на такое неожиданное заявление военного завхоза, но прапорщик остается абсолютно непоколебимым:
  -Вопервых, салага, я не прапорщик, а старший прапорщик!
  Он многозначительно поднимает кверху палец в своем затемненном окошке так, будто это обстоятельство должно немедленно повлиять на размер моей ноги, увеличив его с сорокового до назначенного им для меня - сорок четвертого.
  -А вовторых, я что, первый день служу что ли?! Да, я могу по глазам сказать сколько двоек в твоем аттестатео среднем образовании и на каком месяце беременности твоя подружка, которую ты оставил на гражданке, а не то там, какой-топаршивый размер твоей обуви по глазам определить! И вообще, солдат, слушай меня и впитывай свою первую армейскую мудрость, повторять ее для тебя здесь кроме меня никто не будет: большая обувь - это настоящее счастье для солдата, потому что можно по три портянки на ногу накрутить и в такую обувь засунуть, а это значит, что зимой подставки свои уже не отморозишь, понял?!
  Тут же, прямо не отходя от кассы, а точнее - от окошка выдачи армейского вещевого имущества, награждает меня первой армейской мудростью, прапорщик, на которую я только скептически качаю головой, не решаясь, однако, спорить с владыкой вошебойки дальше:
  -Ну да, тем более, чтонынче май - месяц у нас выдался на дивоснежный и люто - морозный, поэтому намотать по три портянки на ногу, для меня сейчас будет в самый раз!
  Ворчу я про себя, но у прапора со слухом оказывается - полный порядок и он тут же дает мне отповедь:
  -Отставить разговорчики, товарищ призывник! А не то я ознакомлю вас с общевоинским уставом, особенно с тем его пунктом, где сказано, что военнослужащий обязан стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы, и для закрепления пройденного материала, выдам вам валенки вместо сапог и ватные штаны, вместо положенного х/б. Получил, расписался и шагом марш обмундировываться, размер его видите ли не устраивает! Может еще скажешь, что фасон - не тот, или коллекция эта из моды уже вышла?
  Недовольный моим ироничным замечанием, ворчит старший прапорщик, и следом за кирзовыми сапогами сорок четвертого размера, вываливает передо мной на стойку выдачи, кучу пыльного, армейского скарба, а я послушнои уже без лишних слов, сгребаю все это добро со стойки и босиком шлепаю к длинной, деревянной скамье в углу вещевого склада, на которой Ильяс уже предусмотрительно занял для меня место.
  -А вот интересно, с другими частями тела у этого снабженца - так же легко дело обстоит, ну в смысле он любой размер по глазам определить может, или только размер обуви?
  Вслух рассуждает Ильяс, который слышал всю мою перепалку со старшим прапорщиком у окошка выдачи обмундирования, и проникшись моими обувными проблеммами. Не отвечая на его вопрос, я с грехом пополам мотаю портянки и вставляю свою ноги в свои новые фасонные сапоги сорок четвертого размера, однако, уже через пару шагов портянки вполне закономерно сбиваются, образовывая две жесткие кучи тряпья в носах сапог, но, зато ноги в сапогах хоть как-то фиксируются и перестают убегать вперед меня на лишних четыре размера.
  Во время своей первой срочной службы в Узбекистане, в Чирчикском учебном антитеррористическом центре специального назначения, куда я попал милостью своего несостоявшегося тестя - Калинина Виталия Николаевича, выправившего мне поддельный паспорт гражданина Республики Узбекистан, нам выдавали носки, вместо портянок и удобные матерчатые берцы американского производства, вместо сапог. А потому, за все три года своей альтернативной службы с регулярными армейскими сборами, парашютными прыжками, и даже той короткой двухнедельной войной в горах под Баткентом, я так толком и не научился мотать простые русские портянки, и не привык к старым добрым кирзовым сапогам, но Ильясу об этом, разумеется, знать не следует, ибо для него я - такой же точно дух - первогодок никогда не нюхавший воинской службы, как и он сам.
  -Человек, который это придумал... я найду тебя и повешу на этих портянках!
  Отчаянно рычит и ругается у меня за спиной Ильяс - он накрутил свои портянки так, что его ноги тут же превратились в бесформенные культи и не лезут в сапоги.
  -Ничего у тебя не выйдет, уважаемый Ильяс ибн Ирбис аль Энгельс! Со смехом отвечаю я ему.
  
  
  -Это почему же не выйдет?
  Недоверчиво переспрашивает у меня Ильяс и я старательно ему поясняю:
  -А потому не выйдет, глубокоуважаемый Ильяс ибн Ирбис, что мода на портянки в русской армии не меняется уже лет, эдак, триста! И придумал их наверняка кто-то из самодержцев рассейских, например Алексей Михайлович, царь - тишайший. А посему,грешно тебе - нехристю замахиваться на русскую царскую особу-то, а?!
  Весело подмигиваю я своему приятелю и тот принимается озадаченно скрести у себя в затылке:
  - А при чем тут русский царь-то?
  Совершенно искренне удивляется Ильяс и мне приходиться объяснять моему новому другу, что в дореволюционной России государи-императоры, а также императрицы, не гнушались самолично заниматься моделированием военной формы для своей гвардии, не то что в нынешние времена, когда этим благородным царским делом занимаются всякие новомодные кутюрье, причем иногда - сомнительной половой ориентации!
  -А теперь представь себе, мой брат по славному и непобедимому русскому оружию, Ильяс ибн Ирбис - как было бы круто, если бы мы носили форму, разработанную лично Президентом Российской Федерации, а?!
  Я плотно зажмурился и моя богатая фантазия нарисовала перед моим мысленным взором следующую фантастическую картину:
  "...на Москву опускается короткая майская ночь и куранты на Спасской Башне неторопливо и величественно отбивают полночь. Александровский сад погружен в таинственную тишину, напоенную запахом цветущей сирени, у тщательно подстриженных кустов которой, ветер не качнет ни единой веточки! Громада Спасской башни тонет во мраке весенней ночи, словно пирамида Хеопса во тьме веков, и только одинокое окно Кремля, призывно льет мягкий желтый свет на серую брусчатку Красной Площади. А там, за толстенными стенами, помнящими еще бессонные ночи Иоана Васильевича Грозного, до кровавого исступления бьющего о пол земные поклоны по очередному боярину, забавы ради посаженного им же на кол, или ночные бдения родственника всех советских народов, по политической линии - товарища Иосифа Виссарионовича Сталина, за этимитолстенными стенами, пропитанными историей и куриными яйцами (ей - ей не вру! Когда-то давно вычитал в одной умной книжке, что при строительстве Московского Кремля зодчие, строители то - бишь, добавляли в строительный раствор белки куриных яиц), в кабинете с неизвестной мне геометрией (вот в штатах, точно известно, что кабинет президента - овальный). Так вот, в этой самой светёлочке сидит, шутка сказать - сам Гарант Конституции Рассейской!
  И не просто сидит, а терзаемый неописуемыми муками творчества, и поминутно поминая всуе отца и сына Бушей, а также их боевую соратницупо госдепу - Лизу Райт, с очень неблагозвучной для русского уха, приставкой к имени, вырисовывает на эскизе солдатских кальсон, гульфик! При этом,еще и попутно решая важную стратегическую оборонную задачу: на какую сторону в нем разместить солдатское хозяйство? Ведь, как ни крути, а оно - хозяйство это, является стратегическим орудием для воспроизводства нации, а стало быть и средством для преодоления глубочайшего демографического кризиса, в который нашу многострадальную страну вогнали кариес, вкупе с коррупцией и критическими днями!"
  Заканчиваю я свою фантастическую зарисовку на политическую тему бессонных кремлевских ночей, эдакой философской увертюрой, и вопросительно поглядывая на своего единственного благодарного слушателя в лице Ильяса, в ожидании заслуженных мною оваций.
  -Ну, ты и наплел здесь: Кремль, Президент, секретутка американского госдепа Кондолиза Райт!
  Со смехом хлопает меня по плечу Ильяс, вместо оваций. Он стоит напротив меня, переливаясь своим новеньким, ярко - зеленым камуфляжем, словно ящерица только что сменившая кожу, и теперь его восточное происхождение выдают только лишь узкие глаза, хищно поблескивающие под козырьком кепки, да по - кавалерийски кривые ноги, которые не может скрыть даже широкий покрой армейских брюк.
  -С американским госдепом и воспроизводством российской нации - все вроде бы ясно, а ты вот лучше мне скажи, где и чем бы нам с тобой подкрепиться, чтобы наши средствавоспроизводства нации сохранили свою функциональность?!
  Добавляет он, и я совершенно отчетливо чувствую в своем желудке сосущие позывы.
  -А у тебя разве нет ничего, чтобы на зуб положить?
  С надеждой спрашиваю я у Ильяса.
  -Да я бы сейчас с удовольствием положилне только на зуб, но и на все это заведение разом! Но вот только боюсь, то что я готов положить - будет не съедобно для нас с тобой, а свою корзинку со снедью, лобстерами там, фуагра, бутылкой Шабли и прочей чепухой я, к сожалению, забыл в своем фамильном имении, на рояле Бекштейн - вот такая незадача вышла, граф!
  Подражая моему возвышенному старорежимному слогу, отвечает Ильяс, и мои робкие надежды полакомиться домашним мясом по - казахски, тут же погибают в страшных судорогах (не иначе как от свинного гриппа).
  -Ну что же, пойдем тогда пообщаемся с народными массами, как говорится: "С простыми сельскими парнями, которые у нас на каждом шагу!" может быть и удасться разжиться чем нибудь съедобным для поддержания функции воспроизводства нации.
  Предложил я своему новому другу, и поскольку после своей упаковки в пятнисто-зеленое обмундирование, мы с Ильясом стали решительно никому не нужны, то мы с ним наугад побрели по гулким, полутемным коридорам областного сборного пункта, в воздухе которого, почти осязаемо, носилась тревога, вперемешку с вонью нестиранных носков и портянок.
  Миновав несколько бетонных кишок, сдавленных со всех сторон выкрашенными в унылый серо-зеленый цвет стенами, мы, наконец, добрались до актового зала, плотно заставленного старыми ученическими партами. Здесь было людно и шумно от одетых в такую же как и на нас, пятнистую зеленую форму, лысых парней и мы с Ильясом сразу же органично вписались в эту людскую массу, спаянную общими проблемами и заботами армейской жизни. А они оказались довольно себе примитивными и компактно уместились в два простых желания: поесть и откосить от неожиданных работ, которые так же неожиданно и спонтанно возникали в похмельных головах, забредающих в этот стихийный зал ожидания, время от времени, офицеров и прапорщиков.
  Причем, как мы вскорости с Ильясом выяснили, первое желание систематически превалировало над вторым, ичастота смены этих желаний всецело зависела от степени наполнения солдатских желудков. Однако, в данный момент, нашими с Ильясом умами, всецело завладел инстинкт потребности в хлебе насущном, а это заставляло нас шевелить мозгами, преимущественно только в этом направлении.
  Я огляделся, в этот момент сам себе напоминая Кутузова, одним глазом озирающего с Филёвских высот позиции неприятеля, правда глаза у меня все же было два, что выгодно отличало меня от прославленного князя - победителя не менее прославленного императора Наполеона. Однако, стоило мне ошибиться с выбором объекта атаки, и я рисковал уподобиться ему, по крайней мере, до первой звезды.
  -Итак, ваше превосходительство, как видите, перед нами неприятельский продовольственный обоз.
  Подмигнул я своему новому другу, продолжая развивать продовольственную тему.
  - И наша задача состоит в том, чтобы отбить его у противника. Вопрос лишь в том, какими при этом воспользоваться средствами: лихой ли кавалерийской атакой, или скрытным партизанским рейдом?
  Я глянул на Ильяса, ожидая его реакции на свое предложение, и эта реакция не замедлила себя долго ждать:
  -Лично я бы прибег к банальной экспроприации, в лучших традициях большевиков! Я, к примеру, знаю десять сравнительно честных способов отъема еды.
  Сглотнув слюну, ответил мне Ильяс, и при взгляде на своего друга, мне стало нехорошо, поскольку его его узкие монгольские глаза горели голодным огнем, и он сейчас был живым олицетворением картины Батый под стенами стольного Киев-Града.
  -Ну что же, ваше превосходительство! Готов выслушать вашу диспозицию относительно предстоящей операции по захвату вражеского обоза.
  Подбодрил я своего товарища по несчастью.
  -Легко, моншер!
  Тут же озвался Ильяс, чем несколько покоробил мои гражданские чувства:
  - Впредь, граф, если вам приспичит перейти на язык великого отца и сына Дюма, а также их Парижской Богоматери, то я предпочел бы зваться нейтрально - "ситуаен", что по французски означает гражданин, причем, желательно в этом обращении благополучно опустить перечисление всех моих титулов и регалий! Впрочем, извольте продолжать дальше.
  -Ну, так вот, мой брат по оружию, обрати внимание на тот факт, что часть этих особей,
  С этими словами, Ильяс широким жестом обвел пеструю толпу, собравшуюся в актовом зале и продолжил изложение своего стратегического замысла:
  - Имеет характерный зеленый окрас шкур, тогда как некоторые из них еще не облиняли на лето, а следовательно, что?
  Вопросительно поднял он свой указательный палец к потолку и сам тут же ответил на свой вопрос:
  -А, следовательно они, то есть эти пока еще не облинявшиеособи, совсем недавно попали в естественную среду обитания, в наши, так сказать дикие армейские джунгли!
  Я вгляделся в разношерстную толпу, в которой по крылатому выражению поэта "...смешались в кучу кони, люди", и действительно - заметил ее резкий диссонанс: так, здесь рядом с чьей-то абсолютно лысой башкой, соседствовали буйные русые кудри, а новенький и еще не обмятый армейский китель, пачкался о чью-то мятую и засаленную гражданскую футболку. И ничего удивительного в этом не было, ибо все, кого уже определили в какую либо команду (так сказать купили, как меня с Ильясом) и кто ждал отправки в свою воинскую часть со дня на день - были уже полностью обмундированы, а вот те, чья армейская судьба еще не обрела своих четких очертаний в виде номера будущей воинской части, ходили, словно колхозные пугала, в старом и грязном гражданском тряпье, в котором их привезли на сборный пункт.
  -Ценное умозаключение, коллега!
  Согласился я со своим другом и тут же спросил у него:
  -Ну, и что же из этого следует?
  -Как это что, как что?!
  Ильяс от волнения даже вытаращил глаза и стал похож на китайца, страдающего запором.
  -Меня в первый же день по приезду сюда два каких-то упыря знаешь как лихо развели? Ну, просто, как последнего лоха! Подошли и говорят, что как только тебя в воинскую команду определят и выдадут форму, так тут же сержанты из этой команды отберут весь твой домашний харч и сожрут его сами, а потому, если не хочешь давиться военкоматовской перловкой, съедай все сейчас. Ну я и рад стараться - уминать домашние пирожки, а так как сам все не осилил, то с этими двумя и поделился по доброте душевной, все-равно думал, что сержанты отберут!
  -Ах, вот как!? Так значит харч все - таки был? А кто мне только что заливал, что лобстеры, блин, на рояле забыл? Злокачественно ты поступаешь с другом, уважаемый Ильяс ибн Ирбис!
  С укором покачал я головой, заметив неподдельное смущение в глазах Ильяса.
  -Расскажи я тебе об этом сразу, ты бы подумал еще, что связался с каким-то лошарой!
  Смущенно сознался мне Ильяс, выдавая свои сокровенные мысли.
  - Ну, тогда бы и я тебе рассказал о том, что мой тормозок с едой банально сперли едва только я переступил порог сборного пункта, и мы были бы с тобой на равных в плане "лоховатости".
  С усмешкой ответил я, подмигнув Ильясу и совершенно успокоив его.
  -Ну вот видишь, значит получается, что мы с тобой собираемя действовать по классической большевистской формуле: "экспроприации экспроприаторов"!
  Радостно улыбнулся мне Ильяс, оценив откровенность моего признания.
  -Иначе говоря, уважаемый Ильяс ибн Ирбис, ты предлагаешь мне обуть еще не одетых?
  Рассмеялся я, оценив стратегический план моего друга.
  -Ну да! Пойдем сейчас и обрушим их продовольственную пирамиду, заодно исключив парочку лохов из здешней пищевой цепочки.
  Прищурил свои и без того узкие глаза Ильяс, впившись взглядом голодного хищника в дальний угол зала. Я тоже глянул в ту сторону, куда метал свои алчные взгляды мой боевой друг и обнаружил там четверых, скучающих за столом парней. Все четверо были одеты по-гражданке и любовно обнимались с объмистыми пакетами и сумками, один вид которых вызывал в наших с Ильясом желудках, голодные спазмы.
  -Начинаю я, ибо вид у меня, пардон, более представительный! А ты сам подбирай момент, когда включиться в мою игру, и не давай им, сукиным детям, опомниться: крой их личными примерами, ведь они их все-равно не проверят! Как говорил Остап Бендер: побольше цинизма - людям это нравится!
  На ходу шепнул я последние инструкции Ильясу, уже настраиваясь на роль экспроприатора.
  -Слушаюсь, ваше благородь!
  Буркнул мне в ответ Ильяс, пристраиваясь мне в затылок. Приняв скучающе - равнодушный вид бывалых солдат - окопников и старательно отводя взгляд, чтобы не было заметно голодного блеска в наших глазах, мы с Ильясом, морской походкой в развалку, подошли к намечающимся жертвам экспроприации.
  -А-ну, анализы, в темпе расчистили для двух ветеранов посадочную площадку!
  Зычно скомандовал я, заставив кемаривших за столом пацанов вскочить, как ошпаренных, а крайний от нас паренек, без лишних вопросов сдвинул свой мосластый зад, освободив для нас краешек скамейки, и тут же Ильяс, с присказкой "ну и штормит сегодня!" ухватился за этот край скамейки и рывком подняв ее над полом, сгрузил обоих сидевших на ней парней, на пол.Оба будущих воина, шлепнувшись на пол и не выказав при этом ни малейшего возмущения, шустро вскочили на ноги и обежав стол вокруг, тут же примостили свои зады на второй скамейке, усердно кряхтя и пихаясь при этом своими пятыми точками с коренными ее обитателями.
  "Итак, начало было положено!" Про себя отметил я, приготовившись разыграть второй акт интермедии под названием "самое слабое звено". Руководствуясь своими принципами искусственного отбора "слабых звеньев", коих у меня насчитывалось целых два и первый из этих принципов гласил, что намечающаяся жертва не должна быть особенно обременена интеллектом, причем, желательно, чтобы этот благоприятный фактор был написан заглавными буквами на ее, жертвы то есть, лице. Второй же принцип предполагал выбор в качестве жертвы доминирующей особи, которую бы послушалось остальное стадо, ибо назвать это разношерстное сборище сплоченным воинским коллективом - просто не поворачивался язык!
  Под оба этих моих критерия отбора, очень удачно подходила сидящая напротив меня, в центре, особь и это уже потом, в процессе естесственной армейской эволюции, на смену рафинированному дарвиновскому термину "особь", придет простое, рабоче - крестьянское определение этого подвида млекопитающих - "тело", которому, впоследствии, суждено эволюционировать сначало до "духа", ну а после пройти славный эволюционный путь до самого "дембеля". Однако, не будем опережать сей процесс, ведь всему назначенно свое время, а вместо этого сосредоточимся пока на делах насущных, которые занимали нас с Ильясом гораздо более всех остальных дел, ибо наши с ним желудки настоятельно требовали пищи.
  -Ну что, братва, скучаете?! Небось у вас уже "шакалы" побывали и оставили вас без единой капли бухла и крошки жратвы?
  Подмигнул я выбранному мной объекту экспроприации, пока Ильяс, пользуясь благоприятным моментом,окучивал его соседа, применяя при этом на нем добрую, обезоруживающую улыбку монгольского завоевателя и ненормативную русскую лексику, отчего парень весь пошел малиновыми пятнами.
  -Какие - такие "шакалы"?
  Заинтересовался мой "объект", среагировав на мое, отдающее кастовой значимостью и успокаивающее бдительность обращение "братва".
  -Ну, как какие! Вы что, пацаны, с луны что ли свалились?!
  Искренне удивился я его вопросу.
  -Вы что, еще ни в какую команду не зачислены?
  Округлил глаза Ильяс, присоединяясь к нашему диалогу и старательно подыгрывая мне.
  -Ну почему не зачислены - зачислены, в шестидесятую "бе"!
  Гордо отрапортовал мне мой подопечный, причем я нисколько не удивился, услышав вместе с номером команды литер "б", ибо в наличии именно этого литера "бе" у своего подопечного, я нисколько не сомневался, побирая себе объект для экса, как раз из таких вот - ограниченно годных инвалидов умственного труда. Все дело было в том, что литер "б" в личном деле, обозначал категорию годности призывника и начинаясь с неограниченно - годной категории "а", заканчивался на полностью негодной "г", что вобщем-то было очень символично и говорило само за себя. Таким образом в категорию, обозначенную литером "б", сливали ограниченно - годных призывников, так сказать второй сорт, но вместе с тем, никто из носивших на себе это позорное тавро, даже и не думал огорчаться, подтерждая тем самым народную мудрость о том, что только в России ограниченный человек имеет неограниченные возможности, как впрочем, не думал огорчаться этому обстоятельству и мой подопечный. Вместо этого принявшийся дотошно выпытывать у меня, чем для него чревато зачисление именно в эту команду, а не в какую то иную.
  -А че с нашей командой не так?
  Спросил он у меня, все еще внешне храбрясь, но уже предчувствуя какую нибудь пакость со стороны своей армейской судьбы - злодейки.
  -Да все с вашей командой так, не бзди ты так, братело! Шестидесятая команда обозначает, что служить вы будете за шестидесятой параллелью, где нибудь на мысе Дежнева, или на земле Санникова, а буковка "бе" обозначает, что оружие вам-не положено, да и ни к чему оно вам там, на северном полюсе-то, там же одни только пингвины, а они на человека не нападают!
  С радостной улыбкой успокоил я свой объект.
  -А шакалы тут, при чем?
  Мгновенно изменившись в лице, неуверенным голосом спросил у меня мой объект за всех четверых своих товарищей по команде.
  -А шакалы, браток - это офицеры, которые служат здесь, на сборном пункте, и вот как-раз они и должны были все это до вас довести, а заодно объяснить: где получать форму, ну и...отобрать все домашние харчи, разумеется!
  Подключился к моему спектаклю, Ильяс.
  -Как это - отобрать домашние харчи? Почему отобрать? На каком основании?!
  Разом загалдели все четверо парней, вскочив со своих скамеек.
  -Что значит на каком основании?!
  Искренне удивился я и пояснил им:
  -Конечно же на основании Устава Вооруженных Сил Российской Федерации! В армии все делается на основании этого устава, понятно?!
  -А при чем тут устав Вооруженных Сил и наши домашние харчи?
  Не сдавался мой подопечный, у которого в руках был самый увесистый пакет с едой, и торчащими из него в разные стороны палками копченой колбасы.
  -А при том, что в уставе Вооруженных Сил русским по белому написано, что военнослужащий обязан бережно относится к вверенному ему военному имуществу, а ну как у тебя от протухших домашних харчей понос случится? И все- обос...ал новую форму, выданную тебе на целый год вперед, то есть намеренно испортил вверенное тебе военное имущество, а это уже, землячок, статья 122-я пункт "бе": "Умышленная порча государственного имущества", и карается она сроком до двух лет лишения свободы!
  Любезно разъяснил моему подопечному Ильяс, при этом сделав пальцами выразительный жест, сложив их в виде решетки, сквозь которую голодным хищным блеском,выразительно сверкнули его восточные глаза.
  -...а когда у нас харчи отобрать должны?
  Неуверенным голосом протянул один из парней, притихшей четверки.
  -Да вот как только форму вам новую выдадут, так сразу домашний харч и отберут, прямо в вошебойке, или по научному - на вещевом складе, а вас самих, за это - поставят на полное армейское довольствие.
  Ответил я ему, подробно описав интересующемуся призывнику весь процесс принятия призывника на армейское довольствие. И тут уже не выдержал мой подопечный:
  -А как тут кормят-то?
  -Да не переживайте, пацаны, кормят здесь нормально: утром - пшеная кашка на водичке и без хлебушка, а вечерком - по одной вареной свекле на двоих. Ах да, забыл совсем, еще бывает из офицерской столовой вареный лук приносят - ну тот, что из борща выловят, так что с голоду -точно не помрете!
  Подмигнул я своему подопечному одним глазом, не в силах отвести второй от его пакета с едой из которого так аппетитно торчат дубинки копченой колбасы.
  -Вот же бля, попали мы с вами, пацаны !
  Шумно, словно тюлень, выдохнул мой подопечный, активно превращаясь в "самое слабое звено" этой пищевой цепочки, и мне теперь осталось провести лишь последний легкий толчок для того, чтобы запустить весь наш стройный план в действие, при этом рычаг для этого волшебного толчка, словно по щучьему велению незамедлительно является мне, материализовавшись в образе маленького и пухлого прапорщика с огненно - рыжими усами. При этом прапор, дико вытаращив глаза, орет на нашу деморализованную пищевую цепочку так, что у нас с Ильясом начинает звенеть в ушах:
  -Товарищ призывник, твою мать! Ты какого х... здесь, аж вчетвером прохлаждаешься, когда вся команда уже получила вещевое довольствие, а мы там бегаем один на один сам с собой и ищем: а где же это, позвольте вас спросить, наш призывник, в количестве целых четырех штук ходит? А он здесь, значит, расселся, весь вчетвером, и в ус себе не дует! А ну-ка, каждый поочереди - встал и всем дуэтом марш на вещевой склад получать новое обмундирование, сапоги и прочее пищевое довольствие!
  Признаюсь честно, от такого монолога охренели не только четверо пацанов из шестидесятой команды, к которым это воззвание и относилось, но и мы с Ильясом, тщетно пытаясь перевести его речь на нормальный русский язык и понять из слов прапорщика: во скольких экземплярах он посчитал себя, и почему четверку пацанов он называет дуэтом - возможно прапорщик не знает, что четверо исполнителей составляют не дуэт, а квартет, а может быть как раз и знает, просто двое из этой четверки призывников приписанны совсем к другой команде?
  Правда этих целых четыре штуки призывников, были сейчас обеспокоены вовсе не дикими лексическими выкрутасами рыжеусого прапорщика, а перспективой расстаться со своими сумками и пакетами, под завязку набитыми домашней снедью, и потому "вставать поочереди и маршировать всем своим дуэтом на вещевой склад за новыми сапогами и прочими съестными припасами" совсем не торопились.
  -Ну вот, видал, друг Илюха, еще четверых лохов сейчас "обезжирят" на благо Родины.
  Вздохнув обратился ко мне Ильяс, успев незаметно подмигнуть и давая мне тем - самым сигнал подыграть ему, что я немедленно и сделал:
  -А вы чего сидите - команды не слышали, что ли?! Вам же приказали: шагом марш на вещевой склад получать казенное и сдавать домашнее, им там как раз вашей колбасы на закусь не хватает!
  Подыгрывая Ильясу, напустился я на убитую горем четверку.
  -Вот же б...дь пиз...ц какой-то! Да еб...сь вы все конем, суки тыловые!
  Прорвало, наконец, моего подопечного, на глазах которого, аж выступили слезы от обиды. Впрочем, в глазах остальных тоже метались вполне различимые страх и отчаяние.
  -А че мне теперь делать-то: мне же вся родня хавку собирала на проводы, и все теперь этим сукам потным отдать?
  Выматерившись как следует, на этот раз более конкретно сформулировал свою мысль он.
  -Ну зачем же отдавать им такое богатство на халяву! Предлагаю поступить так: вы перекладываете в наши вещмешки свой харч, у нас там один хрен- только уставщина, и мы идем вместе с вами и там ждем вас на выходе из вещевого склада, ну, а там как только вас обмундируют в новую форму - тут же получите все назад в полной целости и сохранности, а то нас достало уже смотреть как эти военкоматовские шакалы реальных пацанов разводят!
  Выступил со спасительным предложением я, с удовольствием отметив как в глазах всей четверки при этом вспыхнула надежда. "Нет, ей Богу, с вас бы сейчас картину писать под названием: "Вера в светлое будущее", про себя усмехнулся я, решительно поднимаясь из-за стола и протягивая руку к пакету с едой.
  -Слушайте, пацаны!
  Это уже вступает в разговор мой друг Ильяс:
  -Бывает и так, что из вещевого склада выводят через черный ход, прямо к автобусу, идущему на вокзал, и тогда - прощай половая жизнь!
  Он закатываетсвои узкие монгольские глаза, изображая насколько плачевным может быть в их случае финал, и тут же добавляет:
  -Так что вы парни, того - налетай на закусь по дороге на склад, не стесняйтесь!
  Именно в этот момент я оценил глубину души своего нового друга, ведь он отлично понимал, что предложенный мной вариант экспроприации, предполагает полную конфискацию съестных запасов у этих бедолаг, а так, Ильяс давал им возможность насладиться домашней снедью, хотя бы на бегу до вещевого склада. И меня неприятно поразила эта неожиданная мысль: "Неужели я настолько черств и циничен, что смогу вот так, запросто отнять последний кусок у пацана, который младше меня лет на восемь?!" Понятно, что в свое оправдание я мог бы привести множество контраргументов, типа "Не я такой - жизнь такая", или классическое Плавтиевское: "homohominilupusest" человек - человеку волк! Либо, уж и вовсе банальное: "В большой семье "жевалом"не щелкают", и все же факт оставался фактом: я без зазрения совести собирался отнять у этих сопливых пацанов всю их еду! А потому я был несказанно рад выдумке Ильяса и поддержал выдумку друга со всем пылом своей очерствевшей души:
  -Да, пацаны, мой друг конкретное дело говорит - бывает и так: вот вчера, к примеру, забирали отсюда команду десантников в Рязанскую дивизию ВДВ, так одному чуваку даже поср...ть не дали - так не сра...ши и увезли Родину защищать! Пообещали, правда, что дадут ему возможность облегчится по дороге до воинской части, пока будет лететь с высоты трех километров и в свободном падении изучать матчастьсвоегопарашюта, их ведь, бедолаг, так сразу с парашютами и забрали, погрузили в самолет и над Рязанью, говорят, всех повыбрасывали с высоты какраз тех - самых трех километров. Так что вы, парни, действительно - рубаните на последок-то!
  То что происходило с нашими подопечными дальше, хорошо бы показывать по каналу AnimalPlanet, в рубрике "Голодные игры акул", ибо пацаны на ходу рвали съестные припасы из своих пакетов и котомок, с таким остервенением, что от этих пакетов мгновенно остались одни лохмотья, а количество положенных в пакеты вареных яиц уменьшалось не по минутам, а буквально - по шагам! Где-то через полгода, в темном углу казарменной "располаги", прячась от озверевших от голода дедов, эти четверо еще с благодарностью вспомнят нас за то пиршество желудка, которое мы устроили им на Саратовском сборном пункте Елшанка, но, тогда ими уже будет владеть сосвсем другая реальность, существующая в совершенно иных измерениях и координатных системах. До них, наконец, дойдет весь смысл древней армейской мудрости - исчислять время продуктами, и эти четверо несчастных салабонов будут, словно мантру твердить строки неизвестного им армейского поэта, ведя свой унылый подсчет вяло текущим серым армейским будням:
  Масло съел - и день прошел
  Съел яйцо - и нет недели!
  Что б еще такого съесть,
  Чтоб два года пролетели?
  
  Перед самыми дверями вещевого склада, старший этой прожорливой команды, по собачьи заглядывая нам с Ильясом в глаза и торопливо дожевывая колбасу, произносит:
  -Ну че, пацаны, мы пошли, а вы уж тут, того - посторожите харч до нашего возвращения, ну а мы как вернемся-так с вами им по братски и поделимся?!
  Не в силах говорить от подкатившей к горлу голодной слюны, мы с Ильясом только утвердительно киваем головами, и втолкнув четверку торопливо дожевывающих пацанов в темное чрево вещевого склада, бегом устремляемся назад по полутемным коридорам сборного пункта, и сдерживая при этом себя из последних сил, долго и придирчиво выбираем для себя место поукромнее, и, наконец, найдя такое место в дальнем и совершенно темном аппендиксе тупикового коридора, раскладываем там добытое нами съестное богатство прямо на подоконнике. При этом, пока мой новый друг Ильяс "сервирует стол", раскладывая на извлеченном из одного пакета чистом полотенце, добытую нами снедь, я будучи не в силах смотреть на все это - отворачиваюсь от негои начинаю нервно прохаживаться по коридору, в паре метров от подоконника, то и дело сглатывая голодную слюну.
  -Ну что, граф, прошу к столу!
  Наконец радостно и немного пафосно восклицает Ильяс, широким жестом приглашая меня к подоконнику и добавляя при этом:
  -Отобедаем, чем Бог послал.
  Дважды приглашать меня не пришлось и через десять минут, будучи уже в самом конце процесса поедания пищи и слегка отупев от сытой истомы, я в уме пытаюсь подсчитать количество съеденного нами за эти десять минут, при этом полученная цифра впечатляет меня и с трудом умещается в моей голове, что не мешает каким-то совершенно невообразимым образом всему съеденномууместиться в наших желудках. А съесть за эти десять минут мы умудряемся, ни много ни мало: двенадцать вареных яиц, две целых вареных курицы, плюс запчасти от уже разобранной до нас четверкой парней, третьей и совершенно неподдающееся подсчтету количество пирожков с различными начинками, а также - большой кусок сала домашней засолки.
  Останавливаемся мы с Ильясом только тогда, когда отхлебнув по разу прямо из горлышка вакуумной упаковки с томатным соком, неожиданно обнаружив там вместо сока - чистейший деревенский первач, лишь слегка подкрашенный томатом. Искренне восхитившись находчивостью местной голытьбы, я еще раз и уже аккуратнее прикладываюсь к горлышку пакета с псевдо - соком, и едва отдышавшись от крепкой деревенской сивухи, снова удивленно таращу глаза, на этот раз уже от увиденного: мой новый друг Ильяс,предварительно сделав изрядный глоток первача, лихо закусывает его шматом соленого сала!
  -Ну ты даешь, амиго! А как же Аллах и все - такое, или его взор просто брезгует проникать под кров этого недостойного заведения, шайтан бы его побрал?!
  Искренне восхищаюсь я подобным глумлением над догматами Ислама, а Ильяс, спокойно дожевав сало, с невозмутимым видом изрекает:
  -А мне мулла этот грех - заранее отпустил!
  -Как это?
  Не понял я, впервые слыша о чем-то подобном и мой новый друг старательно мне разъясяет:
  -А вот так, в Коране в одной из его Сур сказано, что мусульманин, находящийся в военном походе, во время священной войны -Джихад, освобождается от некоторых запретов, наложенных на него в мирной жизни, но это происходит только в том случае, если мулла согласится взять его грех на себя и замолить его потом перед Аллахом!
  Назидательно поднимает указательный палец кверху Ильяс.
  -Ну и как, согласился он в твоем случае?
  Выдыхаю я, на одном дыхании выслушав от него эту теологическую справку.
  -Конечно согласился, я же ему целого барана привел!
  Гордо ответил мне Ильяс, довольно ухмыляясь своей находчивости.
  -Надо же, век живи - век учись! А я до сих пор считал для вас - мусульман, все послабления "режима" заключаются только в возможности трескать от пуза по ночам, во время вашего поста Рамадан.
  Хмыкнул я, еще раз прикладываясь к горлышку пакета "с секретом".
  -Что-то наших горе - вояк не видать.
  С прищуром оглядев темный аппендикс коридора, печально вздыхает Ильяс.
  -А может их действительно забрали прямо из вошебойки?
  Предполагаю я певое, что приходит мне на ум.
  -Ну да, вместе с выданными парашютами!
  Криво ухмыляется мне в ответ Ильяс, вспоминая выдуманную мною для устрашения байку.
  -А если их шестидесятая команда, набирается в подводный флот?
  Устало зевнув, спрашиваю я у него, предоставляя своему другу возможность вслед за мной схохмить на эту тему.
  -Ну тогда значит отправили их всех прямо с аквалангами и в ластах.
  Бодро отвечает мне Ильяс, с любопытством оглядываясь по сторонам.
  От выпитого самогона мне сделалось тепло, легко и приятно на душе и жизнь,отныне, воспринималась исключительно в верном аспекте и мажорных тонах, войдя в правильное и размеренное русло, до того спокойное и правильное, что меня уже даже перестал смущать царивший здесь всеобщий бардак, а также ввергать в постоянное уныние вид облупленных и местами покрытые плесенью, серых стен.
  -Сейчас бы еще соснуть где нибудь пару часиков.
  Широко зевнув, сладко потянулся я и продолжил:
  -И можно считать, что исполнение моего гражданского долга, началось для меня так же приятно, как и исполнение долга супружеского!
  Но моего нового друга - достойного потомка ордынских ханов, в свое время устроивших грандиозную пьянку на костях русских князей, проморгавших вторжения их войска и разбитых в битве на реке Калка, теперь, похоже потянуло на подвиги:
  - Ну что, ваше благородие: предлагаю выдвинуться пешим порядком, для рекогносцировки местности.
  Бодрым тоном, предложил мне Ильяс, продолжая пристально всматриваться в полутемный коридор областного военкомата.
  -Ага, и во время этой рекогносцировки нарваться на раскулаченных нами "обозников".
  Лениво ответил ему я, пытаясь примоститься на расстеленном прямо на полу бушлате, который я отстегнул от своего вещмешка и посетовав при этом:
  -Эх, маловата кольчужка!
  Сокрушенно вздохнул я, наконец, умастив на бушлате свое бренное тело, лишь наполовину.
  -Ну, а если и нарвемся на них - то дадим им бой и глядишь - еще что нибудь у них "откулачим"!
  Не сдавался Ильяс, возражая против моих доводов об опасности этого похода.
  -Да нечего у них уже ничего "откулачивать"!
  Зевнул я в ответ, и пояснил другу свой скепсис:
  -Ровно полчаса назад, вся наша героическая "обозная" команда была переведена на полное государственное довольствие, а ты, помнится мне - сам говорил о том, что покушение на государственное имущество карается какой-то там статьей Уголовного Кодекса Российской Федерации!
  -Ну и хрен с ним тогда - с этим государственным барахлом!
  Решительно рубанул воздух ладонью Ильяс и добавил:
  -Пошли тогда просто так по военкомату пошляемся, а то еще геморрой себе здесь насидим!
  Замечание было верным, ибо последние полчаса мы, сытые и полупьяные, совершенно разомлев, сидели в дальнем углу темного коридора, подложив под свои филейные части бушлаты и вещевые мешки, набитые нехитрым армейским скарбом.
  -Ладно - уговорил, рекогносцировка - так рекогносцировка.
  Вздохнул я, поднимаясь на ноги и подбирая с пола свой бушлат.
  Подобрав свои вещевые мешки и пристегнув к ним скатки бушлатов, мы неспеша двинулись по темному коридору, в конце которого в духе жанра, мерцал неясный зеленоватый свет. Двигаясь на этот свет, который сулил мне новую, и доселе не изведанную жизнь, я и подвел итог своим первым армейским впечатлениям, совершенно не считая сейчас ту странную череду месячных сборов с разгульными студенческими сессиями, которые у меня были в Узбекистане - настоящей армейской службой.
  "Нет, поистине армия - это не просто другая, скрытая от нас до поры форма жизни, это, если угодно - застрявший во всех измерениях, сразу, мирок, живущий по своим собственным обособленным законам, а порой и вовсе - без таковых. А заодно с законами, этот странный мирок анархически игнорирует всяческие нормы поведения, вместе с правилами приличия и прочей шелухой, которой обычно стыдливопокрыто голое природное естество нашего мира, и потому всякий, попавший в этот мирок впервые, из другого, вдоль и поперек исхоженного и привычного для него мира, в первые мгновения предсказуемо теряет почву под ногами, поскольку эта почва в том, прежнем мире, была составлена из всевозможных "можно - нельзя" и "хорошо - плохо", и обильно удобрена с ранних лет воспитанием, обучением и наставлением на путь истинный.
  И эта мгновенная метаморфоза, привычного для нас окружающего мира, в новый мир - "мир цвета хаки", на каждого действует по разному, лично у меня, первые часы адаптации в нем оставили стойкие ощущения персонального участия в русской народной сказке, причем, сразу во всех ее сюжетах и с практически не изменившимися персонажами. Так, вместо удалых и румяных купцов Калашниковых, здесь на каждом шагу попадались толстые и веселые прапорщики с сальными и красными, как вареная свекла, щеками.Они что-то непрерывно жевали, при этом передвигаясь по коридорам с такой бешенной скоростью, которая реально угрожающей здоровью окружающих!
  Вместо страшных и косматых ведьм, из добрых молодцев во всю сосали кровь пожилые толстые врачихи, в мятых и давно не стиранных халатах, а русалки в откровенных мини - юбках, сидели вовсе не на ветвях, а на расшатанных стульях, в кабинетах с огромными картотеками, и добрых молодцев в свои ласковые и тихие омуты заманить не пытались, поскольку, во первых от добрых молодцев за версту разило перегаром и запахом нестиранных носков, а во вторых, кроме обещаний жениться через два года, взять с этих добрых молодцев больше было нечего, тогда, как салон нижнего белья "Дикая орхидея" через дорогу, настойчиво манил к себе такие нестойкие перед искушением,русалочьи души.
  А потому русалки, тяжко посетовав на свою горькую русалочью долю, заманивали в свои омуты толстопузых купцов - прапорщиков, да дядек - черноморов с погонами кавторангов и майоров, и тогда купцы - прапорщики от радости начинали сорить шальными деньгами, добытыми способами, четко описанными в некоторых статьях Уголовного Кодекса, а степенные дядьки - черноморы, вздохнув, распечатывали свои заначки, припрятанные на этот случай от своих сварливых жен - ведьм, которые, зачастую, какраз и сосали кровь у добрых молодцев по врачебным кабинетам.
  Но, вместе с этим, несмотря на всю внешнюю несуразность и неприглядность этого мира цвета хаки, именно здесь наиболее отчетливо чувствовалось начало того могучего корневища, которое уходило во тьму веков и составляло основу непобедимого духа русского солдата. И пускай этот дух, порой, проявлялся в самых гротескных и нелепых формах, но даже они не могли ни скрыть, ни даже нивелировать всю духовную мощь русского солдата! Ну, в какой еще армии мира, вы могли бы увидеть такую картину и услышать подобный диалог, приблизительно следующего содержания:
  - Призывник, а ну-ка руки уберите от... ой, Тамара, да у него же...стоит! Неси скорее мокрое полотенце!
  Необъятная врачиха с порослью редких седых усов под носом, приспустив очки на кончик носа удивленно рассматривает мнущегося перед ней тощего, лопоухого, совершенно голого и вдобавок красного от стыда призывника, у которого инстинкт продолжения рода сработал очень не вовремя - прямо посреди врачебного кабинета, сподвигнув его мужское достоинство, налиться грозной мужской силой и жизнеутверждающе устремиться кверху! И прибежавшая на зов врачихи с мокрой тряпкой, молоденькая медсестричка, смущенно улыбаясь и стараясь не смотреть вниз, сует эту мокрую тряпку в руки не менее смущенному парню.
  - Призывник, приложите мокрое полотенце к своему...кхм...детородному органу, сейчас холод подействует и мы продолжим врачебный осмотр.
  Густым басом командует врачиха и паренек послушно прижимает мокрое полотенце к своему паху, тут же синея и покрываясь гусиной кожей от холода. Однако, несмотря на эту жестокую процедуру, детородный орган у парня продолжает торчать вверх с угрюмым вызовом всему окружающему.
  - Та-ак! Тамара, а ну сходи и намочи полотенце еще раз, только в воду в раковине спусти - пусть будет похолоднее.
  С этими словами, раздраженная врачиха, совсем сняв со своего носа очки, швыряет их на стол, воспринимая не сломленный холодом и продолжающий торчать к потолку детородный орган призывника, как брошенный всей медицине и ей лично, дерзкий вызов. И в тот момент, когда жестокая процедура "успокоения" повторяется, добавляя несчастному призывнику синевы и пупырышек на коже, парнишка, пугаясь собственной смелости, заявляет грозной седой врачихе нечто такое, что с головой выдает в нем истинного патриота своей страны:
  - Извините, товарищ военврач, но я сюда пришел Родину защищать, а не ваши мокрые тряпки сушить!
  Услышав такое, с гордостью понимаешь, что есть еще кому и чему постоять за честь Родной Державы! А любому агрессору - стоит задуматься о своей личной половой безопасности, если конечно этот агрессор - не госсекретарь США Кондолиза Райз, которой думать, похоже - просто нечем. Впрочем, даже и для такой упертой защитницы американской демократии от всего остального мира, у нас найдется орган достойный ее трепета и фаллического страха, перед мужской мощью русского солдата, например такой, как "Тополь - М"!
  Чувство от погружения во все это серо - зеленое "Лукоморье", стало у меня еще острее в тот момент, когда мы с Ильясом добрели до первой лестничной площадки. Надо полагать, что в гостях у нашей сказки, эта лестничная клетка несла на себе символический смысл перепутья - ну того, в котором витязь натыкается на огромный валун с начертанными на нем загадочными намеками на свое ближайшее будущее, типа: "Направо пойдешь - коня потеряешь, налево пойдешь - женатому быть, ну а прямо, дурак, пойдешь - ухлопает тебя, дурака, в ближайшей дубраве соловушка - разбойник!". И вся разница с этим распространенным сказочным сюжетом, состояла лишь в том, что отвязная компания сказочных разбойников, человек эдак в шесть, в мешковатой и плохо подогнанной новой форме, преградившая нам дорогу, особого выбора пути нам с Ильясом не давала.
  От этой пестро - зеленой компании, немедленно "отпочковались" два типа, и зыркая по сторонам изподлобья, нагловатой походкой в развалку, направились к нам. На обоих парнях красовались новенькие голубые береты, пока что - без кокард, но зато лихо заломленные на правое ухо, видимо для того, чтобы всякому встречному с первого взгляда становилось ясно, что он имеет дело если и не с богом, то уж как минимум - с его наместником на этой грешной земле! И для того, чтобы топтать эту грешную землю дальше, следует непременно поднести этому полу-богу жертвоприношение.
  -Стоять-бояться! Вы из какой команды, анализы?
  Приказал нам первый подошедший голубой берет, уперев два пальца, на манер пистолетного ствола, в грудь Иьясу, и я только сейчас как следует успел его разглядеть: ростом парень был на целую голову выше меня с Ильясом, а вот с саженной шириной плеч природа ему явно подгадила, наградив требуемой шириной совсем другую часть тела - тазо-бедренную, и потому этот бравый воин был похож на грушу: массивная задница превосходила шириной его плечи, придавая парню некие плавные "гитарные" формы. Я переместился влево и, встав между голубым беретом и Ильясом, спокойно но твердо отвел упертые в грудь Илясу пальцы наглеца, и обернувшись к своему другу, я тоном менеджера в автосалоне, произнес:
  -Обратите внимание, коллега - на последнюю разработку киборгостроения, ведь он спроектирован специально для ВДВ: тяжелая задница позволяет правильно располагать его тело под куполом парашюта, а уши с повышенной парусностью, помогают управлять этим телом в полете!
  Голубой берет уперся в меня тяжелым, воловьим взглядом и после непродолжительного зрительного поединка снова повернулся к Ильясу:
  -Эй, слышь ты - чурка не русская, я к тебе обращаюсь! Или ты по - русски не понимаешь ни хрена?!
  -А может быть мне ему с ноги в башню задвинуть, чтобы лучше доходило?!
  Это вступил в разговор второй голубой берет - такой же высокий и рыхлый, как и его товарищ.
  Ильяс быстро подмигнул мне, давая понять, что он собирается бутафорить и одновременно прося меня ему подыграть.
  -Йие! Засем ругался, насяльник?
  Ильяс скорчил умильную и в то же время обиженную гримассу и пояснил, оправдываясь:
  -Моя каманда-шмаманданэзнат савсем, моя пыростахадит на здэсь, сматрет гыде можна мала - мала пакушат пакупат, а то мая дэнга - ест, а пакушат - савсэмджок!
  -Не понял, чурка, бля! Это ты чего предлагаешь тебя до ресторана проводить что-ли?!
  Аж задохнулся от праведного гнева первый голубой берет, тот, что тыкал в Ильяса пальцем.
  -Да, да!
  В ответ радостно закивал головой Ильяс и с тем же жутким азиатским акцентом, продолжил объяснять:
  -Моя нэзнат сапсем куда хадит нада, моя из кишлак сегодня прыехат дэлал, а насяльника в таким красивым синий кэпканаверно всё знать будет, он мою паказыватбудэт!
  С этими словами, Ильяс ткнул пальцем в голубой берет, лихо нахлобученный на лысую башку парня, и вытащил из кармана внушительную стопку сторублевых купюр, при виде которых глаза у обоих будущих десантников, алчно засверкали.
  -Ну, ты чурка даешь, в натуре!
  Радостно выдохнул первый голубой берет, понимающе перемигнувшись со своим товарищем.
  -Сразу бы сказал, что у тебя бабла - полные карманы, мы бы мигом что-нибудь придумали!
  - А ну, пойдем-ка, землячок, отойдем за угол, мы тебе там расскажем, где здесь классный хавчик достать можно, а то здесь ушей лишних много - еще на хвост тебе упадут, корми их потом нахаляву!
  Снова вступил в разговор второй воин, кивнув Ильясу на свою компанию, уже с неподдельным интересом поглядывающую в нашу сторону, и схватив Ильяса за лямку вещмешка, висевшего у него на плече, первый голубой берет поволок его в темноту коридора, того - самого, из которого мы с Ильясом только что вышли на свет Божий, при этом второй "десантник" шел следом за ними, я же - замыкал всю эту процессию. Оба голубых берета, уверенно ведя Ильяса в коридорную темень, в уме уже наверняка делили между собой отобранные у незадачливого "чурки" деньги, и ни о чем другом, в том числе и о собственной безопасности, думать уже не могли. Обуянные жадностью, они даже не обратили внимания на то, что я незаметно пристроился в хвост их короткой колонне и теперь дышу в затылок замыкающему колонну десантнику.
  Ильяс, покорно бредущий за первым десантником, незаметно стянул с плеча свой вещмешок, и тот же самый маневр за ним немедленно повторил и я, а заодно с этим ускорив шаг и сократив расстояние до замыкающего процессию голубого берета до двух шагов. Узкий коридор шагов через восемь поворачивал вправо после чего продолжался еще пару десятков метров такой же длинной, каменной кишкой и впереди меня Ильяс с первым десантником уже успели повернуть за угол, когда я начал свой обратный отсчет, пропорциональный количеству шагов, оставшихся второму голубому берету до поворота за угол. Едва свернув за угол следом за парнем, я хорошо поставленным командным голосом, рявкнул на весь коридор:
  -Товарищи призывники, смирно!
  В полумраке коридора, дико сверкнули белками, суматошно вытаращенные глаза повернувшегося ко мне перепуганного насмерть десантника, явно не ожидавшего такого поворота событий за этим поворотом коридора. А в следующую секунду, я двумя руками уверенно послал свой вещмешок, словно баскетбольный мяч, прямо в побледневшее лицо парня, сопроводив свой трехочковый бросок, командой "лови!". Как я и ожидал, у моего противника мелкособственнические инстинкты возобладали над охотничьими, и он, вместо того чтобы пригнуться от летящего в него вещмешка, послушно его поймал, а секундой спустя, он также послушно, поймал своими гениталиями мой сапог сорок четвертого размера!
  Вот какраз в этот момент, до меня и дошел весь пророческий смысл фразы многоопытного старшего прапорщика с вещего склада о том, что я, дескать, еще скажу ему спасибо за эти сапоги, которые были на четыре размера больше, чтов итогесейчас и произошло. Мысленно поблагодарив пройдоху - прапора, я перескочил через мешком рухнувшего на пол голубого берета, и в трех шагах от себя, все в том же полумраке коридора, различил катающихся по полу Ильяса и второго "крылатого пехотинца". И поскольку времени на рыцарский поединок с секундантами и обязательным соблюдением дуэльного кодекса, у нас не было, то я, просто ухватив парня за шиворот и рывком оторвав его от своего друга, швырнул головой об стену. Войдя в нее точно своим лбом, десантникмолча выпал в осадок, осев у стены бесформенной серо - зеленой кучей.
  -Тезка, валим скорее отсюда!
  Прошипел мне Ильяс, мгновенно вскочивший на ноги и опрометью кинувшийся вон из коридора, и я, схватив с пола наши вещевые мешки, тоже бегом устремился за ним следом. Перейдя на шаг только перед лестничной площадкой и успокаивая отчаянно рвущееся из наших грудей дыхание, мы вышли к терпеливо ожидавшей возвращения своих товарищей, группе парней, и я при этом, как можно непринужденней сказал им:
  -Эй, парни, если вы сейчас не поторопитесь, то эти два проголота, тамза углом,все самое вкусное без вас сожрут!
  Фраза сработала и пацаны возбужденно галдя и бестолково размахивая руками, устремились за угол, откуда мы с Ильясом только что вышли, а мы, пройдя по очищенной от противника территории лестничной клетки, спустились на первый этаж военкомата и нас тут же подхватил и понес куда-то бешенный людской водоворот. Какофония звуков, составленная из несмолкаемых перекличек фамилий призывников, набираемых в команды, обрывков песен под бренчание расстроенных гитар, забористый мат и елеслышные интеллигентские жалобы в мобильные телефоны, слившись в сплошной "белый шум", неимеверно угнеталимое сознание, и мне жутко хотелось дотянуться до некоего потаенного тумблера и, щелкнув им, отключить звук, а заодно со звуком, хорошо было бы погасить и изображение, чтобы не видеть всей этой пестрой, шевелящейся биомассы.
  Как жаль, что я не аутист и не могу уходить в себя, отключая свое сознание от окружающего мира. Но аутизм - это психическая болезнь с которой в армию не берут, аследовательно - никуда мне теперь не деться от этого пестрого и шумного "мира цвета хаки", ибо с недавнего времени я - его неотъемлемая и не делимая часть, что-то вроде атома, или электрона. Глянув на своего друга, я увидел те же чувства, написанные на его смуглом лице, которые сейчас проступали даже сквозь его восточную невозмутимость. И вдруг, над всей этой мешаниной бритых макушек, армейских кепи, разноцветных беретов и гражданских бейсболок, легко расколов висевший над пестрой толпой звуковой "белый шум", прокатилось могучий и зычный, практически боцманский клич:
  -Гуля-а-ам и только гуля-а-ам! Через Магадан, да под Энгельсским мостом!
  Это было настолько неожиданно, что гул толпы на мгновение стих, и совсем рядом с нами кто-то весело выматерился ломающимся тенорком:
  -Вот же бл...дь нерусская, сто х...в тебе в панамку! Ты смотри: опять свой "гулям" открыл, а ято думал, что хоть пару "катек" в дорогу оставлю. Эх, да еб...сь она такая жись, гулям - так гулям!"
  Мы с Ильясом озадаченно переглянулись, и необычайно заинтригованные таким нестандартным маркетинговым ходом, не сговариваясь двинулись на раскатистый бас, доносившийся до нас откуда-то справа. Продравшись сквозь толпу, мы очутились в небольшом помещении, очевидно раньше бывшем гардеробом, но поскольку армия - это не театр, а скорее тир, где все свое всегда носят с собой и никогда нигде не расстаются со своим имуществом, чтобы оно не стало мишенью для чьих-то завидущих глаз и загребущих рук, то и гардероб, словно некий атрибут оставшейся за забором военкомата культурной жизни, отмер сам - собой, словно рудиментарный орган, отмирающий в процессе эволюции. И помещение бывшего гардероба немедленно занял какой-то предприимчивый армянин, оборудовав его на манер сельского клуба, и надо признать - у него вышло совсем не плохо!
  Здесь было почти все, что нужно молодому парню для того, чтобы достойно проститься с гражданской жизнью на целых два года: несколько вконец раздолбанных игровых автоматов, среди которых был даже "однорукий бандит", развешанные по стенам мишени для дартса и обшарпанная барная стойка, с которой официально торговали только лимонадом"Колокольчик", но за сотню - другую, называемую здесь на местном жаргоне "катьками", пузатый, красномордый армянин, ловко и незаметно для окружающих вливал в лимонад из маленького аптечного пузырька, двадцать пять граммов настойки боярышника. И этот же армянин, время от времени надувшись и вытаращив глаза, наполнял это маленькое помещение густым паровозным ревом, который мы и слышали из коридора: "Гуля-а-а-ам и только гуля-а-ам...", и от которого дрожали стеныобластного военкомата.
  Это и был знаменитый "Гулям" Саратовского областного сборного пункта, где дикий и разгульный дух Запорожской Сечи, смешанный с хмельной удалью пиратской Тартуги, сам - собой выворачивал карманы призывников, и заставлял их, махнув рукой на бережно собранные для них на проводах всей своей деревней "подорожные", опрокидывать в себя напоследок,стакан за стаканом напрочь сносившую им крышу "текилу - бум" и дергать за пластиковую руку, однорукого бандита, стоявшего в углу.
  Мы с моим другом Ильясом купили литровую бутылку минералки, причем сдачи со ста рублей у хозяина "гуляма", как водится, не нашлось, поэтому на сдачу он дал нам два дротика от дартса и предложил попытать удачу, пообещав нам еще одну бутылку минералки бесплатно, за выбитую в мишени десятку. Ильяс, едва услышав про приз, тут же, не отходя от импровизированной барной стойки гуляма, нашел глазами одну из висевших на стене мишеней и метнул свой дротик, и оттуда немедленно послышался жалобный вскрик и отборнейший мат:
  -Вот же б...дь! Какая падла тут иголками в людей швыряется?! Найду суку -всю ж...пу ему на британский флаг порву!
  Заслышав этот возглас, Ильяс, испуганно втянул голову в плечи и торопливо отошел от барной стойки, а я, бросив свой неизрасходованный дротик назад в руки "гулямщику", к полнейшему его восторгу, поспешилследом за своим другом слиться с гуляющей в гуляме толпой призывников.
  Присесть в гуляме было совершенно некуда, ибо все помещение бывшего гардероба, не расчитанного не то что на нормальные сидячие, но даже и на полноценные стоячие места, было забито разношерстным народом: бритым и все еще по граждански заросшим, обмундированным в новую пятнисто - зеленую форму и в рваные джинсы с футболками. Впрочем, такой же аншлаг наблюдался и в вестибюле перед гулямом, с той только разницей, что там не дергали за руку однорукого бандита и не пили из под полы настойку боярышника, апросто бесцельно бродили вдоль по коридору, задевая сидящих и оттаптывая им ноги, и потому мы с Ильясом протиснувшись в самый дальний угол помещения гуляма, и присев прямо на пол возле однорукого бандита, стали строить планы на свое ближайшее будущее.
  Это ближайшее будущее, называемое еще по научному - горизонтом планирования, просматривалось нами где-то до завтрашнего утра. То, что сегодня нас уже никуда не заберут - это было понятно, ибо сформированные воинские команды отправляли в основном до обеда, а сейчас было уже что-то около десяти часов вечера, стало быть ночь нам предстояло провести здесь - на сборном пункте. Но, сначала неплохо было бы сходить "до-ветру", или попросту - по малой нужде, и выйдя из гуляма мы с Ильясом отправились на поиски этого, столь необходимого нам обоим заведения. Однако,бесцельно потолкавшись по коридорам и этажам областного военкомата, и всюду натыкаясь лишь на запертые, или как сказал бы наш недавний знакомый - капитан третьего ранга, наглухо задраенные двери гальюнов, нам оставалось лишь следовать давно проторенным народным путем - на улицу. Впрочем, двери военкомата были задраены также, как и двери всех его туалетов, и даже более того - рядом с каждой дверью стояло по дневальному в кепке с кокардой и с настоящим штык - ножом, болтавшимся у него в ножнах на широком солдатском ремне.
  Понаблюдав за закрытыми входными дверями минут пятнадцать, мы заметили, как скапливающуюся перед выходом толпу из переминающихся с ноги на ногу призывников, дневальные строили в колонну по - четыре и под конвоем двух сержантов, с красными повязками на рукавах, их выводили наружу. Пристроившись в хвост одной из таких организованных и готовых к выходу колонн, мы с Ильясом и вышли на улицу по своей малой нужде.
  Пока мы с моим новым другом бродили по этажам военкомата в поисках гальюна, на улице уже совсем стемнело и пригородный саратовский поселок Елшанка, погрузился в такой волнующий сиреневый туман, какой можно наблюдать, наверное только над Волгой, и лишьузкая полоска периметра областного военкомата, обнесенная высоким кирпичным забором, да четкий квадрат плаца перед его центральным входом, были выхвачены из этих теплых майских сумерек, яркимбелым светом мощных прожекторов. В самом дальнем углу плаца стояла приземистая, кирпичная коробка с черными провалами, зияющими своими темными провалами, вместо окон и дверей, а исходивший от нее смрадный дух доносившийся даже сюда, почти за сотню метров, не оставлял ни укого ни малейших сомнений о назначении этого одинокого и приземистого строения.
  -Направляющий, в направлении туалета шаго-о-ом мар-р-рш!
  Громко рявкнул сержант и наша колонна извиваясь длинной змеей и то и дело сбиваясь с ноги, засеменила в указанном нам направлении, должно быть походя в эти мгновения со стороны, на колонну этапируемых военнопленных, а вовсе не на марширующий строй солдат! Приблизительно на середине пути, на встречу нам попалась вторая такая же нестройная и неопрятная колонна, бредущая также, как и наша - не в ногу, но при этом - уже более широким и уверенным шагом, и состояла эта колонна, из уже облегчившихся счастливцев.
  Внезапно, Ильяс дернул меня за рукав кителя и глазами указал мне на переднюю шеренгу приближавшейся к нам колонны. В этой шеренге понуро опустив свою бритую голову, брел наш недавний противник - десантник, из той - самой группы парней преградивших нам дорогу на лестничной площадке военкомата, вот только на его лысой башке, вместо голубого берета теперь красовалось вылинявшее и потерявшее форму пятнистое кепи без кокарды. Под этой, надвинутой на глаза своим длинным козырьком кепки, десантник скрывал два огромных синяка, расползавшихся сейчас от переносицы к его глазам, и превратившими их в узкие щелки. Очевидно, стесняясь своих "мужских украшений", парень и брел не поднимая глаз от асфальта плаца, именно поэтому и не заметив нас с Ильясом.
  -Только я не понял: почему этот паратрупершарится, нахлобучив на башку какую - то старую и грязную ветошь, а куда подевался, его голубой берет?
  Недоумевающе спросил я у Ильяса, когда мы разминулись со встречной колонной и десантник с подбитым глазом, благополучно скрылся из вида.
  - А потому, что его голубой берет теперь - стал моим военным трофеем!
  Хитро ухмыльнулся Ильяс, вытаскивая из кармана своих штанов мятый голубой берет и протягивая его мне.
  -Хочешь, подарю?
  Щедро предложил мне мой друг.
  -Да на кой он мне сдался!?
  Хмыкнул я, решительно отвергая его неожиданный подарок и заодно предупреждая Ильяса о последствиях огласки нашего недавнего конфликта с десантниками:
  -Кстати, и тебе его таскать в кармане - не советую, потому, что этот урод, наверняка уже настучал на нас военкоматовским ментам, и если они нас вдруг "примут" за драку по его заявлению, то кроме твоих узких казахских глаз, сообщенных им в качестве особых примет нападавших, у ментовпротив нас будет и еще одна улика -вот этот твой несчастный голубой берет, и тогда нам с тобой от "хулиганки" и побоев - уже точно не отвертеться!
  -Так мы с тобой и сами, вроде как - менты, неужели они своих тронут?!
  Искренне возмутился Ильяс, которому явно жаль было расставаться с таким редким трофеем.
  -Мы - менты, да не совсем!
  Покачал я головой в ответ и пояснил своему другу,процитировав по памяти один старинный армейский стишок, слышанный мною еще от моего школьного друга Сэма:
  -Слышал поговорку такую про нас: "Учти, браток, один момент: солдат ВВ - менту не кент"?
  -А кто же мы тогда такие с тобой?
  Снова совершенно искренне поразился Ильяс.
  -Ну ты же слышал, что говорил нам кап - три: вы, говорит, пока - анализы, а по прибытию в воинскую часть станете - духами бесплотными, и только по дембелю выйдете из этой воинской части теми, кем вас туда призвали.
  -Так скорее бы уже попасть в эту часть, чтоли!
  Печально вздохнул Ильяс, засовывая мятый голубой берет обратно в карман своих штанов.
  -Аты уверен в том, что нам там будет лучше чем здесь?
  Спросил я у своего друга.
  - Ну, лучше - не лучше, а будет уже хоть какая-то определенность.
  Проворчал Ильяс.
  -Ну да, определят тебя там сортиры драить, вот и будет тебе "определенность"!
  Усмехнулся я над чаяньями своего нового друга, и добавил:
  -А определенность, она у нас и здесь есть: вот видишь, мы уже определенно с тобой пос...ли, теперь бы еще определенно найти где поспать и плюс к тому - "заточить"на сонгрядущий остатки нашего царского обеда, да тяпнуть "кровавой Мэри" из той упаковки сока, и до самого завтрашнего утра все у нас будет определено - окончательно!
  Над правобережными волжскими холмами отчаянно свистел ветер, путаясь в колючей проволоке, натянутой поверх высоченного кирпичного забора, которым был обнесен областной сборный пункт, и своим заунывным воем, выдавливал из глубин моей мятущейся души, строки песни о неизбывных страданиях резидента, чем-то сходных с моими собственными: "И окурки я за борт бросал в океан, проклинал красоту островов и морей, и бразильских болот малярийный туман, и вино кабаков, и тоску лагерей". Бредя после вечерней оправки назад к зданию военкомата, мы с Ильясом не сговариваясь обернулись на пороге перед самым входом, пристально вглядываясь в сиреневые сумерки. Где то там, в самом дальнем углу плаца, там где рядами стояла выставочная боевая техника, мелькала крохотная голубая точка, словно крохотный кусочек неба, проглядывающий сквозь прореху затянувших небо грозовых туч. Никто не обратил на эту крохотную точку внимания, и только мы с Ильясом знали, что там у забора, отчаянные порывы ветра треплют, пытаясь сорвать с дульного тормоза 76-ти милимметровой противотанковой пушки, измятый голубой берет без кокарды...
  Всем известно, человек - это самая умная обезьяна, склонная к обучению. Причем, эта склонность у нее значительно повышается в нестандартных, или экстремальных жизненных ситуациях, и в этом мы с Ильясом смогли наглядно убедиться уже через какой нибудь час, на общем вечернем построении. Памятуя старинную солдатскую мудрость -не лезть на глаза начальству, мы с моим другом тихонечко "загасились" позади строя, состоявшего из четырех шеренг, растянувшихся от одной стены до другой стены актового зала, и примостившись на своих вещмешках, спокойно принялись за поздний ужин, который у нас состоял из остатков обеда, захваченного у бедолаг из неведомой никому "шестидесятой команды".
  И пока где-то там, впереди шла вечерняя поверка, во время которой выкрикивались фамилии призывников, из лежащих стопками на столах личных дел, и назначались уборщики единственного, открытого на ночь военкоматовского сортира, причем их назначали как раз преимущественно из тех, кто стоял и что называется "пожирал глазами начальство" в передних шеренгах,мы с Ильясом спокойно доедали остатки курицы и допивали из пакета сока "кровавую Мэри". А ровно через час, который потребовался нам на то, чтобы достояться в очереди в единственный на весь областной военкомат открытый сортир, мы с моим новым другом, уже лежали на самом нижнем ярусе трехэтажных, узких и обтянутых красным дерматином шконок, которые, судя по их виду, были сделаны из снятых с плацкартных вагонов спальных полок. При этом вертикальный просвет между этими "шконками" был такой, что позволял пролезть на свою шконку только вытянувшись плашмя, но повернуться на ней набок было уже решительно невозможно, поскольку мешала нависающая над тобой верхняя полка.
  В спальном кубрике, в котором осталось только дежурное освещение, состоящее из тусклой и засиженной мухами синей лампы под потолком, разместилось больше ста человек, и поскольку все они были до крайности возбуждены и взволнованы намечавшимися крутыми переменами в своей судьбе, то понятно, что никто из них даже и не подумал заснуть, а потому и гул в нашем кубрике стоял просто - невообразимый! И зашедший на этот гул в наш кубрик дежурный офицер, с погонами майора, немедленно скорчил брезгливую гримасу, при этом ему было отчего, ведь помещениестойко благоухало неповторимым букетом грязных портянок, потных подмышек и неподтертых задниц. Офицер своим зычным голосом попытался было навести порядок в кубрике и восстановить тишину, но в ответ майора тут же откровенно послали из самого дальнего, утонувшего во мраке, угла кубрика. Офицер, недобро усмехнувшись, вышел, а через пару минут в кубрик влетели два сержанта, звероватого вида, немедленно вспыхнул яркий электрический свет, и словно выстрел по нашим ушам хлестнула команда:
  -Кубрик, подъем!
  По кубрику разнеслось неуверенное бормотание и шевеление, которое сразу же обозначило тех из призывников, кто ночевал здесь уже не первую ночь: такие мгновенно вскочили со шконок и вытянулись в проходах. Более "свежие" призывники при этом недоуменно поглядывая на своих вскочивших с полок товарищей, и решали для себя в уме: стоит ли им последовать их примеру, или же лучше остаться лежать на своей полке. Однако, были и такие, кто даже не пошевелился, словно команда сержанта их не касалась вовсе.
  Тогда сержанты, наблюдая такое откровенное игнорирование воинского устава со стороны полуголых и лысых салабонов, еще даже не начавших свою срочную службу, разделились и каждый пошел по своему проходу между трехэтажными койками, при этом не торопясь, деловито и методично стаскивая с полок и швыряя в проход тех, кто не успел вскочить при их приближении. А попытавшийся было качать права рыхлый увалень, еще одетый по"гражданке", мгновенно улетел вдоль прохода между койками, получив сокрушительный удар сапогом в грудь, и заодно "собрав" спиной всех своих соседей по полкам.
  Не спеша дойдя до самого конца кубрика и таким радикальным способом поставив всех призывников на ноги, сержанты вернулись и встали спиной друг к другу в самом центре помещения, для того, чтобы держать в поле зрения всех, кто в нем находился, а один из них глухим, хриплым голосом и практически ласковым, отеческим тоном осведомился у всех нас разом, при этом ни к кому из нас, конкретно, не обращаясь:
  -Ну что, анализы! Спать мы, значит, не хотим, да еще и не хотим уважать старших по званию, так что ли?!
  И поскольку ответом на его слова служила гробовая тишина, сержант продолжил свою проникновенную речь:
  -Ну тогда мы будем навевать на вас крепкий и здоровый сон! Итак, кубрик, слушай мою команду: на счет делай раз - приседаем, на счет делай два - поднимаемся, счет делай полтора - означает, что необходимо замереть в полуприседе до тех пор, пока я не подам вам команду "два". Кубрик, делай раз!
  Зычно скомандовал сержант и по его команде вся сотня пацанов, населявшая наш кубрик, дружно опустилась на корточки в проходах между своими спальными полками.
  -Делай два!
  Спустя несколько секунд, скомандовал сержант, и все сто человек, также дружно поднялись, наполнив помещение кубрика гулом от синхронного выдоха сотни глоток.
  -Делай раз! Делай полтора!
  Продолжал громко считать сержант, и весь кубрик при этом, послушно замер в полуприседе. Внезапно второй сержант, сняв с себя ремень, кошкой метнулся в самый дальний и темный угол кубрика, и в следующий миг ремень в его руке пронзительно свистнул в воздухе и начищенная до солнечного блеска латунная пряжка со звездой, звонко щелкнула когото по лбу. Этот кто-то, громко ойкнул на весь кубрик, и с шумом сел на задницу в проходе.
  -Вам было сказано, что команда "делай полтора" - означает полуприсед, а не отдых, сидя на заднице!
  Тем же ласковым и почти отеческим тоном, прокомментировал нам свои действия сержант, и после этих его слов кубрик немедленно наполнился старательным кряхтением и острым запахом пота, потому что сотня перепуганных пацанов, не желая повторять опыт своего товарища по знакомству со сверкающей латунной бляхой сержанта,изо-всех сил пыталась удержаться в неудобном положении полуприседа.
  -Делай два!
  Разрешил нам, наконец, первый сержант, и кубрик, облегченно вздохнув, поднялся во весь рост.
  Сержант - счетовод, продолжал мерный отсчет наших синхронных приседанийна "раз - полтора -два", иногда меняя счет "два" и "полтора"между собой местами, а второй сержант, взявший на себя функцию надзирателя над нами, ходил между рядами трехэтажных коек и старательно бдил за тем, чтобы никто из нас не сачковал, при этом потертый от времени ремень в его руке, время от времени, посвистывал в воздухе, наполняя помещение спального кубрика повизгиванием, шипением и даже возгласами "мама!". Сам же сержант назидательно, и практически поотечески, увещевалнаказанных им провинившихся призывников:
  -Что, тело? Такую задницу отрастило, что и удержать ее на весу десять секунд не можешь?!А ну, выше ж...пу!
  За этими словами, следовал звонкий шлепок пряжки по чьей-то заднице и звучное междометие "ой!", получившего пряжкой по заднице, призывника.
  -А ты что, боец - немощная бабка с ходунками, что ли!? Чего за кровать уцепился, тебя ноги уже не держат?! А ну-ка быстро спрятал свои корявые культяпки за спину, иначея их тебе сейчас отшибу!
  Продолжал свое воспитание сержант, и за этим наставлением, снова следовал хлесткий щелчок ремня, на этот разуже по рукам нерадивого призывника, уцепившимся ими за спинку кровати, и спальный кубрик оглашало новое восклицаниеочередного пострадавшего "тела".
  Тем временем, первый сержант - счетовод, повторив свой изнуряющий цикл приседаний под свой счет: "раз - полтора - два", около ста раз, наконец сжалился над нами имилосердно скомандовал:
  -Кубрик, отбой!
  И сто человек, обливаясь потом и натужно дыша, но в тоже время, не скрывая на лицах блаженных улыбок, тут же полезли по своим тесным и узким полкам.Улеглись на свои полки и мы с Ильясом, и вытянувшись на полке, которая была коротка даже для моих довольно средних стасемидесяти сантиметров, я закрыл глаза и почти мгновенно провалился в сон.
  ...я стою посреди трассы Андижан - Ош, а навстречумне несется машина - тот - самый Калининскийджип, OpelFrontera, сгоревший две недели назад в песках Чуйской Долины, под Джамбулом, за рулем которого сидит Алик с разможженныммною черепом, и при этом залитыми кровью,незрячими глазами, целится мне в живот высоко поднятым бампером внедорожника. Я пытаюсь отпрыгнуть от несущейся на меня смерти, но за обе руки меня крепко держат отец и сын Рустамовы, стоящие по обе стороны от меня, и мне остаетсятолько отвернуть в сторону свою голову, чтобы не видеть неестественно медленно приближающийся ко мне и заслонивший от меня все небо,автомобильный капот и прокричать кому-то прячущемуся в пустыне, чтобы он не высовывался оттуда.
  Однако, понять кого и о чем я пытаюсь предупредить, отчаянно выкрикивая непонятные мне слова на чужом для меня языке, в красноватую, пыльную степь, я не успел, потому, что в следующий момент, вместо ехидно улыбающегося мне в лицо Бахрома Рустамова, мертвой хваткой вцепившегося в мою правую руку, я вижу тревожно распахнутые глаза, склонившегося надо мной Ильяса, не сразу сообразив, что я уже не сплю и его раскосые глаза - вовсе не сон.
  -Джинн, что случилось? Приснилось что?!
  Встревоженным голосом спрашивает у меня Ильяс и от его слов, я просыпаюсь уже окончательно.
  -Ага, только не "что", а "кто" приснился.
  В общих чертах, поясняю я своему новому другу:
  -Два очень душевных человека: отец и сын Рустамовы, вместе с ними,еще и третий - некто Алик, который уже скорее всего даже не человек, а просто бесплотный дух, пришедший проведать меня с того света! А как ты понял, Акын, что мне сейчас кошмар снится?
  Настороженно спрашиваю я у Ильяса, переживая за то, что во сне мог взболтнуть что-то о золоте, спрятанном мною на вершине Сулейман - Горы.
  -Так ты только что поузбекскиорал на весь кубрик, о том что не знаешь где спрятанно их золото!
  Ехидно хмыкнул мой новый друг и тут же поинтересовался,придвинувшись ко мне вплотную, и понизив голос до заговорческого шепота:
  -Слушай, а о каком золоте речь-то идет, и где оно спрятано?
  -Тебе показалось, дружище!
  Неловко попробовал отшутиться я от его распросов, сославшись на свое незнание узбекского языка:
  -Я и узбекского языка-то не знаю, да и в Узбекистане никогда не был, а родился и вырос в Саратове!
  -Не держи меня за идиота!
  Не поверив мне, нахмурился Ильяс, и пояснил свое недоверие:
  -Я же чистокровный казах, или ты уже забыл?
  -Как же тут забудешь, когда твои узкие казахские глаза предо мной уже больше суток маячат!
  Улыбнулся я в ответ своему обиженному другу, пытаясь скрасить неловкость ситуации, и тут же задал ему встречный вопрос:
  -Только ответь мне, Акын: а причем здесь твое чистокровное казахское происхождение,и мой узбекский язык?!
  -А притом, что узбекский похож на казахский, приблизительнотакже, как украинский похож на русский язык, и уж такие знакомые мне слова, как"олтын" и "бильмайман", я расслышал и понял - отлично!
  Отрезал Ильяс и решительно потребовал от меня:
  - Так что ты, Джинн, давай не гони здесь, что ты узбекского не знаешь, и колись скорее про это золото, а то я забуду о нашей дружбе и руки тебе больше не подам!
  -Эй, пацаны, бляха - муха! Хорош там трындеть, а то сейчас опять прискачут эти два урода, и начнут на весь наш кубрик здоровый и крепкий сон "навевать"!
  Прошипел нам с Ильясом, наш сосед по верхней полке, свесив сверху к нам свою лысую голову, и под двумя уродами, которые должны прискакать на шум из нашего кубрика, подразумевая тех двух сержантов со своими физическими упражнениями в качестве снотворного.
  -Ну, вот видишь, Ильяс - значит не судьба мне сегодня раскрывать перед тобой страшные тайны об острове сокровищ и сундуках с золотыми дублонами! Давай уж, какнибудь в другой раз расскажу, а?
  Улыбнулся я своему другу, кивнув головой на ходившую ходуном полку под нашим недовольным соседом, у себя над головой.
  -Ладно, Джинн, так и быть - уговорил, давай спать.
  Неожиданно легко согласился на мое предложение Ильяс, и неожиданно ткнув меня пальцем в грудь, добавил:
  - Но, только имей в виду, Джинн: если соберешься во сне еще раз поорать, тогда ори по - русски, а то я толмачить с твоего корявого узбекского, для всего кубрика - не нанимался, понял?!
  С некоторой обидой в голосе сказал Ильяс, и отвернулся на своей полке.
  -Ладно, старый, без обид!
  Ткнул я своего друга кулаком в плечо, и радуясь тому, что инцидент оказался исчерпан такой малой кровью, пообещал Ильясу:
  -Расскажу я тебе все, и про золото, и про своих врагов - отца и сына Рустамовых, и про священную Сулейман - Гору. Столько всего расскажу, что тебе еще надоест слушать эти мои восточныесказки!
  Ильяс обиженно дернул плечом и пробурчал мне в ответ нечто нечленораздельное, но судя по тону однозначно - примирительное, а я снова закрыв глаза, попытался уснуть и тот, кого я увидел во сне на этот раз, был для меня гораздо приятнее отца и сына Рустамовых и вместе с ними - покойника Алика, с разможженным черепом!
  ...бездонные зеленые глазамоей Оксаны, до краев наполненные слезами, словно два огромных блюда из которых вот-вот хлынет через край. И ее жаркий шепот мне на ухо:
  -Илюшенька, милый мой, родной мальчик! Ну, пожалуйста, позволь мне в последний раз побыть с тобой. В последний раз, а?! Ты ведь знаешь, я - упрямая! Я никуда не уеду, пока...
  Она говорит, захлебываясь слезами и глотая слова.
  - ...в последний раз, Илюша, чтобы потом помнить о тебе всю жизнь! А у меня до поезда еще шесть часов есть, нам с тобой как раз хватит, чтобы найти гостиницу и уединится!
  Оксана, вдруг непосредственно соскакивает с темы и самаже смущенно улыбается своей последней фразе, в то же время умоляюще заглядывает мне в глаза. Мы с ней стоим посреди бушующего людского потока,в переполненном зала ожидания Саратовского железнодорожного вокзала. Вокруг нас снуют люди с сумками и без, и в воздухе непрерывным "белым шумом" висит сплошной, низкий гул голосов на разных языках, пронизанных самыми разными эмоциями, а на огромном информационном табло, за спиной моей бывшей невесты, крупным красным шрифтом, горит дата 11.05.2005, а несколькими строчками ниже нее - сообщение: 668 Саратов - Тольятти отправление 19:30.
  Да, действительно, до отправки поезда на Тольятти, на который у Оксаны куплен купейный билет - еще целых шесть часов, и наша с ней нынешняя ситуация, представляется мне - сплошным коктейлем из любовной трагедии, и одновременно с ней - политического детектива,причем, с явным эротическим привкусом!
  Я нежно обнимаю ее, гладя Оксану по вздрагивающей от рыданий спине, и в то же время, не устаю поражаться непредсказуемым и крутым виражам, которые закладывает моя судьба, месяц назад, буквально отшвырнувшая меня от моей теперь уже бывшей невесты, и сейчас так же внезапно соединившая нас снова вместе, за тысячи километров от места нашей разлуки. Да, именно так, я ничего не путаю: с Оксаной мы расстались всего месяц назад, и я тогда так же как и сейчас нежно обнимал и утешал ее на прощание перед открытой дверью служебной тойоты ее отца, со скучающим за рулем личным водителем Калинина - Генкой. Однако, ощущение у меня было такое, будто все это было совсем в другой жизни и при том - вовсе не с нами!
  Да, в сущности - так оно на самом деле и было! Ведь тогда, посреди цветущей азиатской весны, я с надеждой обнимал свою любимую невесту, и мне тогда казалось, что мое будущее прочно и навсегда связано с Оксаной Калининой, в нашем с ней маленьком раю, в благодатном узбекском оазисе,посреди кураминских предгорий! А кто для меня эта девушка теперь? Кто она - та что сейчас нашла меня, спустя месяц в другой стране, другом городе, и другом часовом поясе, наконец?! Чужая невеста неизвестного, но почему-то заранее ненавистного мне мужчины, любящая дочь, которой во чтобы то ни стало нужно выведать у меня нечто важное для спасения своего отца от тюрьмы, или всетаки любящая женщина, которая не может жить без меня, и для которой я никогда не был простой игрушкой, как совсем недавно доказываламне ее мать?
  "А может мне и не стоит сейчас строить из себя рыцаря печального образа - Айвенго, скрывая от Оксаны правду, а рассказать ей все как есть? Стоп! А как оно есть-то?" Тут же одернул я себя, и сам же принялся себе пояснять:
  "Неужели ты сейчас ей расскажешь о том, что ее отец - Виталий Николаевич Калинин, директор Имлакского Медеплавильного Завода, и одновременно с тем - депутат узбекского Олий Маджлиса, оказался тесно связаным не просто с криминалом, а судя по всему - с исламскими радикалами и террористами, для которых он и воровал золото со своего же завода? И о том, что на полученное от Калинина золото, ваххабиты собираются устроить в Республике, вовсе не детский утренник, а коечто покруче и пострашнее!
  А может быть мне сейчас следует рассказать Оксане о том, что я влез во все это дерьмо с этим ворованным золотом, не без участия ее бедного папеньки, который с чистой совестью и легкой грустью отправил меня в Киргизию - подыхать, словно жертвенного барана, под ножом этого моджахеда -Алика?! И то, что теперь ее папеньку взяли в оборот узбекские правоохранительные органы - вовсе не "нелепое стечение обстоятельств" как мне сейчас утверждает Оксана, а прямое следствие его незаконной деятельности и преступлений против его собственного государства, которому он выбран был служить верой и правдой в качестве депутата Парламента. А также и то, чтоэта его преступнаядеятельность направлялась той - самой подпольной экстремистской организацией, которой и предназначалось его треклятое ворованное золото?!"
  Да, расскажи я ей все это сейчас - она бы мне все равно не поверила, как не поверила бы и в то, что она разыскала меня у моих родителей, в Саратове, вовсе не ради какихто там мифических "секретных документов", которые,якобы,находятся у меня и теперь могут помочь спасти ее отца от тюрьмы. А с одной единственной, и вполне определенной целью: узнать у меня - где я спрятал те два центнера золота, которые совершенно случайно увел у узбекских исламистов из Хизб - ут - Тахрир.
  Причем, судя по тому, что Оксана, распрашивая меня сейчас об этих несуществующих в природе документах, и слезно умоляя вернуть их ее отцу, при этом ни единым словом даже не обмолвиласьоб этом золоте, то и ее саму, скорее всего используют "в темную", в качестве приманки. И только для того, чтобы она нашла меня и удержала здесь, под любым предлогом до тех пор, пока не подоспеют те, кто спросит у меня об этом золоте, причем спросят так, что я просто не смогу им на эти вопросы не ответить!
  А что, еслите, кто будет задавать мне вопросы обэтом золоте по существу, уже находятся на пути сюда? Тогда, само - собой разумеется, что после получения ими исчерпывающих ответов на все свои вопросы, эти товарищи тут же отправят меня на корм волжским сомам, а возможно, что отправят не только меня одного, а вместе с Оксаной, заодно избивившись в ее лице от лишнего и опасного свидетеля?!
  "И вот именно поэтому я ей сейчас ничего не скажу: пусть уезжает отсюда к своему новому жениху и живет там с ним, подальше от меня и от той страшной тайны, которую я вывез с собой из Средней Азии!А мне самому здесь тоже никак нельзя оставаться, потому что рано или поздно, меня найдут Рустамовы, или подосланные ими люди, и тогда и мне самому, и всем моим близким, кто будет находиться в тот момент рядом со мной - грозит смертельная опасность. А ведь здесь, рядом со мной сейчас живут мои родители!"
  Именно поэтому, у меня в кармане сейчас лежит повестка из военкомата, в которой стоит дата моего призыва на срочную службу - 12 Мая, то есть уже завтра, и это - именно то, что сейчас должна узнать от меня Оксана, причем не просто узнать, но и как можно скорее донести эту информацию до тех, кто послал ее на мои поиски.
  "Да, Белый Курбаши был тысячу раз прав, когда говорил мне на прощание о том, что армия - это для меня теперь,пожалуй,единственное на земле безопасное место! И пусть меня не поняли мои родители, которые искренне считают, что их единственный сын свихнулся на почве "ура - патриотизма". И пусть моя бывшая невеста считает меня козлом, цинично поигравшим с ней и бросившим ее, но главное для меня сейчас - это пропасть на какое-то время из поля зрения Рустамовых и их ищеек, ибо так будет лучше для всех нас, и для нее - в том числе!"
  Но как бы то ни было, а у нас с Оксаной действительно есть еще целых шесть часов перед разлукой! После чего скорый поезд унесет ее в сторону моей малой Родины - Байкала, к ее новонареченному жениху - военному летчику, а меня самого, такой же поезд на следующее утро, унесет черт знает куда, выполнять свой граждански долг перед страной, итеперь все, что нам с ней осталось сделать вместе - это выполнить свой супружеский долг,так и несостоявшихся супругов!
  Я сдаюсь ей, ведь я - не железный, и к тому же,как оказалось, все еще по прежнему люблю ее! А после того, как Оксана, услышав мое согласие подарить ей это последнее свидание, прижимается ко мне с необыкновенно долгим благодарным поцелуем, всем своим гибким, юным телом, все остатки моих сомнений и разных возвышенных мыслей на тему благородства и самопожертвования, мгновенно улетучиваются. И вместо них остается лишь основной инстинкт, который по-прежнему, неудержимо влечет меня к ней! И Оксана, тоже почувствов это, и покусывая мочку моего уха, страстно шепчет мне в него:
  - Я знала, милый, я чувствовала, что ты меня хочешь, все также сильно, как и прежде! Пойдем скорее, я не хочу терять ни минуты, ведь их у нас и так осталось не много!
  - А куда мы с тобой пойдем-то?
  В ответ на ее страстный призыв, я недоуменно кручу головой, оглядывая забитый народом зал ожидания железнодорожного вокзала, и при этом, решительно не понимая, где мы могли бы сейчас уединиться.
  - Как куда? Да вон же гостиница! А ты думал, дурачок, что я отдамся тебе прямо на вокзале?
  Звонко рассмеялась Оксана, кивая мне куда-то за спину.
  Я обернулся в направлении, куда она мне указывала и, действительно, увидел там яркую вывеску НOTEL, на фасаде здания, стоявшего по другую сторону площади Дзержинского, прямо напротив вокзала, и мы с Оксаной,почти бегом (вот что с людьми делает страсть!), пересекли эти сто метров площади, имени Дзержинского и нырнули в подъезд, под яркую вывеску вокзальной гостиницы. А вслед нам, сурово нахмурив брови, смотрел осуждающим взглядом каменный Феликс Эдмундович.
  В этой привокзальной гостинице мы с Оксаной, не торгуясь и не выбирая, сразу же снимаем самый дорогой номер - люкс на целые сутки, и вот мы уже стоим на пороге устланной синим ковролином комнаты, всю левую половину которой занимает огромная, двуспальная кровать, застеленная бордовым шелковым покрывалом. Я закрываю за собой дверь и поворачиваю в замке ключ с цифрой "5" на брелоке, и Оксана тут же повисает на мне, тесно прижимаясь ко мне всем телом, и жарко выдыхая мне в ухо что-то неразборчиво - нежное. Я привычно обнимаю ее за талию, проводя ладонями по ее упругим ягодицам,туго обтянутым узкими джинсами, и в следующий момент, ее длинные ноги, оторвавшись от пола, обвивают мою поясницу, а бедра начинают совершать широкие круговые движения.
  Мы с нейстрастно и неистово целуемся взасос, и нас сейчас отделяют друг от друга всего лишь несколько тонких слоев джинсовой ткани, причемвсего через пару минут страстных ласк, между нами не остается уже и этих - чисто символических преград. Однако, я почему-то не могу привычно войти в эту женщину, поскольку у меня в душе не проходит а,наоборот - с каждой секундой усиливается ощущение того, что я здесь ласкаю украдкой чужую жену, ведь эта мгновенная страсть, возникшая между нами всего лишь несколько минут назад, и снова связавшая нас воедино, подобно невесомому веревочному мосту через пропасть, безвозвратно оборвется в бездонную пропасть разлуки, всего лишь через шесть часов, и эта пропасть навеки поглотит все: и эту девушку, самую нежную и страстную в Мире, и те несколько часов счастья, украденных сегодня у неизвестного мне мужчины - ее будущего мужа!
  И теперь, лаская стонущую и извивающуюся в моих руках от страсти и наслаждения Оксану, я не перестаю терзать себя одним и тем же вопросом: когда и как этастрашная и непреодолимая пропасть, пролегла между нами?! Может быть тогда, месяц тому назад, когда моя Оксана прощалась со мной у служебной машины своего отца,прозрачно намекнула мне на то, что едет она вовсе не в Казахстан к своей, якобы больной тетке, а летит в Иркутск на смотрины к будущему жениху, которого выбрала для нее ее мать? Или все же сегодня при нашей нежданной встрече у подъезда дома моих родителей, когда сквозь ее бесконечные слезы и соленые поцелуи, она на все мои распросы о своем скором замужестве и новом женихе из Сибири, твердо заявила мне: "Прости, Илюшенька, но так для нас всех будет лучше!"?
  И могло ли у нас все случиться иначе, а не так как случилось? Вряд ли, учитывая тот факт, что все это треклятое золото, а вместе с ним и отец с сыном Рустамовы, равно как и Оксанин отец, по всей видимости плотно сидящий у них на кукане, спутавшись в тугой и страшный узел, уже никуда бы не делись, и разрубить его можно было только по живому - либо по мне, либо по самой Оксане. Что ж, выходит, что ее отец сделал тогда свой выбор в пользу Оксаны - своей родной дочери, спасая в той ситуации ее от верной смерти и принося в жертву - меня, и мог ли я сейчас осуждать его за это?!
  Но, ведь Оксана не знала тогда ни про какое золото, ни про ваххабитов, стоявших за ним, ни про эту предстоящую мне роковую поездку в Ош, и тем не менее, она приняла тогда это свое решение променять меня на другого! Выходит, что Оксана - предавала меня сознательно, а значит права была ее мать, когда требовала от меня оставить ее дочь в покое и не мешать ее личному счастью, цинично заявляя мне в лицо, что я мол - не пара для ее дочери и со мной она никогда не будет счастлива. Это означает то,что моя Оксана и сама никогда до конца не верила в наше счастье!
  "А если на секунду допустить то, что она изначально знала про все это: и про золото, и про своего отца - преступника, и про подготовленную для меня поездку в Ош, в один конец? Если это так, тогда выходит, что я ласкаю сейчас соучастницу моего несостоявшегося убийства, и это просто чудовищно! Нет, этого просто не может быть - разве можно так долго и так натурально играть настолько сложную и подлую роль?!"
  Мое сердце отказывалось верить в то, что моя любимая девушка, моя невеста, с которой я был связан взаимной,и как мне тогда казалось - абсолютно искренней клятвой любви и верности, сознательно оставила меня одного в Средней Азии, в полном неведении о том, что мне там угрожает смертельная опасность, а сама же в это время преспокойно улетела в Сибирь, пережидать там, пока ее жениха будут убивать по приказу ее же собственного отца, при этом цинично подбирая своему прежнему жениху - подходящую замену!
  Мне хотелось верить в то, что этот жаркий шепот в ухо, эти слезы, которые в эти минуты заволакивают пеленой ее глубокие зеленые глаза, вся эта доступная и благодарная податливость ее гибкого и опытного тела,и тогда - месяц назад, в ночь перед нашей разлукой в моей пустой холостяцкой квартире, в Имлаке, и сейчас в этом шикарном гостиничном номере отеля, на шуршащем шелковом покрывале - все это исходит от ее попрежнему и по настоящему любящего меня женского сердца!
  Возможно, что все это так и было, и Оксана по-прежнему любила меня также нежно и пылко, как и месяц тому назад, да вот только я за этот прошедший с той поры месяц, повзрослел, кажется, на целую жизнь! И теперь я,уже совсем не тот наивно - восторженный мальчишка, у которого от ее ласкового шепота и нежных прикосновений начинало отчаянно стучать в ушах и напрочь отказывал разум, ибо та толстая рыболовная леска, внезапно накинутая Аликом мне на шею под Ошью, которая должна была задушить меня в том грязном придорожном арыке, и лишь по счастливой случайности оставившая меня в живых - все же убила любовь в моей душе, оставив в ней с тех порвместо чувств - одну лишь смертельную, кровоточащуюрану, через которую постепенно капля за каплей, истекла кровью и умерла душа того влюбленного парня, что сходил с ума от любви к этой девушке, всего лишь месяц тому назад.
  И вот теперь, в полутемном люксовом номере этой вокзальной гостиницы, на шуршащем позмеиному шелковом покрывале огромной кровати, мое тело послушно и привычно отзывалось на ее бурные ласки. Однако, душа уже совсем другого человека,спокойно и цинично, наблюдала со стороны за всем происходящим, и с некоей долей злорадства отмечала всю глубину морального унижения некогда так горячо любимой им женщины, которая, фактически теперь уже являясь чужой невестой, сейчас в порывах страсти извивалась и билась под ним всем своим обнаженным телом и самозабвенно стонала, совершенно забыв про тонкие стены нашего номера.
  Крепко стиснув ее запястья в своих ладонях и наращивая темп, я гнал дело к развязке. Движения ее тела подо мной стали - судорожными, а дыхание - поверхностным и прерывистым, и внезапно, она вся выгнулась дугой и забилась в конвульсиях, одновременно с этим из ее губ вырвался полувскрик, полустон из которого я разобрал только нечто очень похожее на "...дай - ах - ай!". И тогда, словно повинуясь некоему ее приказу, я и сам не удержался и с размаха рухнул в невесомую, сияющую пустоту, нырнув в нее с головой и почти потерявпри этом сознание...
  ...очнулся я от того, что Оксана склонившись надо мной, гладила мягкой и узкой ладошкой мой вспотевший лоб, а увидев, что я открыл глаза, она немедленно рассмеялась своим фирменным мягким и грудным смехом и, смазав меня по губам легким поцелуем своих сухих и опухших губ, словно ребенку, взъерошила мне волосы на лбу.
  - Вот теперь я верю, что ты меня ждал!
  Промурлыкала она мне в ухо, и тут же пояснила:
  - Ты сейчас любил меня, прямо как тогда, в тот наш первый раз, на моей квартире в Имлаке, когда я из тебя - вчерашнего мальчишки студента, настоящего мужчину сделала!
  Она довольно зажмурилась, словно сытая и вальяжная кошка, и ее рука скользнула вниз по моему животу, обхватив мою еще вялую, после недавнего взрыва наслаждения, плоть.
  -Ксюша! Ну, разве так можно, ведь ты же - порядочная девушка!?
  Притворным и несколько укоряющим тоном сказал я Оксане, опуская глаза и наблюдая за ее бесстыдными манипуляциями с моим мужским достоинством.
  - А я такая же порядочная, как Танечка из того анекдота!
  Лукаво улыбнулась она в ответ, и тут же пояснила, заметив в моих глазах немой вопрос по этому поводу:
  - Танечка тоже была очень порядочной девочкой, но лодка у них с Вовочкой - всего на час была снята! Вот и у нас с тобой так: из шести часов счастья - один час уже безвозратно прошел, и оставшиеся пять я хочу потратить с пользой! Так что - отставить разговорчики в строю, и шагом марш в душ, а потом я буду учить тебя стойко и безропотно переносить все тяготы и лишения воинской службы!
  Со смехом скомандовала она, вскакивая с кровати и не одеваясь, проскальзывая в полуоткрытую дверь ванной комнаты.
  Замерев на пороге, я затаив дыхание от волнения, наблюдал как Оксана забравшись в глубокую акрилловую чашу душа, и совершенно забыв о моем присутствии, наслаждается тугими, горячими струями воды, хлеставшими по ее обнаженным плечам и груди. Я невольно залюбовался тем, как ручейки воды змеясь, стекают крохотными водопадами по ее стройному и гибкому телу, а отдельные капли, словно мелкий жемчуг, густо покрывают ее гладкую атласную кожу золотистого оттенка.Мокрые локоны ее волос,извиваясь, словно живые под струями воды, переползали со спины на небольшую, упруго вздрагивающую грудь с затвердевшими коричневыми сосками, а горячие струи душа, словно стремительный горный поток, срывались с ее круто изогнутой спины и, проскользнув вдоль нее по неглубокому желобку, низвергались на ее рельефные ягодицы, скапливаясь, словно в небольшой заводи, в ложбинке между ними.
  Эта чувственная игра ее тела под теплым водопадом душа, неожиданно снова пробудила во мне желание, и настолько сильное, будто и не было вовсе того стремительного падения в мучительно сладкую невесомость, десять минут назад. Словно почувствовав это, Оксана грациозным движением наклонилась, одновременно продемонстрировав мне все свои женские прелести, а затем, медленно выпрямилась, проведя своими изящными пальчиками по коже ноги, от тонкой и крепкой лодыжки до основания полного и упругого бедра, плавно переходящего в лобок с чувственно выбритой на нем полоской волос, и полуобернувшись ко мне, при этом прожегши меня долгим и томным взглядом, маняще промурлыкала мне грудным и мягким контральто:
  - Ну что же ты, милый? Иди скорее ко мне!
  Не заставляя ее повторять своего приглашения дважды, я одним рысьим прыжком преодолев расстояние до акриловой чаши душа, обнял Оксану за плечи, и прижавшись к ее скульптурным ягодицам своим напряженно пульсирующим членом, я приник к ее мокрой шее, долгим и страстным поцелуем.После чего, не вытирая ни ее, ни себя, я подхватил на руки ее легкое, наполненное чувственным теплом тело и, почти бегом бросился с ней в спальню гдене выпуская Оксану из рук, рухнул с ней на смятое покрывало широченной двуспальной кровати.
  Шелк приятно холодил нашу разогретую пульсацией крови кожуно, тем не менее, не мог охладить ее даже на сотую долю градуса, ибо нашими телами снова безраздельно владела страсть, заставляя бешено стучать кровь в наших висках и до сладкой дрожи сокращатьсявсе мышцы. Перевернув ее на спину, я начал губами собирать капли воды с ее упруго вздрагивающих грудей, одновременно языком лаская их маленькие, коричневые соски и время от времени, слегка прикусывая их зубами.Оксана при этом, с шумом выдохнула и выгнулась мне навстречу, а затем, обвив руками мою шею, увлекла меня на себя, одновременно широко раздвигая бедра и часто дыша мне в ухо, она порывисто скомандовала мне хриплым от возбуждения голосом:
  - Милый, давай скорее, я больше не могу и девочка моя уже тоже вся - изнылась!
  Ее глаза, до сих пор полузакрытые, вдруг, широко распахнулись, пытаясь вместить в них всего меня, но я и так уже был внутри! Возбуждение, взаимно усиливаемое нашими вздохами и стонами, снова заставило меня забыть о времени и пространстве, и мощными, глубокими движениями погнать наши тела к естественному финишу. Чувствуя скорую развязку, Оксана сама стала активно помогать мне круговыми движениями своих бедер, до тех пор, пока по ее телу снова не пробежала конвульсивная дрожь, а из полуоткрытых губ вырвалось хриплое от возбуждения "...дай - ах - ай!". И тогдая как и впервый раз, повинуясь ее призыву,вновь провалился в ослепительно вспыхнувшую всеми цветами радуги, блаженную пустоту счастливого забытья...
  ... и вот мы с ней снова стоим на вокзале, после стремительно пролетевших шести часов нашего короткого счастья. Я опять привычно обнимаю ее, чувствуя за тонким слоем джинсовой материи упругость ее бедер, но теперь эти ощущения совершенно целомудренны, так словно я обнимаю свою родную сестру, ибо эти шесть часов любви - окончательно и бесповоротно выхолостили мое тело на несколько суток вперед. Вместе с тем, я стараюсь гнать от себя ядовитую мысль о том, что обнимаю Оксану в последний раз, однако эта мысль, словно оса, налетает и жалит меня в самое сердце снова и снова. Я не знаю, что в этот момент чувствует она, но я бесконечно благодарен ей за то, что эти последние мгновения перед нашей долгой, а может быть и вечной разлукой, хотя бы не наполнены для меня видом ее слез. Внезапно, она тянется к моему уху, и вместе с поцелуем выдыхает в него едва слышные слова:
  - Ничего не бойся, мой милый: никто и никогда не узнает о том, что я нашла тебя здесь. Никто и никогда, запомни это пожалуйста!
  Смысл ее слов доходит до меня, только в тот момент, когда ее короткий белый топик, уже светится яркимсветлым пятном в темном проеме вагонного тамбура, а я стою и смотрю с перрона за тем, как порывистый майский ветер треплет ее длинные волосы, то закрывая ими лицо, то забрасывая их Оксане за спину, пытаясь таким образом, загнать ее внутрь вагона. Но она упорно стоит в тамбуре и тоже смотрит на меня через плечо усталой пожилой проводницы, которая конечно же по женски, все понимая сердцем, до последнего не закрывает дверь в тамбур, несмотря на то, что поезд уже начинает набирать скорость.
  И в тот момент, стоя на перроне Саратовского вокзала и глядя на ее стройный силуэт в темном проеме вагонного тамбура, уносимый вдаль вечерним скорым поездом, мне подумалось о том, что вместе с любимой девушкой, этот поезд сейчас навсегда уносит от меня прочь, и мою веселую, бесшабашную юность. А в голове у меня, как-то самисобой, родились и мысленно поползли огненными субтитрами вслед уходящему поезду,строкисочиненного мною только что реквиема, по моей уносящейся вдаль юности:
  Вновь стук колес вбивает в мозг
  Мне мысль покорности судьбе
  И сердце разрывает грудь
  И ветер шепчет о тебе...
  
  ГЛАВА 3
  Да, будет проклят паровоз, тот, что меня сюда завез! Джокер и флэш - рояль. Духи, слоны, черпаки и прочая фауна солдатской казармы. Царь, Бог и воинский начальник уважает 3-ю учебную роту! Легенда о Курманджан - Хранительнице Сулейман - Горы.
  Марш вперед! Ура...Россия!
  Лишь амбиция была б!
  Брали форты не такие,
  Бутеноп и Глазенап!
  
  Козьма Прутков.
  
  И вот, спустя двое суток - снова за моей спиной,по прежнему хмуро и неприветливо маячит все то же серое и приземистое здание Саратовского вокзала, и в теплом майском воздухе, также носится резкий запах пережженного в вагонных титанах кардиффа, перемешиваясь с обрывками фраз, вылетающих из вокзальных громкоговорителей. И весь этот невероятный коктейль из запахов и звуков,разбрызгивает по сторонам веселый и озорной майский ветер, итогда торговки в ларьках на площади за вокзалом, вдруг не сговариваясь, дружно поводят носами, почуяв такой знакомый терпкий и волнующий вагонный дух, и также дружно ежатся, передергивая плечами, заслышавобрывок фразы: "...поезд Волгоград - Нижневартовск...пути".
  Беспокойно колышущийся строй лысых пацанов, одетых в одинаковое и еще необмятое, пятнистое х/б, бестолково топчется на перроне у самого вагона, с табличкой "Волгоград - Нижний Новгород", беспомощно прижатый к его борту напирающей на этот строй пестрой толпой провожающей призывников родни. А видимая граница между этой толпой и нашим строем, довольно четко обозначена, сурового вида плечистым капитаном,и помятым, угрюмым прапорщиком, которые не даютэтимдвумстихиямсоединиться в одно неопрятное, по бабьи завывающее и по мальчишески всхлипывающее, стадо.
  Однако,эта незримая граница, проведеннаясуровым на вид офицером, между людьми, одетыми в новое необмятое хаки, и всеми остальными, которые сейчас смотрят на нас из-за широкой спины капитана, пролегает гораздо глубже и шире, нежели разделяющая нас и наших матерей и отцов, полоска заплеванного асфальта, и находится эта граница сейчас - в наших умах. А все потому, что толпу по ту сторону этой условной разделяющей нас границы, зовут сотнями разнообразных имен, а у нас же оно теперь - только одно на всех, и имя это - "воинская команда Љ 77а"!
  И каждыйиз призывников, стоящих сейчас в этом неровном и колышащемся строю,с особой остротой чувствует всю глубину этой границы между двумя такими разными мирами - армией и гражданкой, потому что за этой условной чертой, в том, с детства знакомом и добром мире, остается не только само детство, папа с мамой и едва начавшаяся половая жизнь, стоящая сейчас поодаль с ярко накрашенными губами и потекшей из глаз тушью. Но, и стойкое ощущение того, что возврата к этому прежнему миру - уже никогда не будет, и что все это растворится для них навсегда всего лишь через несколько минут, в гуле и суете Саратовского вокзала, и будет отныне называться всеголишь их гражданским прошлым!
  Призывники из воинской команды Љ 77а, прощались со своими близкими, под аккомпанемент криков маневровых тепловозов, а также мужских и женских восклицаний, несущих диаметрально противоположную смысловую нагрузку. Здесь были и пьяные, но вместе с тем бодрые мужские посылы, типа: "Ну Серега, лысый ты му...ак! Служи, как твой брат служил, а твой брат на службу - х...й ложил!".И отчаянные девичьи причитания, наподобии таких: "Сашенька, милый, не волнуйся обо мне - служи себе спокойно, а я буду тебя здесь верно ждать, но помни, что если ты надумаешь мне там с кем нибудь изменить, то я отомщу тебе за это с твоим лучшим другом Костиком, сегодня же вечером!"
  Из таких вот реплик, наверное и слагаются многочисленные пикантные армейские анекдоты вроде этого: "Армия, свидание солдата - первогодка со своей девушкой, приехавшей навестить его в воинскую часть.
  Девушка: - милый, я должна тебе кое в чем признаться, все дело в том, что я тебе недавно изменила с военным, но поверь мне - я этого не хотела!
  Солдат: -ты знаешь, дорогая, я тебе тоже должен кое в чем признаться, все дело в том, что я тоже регулярно изменяю тебе с военными, но ты даже и представить себе не можешь - КАК я этого не хочу!
  Сжалившись над нами, суровый капитан, взглянув на часы, командует:
  -Товарищи призывники, для прощания с родными и близкими - разойдись! У вас есть пять минут и время - пошло.
  И в тот же миг, колышущийся серо - зеленый строй мгновенно ломается, рассыпавшись на отдельные цветные кучки, вокруг которых начинают звенетьнапряженные женские голоса, перемежаясь с влажным чмоканьем поцелуев и громким шорохом раскрываемых полиэтиленовых пакетов. Мы с моим новым другом Ильясом остаемся на месте, поскольку я сам отговорил своих родителей приезжать на вокзал, сославшись на якобы мучавшую меня тяжесть разлуки, а на самом деле опасаясь того, что Оксана не сдержит свое слово и сдаст меня Рустамовым, и тогда мои родители, приехавшие на вокзал проводить в армию своего единственного сына, наверняка попадут в поле зрения либо самих Рустамовых, либо посланных ими на мои поиски людей.
  А вот почему не приехали проводить Ильяса - я не знаю, возможно, что выбраться из казахского поселка на левом берегу Волги в центр Саратова - не так то просто, а может быть имеются и какие то другие мотивы, знать о которых мне совсем не обязательно.Как бы то ни было, но мы с Ильясом вдвоем остаемся стоять на месте, глядя нато, как совсем рядом с нами некий толстый увалень, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, обнимается с не менее пышной дивчиной, могучий бюст которой, не находя себе места в тесной кофточке, белой квашней выпирает наружу.
  Эта гарная дивчина, крепко прижимает к себе парня и украдкой сует ему в руки целлофановый пакет с приятно раздутыми боками. В тот же миг, к этим двоим немедленно бросается прапорщик, который с подозрительным видом прохаживается между кучками прощающихся, иэто совсем немудрено, ведь Внутренние Войска - это бывшие конвойные войска, и возить этапы заключенных, в места не столь отдаленные - в крови у старых служак, а этому прапору уже порядком за сорок из которых добрых двадцать он оттрубил как раз в тех - самых конвойных войсках!
  Эдаким коршуном налетев на прощающуюся парочку, прапор с ходу перехватывает толстую девку за полную белую руку и подозрительно спрашивает у нее:
  -У в пакэте шо, горилка? А ну,зараз кажи!
  - Та вы шо, товарищ военный!
  Удивленно хлопает на прапора глазами гарная дивчина, и продолжает:
  -Та разве ж можно з горилкой, тай в воинский вагон, чишо?! У в торбе тильки "сiк пельсиновый", а горилки - зовсим нэмае!
  Ее говорок явственно отдает полтавскими степями и широким чумацким шляхом, однако и прапора, судя по его выговору и ухваткам, тоже надуло сюда с той же полтавщины и своего он не упустит:
  -Ты мене тут не умничай, а зараз кажи шо у в торбе?! А то много вас охотников горилку втихаря жрать! А вот коли учую горилку в вагоне - зараз схоплю, тай об башку этому хлопчику и разнесу!
  Мы с Ильясом смотрим в их сторону, уже с явным интересом прислушиваясь к этой перепалке двух украинских земляков, и вдруг в этом рыхлом увальне я узнаю нашего недавнего знакомого - того, которому оскорбленный Ильясом в военкомате "контрал - адмирал", поручил исправительную экзекуцию, предварительно влепив ему сапогом в лоб. Тут же окрестив парня меж собой "Апельсином", мы с Ильясом в полголоса делаем ставки:
  -Как думаешь, Джинн, хватит он Апельсина бутылкой по башке, если ее найдет, или нет?
  Спрашивает у меня Ильяс.
  -Да нет, Акын, я думаю бутылку он ему об башку бить не станет, а вот "схопить" ее, это он, судя по его жадной роже - может очень даже запросто!
  В тон своему новому другу, отвечаю я, не прекращая следить за ними. А досмотр личных вещей в паре метров от нас тем временем набирает обороты, инаш знакомец Апельсин, доверчиво распахнув перед прапорщиком пакет, восклицает:
  -Бачьте, товарищ прапорщик, шо мене мамка у в тую торбу поклала!
  -Молода больно она для твоей мамки-то!
  Недоверчиво ворчит прапорщик, роясь в пакете у парня и искоса поглядывая на румяную и пышную молодуху у себя за спиной.
  -Так то ж сестра моя старшая, товарищ прапорщик!
  Со смехом поясняет ему Апельсин.
  -Тай и яка разниця - шо мамка, шо сестра?
  Удивленно добавляет он, пожимая рыхлыми плечами.
  -Э, не кажи хлопчик!
  Качает головой опытный в таких делах прапор, и поясняет, подозрительно косясь на молодуху у себя за спиной:
  -Мамка то тоби у в торбочку горилку ховать не станет, а вот сестра - та зараз сховает!
  Мы с Ильсом, затаив дыхание наблюдаем за тем как молодая хохлушка пытается обмануть старого хохла.
  - Ставлю сотню на то, что прапор сейчас "спалит" нашего Апельсина с водкой, а то, что в пакете водка, а не сок -к гадалке не ходи!
  Азартно шепчет мне Ильяс
  - Принимаю, Акын!
  Отвечаю я в тон своему другу, принимая его пари, и поясняю свою ставку:
  -Ты только посмотри на то,как спокойно ведет себя его сестра, ну просто как танк! А если бы в этом пакете была водка, то она бы сейчас "обтекала" со страху, перед шмоном, который ей устроил этот прапор! И в тот же миг, побивая мой прикуп, прапорщик радостно восклицает:
  -О! А шоце такэ?!
  И издав торжествующее хрюканье, онрешительно извлекает из недр пакета литровую тетра - паковскую упаковку с апельсиновым соком.
  - Так це ж и есть тот "сiкпельсиновый", товарищ военный!
  Пропела ему в ответ, румяная "Апельсиновая" сестра, на своей певучей южнорусской "мове".
  -Я и сам бачу, шо тут намалеванно "пельсиновый сiк"!
  Огрызнулся прапорщик, не сдаваясь и не снимая подозрений с румяной и пышной дивчины:
  -А унутрь, поди, шприцом горилка закачана?
  Прапор подозрительно обнюхивает и мнет в руках пакет с "пельсиновым сiком", в надежде учуять знакомый спиртовый дух.
  -Та ни, шо вы такэ балакаете тута, товарищ военный!
  Взмахивает своими сдобными белыми руками, гарная дивчина и заразительно хохочет, поясняя ему:
  -Коли шприцом бы горилку накачалы, то з дырки горилка та - зараз бы и вытекла уся, колы надавыты на нёго!
  -А и верно!
  Обрадовался прапорщик, этой неожиданной и здравой мысли:
  -Вот мы зараз и надавим трошки на нёго, тай побачим - якись у том пакете "пельсиновый сiк"?
  Прапорщик начинает ритмично, словно резиновую грушу клизмы, сдавливать тетра - паковскую упаковку с соком, однако ни малейшего намека на водку, в виде запаха или струйки искомого напитка, не находит и в сердцах махнув рукой, он снова сует пакет в руки Апельсину и отходит в полголоса матеря его пышную сестру в свои рыжие прокуренные усы:
  -От, бисова баба! Ведь чую - шопидманула, мэне - змеюка така!
  И в этот момент суровый плечистый капитан, зычно как на плацу рявкает на весь перрон:
  - Товарищи призывники - окончить прощание с родными. По ваго-о-нам!
  И два десятка лысых пацанов, громка бухая своими кирзовыми сапогами о ступени вагонных подножек, неуклюже лезут в тамбур плацкартного вагона, на борту которого красуется табличка "Волгоград - Нижний Новгород". Неожиданно, висевший на углу здания вокзала, ржавый колокол громкоговорителя, на весь перрон тоскливо заливается песней Михаила Круга:"Владимирский централ, ветер северный. Этапом из Твери - зла немеряно...", окончательно портя мне настроение. Дело в том, что этот, по своему торжественный и волнующий для себя момент, я представлял в своем воображении - исключительно наполненным бравурным маршем "Прощание славянки", а вовсе не блатной, этапной песней, несущейся мне в след из вокзального громкоговорителя!
  И если бы я тогда верил в приметы и различные знамения, то трижды сплюнул бы через свое левое плечо, перед тем как шагнуть на подножку вагона, под такую песню. Но поскольку я, ни в какие приметы не верил, то решительно вскочив на стальную подножку вагона, шагнул в темный, заплеванный тамбур, даже не сделав попытки сплюнуть через плечо. А зря...
  Уже сидя с Ильясом в тесном отсеке плацкарта, мы перевели дух и огляделись. У окна, как ни в чем ни бывало, сидел наш старый знакомый Апельсин - собственной персоной, а отвоеванный им в нелегкой схватке с "щирым прапором", пакет с харчами и знаменитым "пельсиновым сiком", уютно покоился у него под ногами. Забросив на верхнюю полку свой вещмешок, Ильяс приземлился рядом с Апельсином и тут же приступил к знакомству, больше походившую у него на разведку боем:
  -Ну шо, хлопчик! Вот тобi и снова - здоровеньки булы! Имею честь сообщить тебе, уважаемый любитель фруктовых нектаров и прочих, чрезвычайно полезных для здоровья жидкостей, что, если ты хочешь влиться в наш дружный воинский коллектив, и забыть как страшный сон тот инцидент с сапогом от "контрал - адмирала", то для начала давай выпьем за знакомство твоего "пельсинового сiка", Ну а если нет - тогда вали отсюда на хрен, в другой плацкарт вместе со своим "пельсиновым сiком", понял?!
  Сурово сдвинувсвои густые брови, вопрошает у притихшего Апельсина, Ильяс.
  И Апельсин,надо отдать ему должное, выслушав эту витиеватую тираду моего друга, произнесенную им на одном дыхании, вынес из нее для себя главное: нужно делиться, иначе "зараз" вышибут с занятого и насиженного места в вагоне! Поерзав на дерматиновой полке, обозначая этим движением внутреннюю борьбу с самим собой, наш новый попутчик неожиданно широко улыбнулся и вытащив изпод ног пакет с едой, широким жестом бухнул его на стол.
  -Так я рази ж против, парни?! Налетай!
  Весело подмигнул нам с Ильясом, Апельсин.
  -Э, нет!
  Неожиданно воспротивился Ильяс, и пояснил свое недовольство:
  -Так нельзя, нужно сначала познакомиться, а поскольку наши гражданские имена остались там,
  С этими словами, Ильяс неопределенно ткнул пальцем куда то себе за спину, где как раз в это время, мимо вагонного окна проплывала серая туша вокзала, и продолжил развивать начатую мысль:
  -То я предлагаю обзавестись всем звучными, армейскими позывными, ведь мы все теперь, как - никак, будущие военные связисты! Точнее, обзавестись позывным необходимо в первую очередь тебе, уважаемый.
  Ильяс, словно пистолетный ствол, направил свой указательный палец в грудь нашему случайному попутчику, пояснив ему:
  -Потому что мы такими позывными, уже обзавелись. Вот, например, меня ты можешь звать Акыном, это по казахски - поэт. А вот его,
  Ильяс вежливо кивнул в мою сторону и зачем то понизил голос до заговорческого шепота, продолжил:
  -Его зови - Джинном, понял?
  -А почему Джинном?
  Не понял парень.
  -А потому, что он явился к нам из далеких и жарких среднеазиатских пустынь, и может выполнять любые желания, главное - это загадывать свои желание вдумчиво и осторожно! Вот чего желаешь ты, уважаемый, и пока еще безымянный наш попутчик?
  Тут же осведомился у парня Ильяс.
  -Я бы сейчас с удовольствием выпил и закусил!
  Мечтательно произнес Апельсин, мучительно сглатывая голодную слюну.
  -Ну, тогда смотри и не говори потом, что не видел!
  Голосом прожженного циркового конферансье произнес Ильяс.
  -Сейчас мой глубоко уважаемый друг - Джинн, превратит твой "пельсиновый сiк" в русскую водку, але - оп!
  Я, вынув из пакета парня литровый пакет с "пельсиновым сiком", свернул с него заводскую пробку и плеснул в подставленный Ильясом пластиковый стакан, прозрачную жидкость с характерным спиртовым запахом, при этом узкие глаза моего друга, мгновенно расширились до размеров мультяшных глаз японских аниме.
  -Ну, ни хрена себе, шуточки! Илюха, ты что и в правду что ли джинн?!
  Выдавил из себя пораженный этим моим фокусом Ильяс.
  - Да, никакой он не джинн!
  Неожиданно громко и радостно рассмеялся наш новый попутчик, пояснив нам обоим:
  -Это просто моя родная сестра - добрая фея! Она у меня работает на разливочной линии консервного завода, вот и творит там всякие чудеса.
  -Тьфу ты!
  С досады сплюнул Ильяс, разочарованно покачав головой.
  -А я то уж размечтался и хотел попросить у тебя, чтобы мы сейчас ехали на дембель, после положенного нам с тобой годасрочной службы, а не...хрен знает куда!
  Запнувшись на секунду, и очевидно вспоминая в этот момент наше новое местоназначение, закончил свою реплику мой друг, и мы с Ильясом не сговариваясь, проводили серое здание вокзала, растаявшее за вагонным стеклом. При этом ни я, ни мой новый друг, даже в самом мрачном кошмаре и представить себе не могли, что в следующий раз это приземистое серое здание, мы с ним увидим только спустя целых два года, когда таким же ясным майским утром, мы с Ильясом спрыгнем с подножки поезда Махачкала - Нижневартовск. Причем, вместо кепок наши с ним стриженные головы будут покрывать одинаковые оливковые береты, лихо заломленные на левую бровь, а на наших кителях, вместо всякой дембельской мишуры, типа белых аксельбантов, или значков: "Сто лучших караулов" и "Долг и Честь", будут сурово и неброско чернеть знаки отличия: "За службу на Кавказе", называемых в народе "Кавказскими крестами".
  И "транспортные" менты - линейщики, окинув нас своим цепким, наметанным взглядом и небрежно козырнув нам, как своим - будут обходить нас с Акыномстороной,даже не спрашивая у нас ни документов, ни наградных, разглядев что-то в наших глазах, понятное лишь очень не многим из служивых. А это "что-то" с тех пор навсегда поселится в наших глазах, после зачистки села Шагури и той зимней ночи, на махачкалинской трассе под Каспийском...
  - Ладно, бойцы! Хватит размазывать сопли по казенному обмундированию.
  Прерываю я неловко повисшую в нашем плацкартном отсеке паузу, и поясняю своим попутчикам:
  -Сопли в сахаре - это отныне любимое блюдо наших подружек, оставшихся на гражданке. А мы с вами, давайте уже наконец выпьем за начало того славного и трудного пути, в конце которого нас неизбежно ожидает дембель!
  Мы с чувством чокнулись пластиковыми стаканчиками и выпили, тут же набросившись на сало с хлебом, лежавшие в пакете.
  -Эй, да подождите вы жрать!
  Неожиданно запротестовал наш новый приятель.
  -А как же мой позывной?!
  - Да не вопрос, будешь Джокером!
  Не переставая ритмично работать челюстями, с набитым ртом ответил парню Ильяс.
  - А почему сразу Джокером? Хм...Джокер.
  Не понял тот, еще раз повторяя свой новый позывной так, словно бы взвешивая его на языке и проверяя на звучность.
  - А потому, что шутки у тебя - уж больно смешные.
  Пояснил я ему, вместо моего друга, и добавил проверяя его на "вшивость":
  -Или ты предпочел бы зваться Апельсином?
  - Апельсином то, за что?
  Мгновенно вскинулся парень, которому его новый позывной Джокер, сразу же пришелся по душе.
  - За твою любовь к апельсиновому соку!
  Отрезал Ильяс, продолжая с поразительной скоростью поглощать харчи из его пакета.
  -Нет уж - не надо Апельсина, пусть лучше будет Джокер.
  Не испытывая больше судьбу, согласился наш новый приятель...
  ***
  - Три сверху!
  Объявил я свою новую ставку, бросая на стол перед собой три спички, добавив их к пригоршне таких же, брошенных ранее и лежавших теперь в общей куче, посреди стола.
  - Поддерживаю, и еще пять сверху кладу!
  Тут же поднимает мою ставку Ильяс, и вопросительно смотрит на нашего третьего попутчика:
  -Джокер, ты как - в игре?
  Тот шумно отдуваясь, пересчитывает под столом спички, оставшиеся у него в руках, после двух часов непрерывной игры. Затем долго смотрит в свои карты, и наконец, горестно вздохнув, молча присоединяет все оставшиеся у него спички к общей куче.
  - Вскрываемся!
  Командует Ильяс и выразительно смотрит на Джокера.
  - Фулл Хаус!
  Бросает на стол карты тот, с надеждой глядя на Ильяса.
  -Каре на дамах!
  Громоглассно объявляет Ильяс, лихо шлепая своими картами, поверх джокеровских.
  - Флэш - Рояль!
  Позевывая, спокойно заявляю я, небрежно бросая карты на стол и срывая при этом банк, а Ильяс начинает деловито пересчитывать выигранные им спички.
  - Итак, с последней раздачи с вас, уважаемый Джокер - восемь тысяч шестьсот рублей, по курсу - одна "катька" за спичку. Так что, извольте выплатить свой карточный долг!
   Джокер мгновенно бледнеет и начинает жалобно ныть.
  - Парни, да где же я вам такие деньги-то возьму?! У меня же всего с собой на дорогу- одна только тысяча рублей и была!
  - Об этом надо было думать раньше, когда ты играть с нами садился!
  Сурово сдвинув свои широкие и густые брови, выносит жестокий вердикт Джокеру, Ильяс, и добавляет:
  -И вообще, проблемы негров - шерифа не волнуют!
  Решительно отрезает мой друг, гася в глазах Джокера последнюю надежду.
  - Подожди, Акын!
  Останавливаю я своего друга и вношу в диспут Джокера с Акыном, компромиссное предложение:
  -Лично я Джокеру свою долю готов простить, если завтра к утру, он добудетмне сапоги сорокового размера, а то достали уже меня эти "говнодавы" - шаг вперед, два назад!
  - А я...
  Тут же задумывается Ильяс, и вдруг выдает после короткого раздумья:
  -А я прощу тебе свою долю, если пойдешь и дернешь стоп - кран, и остановишь этот долбанный поезд ко всем чертям, идет?
  - Идет.
  Печально вздыхает Джокер, опуская глаза...
  ***
  То, что традиционно начиналось с тоста "за знакомство" и за "удачную дорогу", кончилось тоже вполне себе - традиционно: Ильяс, с сосредоточенным видом пытался с ногами залезть на стол, бубня себе под нос, заученные им наизусть строки из Устава Внутренней Службы:
  -Ззевальный по рротсе назззащаесся из зссолдат - ик! Ззевальный по рротсе нессёт служжжу на ввференном иммуу поссоту и - ик! Не имеет прррафо пык-дать свой посст - ик! Беззз рразззрешщеньязсешшурного по рроте - ик!
  Меня же слегка "лежа покачивало" на полке, куда я выпал в осадок после выпитого на троих литра "пельсинового сiка". При этом, самым крепким на выпивку, из нас оказался наш случайный собутыльник Джокер, опьянение которого выразилось только лишь в слезливой сентиментальности: парень пригорюнившись и обхватив голову руками, со страдальческим видом перечислял своих деревенских родственников, которые собирали ему "подорожные" деньги на проводах, и которые он умудрился проиграть в первые же дни, даже не успев еще доехать до своей части:
  -Вот, как я теперь напишу домой сестре о том, что те пятьсот рублей, которыеона дала мне с собой, тю - тю?!
  С надрывом вопрошал он у Ильяса, который взобравшись наконец на стол, восседал на нем в позе молящегося Далай - Ламы, с блаженной улыбкой на лице.
  -Кажжды военнослужжжащши - ик! Обязсз-сан сзстойко переносись вссэтсзяготы и лишення воинссскхой ссслужбы - ик!
  Тоном пономоря,пробубнил ему в ответ заученный параграф из устава Акын, неподвижно глядя куда-то мимо Джокера.
  -А ну вас обоих!
  В сердцах махнув рукой, Джокер стащил с меня сапоги и исчез в проходе плацкартного вагона.
  Через несколько минут наш вагон тряхнуло так, что мой друг низвергся со стола, на котором он восседал в своем мудром миросозерцании, на пол вагона, а меня сила инерции наоборот - прижала к вагонной перегородке, расплющив об нее лицом. Из соседних отсеков послышался грохот и отборный мат призывников, попадавших при торможении с верхних полок, и тут, сквозь хмельную муть, туманившую мне мозг, до меня, наконец дошло, что причиной всему этому переполоху - наш новый приятель Джокер, который в качестве сатисфакции своего карточного долга, дернул поездной стоп - кран по желанию, загаданномумоим другом Акыном.
  -Акын, етит твою поэтическую душу! Ты зачем такую фигню нажелал?! Не мог что ли заказать Джокеру новые сапоги, ну, или там кепку какую нибудь, в крайнем случае?!
  Я схватил за грудки Ильяса, продолжавшего как ни в чем ни бывало гордо восседать на полу в прежней позе лотоса, и тут произошло неожиданное: Акын какой-то хитрой ухваткой перехватил мои руки чуть повыше запястий, и в следующее мгновение я исполнив красивый кульбит в воздухе, шлепнулся на полку.
  -Прры ннеобходимоссти вссупись в рукопашшну схвфаткху, щшессовой обязссан хррабро дейсствовась шштыком и прррикладом!
  Подняв к потолкууказательный палец и нахмурив свои густые брови, прокоментировал мне свои действия Ильяс.
  В этот момент, напротив нашего плацкартного отсека возник Джокер, собственной персоной! При этом под мышкой у него была зажата пара сапог, а на его хитром, круглом лице было написанно чувство глубокого морального удовлетворения, от полностью выполненного карточного долга. Он, уже открыл было рот, для того, чтобы поприветствовать нас с Ильясом и поделиться с нами впечатлениями от своего удачно проведенного рейда, но в тот же миг нос к носу столкнулся с прапорщиком, выскочившим из купе проводников, после резкой остановки поезда.
  Эта ситуация была точной иллюстрацией к песне: "Просто встретились два одиночества...", вот только полного соответствия тексту не вышло, поскольку костра разжечь эти двое не пытались, потому что праведный гнев - и так полыхал в душе прапорщика, выплескиваясь багровыми пятнами на его щеки и лоб. Еще какое-то время, эти двое стояли неподвижно, и в тягостном молчании сверлили друг друга подозрительными взглядами, при этом прапорщик, подозрительно прищурив один глаз, так, словно прицеливаясь в Джокера, пытался просканировать нашего приятеля на предмет совершения недавней вагонной диверсии со стоп - краном.
  Однако Джокер, вовремя сообразив чем для него может закончиться разоблачение, удачно мимикрировал под чайник: надув свои и без того толстые щеки и страшно выпучив глаза, так, словно бы он изо-всех сил пытался сдержать рвущееся у него из желудка извержение. Заметив это, прапорщик, словно боксер - профессионал на ринге, дернув головой в сторону, резко опрыгнул от него назад, однако за надуванием щек Джокером, больше ничего серьезного не последовало, и прапорщик решил снизойти до диалога с ним:
  -Та-ак, товарищ призывник, еще не успели доехать до части, а уже нарушаете воинскую дисциплину?! А вам известно, что бывает с такими - вот залетчиками по прибытию в часть?
  Прапорщик не дожидаясь реакции Джокера на свои слова, сам же ответил на поставленный вопрос:
  -А по прибытию в часть, все призывники, замеченные в пьянстве и нарушении воинской дисциплины, во время следования к месту несения воинской службы, распределяются не в учебные роты, а в роту материального обеспечения, проще говоря - отправляются служить на гарнизонный свинарник!
  От этих слов из глаз Джокера, покатились вполне натуральные слезы, и между жалобными всхлипываниями и шмыганьем носом, он выдавил из себя:
  -Товарищ старший военный, я не хотел, это все они!
  С этими словами, Джокер покосившись на нас с Ильясом, ткнул в нашу сторону своим толстым пальцем и пояснил прапорщику:
  -Сок твой, говорят - прокисший, вот сам его теперь и пей! Ну я и...
  Он виновато опустил голову.
  -Шо, усю литру в одну харю и выдул?!
  Не поверил его словам прапорщик.
  -Угу...
  Угрюмо кивнул ему в ответ Джокер, и снова дико вытаращив глаза, надул свои толстые щеки.
  -Ну ладно, ладно сынку, ты - того: положь сапоги на место, и давай дуй скорее до вагонного очка!
  Услышав исповедь Джокера, неожиданно решил сменить гнев на милость, прапрщик, и добавил:
  -А за этот залет, мыс тобой поговорим после прибытия в часть.
  -Товарищ военный.
  Проникновенно заявил прапорщику Джокер, продолжая пучить на него глаза.
  -Боюсь, что не успею я до вагонного очка, что-то уж больно меня мутит!
  -Ты это брось, солдат!
  Прапор снова подозрительно дернул головой и отскочил на шаг в сторону.
  -Шо значит "я не успею"?! Должон успеть и точка! Потому, как приказы старшего по званию, в армии - не обсуждаются, понял боец?!
  -Угу...
  Снова шепотом выдавил из себя Джокер.
  -Ну, коли "угу", тогда приказываю вам, товарищ призывник, идти вдоль вагона и считать про себя, эдак...
  Прапорщик оглянулся, мысленно соизмеряя расстояние от нашего плацкарта, до вагонного сортира.
  -До двадцати пяти...ты считать-то умеешь, сынок?
  Снова подозрительно прищурился на Джокера, прапор.
  -Угу...
  По прежнему - немногословно, ответил ему Джокер.
  -Ну, раз снова "угу", тогда - шагом марш!
  По уставному приказал прапорщик, и облегченно вздохнув, ухмыльнулся в свои рыжие усы:
  -А вот як досчитаешь до двадцати пяти - тогда можешь блевать себе на доброе здоровьичко!
  Милостиво разрешил ему напоследок прапор, дружески хлопая парня по плечу, и наш Джокер, поставив сапоги на пол и тяжело вздохнув, процедил сквозь зубы:
  -Пятью - пять, це двадцать пять!
  ... и через краткий миг, относительно новое хэбэ прапорщика, стало напоминать растерзанную огородную грядку, на которой смешались в самых разнообразных пропорциях фрагменты овощей и фруктов, при этом щедро сдобренные псевдо "пельсиновым сiком". Облеванный прапор, ошалело вытаращив глаза, смотрел как Джокер нетвердой походкой, бормоча себе под нос числовой ряд от одного до двадцати пяти, неспешно удаляется от него по вагонному коридору.
  А я, тем временем, практически протрезвев от уведенной мною только что сцены извержения, торопливо принялся уничтожать улики, оставшиеся от нашей дружной попойки, при этом пьяный Ильяс, был аккуратно уложен на полку носом к стенке, и в один из пластиковых стаканчиков, из которого были предварительно вылиты остатки водки, мною был налит уже настоящий апельсиновый сок. После чего я, распечатав сухой паек, кинул в этот стаканчик с соком таблетку сухого спирта. В седующее мгновение,грозная тень прапорщика хмурой тучей нависла над нашим плацкартом, застив нам свет из окна, при этом прапор, унюхав стойкий запах сивухи, густо витавший в воздухе нашего отсека, сам немедленно сделался похожим на закипающий чайник - тот самый, который только что перед ним пытался изобразить Джокер.И, наконец дойдя до нужной кондиции кипения военный принялся орать на нас:
  -Призывники, етит вашу мать, а ну-ка встать!
  Я старательно притворялся спящим и даже в доказательство этого - пустил по нашему плацкартному отсеку густой храп, а Ильясу же, и притворяться не нужно было вовсе: он и так посапывал носом, лежа на нижней полке и нежно обняв свой вещмешок с притороченной к нему "скаткой" бушлата. Однако, на нашего грозного визави, вся эта умиротворяющая сцена не произвела ни малейшего впечатления, и схватив нас обоих за шиворот, прапорщик стащил меня вместе с Акыном с полок на пол, и наклонившись к нам, начал принюхиваться. Разбуженный таким бесцеремонным обращением Ильяс, открыл уже было рот, очевидно собираясь процитировать наизусть, очередной абзац из Устава Вооруженных Сил Российской Федерации, но я опередил его, и бодро вскочив на ноги, подражая при этом услышанному от прапорщика на перроне Саратовского вокзала, украинскому "суржику", тепло поприветствовал наше только что обгаженное Джокером начальство:
  -Здравья желаю, товарищ прапорщик, рады бачить вас у в добром здравии!
  -У мене здраввя досыть, шоб з вас обоих зараз жинок зробыти!
  Мрачно ответил на мое приветствие, прапор.
  А ну, зараз кажи мене: шо за горилку пылы, и де тую горилку взялы?
  -Та вы шо, товарищ старшой прапорщик?!
  Искренне удивился я, мгновенно перенимая его южно - русский говорок.
  -Рази ж цэ пойло пыты можно?
  Кивнул я на стакан наполненный рыжей, пузырящейся бурдой, и добавил поморщившись:
  -Цэ ж - форменна отрава, ну просто тьфу якись погань, а не пельсиновый сiк!
  При этом, мой смачный плевок, довершил колоритный натюрморт на изгаженной форме прапорщика, но тот этого даже не заметил.
  -Яка така отрава, а ну кажи?
  Немедленно потребовал он и уже немного протрезвевший Ильяс, услужливо поднес к носу прапорщика пластиковый стакан с результатами моего недавнего химического опыта.Тот, нюхнув стакан, немедленно сморщился, и было от чего: запах рыжего пойла действительно походил запахом на креозот для пропитки железнодорожных шпал.
  -А шо цэ такэ у в таре плавает?
  Спросил он у меня, подозрительно рассматривая плававшую на поверхности сока, полурастворившуюся таблетку сухого спирта для разогрева тушенки из армейского сухого пайка.
  -Так цэ ж спырт з пакету, якись нам сухим пайком сегодня выдавали!
  Любезно пояснил я прапорщику, и Акын немедленно подхватил мою спасительную мысль, подражая моей "украинской мове":
  -Мы подумали, шо его растворяти трэба, шоб получилась пайка водки, яка каждому бойцу перед атакой полагается. А разве мы шо не так зробылы, товарищу старшой прапорщик?
  Наивно осведомился Акын, испуганно округлив при этом свои узкие глаза.
  -И вы шо, усе цэ дерьмо пылы?
  Испуганно вытаращил на нас глаза он, и я немедленно ему пояснил:
  -А як же!? Мы - усе пылы, но я тильки хвылыну глотнуть и успел, потому как эти черти,
  С этими словами, я неопределенно повел взглядом в сторону вагонного коридора, намекая на Акына с Джокером.
  -Як налетели, так усе это пойло - подчистую и выжралы!
  Прапорщик, дослушав меня до конца, в сердцах хватил стаканом об стол, расплескав по нему вонючую рыжую бурду и повернулся, чтобы уйти, но в этот момент нос к носу столкнулся с каренастым капитаном, который вышел из своего купе на поиски пропавшего товарища по оружию.
  -Что тут происходит, Семеныч?
  Подозрительно прищурился капитан, с ног до головы оглядывая прапорщика.
  -Та, вы тильки подывытесь, товарищу капитан - якись нынче идиоты пошлы!
  Кивнул прапорщик в нашу с Ильясом сторону,и в двух словах рассказал капитану придуманную мною историю со спиртовой таблеткой, якобы раствореннойнами в апельсиновом соке.
  - Вот уж воистину, верно сказано: "Страна нуждается в героях, а п...да рожает дураков!"
  Хмыкнул в ответ капитан, и считая инцидент исчерпанным, повернулся чтобы уйти, но тут же в проходе столкнулся с вернувшимся из вагонного сортира, Джокером и тот, стоя перед грозным в своем праведном гневе капитаном, на подгибающихся ногах, глупо улыбался. Капитаннемедленно сгреб Джокера за шиворот, отчего форма на нем отчаянно затрещала по всем швам, и одним мощным движением перенес из вагонного коридора в наш плацкартный отсек, и поставил его перед прапорщиком, прямо посреди этого отсека.
  - А этот пузырь - тоже из их компании?
  Гневно спросил он.
  -Так точно, товарищ капитан!
  Совершенно по уставному, отчеканил прапорщик и пояснил:
  -Этот, как раз - больше всех этой отравы и выпил, хорошо хоть вывернуло его вовремя, а то бы насмерть отравился!
  -Вот я и смотрю, что - хорошо его вывернуло, прямо наизнанку!
  Кивнул капитан на изгаженную Джокером, форму прапорщика.
  -Ты зачем эту гадость пил, солдат?
  Строгим голосом, спросил капитан упритихшего и растеренно хлопавшего глазами Джокера.
  -Так, то ж пыты - дуже було охота!
  Пояснил капитану Джокер, окончательно переходя на украинский язык.
  -А если бы тебе,к примеру жрать захотелось, так ты бы что - дерьмо ел?
  Поморщился от его ответа капитан, и обращаясь к прапорщику, приказал:
  -Вот что, Семеныч, ты перепиши-ка для меня фамилии этих троих "деятелей", а я их по прибытию в часть - всех их скопом, в третью роту определю: в нейу нас сержанты особо славятся своими педагогическими талантами, они из этих клоунов быстро людей сделают!
  Капитан, окинул нас троих напоследок, злорадным и многообещающим взглядом.
  -Слухаю, товарищу капитан!
  Тут же браво взял под козырек, прапорщик Семеныч.
  -Значит так, внимание команда семьдесят семь: всем отбой! Никто по вагону не бродит, если кого поймаю в вертикальном положении - определю в наряд по вагону - будет у меня до самого утра вагонный сортир чистить!
  Повысив голос, на весь вагон рявкнул капитан, и повернувшись, скрылся в проходе плацкартного вагона.
  ***
  Наша воинская команда, выгрузилась из вагона поезда "Нижний Новгород - Киров", только на исходе третьих суток, после выхода за ворота Саратовского областного сборного пункта в Елшанке, и начальник нашей команды - грозного вида капитан, фамилию которого мы с Ильясом узнали гораздо позднее, причем, в связи с нашим следующим "залетом", немедленно построил нас на перроне вокзала, и обведя всех суровым взглядом, сказал:
  - Значит так, товарищи призывники, с радостью сообщаю вам, что ваша срочная служба началась только что, как только вы ступили с подножки вагона поезда, на грешную землю! Есть ли у вас какие нибудь мысли по этому поводу?
  Спросил у нас капитан, еще раз обведя наш короткий и неровный строй пытливым взглядом прокурора.
  - Так точно, товарищ капитан, есть одна мысль!
  Внезапно рявкнул из строя, стоявший рядом со мной, мой неугомонный друг Акын.
  - Ну, и какая же у вас появилась мысль, товарищ рядовой?
  Уперся в него тяжелым взглядом, капитан.
  - Да будет проклят паровоз, тот что меня сюда завез!
  Браво отчеканил Ильяс, вызвав дружный хохот всей нашей команды.
  - Отставить смех!
  На весь перрон гаркнул капитан, и после того как стало тихо, он продолжил:
  -Ваша мысль, товарищ рядовой, в общих чертах - верная, однако ее неоходимо несколько конкретизировать, а именно: я не зря сказал вам о том, что ваша срочная служба началась только что, и сделал я это для того, чтобы вы уяснили себе одну простую мысль: с этого самого момента, все ваши действия будут четко прописаны различными статьями Устава и Уголовного Кодекса, а эти документы - шуток не любят, и отговорок не понимают и не принимают! Отстал от команды - читай самовольно покинул воинскую часть, а значит получай полгода ареста! Дал по морде своему товарищу, за сказанное тебе обидное слово - читай, совершил неуставное деяние, квалифицирующееся, как насилие над равным по должности, а значит - получай свой год дисбата! Ну, а если уж дал по морде своему сержанту, то читай - совершил насилие над своим начальником по службе, при исполнении им своих служебных обязанностей, а значит получай свои два года дисбата! А потому, товарищи призывники, прошу вас все свои дальнейшие действия сообразовывать с этой простой и мудрой мыслью, всем ясно?
  - Так точно.
  Вразнобой, уныло прогудел строй.
  - Ну, а раз ясно, тогда напрр-а-а-ву, в направлении выхода с вокзала, за мной шагом марш!
  Скомандовал капитан и решительно направился вдоль по перрону, а наша команда нестройной, ломающейся колонной, постоянно сбиваясь с ноги и спотыкаясь на каждом шагу, потянулась следом за ним.
  ***
  Саратовскую команду привезли в часть поздно ночью, уже после отбоя, когда все ранее прибывшие до них в учебные роты призывники, отсидев за день свои тощие и мосластые задницы, на жестких табуретках, за приведением своей новой формы в уставной и божеский вид, спокойно спали, адежурный офицер роты, или сокращенно "ДОРС", в кабинете командира роты, преспокойно резался с компьютером в карты.
  Иными словами, все двенадцать сержантов третьей учебной роты, один из которых был дежурным по этой роте, получали возможность в спокойной и непринужденной обстановке, обшманать только что прибывшую в воинскую часть команду, отобрав у призывников при этом, все неуставное (читай - особо ценное и дорогое), как то: деньги, часы и украшения, мобильные телефоны, сигареты и зажигалки,а так же прочее добро, привезенное ими с гражданки. Потому, что по мнению сержантов, обо всех этих атрибутах сладкой, гражданской жизни "духам потным", следовало всерьез и надолго забыть, равно как и о ней самой!
  
  В прибывшей в третью учебную роту саратовской команде, было всего восемь человек, поэтому их, не особо церемонясь, отогнали, словно стадо баранов, в самый дальний конец "взлетки" - так на армейском сленге назывался длинный коридор, тянувшийся вдоль всего расположения роты, на добрых шестьдесят метров. Сержанты, выстроили вновь прибывших призывников в одну шеренгу, под лампой дежурного освещения, и тут же заставили их всех раздеться догола, и хотя с хитрой армейской наукой сокрытия различных ценных предметов от посторонних глаз, никто из призывников знаком еще не был, тем не менее, никто из сержантов не хотел рисковать, ибо каждый из них искренне верил в то, что все ценные вещи и деньги, прибывшие вместе с призывниками с гражданки в их воинскую часть - должны по не писанным, но свято соблюдаемым армейским законам, немедленно перекочевать в бездонные сержантские карманы!
  Двое невысоких, крепко сбитых и мускулистых парней стояли в самом конце шеренги и без всякого страха, и даже без особого волнения на лицах, спокойно переговаривались между собой в полголоса, при этом брезгливо поглядывая на сержантов, рывшихся в вещах, сложенных у их ног. Один из них, смуглый и с раскосыми азиатскими глазами, говорил не по - русски, что само по себе не выглядело странным, зато второй парень, хоть и обладал типичной, славянской внешностью - был не мене смуглым, нежели его приятель - азиат, и что было в нем особо странным - он отвечал своему приятелю, на его же языке, понятном только им двоим! Однако, их товарищи по команде, не обращали на эту странность ровно никакого внимания, очевидно уже успев привыкнуть за долгую дорогу из Саратова до Кирово - Чепецка, к странностям этой парочки.
  По вещам призывников шарили не все сержанты разом, а только шесть человек, остальные пятеро стояли в стороне и внимательно наблюдали за всем процессом "шмона". Этипятеро - были так называемыми "дедами", или старослужащими на уставном языке,которым срок их службы, не позволял самим заниматься таким вульгарным мероприятием, как обыск призывников, а потому, вновь прибывших "духов" шмонали только их "молодые" сослуживцы, складывая свою добычу на расстеленную у ног дедов, плащ - палатку. Сами же деды, оживленно переговариваясь между собой, делили полученную добычу, в соответствии со своей внутренней, понятной им одним, иерархией, и одновременно бросая внимательные взгляды на шеренгу голых призывников, стараясь не упустить ничего ценного из того, чем можно было бы еще поживиться с вновь прибывших духов.
  Как раз в этот момент, взгляд одного из пятерых дедов, носившего кличку "Весна", то ли за его фамилию Веснин, то ли за его рыжие волосы и обильные веснушки, щедро рассыпанные по плоскому, калмыцкому лицу, упал на наручные часы, не вовремя и не к месту, блеснувшие своим стальным браслетом на запястье у мускулистого азиата, стоявшего в самом конце шеренги. И Весна, тут же подозвал к себе одного из прислуживавших ему молодых - нескладного и косолапого младшего сержанта, со странной фамилией Ужимов, который мгновенно, бросив рыться в вещах призывников, подскочил к своему деду на полусогнутых ногах. Весна многозначительно постучал пальцами по своему запястью и указал Ужимову на смуглого парня с часами, стоящего в самом конце шеренги, и молодой, поняв своего деда без слов, словно хорошо натасканный на добычу охотничий пес, немедленно сорвался с места, исполняя приказ своего хозяина.
  Подойдя вальяжной походкой к мускулистому азиату, тщедушный Ужимов, ткнул пальцем в часы у него на руке и глухим голосом пробубнил:
  - Слышь ты, душара потный, а ну давай снимай свои котлы - они тебе пока еще по сроку службы не положены!
  Смуглый парень, смерив младшего сержанта Ужимова презрительным взглядом, спокойно отвернулся к своему русскому приятелю и продолжил с ним беседу в полголоса, на непонятном для окружающих языке.
  - Слышь, ты - чурка, бля, не русская! Я с тобой разговариваю: часы снял, быстро!
  Истерично взвизгнул младший сержант Ужимов, однако парень даже не повернул голову на этот его истошный визг.
  - Ах ты, гнида черножопая! Не хочешь, значит, по - хорошему, да?!
  С этими словами, Ужимов схватил азиата за запястье и тут, вдруг, случилось нечто необъяснимое: смуглый парень сделал одно лишь неуловимое движение руками, и младший сержант Ужимов, отчаянно взвыв, взлетел в воздух и проделав в нем великолепное сальто - мортале, грохнулся на спину, прямо перед своим дедом - Весной. Полежав на бетонном полу несколько секунд, и дико вращая при этом глазами, Ужимов вскочил на ноги и заблажил на весь коридор, делая вид, будто он ищет что нибудь тяжелое у себя под ногами:
  - Слышь, Зажим - дуло свое залепи, а то сейчас всю взлетку слюнями забрызгаешь!
  Презрительно бросил ему Весна и младший сержант Ужимов, мгновенно заткнулся, так, будто у него выключили звук каким-то потайным тумблером.
  Не вынимая рук из карманов своих штанов, Весна подошел к мускулистому азиату и смерив его уничтожающим взглядом, хищно усмехнулся:
  - Ну что, душара, молись - ты попал! Сейчас я из тебя буду девочку Наташу делать, а ну-ка за мной в сушилку, шагом марш!
  Скомандовал он смуглому парню, и по прежнему, не вынимая рук из карманов и насвистывая себе под нос что-то блатное, Весна направился к дверям сушилки, видневшейся в середине длинного коридора, прямо напротив тумбочки дневального. Мускулистый азиат, не говоря в ответ ему ни слова, спокойно вышел из строя и пошел следом за ним. Проходя мимо дневального, стоявшего у тумбочки, Весна остановился перед ним и, дождавшись, пока тот вытянется перед ним в струнку, спокойно вытащил у него из ножен на поясе штык - нож и поигрывая им, отправился дальше, а дневальный, забыв опустить руку от козырька своей пятнистой кепки, продолжал тупо смотреть ему вслед, не произнося при этом ни слова.
  Младший сержант Ужимов, сорвавшись следом за ним, словно преданный пес за хозяином, злорадно бросил притихшей шеренге призывников:
  -Все, пи...дец вам пришел, духи потные, здесь вам не гражданка, теперь здесь...мы - ваши хозяева!
  Однако на слове "мы" у него вышла легкая и едва заметная слуху заминка, поскольку не далее чем два часа назад, тот же самый дед Весна, замотав Ужимова в матрац и перетянув этот матрац поперек двумя солдатскими ремнями, отрабатывал на нем удары руками и ногами, словно по боксерскому мешку, под одобрительные и подбадривающие возгласы остальных четырех дедов! И младшему сержанту Ужимову, следовало бы сказать сейчас, вовсе не: "Мы теперь - ваши хозяева, а вот эти пятеро дедов - ваши безраздельные господа!", и среди них особняком стоявшийстарший сержант Весна, отличавшийся особо пакостным и мерзким характером и какой то,поистине - животной жестокостью, граничащей с патологическими садистскими наклонностями.
  Парадокс, но "молодым" из числа сержантского состава третьей учебной роты, доставалось от дедов гораздо чаще и крепче, нежели даже духам! И дело было вовсе не в слабости, или трусости младших сержантов, просто это обстоятельство - было нюансомименно этой учебной воинской части, в которой все духи были - курсантами, подлежащими выпуску и отправке в линейные части Внутренних Войск по всей стране, сразу же по окончании учебки. А потому курсантов, словно племенных баранов, раз в неделю обязательно осматривали медики из полковой санчасти, мгновенно выявляя на их телах следы побоев при этих телесных осмотрах, и докладывая об этом их командирам, которые уже проводили по этому поводу самое тщательное дознание.
  И если при этом дознании выяснялось, что виною этих побоев являлся - сержант, то после профилактической беседы с командиром взвода, а то и самим командиром роты, со следами побоев ходил уже сам сержант! Поэтому деды, старались трогать духов только в самых исключительных случаях, да и то так, чтобы не оставлять на их телах подозрительных следов в виде гемматом или синяков: например,курсантов били только по почкам или в грудь, намотав при этом на свой кулак мокрое полотенце, и называя эту процедуру "пробиванием фанеры". Или же, замотав несчастного курсанта в матрац, и перетянув получившийся мягкий кокон поперек парой ремней, пинали по нему ногами называя это избиение футбольным термином "пенальти". Но чаще всего, курсанту просто изо всей силы прикладывали табуреткой по сложенным перед его лбом ладоням, называя такой удар, наносящий парню легкую контузию, но в то же самое время не оставляя на нем никаких следов - "табуреточным лосем".
  Зато "молодых" - младших сержантов, числившихся, как постоянный личный состав учебной роты, медики из санчасти полка никогда не проверяли, ну, или выполняли эту процедуру с переодичностью раз в полгода, а потому всю свою злость, и неудовлетворенные амбиции, ротные деды вымещали именно на них. И в тот момент, когда Ужимов неуклюже семенил за смуглым парнем и старшим сержантом Весной, в сушилку, у него от страха отчаянно крутило кишки, потому что он прекрасно понимал, что сейчас Весне ничего не помешает сделать с этим парнем все что ему угодно, после этого - просто списав все его травмы на побои, полученные в драке на проводах, или уже в поезде от своих же товарищей по призыву. Причем,отлично зная звероватую натуру Весны, Ужимов не без оснований опасался того, что избиением одного только этого азиата Весна - не ограничится, а следующим у него на очереди всегда бывал сам Ужимов, потому что из-за своей телесной и моральной слабости, он никогда не мог дать Весне даже и намека на отпор!
  И эта фраза о хозяевах, оброненная Ужимовым перед строем призывников, носила сейчас - поистине сакральный смысл, потому что эти пятеро дедов, деливших сейчас в коридоре отобранное у духов барахло, действительно были вершителями судеб и для восьмерых голых призывников, застывших в своем коротком и куцем строю на взлетке, и для тех духов, что сейчас спали в расположении роты, и даже для молодых младших сержантов, обязанных прислуживать дедам по неписанным армейским законам, называемых на юридическом языке емким и страшным словом "дедовщина". При том, что эти неписанные законы, безраздельно властвовали в той или иной форме, во всех воинских частях Российской армии, от Калининградаи до Владивостока!
  Занятый своими невеселыми мыслями Ужимов, как впрочем и все остальные пятьмолодых младших сержантов, совершенно не обратили внимания на то, что сосед этого смуглого азиата по строю - невысокий русский крепыш, незаметно проскользнув за спинами у голых призывников, нырнул в приоткрытую дверь сушилки, за которой только что скрылись старший сержант Весна, призывник - азиат и младший сержант Ужимов...
  ...а между тем, битва в сушилке была в самом разгаре: Весна, взятый Акыном на удушающий прием, беспомощно сучил под ним ногами на куче грязных портянок, и Ужимов, все это время бестолково топтавшийся около дерущихся, наконец сообразил, что Весна потом никогда не простит его за это бездействие, и всю горечь своего поражения и позора, которые он потерпит сейчас от этого узкоглазого духа, он после драки выместит - именно на нем! Поэтому сорвав со штыря арматуры, первый подвернувшийся ему под руку кирзовый сапог, он коротко взвыв, бросился на наглого духа, не побоявшегося самого Веснина, целясь при этом поточнее припечатать каблук сапога ему к затылку.
  Я как раз успел вовремя, неслышно проскользнув следом за этой троицей в душный и полутемный каменный мешок, и мгновенно оценив обстановку, успел поймать долговязого, худосочного младшего сержанта за руку с зажатым в ней сапогом, занесенным над затылком у моего друга Акына. После этого, ухватив его другой рукой за ремень и перевернув в воздухе вниз головой его костлявое и весьма тщедушное тельце, я вмесе с этим сапогом вышвырнул его из сушилки, причем им же попутно и открыв дверь в коридор. Не успел стихнуть смачный шлепок от его падения, как мой друг отправил следом за ним, тем же самым маршрутом, и полупридушенного Весну, а следом за ним из сушилки вылетел и покатился с глухим лязгом по бетонному полу, отобранный Весной у дневального штык - нож.
  - Ты как здесь оказался, Джинн?!
  Отдышавшись, удивленно вытаращился на меня мой друг.
  - Стреляли...
  Неопределенно пожал плечами я, и спустя секунду пояснив ему:
  -Ну, а кто еще твою копченую задницу прикроет, как не я?!
  - Спасибо, Джинн!
  Прочувственно произнес Ильяс, и подумав - добавил:
  -Только с этими двумя, я бы и без тебя справился, так что зря ты полез!
  - Да?! А как быть с остальными десятью, которые вот - вот вломятся сюда по твою, а теперь еще и по мою душу?
  Криво усмехнулся я в ответ на его слова.
  - Вот о них я как-то и не подумал!
  Озадаченно почесал в затылке Ильяс, и тут же спросил у меня:
  -Ну, и что мы теперь с тобой делать будем?
  - Выходить отсюда - глупо, в коридоре они нас с тобой просто массой задавят!
  Принялся вслух рассуждать я, вырабатывая план действий.
  -А значит, нам с тобой остается только одно - встречать их здесь: в этот дверной проем они больше чем по двое не протиснутся, так что занимай оборону, брат Акын!
  Решительно скомандовал я своему другу, подходя к двери и крепко берясь за дверную ручку обеими руками.
  - А помнишь, что нам тогда капитан, на перроне вокзала сказал?
  Вдруг совершенно не к месту спросил у меня Акын.
  - Нет, напомни.
  Ответил я ему, и Акын, обладавший удивительной зрительной и слуховой памятью, тут же процитировал мне слова начальника нашей поездной команды, доставившей нас в воинскую часть:
  - Он сказал, что применение насилия к своему начальнику по воинской службе, при исполнении им своих служебных обязанностей, карается двумя годами дисбата. Выходит, что нам тут с тобой на двоих, почти четвертак "дизеля" (дизелем на армейском жаргоне называется дисциплинарный батальон, здесь и далее примечания автора) светит?!
  Криво усмехнулся в ответ, мой друг.
  - Выходит что так.
  Согласился я, оценив хохму своего друга, и добавил:
  -Выйдем с тобой оттуда и вернемся по домам - с седыми бородами до самого пупа, как потемкинские ветераны времен Очакова и покорения Крыма!
  - Мы-то с тобой выйдем может и не нескоро, а вот кое-кто войдет сюда уже прямо сейчас!
  Произнес мой друг, настороженно прислушиваясь к топоту бегущих по коридору ног.
  - Уж, Рахмат, Прыгун - а ну, все троеко мне, бегом! Слушайте мою команду, молодые: сейчас все месте, взяли и вынесли эту грёбанную дверь с петель!
  Раздался командный голос старшего сержанта Веснина, из-за двери, в ручку которой с другой стороны я вцепился со всей своей страстью, не давая открыть ее и вломиться в сушилку, где мы забаррикадировались вдвоем с моим другом.
  - Весна! Эти гребанные духи держат дверь изнутри, что делать будем?
  Раздался чей-то жалобный голосс той стороны двери, и тут же в ответ послышался начальственный басок Весны:
  - А ну-ка, молодняк - расступись, дай дорогу дедушке!
  И секунду спустя в замочной скважине раздалось сопение и все тот же голос, искаженный прижатым к двери лицом старшего сержанта:
  -Эй, там, в сушилке! Слышите меня, духи поганые?! Если сейчас же не откроете дедушке дверку, то мы ее сами откроем и войдем, но будем при этом все с ПР-ами и "Витражами" и тогда я вам,духи, клянусь, что вы еще месяц после этого будете в санчасти кровью ссать! (на профессиональном армейском сленге, ПР-ами называют резиновые дубинки, от сокращения по первым буквам "Палка Резиновая", а "Витражами" называются щиты из прозрачного пластика, применяемые оперативными частями Внутренних Войск, при разгоне незаконных демонстраций. Все эти приспособления относятся к так называемым "спецсредствам" и приравниваются к холодному оружию)
  Показав Ильясу жестом, чтобы он отпустил ручку двери, я ни слова не говоря, изо всей силы ударил ногой в дверь, но она, отлетев назад,тем не менее - открылась только наполовину.Зато из-за этой приоткрытой двери кто-то коротко взвыл и со смачным шлепком грохнулся о бетонный пол.
  - Отчего же не открыть дедушке дверку-то, раз он просит?!
  Крикнул я вдогонку открывшейся,теперь уже настежь, двери.
  - Слушай, Джинн, а ты не знаешь, что такое "ПР-ры" и "Витражи"?
  Спросил у меня Ильяс, покосившись на темный дверной проем,из которого пока к нам в сушилку никто из сержантов войти не решался.
  - А хрен его знает, Акын! Но, я думаю, что дураками нам с тобой помереть здесь не дадут - просветят обязательно!
  С веселым смехом ответил я своему другу, чувствуя, как напитанная адреналином кровь, разносит по жилам злую удаль. Все мои страхи и сомнения мгновенно улетучились, едва я только почувствовал вкус настоящей драки, и теперь вместо них, только злая кровь, молотом лупила у меня в висках.
  Я не ошибся насчет того предположения, что мне с моим другом сейчас разъяснят значение загадочных названий и аббревиатур, произнесенных только что Весной, и не прошло и десяти секунд затишья, как в сушилку с грохотом и отчаянным визгом, вломился первый атакующий. Перед собой, в одной руке, он держал огромный прямоугольный щит, сделанный из прозрачного и толстого оргстекла, а вдругой - сжимал длинную и толстую резиновую палку, какие в народе называют "демократизаторами" и используют обычно при разгоне демонстраций. Я попытался было вышвырнуть его за дверь ударом ноги, но получив от него резиновой палкой по плечу, сам отпрыгнул назад. Боль от нее в моей правой ключице была такая, что из глаз моих мгновенно сыпанули огненные искры, и я едва удержался на ногах, чтобы не упасть на пол.
  Мой друг Акын, оказался гораздо находчивее меня: упав на колени, перед первым штурмовиком, он получил "демократизатором" по спине только по касательной, зато подбросив вверх нижний край щита, Акын прошел нападавшему в колени, итут же подняв того в воздух, легко перебросил через себя, где я немедленно добил его ударом своей босой пятки по лбу. В следующий момент, в сушилку влетели сразу двое, на этот раз без щитов, но зато всё с теми же, неизменными "демократизаторами" в руках, и я увидел как мой друг закружился волчком под градом ударов резиновых палок, лупивших по нему словно выбивающие дробь барабанные палочки! Через пару секунд Ильяс упал на колени, а на меня перескочив через неподвижное тело моего друга, бросился один из нападавших.
  Младший сержант Ужимов, косолапя от волнения сильнее обычного, бросился в открытую дверь сушилки, выполнять приказ Весны, который, получив по лбу внезапно открывшейся дверью сушилки, валялся сейчас без сознания, отлетев к противоположной стене коридора. За секунду перед Ужимовым, в полутемном дверном проеме сушилки исчез другой "молодой", младший сержант Рахматуллин, по кличке Рахмат, и судя по его короткому воплю, раздавшемуся оттуда через мгновение, его с большой долей вероятности, постигла печальная судьба Весны. Но в этот момент, Ужимов гораздо больше боялся валявшегося без сознания Весну, нежели двоих голых духов, занявших глухую оборону в сушилке, и решивших дать в ней неравный бой,сразу всем двеннадцати вооруженным спецсредствами, сержантам учебной роты!
  Вперед Ужимова, сейчас гнал вовсе не долг, а самый банальный страх, ибо перед мысленным взором младшего сержанта,постоянно маячила слащавая улыбка Весны, и его светлые, словно бельма, страшные глаза с расширенными зрачками, на совершенно безбровом, конопатом лице, какие у него бывали в тот момент, когда загнав Ужимова в самый дальний угол одного из спальных кубриков роты, Весна принимался методично, словно отбойным молотком, лупить Ужимова носком своего сапога по "сахарным костям" голеней ног. При этом, свою садистскую экзккуцию Весна проводил с той - самой, приклеенной к его плоскому, конопатому лицу улыбкой, держа Ужимоваза горло, и не давая ему упасть. Эта слащавая, надетая на лицо Весны улыбка, порой даже снилась Ужимову по ночам, а огромные незаживающие гематомы на его голенях, не сходили после этого неделями, причиняя жуткую боль при малейшем прикосновении к ним.
  Четверо дедов, стоя чуть поодаль на взлетке, с интересом наблюдали за разворачивающимся штурмом сушилки, но сами туда лезть не спешили, ибо имели перед глазами наглядный пример подобного "служебного рвения", со стороны своего товарища Весны, а потому предоставляя расправляться с двумя отчаянными духами, семерым своим молодым сослуживцам. Младший сержант Прыгунов, обогнав Рахматуллина на целых полкорпуса, с занесенным над головой для удара ПР-ом, стремительно влетел в сушилку и сразу же обрушил свой удар на голого, смуглогоазиата, стоявшего первым у него на пути. Парень зашатался и осел на пол сушилки, заваленный разбросанными по нему портянками и трусами, а Прыгунов, поддев парня резиновой палкой под подбородок и надавил ей ему на горло одновременно выпрямляя его тело, и готовя для атаки влетевшего следом за ним в сушилку младшего сержанта Рахматуллина.
  Младший сержант Ужимов, протиснувшись мимо двух своих сослуживцев, старательно обрабатывавших ПР-ами непокорного азиата, и попутно тоже огрев его своим "демократизатором" по ребрам, бросился на второго парня, маячившего на фоне дальней, побеленной стены, в центре узкого и лишеного окон, помещения.Голый, русский "дух" уже ждал Ужимова, застывв боевой стойке посреди полутемной сушилки, освещенной только тусклой пыльной лампочкой под потолком, и как только тот приблизился к нему, немедленно сделал выпад ему навстречу, попытавшись достать его ногой в живот.Но, Ужимов, вовремя заметивший этот выпад, тут же наотмашь рубанул его "демократизатором" по ляжке и, увидев, как парень тяжело припал на "подбитую" ногу, немедленно принялся наносить ему беспорядочные удары резиновой палкой, по незащищенной ничем голове и плечам.
  После четвертого удара тяжелого резинового "демократизатора", парень уронил вниз руки, которыми до этого прикрывал свою голову и рухнул перед ним на колени, а обрадованный и воодушевленный своей победой младший сержант Ужимов, отскочив на шаг назад для разбега, нанес ему первый удар сапогом в лицо, что называется - на добивание. Парень, стоя на коленях в неверном свете тусклой и единственной на всю сушилку лампочки, попытался закрыть руками свое разбитое в кров лицо от следующего удара кирзового, солдатского сапога, иУжимов, словно заядлый футболист пробивающий по воротам противника штрафное пенальти, с разбега пнул его сапогом в лицо, прикрытое сложенными руками и искренне надеясь легко пробить эту хрупкую, сложенную из рук духа, защиту, при этом еще и сопроводив свой удар хриплым выкриком:
  -А ну, лови мой сапог зубами, душара х...ев!
  В следующую секунду, парень то ли услышав слова Ужимова, то ли действуя по какому-то наитию, действительно поймал руками летящий ему в голову сапог. Остановив страшный, нокаутирующий удар у самого своего лица, парень дернув Ужимова на себя, за пойманный сапог, и тут же подхватив его под колено второй ноги, легко вскинул его тщедушное тело себе на плечо. Поднявшись вместе с младшим сержантом на ноги, парень не глядя отшвырнул его к противоположной стене сушилки, вдоль которой на всю ее длину тянулся сваренный из труб, регистр отопления, и немедленно устремился на помощь своему другу - азиату, который пытался подняться на ноги под градом ударов резиновых палок двоих заскочивших в сушилку младших сержантов. Он был уже у самой двери, готовясь с разбегу, могучим ударом ноги, снести одного из сержантов, как вдруг сушилку огласил страшный вопль на такой высокой ноте, что казалось, будто он тут же перешел в диапазон ультразвука, оказавшись за гранью слухового восприятия!
  Разбуженный шумом драки в сушилке и этим диким воплем дежурный офицер, заскочив в сушилку обнаружил там младшего сержанта Ужимова, сидящего разорванной задницей на штырях арматуры, густым частоколом приваренных к стальной трубе регистра для просушки сапог. Самостоятельно Ужимов слезть с этих штырей уже не мог, поскольку несколько из них глубоко вошли ему в ягодицы и ляжки, он сейчас только и мог, что держась за соседние штыри руками, сидеть насаженным на стальной частокол и орать дурным голосом. Мгновенно проснувшись от увиденного зрелища, молодой лейтенант встревоженно крикнул из сушилки в коридор:
  - Рахматуллин, Прыгунов, Наговицын, а ну живо ко мне! Помогите мне снять Ужимова с батареи.
  Трое младших сержантов, еще не пришедших в себя от только что услышанного ими в сушилке вопля, и пугающего зрелища, сидящего на штырях арматуры, своего товарища, немедленно заскочили по приказу лейтенанта в сушилку, и подхватив под руки и под колени сидящего на трубе Ужимова, сняли его со стального частокола, при этом, он снова взвыл так, что в спальном расположении роты, мгновенно проснулись все курсанты. Вынеся раненного Ужимовав коридор,и уложив на растеленную кем-то прямо на бетонном полу плащ - палатку, его тут же обступили все участники этой ночной драки, в том числе и двое голых призывников: русский и казах, плечи и спины которых,теперь были сплошь покрыты страшными, длинными кровоподтеками от ударов резиновых палок.
  Младший сержант Ужимов, беспомощно лежа на животе, жалобно выл на одной высокой и тоскливой ноте, закусив от боли рукав собственного кителя, а вся задняя часть его пятнистых штанов, была густо пропитана кровью от нескольких колотых ран, которые шли наискосок через его ягодицы и заднюю часть бедер, так, словно бы в младшего сержанта Ужимова, угодила пулеметная очередь!
  Коридор быстро заполнялся любопытствующими курсантами, которые выскочив из своих спальных кубриков в одних трусах, теперьотчаянно терли свои заспанные глаза, и лезли вперед, чтобы посмотреть на раненного командира одного из отделений.
  - Замки, вашу мать!
  Яростно рыкнул лейтенант, на скромно стоящих в стороне, перепуганных дедушек.
  - Немедленно разгоните всех курсантов по своим спальным кубрикам, а то устроили тут зоопарк!
  Все сержанты - деды, кроме оставшегося на месте старшего сержанта Веснина, который еще не вполне пришел в себя после удара дверью по лбу и падения головой о бетонный пол, немедленно бросились выполнять приказ офицера, а лейтенант, обвел суровым взглядом всех оставшихся стоять на взлетке, участников этой ночной драки.
  - Доложи по форме обо всем, что здесь произошло!
  Строго потребовал он, обращаясь к Весне, как к единственному оставшемуся в коридоре деду, к тому же - самому старшему по званию, среди всех присутствующих, разумеется, после него самого.
  - Товарищ лейтенант!
  Глядя на офицера честными глазами, начал докладывать обо всех обстоятельствах ночной драки,старший сержант Веснин.
  -При досмотре личных вещей, вновь прибывшей команды курсантов, у одного из них, вот у того узкоглазого!
  С этими словами, Весна показал пальцем на избитого "демократизаторами",совершенно голого Ильяса, стоявшего у входа в сушилку, а затем неожиданно вытащил из кармана своих штанов спичечный коробок и продемонстрировав его офицеру, на глазах у изумленного Акына, продолжил свой доклад:
  -Был обнаруженв кармане какой-то странный спичечный коробок, с сушеной травой, напоминающей марихуану. Я отнял у него эту траву, намереваясь немедленно отдать ее вам, как дежурному офицеру роты, но этот узкоглазый, неожиданно напал на меня и начал избивать, авторой его подельник, тут же присоединился к нему, и даже угрожал мне отнятым им у дневального штык - ножом!
  С этими словами, корявый палец Весны, изобличающе уперся в меня.
  - Та-а-ак!
  Протянул зловещим голосом лейтенант, с ненавистью глядя на меня и моего друга Акына.
  -Нам еще только наркоманов и уголовников в роте не хватало! Все, я звоню дежурному по части - пусть присылает за ними вооруженый наряд из нашего полкового караула и арестовывает этих двоих. Посидят до утра под охраной в караульном помещении, а утром сдадим их обоих, на хрен, военной прокуратуре - и пусть они сами решают, что с ними делать дальше: на зону их отправлять, по статье за распространение наркотиков, или же в дисбат!
  Лейтенант решительно шагнул к тумбочке дневального, на которой был установлен телефон прямой связи с дежурным по полку офицером, и уже взявшись рукой за трубку телефонного аппарата, но не успев еще снять ее с рычага, лейтенант обернулся к Весне:
  - Значит так, старший сержант Веснин, от лица командования роты, объявляю вам благодарность за бдительность и личную инициативу в пресечении противоправных действий военнослужащих нашей роты!
  - Служу Отечеству!
  Хрипло пролаял в ответ ему, Весна, и от этих слов лейтенанта, кровь снова молотом застучала у меня в висках, побуждая к немедленным активным действиям. Глянув на растерянный вид своего друга, понуро стоявшего в окружении четверых сержантов, вооруженных резиновыми палками, и валяющийсяна бетонном полу, как неопровержимая улика моей вины, штык - нож, я внезапно бросившись вперед, словно атакующий бейсболист, снес всем корпусом Весну, и снова швырнул его на бетон взлетки. После чего, схватив с пола штык - нож, я приставил его к горлу опешившего старшего сержанта и зло прорычал в его побелевшее от страха лицо с выпученными глазами:
  - А ну рассказывай, сука, как на самом деле всё было, а то зарежу тебя, на хер, как барана!
  Опешивший от этого зрелища лейтенант замер на месте с телефонной трубкой в руке, которую он уже успел снять с аппарата, а обступившие Акына сержанты, испуганно попятились назад, прижавшись к стенам.
  - Говори, сука, мне уже терять нечего: все равно - сидеть, а так хоть избавлю землю от такой смердячей падали, как ты!
  Снова прорычал я, сделав зверское выражение лица и проведя незаточенным лезвием штык - ножа по горлу Весны, порвав при этом кожу у него на кадыке. Почувствовав, что я не шучу и действительно близок к тому, чтобы перерезать ему горло тупым штык - ножом, Весна отчаянно заблажил на всю взлетку:
  - Я увидел и хотел забрать у того чурки часы.
  Весна, барахтаясь у меня в руках, скосил глаза на стоявшего рядом со мной Акына.
  -А он мне их не хотел отдавать, и тогда я повел его в сушилку, чтобы там отобрать у него часы без свидетелей, но он,
  Весна ткнул в меня подбородком,
  -Вступился за него!
  - Что было дальше?
  Уже с явным интересом, спросил у старшего сержанта Веснина, лейтенант.
  - А дальше они избили меня и выкинули из сушилки, а я приказал младшим сержантам: Ужимову, Прыгунову и Рахматуллину - вскрыть комнату хранения спецсредств, взять там ПР-ы и выкурить этих двух духов из сушилки.
  Опомнившийся, наконец от ступора, лейтенант, швырнул телефонную трубку, которую он все еще держал в руках, на рычаг аппарата, и обратился к младшим сержантам, фамилии которых только что перечислил ему Веснин:
  - Прыгунов, Рахматуллин - это правда?
  Он испытующе глянул в глаза обоим "молодым", и те тут же сконфуженно опустили перед ним глаза.
  - Так точно, товарищ лейтенант - все так и было, как рассказал вам этот дух.
  В один голос протянули оба, не глядя при этом ни друг на друга, ни на валявшегося на полу с ножом у горла, Весну.
  - А кто тогда младшего сержанта Ужимова, на арматуру задницей посадил?!
  Снова подозрительно спросил у них лейтенант.
  - Мы не видели, товарищ лейтенант - там темно было.
  За всех ответил Прыгунов, по прежнему избегая смотреть офицеру в глаза.
  - И последний вопрос.
  Лейтенант обвел глазами всех участников этого допроса, в том числе и валяющегося подо мной на полу, с приставленным к его горлу штык - ножом, старшего сержанта Веснина.
  - Чья эта трава в коробке?
  Я незаметно для остальных, надавил на рукоять штык - ножа, заставив Весну отчаянно взвыть от боли:
  - Моя трава, товарищ лейтенант - моя! У своего земляка из роты материального обеспечениявчера купил, матерью клянусь!
  Провыл он, суча подо мною ногами от страха.
  - Тогда мне все ясно.
  Кивнул головой лейтенант, и распорядился:
  -Значит так: вы все вчетвером,
  Лейтенант указл пальцем на вернувшихся из спального расположения роты дедов и продолжил:
  -Берете сейчас плащ - палатку с раненным Ужимовым, и бегом доставляете его в санчасть! Там скажете, что младший сержант Ужимов, поскользнулся в сушилке и упал на батарею, а ты, Ужимов - это подтвердишь, тебе ясно?!
  - Так точно!
  Дружно пролаяли в ответ вся четверка дедушек.
  - У - у - гу!
  Тоскливо провыл в ответ с плащ - палатки, Ужимов.
  - А вы все,
  С этими словами, лейтенант обвел недобрым взглядом всех остальных участников ночной драки, включая старшего сержанта Веснина.
  -Шагом марш в мой кабинет - писать объяснительные на имя командира роты!
  ***
  Командир третьей учебной роты, старший лейтенант Долгих и его заместитель по работе с личным составом, капитан Колупащиков, прибыли в расположение своей роты спустя час после описанного выше инцидента, когда младшего сержанта Ужимова, уже упели оформить в полковой санчасти, как пострадавшего в результате несчастного случая, и вымазать ему всю задницу зеленкой. Закрывшись в кабинете и внимательно прочитав объяснительные, написанные всеми участниками ночной драки в третьей учебной роте, офицеры стали держать свой военный совет:
  - Ну и что ты собираешься теперь делать, ротный?
  Пытливо глянул на старшего лейтенанта, своими лягушачьими глазами навыкате, капитан Колупащиков, который хоть и был старше Долгих по званию, но тем не менее - находился у того в подчинении, поскольку не был кадровым офицером и не оканчивал военного училища, как молодой старлей.
  - А чего тут думать-то?!
  Пожал своими широкими литыми плечами, старший лейтенант Долгих.
  -Завтра утром отдам эти бумажки в штаб, и пусть они там сами с ними разбираются.
  Ротный небрежно кивнул на ворох объяснительных, лежавших у него на столе, считая такое решение - единственно верным и правильным.
  - Да ты что, Ваня, с ума сошел что ли?!
  Испуганно вытаращил глаза Колупащиков, и пояснил своему командиру и начальнику:
  -Да, уже к обеду следующего дня, в этом кабинете будет сидеть следователь военной прокуратуры и объяснительные ему писать будем уже мы с тобой! А после того как закончится следствие по этому делу, за допущенную халатность и недосмотр, тебя - разжалуют назад во взводники, а меня - вообще из армии попрут, так как я - не кадровый офицер! Это же аксиома, Ваня: следствие, которое ведет военная прокуратура должно закончиться выявлением и наказанием виновных в разгильдяйстве и халатности, а ротный и его заместитель по работе с личным составом, в подобном случае - виновны априори!
  Капитан Колупащиков разошелся так, что забрызгал слюнями весь стол, а его толстые щеки при этом, пошли малиновыми пятнами.
  - Ну, и что ты предлагаешь?
  Спокойно спросил у своего заместителя старший лейтенант Долгих, который был назначен командиром третьей учебной роты совсем недавно, и за это время, уже успел полностью попасть под влияние старшего, и более опытного капитана Колупащикова. Который хоть и был "пиджаком" - то есть не кадровым офицером, зато имел тестя - полковника из штаба округа, при помощи которого легко решал не только свои личные вопросы, но и помогал "нужным" людям из штаба полка, пользуясь за это их покровительством и протекцией!
  - Я предлагаю закрыть это дело по - тихому, и все тут.
  Немного успокоившись, ответилсвоему начальнику и командиру, капитан Колупащиков.
  - Как это, закрытьпо - тихому?!
  Аж, подпрыгнул на своем стуле,старший лейтенант Долгих.
  -А дракав расположении моей роты, да еще и с применением моими же сержантами спецсредств, из несанкционированно вскрытой ими комнаты хранения СИБиСАО, а порванная задница Ужимова, а объяснительные всех участников этой драки, в конце - концов?! (СИБ и САО - армейская аббревиатура, расшифровывающаяся, как "Средства Индивидуальной Безопасности и Средства Активной Обороны", в которые входят те самые резиновые палки ПР-73, щиты типа "Витраж", бронежилеты и многое другое)
  - А кто видел эту драку, кроме самих ее участников и одного из наших взводников, дежуривших в эту ночь?
  Хитро прищурился в ответ ему, капитан Колупащиков.
  -А,раз видели только свои - значит не видел никто!
  Сам же ответил он на свой вопрос, и принялся вполне убедительно рассуждать:
  -Порванную задницу младшего сержанта Ужимова, мы, слава Богу догадались оформить в санчасти,как несчастный случай, с дракой - никак не связанный, а сам Ужимов будет молчать об этом до конца своих дней, ну или по крайней мере - до конца своей срочной службы, что для нас вообщем-то - одно и то же, причем,это я беру уже на себя. А, что касается объяснительных, взятых со всей этой теплой гоп-компании?
  Колупащиков сгреб со стола и быстро перелистал стопку исписанных листков тетрадной бумаги, выбрав из них один единственный, написанныйкорявым почерком старшего сержанта Веснина, и отложил его в сторону. Остальные же, Колупащиков, разорвав на мелкие кусочки, с отвращением швырнул их в мусорную корзину.
  -Криминал здесь есть только в одной из них, вот в этой!
  Колупащиков победно потряс объяснительной Веснина, перед носом у своего ротного, и спокойно резюмировал:
  -А поэтому, я предлагаю тихо и мирно убрать из нашей роты одного только старшего сержанта Веснина, и на этом - спокойно закрыть это дело.
  - Как же мы его уберем, причем сделав это "тихо и мирно", он ведь все таки старший сержант и целый заместитель командира взвода?!
  С сомнением покачал головой старший лейтенант Долгих, в ответ на предложение своего заместителя.
  - Да элементарно!
  Небрежно отмахнулся от слов своего командира, капитан Колупащиков, и пояснил ему:
  -Вон, у капитана Кондратьева, в роте материального обеспечения, недавно выгнали за пьянку одного из операторов котельной, а это, доложу я тебе Ваня - самая блатная для любого дедушки служба: там можно спокойно водку жрать, дрыхнуть целыми днями и нихрена не делать! И поверь моему опыту, Ваня, что никто в штабе полка, даже не удивится, если дед из учебной роты, вдруг попросится перед дембелем,в роту материального обеспечения полка, подальше от всего этого учебного геморроя, типа написания учебных планов с конспектами занятий, и бесконечных проверок из штаба!
  С этими словами, капитан Колупащиков звучно припечатал свою пухлую ладонь, к объяснительной старшего сержанта Веснина, лежащейперед ним на столе.
  - А если он не захочет писать рапорт о переводе в РМТО, по собственному желанию? (РМТО - рота материально - технического обеспечения)
  Снова засомневался старший лейтенант Долгих.
  - А вот тогда, мы и пустим в ход эту расчудесную бумажку!
  Колупащиков опять схватив со стола, потряс перед лицом своего ротного, объяснительной старшего сержанта Веснина, и пояснил ему:
  -И пусть тогда Веснин,сам для себя выбирает: либо ему на полгода уйти в РМТО,разжалованным при этом в рядовые,там спокойно дослужить свою срочную службу в полковой кочегарке и без проблем дембельнуться, либо на два года загреметь в дисбат с лишением всех прав, а заодно и звания, да еще и потом вернуться в часть и дослуживать там оставшиеся полгода!
  - Хорошо, согласен!
  Решительно тряхнул головой старший лейтенант Долгих.
  -Пусть Веснин, прямо сейчас и пишет рапорт о переводе в РМТО, а завтра я подам его по службе в канцелярию штаба полка.
  - Э, нет!
  Неожиданно покачал головой капитан Колупащиков, и для убедительности даже покрутил перед носом у старшего лейтенанта своим толстым, словно вареная сарделька, пальцем.
  -Вот прямо сейчас мы этого делать, как раз и не станем.
  - Это еще почему?
  Не понял своего заместителя, старший лейтенант Долгих.
  - А потому, что у наших штабных могут появиться в связи с этим лишние и совершенно ненужные нам вопросы, и среди них, например такой: какого черта замкомвзводу учебной роты, сбегать оттуда еще до начала боевой учебы?! Ведь пока не закончится весенний призыв, а с ним набор в учебную роту и не начнется учеба, сержантам в этойроте, бывает откровенно нечего делать, ну просто - полная лафа, и в штабе могут не поверить, что старший сержант Веснин, собирается переводиться в РМТО добровольно в такое спокойное время! Вот когда закончится новый набор курсантов, их приведут к присяге и пойдет эта извечная нервотрепка с написанием конспектов, учебных планов и бесконечного изучения с ними матчасти - вот тогда и переведем Веснина, и при этом, ни у кого из штабных, даже и мысли не возникнет - от чего он сбегает из учебной роты!
  Довольный собой и собственной дальновидностью, улыбнулся своему ротному командиру, капитан Колупащиков.
  - А, до этого времени, Веснин не сцепится снова с этими двумя строптивыми курсантами?
  Спросил у Колупащикова старший лейтенант Долгих, имея в виду того казаха с русским, устроивших сегодняшнюю драку, почти со всем сержантским составом третьей учебной роты.
  - Не сцепится!
  Уверенно и авторитетно, заявил ему Колупащиков, и пояснил:
  -Веснин - откровенный трус, и получив такой отпор от этих двух курсантов, больше он к ним на рожон уже не полезет!
  - Ну ладно, с Весниным - все вроде бы ясно, а что мы будем делать с этими двумя Робин - Гудами из Саратовской команды?
  Спросил у капитана Колупащикова, старший лейтенант Долгих, имея в виду двоих призывников: русского и его дружка казаха, затеявших эту ночную драку.
  - Да ничего не будем делать!
  Отмахнулся капитан.
  -Пусть себе служат в нашей роте и дальше, тем более, что они уже показали нашим дедам чего они оба стоят, и теперь к ним никто из них не полезет до самого выпуска! Вот только, нужно их будет немного в чувство привести, чтобы они во вкус не вошли и не начали тут дальше с дедовщиной бороться и в нашей роте свои порядки устанавливать, но это - уже моя забота, я все таки, на секундочку, твой заместитель по работе с личным составом, вот и предоставь мне этих двоих, на личную проработку!
  Криво и многообещающе, усмехнулся Колупащиков, глядя на своего молодого начальника и командира.
  - Да, без проблем - песочь их себе на здоровье столько, сколько захочешь!
  Обрадовался старший лейтенант Долгих, которого вполне устраивал предложенный его заместителем, выход из того скользкого положения, в которое он попал из-за обостренного чувства справедливости, двоих призывников из Саратова...
  ***
  This love has taken its toll on me,
  She said Goodbye too many times before.
  Her heart is breaking in front of me
  I have no choice cause I won't say goodbye anymore.
  Моя любимая песня "Thislove" группы "Maroon 5",разносится по всей округе, вылетая из открытых настежь окон нашего внедорожника, а могучийдизельный "крокодил" марки OpelFrontera, утробно рыча своим мощным двухсотпятидесяти сильным дизелем, упорно карабкается на гору Бобо-Тог и серая, узкая змея горного серпантина, стремительно убегая прочь из под колес, сливается за его широкой кормой в едва заметную точку,исчезая в панорамном зеркале заднего вида.
  Моя Оксана, встав с переднего пассажирского сиденья в полный рост, высовывается в открытый крышной люк джипа, и горячий ветер налетая, отчаянно треплет ее длинные каштановые волосы, словно поднятое на флагштоке знамя корабля. Пританцовывая под музыку, рвущуюся из салона нашей машины, она описывает прямо у меня перед лицом своими бедрами, плавную восьмерку и я не удержавшись, кладу руку на ее загорелое бедро, высоко обнаженное коротенькими джинсовыми шортиками.
  Оксана, при этом, что-то кричит мне,наклонившись из люка в салон внедорожника, но ветер тут же подхватывает и уносит прочь ее слова, смешивая их со словами песни, вылетающими из колонок аудиосистемы. И тогда, она трогает меня за плечо, показывая мне рукой куда-то вправо, и в следующий миг, прямо перед лобовым стеклом нашего внедорожника, взлетевшего на самую вершину горы Бобо-Тог, открывается панорама Ангренского водохранилища, которое, словно застывшая капля бирюзы, лежит в чаше из скал, окружающих его со всех сторон. От этого зрелища,у меня мгновенно захватывает дух, и я вместе с солистом из группы "Maroon 5", во весь голос подхватываю припев этой песни:
  This love has taken its toll on me,
  She said Goodbye too many times before...
  
  А дальше, происходит нечто совершенно невообразимое: песня Thislove, начинает жить своей собственной жизнью! Вернее, перекочевав из моего сна и событий трехгодичной давности, в мою нынешнюю реальность, она сейчас разносится по спальному расположению казармы, будя курсантов и те при этом начинают реагировать на нее, приблизительно одинаково: открыв глаза и прислушавшись, вдруг начинают улыбаться каким-то своим, сугубо гражданским воспоминаниям, которые связаны у каждого из них с этой песней. А потом, надо мной склоняется довольное, улыбающееся лицо моего друга Акына, который белозубо улыбаясь, произносит мне:
  - С Днем Рождения тебя, Джинн!
  И я, вдруг вспоминаю, что мне сегодня исполнилось двадцать семь лет - целых четверть века, с хвостиком! И как это Акын умудрился включить мою любимую песню до побудки в роте, в обход устава и распорядка дня, ведает один лишь Аллах!
  - Спасибо, Акын!
  Растроганно благодарю я его, понимая чего ему стоило договориться об этом неожиданном музыкальном поздравлении с дежурным по роте!
  - Только вот из-за моего дня рождения,теперь вся рота, недоспит и будет целый день носом клевать, да по углам гаситься.
  Искренне сокрушаюсь я, переживая за своего друга, которому наверняка попадет за это поздравление.
  - Ерунда!
  Отмахивается Акын, поясняя мне:
  -Во первых, подъем через пять минут, а во вторых все равно сегодня ПХД, и грех было не воспользоваться таким благоприятным стечением обстоятельств, и не поздравить моего лучшего друга с днем рождения, к тому же не каждый же день тебе исполняется целых двадцать семь лет!
  И в следующую секунду, в подтверждение слов моего друга, на все расположение роты, разносится бодрый крик дневального: "Рота подъем! Форма одежды - номер два, для вытруски одеял стройся!"
  Для того, кто не служил в армии, аббревиатура ПХД не вызовет абсолютно никаких ассоциаций, ну, в лучшем случае оставшись в памяти когда-то давно услышанным, казенным словосочетанием: "Парко - ХозяйственныйДень", и не более того. Но, для настоящегослуживого люда,будь он уже давно с седой бородой, или еще не досмотревший до конца свои армейские сны юнец, эта аббревиатура наверняка сложится в известное всем служивым словосочетание: "Полностью Хреновый День", возможно даже - с небольшими вариациями, в плане определения превосходной степени слова "хреновый". Но, это - не суть, гораздо важнее то, какие ассоциации она будет вызывать у бывших солдат, до самой их старости!
  И вот как раз в этот момент мы с моим другом Акыном, постигаем значение этой аббревиатуры на себе и вырабатываем, опять же у себя в душе, стойкий ассоциативный ряд, связанный с эти словосочетанием. А проще говоря, под неусыпным контролем своих командиров отделений - наводим блеск на все что только может блестеть, и даже на то, чему блестеть априори - не положено, мы этот блеск, тем не менее - тоже наводим! В результате этих наших усилий, каски на стеллажах начинают глянцево блестетьпод тусклым светом ламп дежурного освещения, не хуже коллекционных яиц Фаберже, а покрашенные изнутри синей гуашью, стеклянные шары плафонов на лампах дежурного освещения - светиться, даже при потушенных или вовсе вывернутых из патронов,лампах!
  Мне уже порядком надоело это "мокрое" дело, и поэтому я вожу совершенно сухой тряпкой по натертой до блеска крышке тумбочки,стоя у своей кровати. Выражаясь простым и ёмким армейским языком, я сейчас - попросту "гашусь" от работы! Свободной от тряпки рукой, я перебираю письма из дома, хранящиеся в моей прикроватной тумбочке, и которых пока немного, но, каждое из которых, я уже успеваю выучить наизусть! При этом, я отлично помню: какая фотография лежит в каждом из этих писем, и с точностью профессионального ди-джея, знающего каждый из своих дисков - наперечет, я вытаскиваю из одного конверта фотографию Оксаны,и надолго погружаюсь в ее созерцание.
  Странно, но я почему-то не помню, когда это я снимал Оксану у подножья Сулейман - Горы в ухоженных зарослях пышных роз, окружающих колонны высокой каменной арки, а ведь - это точно был я! Потому, что ни на кого другого, она бы так не смотрела, хотя...
  -Слушай, Джинн, прости меня за нескромный вопрос, но помнится мне - ты обещал рассказать про какую-то гору?!
  Отвлекая меня от этих милых сердцу воспоминаний, кладет мне руку на плечо Акын, при этом, искоса поглядывая на фото в моей руке.
  - Да, брось ты вот так издалека-то подъезжать, Акын, ведь ты рассчитываешь сейчас услышать рассказ про нее, а вовсе не про "какую-то гору", название которой тебе ни о чем не говорит!
  Усмехаюсь я дипломатичности моего друга.
  - Ну разумеется, что эта гора мне - без особого интереса.
  Легко соглашается со мной Акын, и для верности поясняет:
  - Я вообще как-то привык от человека идти, а, кстати - кто она такая?
  Мой друг кивает на фотографию в моей руке, имея в виду мою Оксану, точнее сказать - уже теперь мою бывшую Оксану.
  - Кто она такая...?
  Неожиданно задумываюсь я, подбирая точное определение, соответствующее моему нынешнему душевному настрою, и наконец подобрав его, произношу, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос, при этом, предательски не дрогнул:
  - Она - это картина всей моей прошлой жизни! Вот только ощущение у меня такое, будто эту свою прошлую жизнь я,словно картину в золоченной раме,так и оставил висеть там, у подножья Сулейман - Горы, а себе забрал лишь ее плохонькую репродукцию...
  ***
  По обеим сторонам арки, увенчанной голубым мозаичным куполом, стоят грубо обтесанные каменные истуканы воинов, испускающие струи воды, в подставленные им под ноги, длинные керамические желоба, и вода, журча по ним, стекает в две огромные и замшелые каменные чаши, из которых затем тонкими, прозрачными струйками орошает цветочные клумбы. Эти клумбы, метров по шесть в диаметре, выложенные по периметру диким камнем, благоухают на всю округу цветочным великолепием, и моя Оксана, подойдя к одной из них, и увидав все это буйство красок вблизи, аж задохнулась от восторга и избытка чувств.
  - Вот это красота!
  Восхищенно шепчет она, и неожиданно добавляет:
  -Отдалась бы, наверное, за букет с такой клумбы!
  - Эй, Ксюша! Ты бы поаккуратнее распоряжалась нашим с тобой совместным генофондом!
  Напустив на себя суровый вид, отвечаю я своей подруге, тут же упрекая ее:
  -И потом, у тебя дома стоит еще совсем свежий букет роз, или ты забыла?
  - Это не те цветы.
  Печально вздыхает она, качая в ответ головой.
  - Что значит - не те цветы?!
  Не понимаю язагадочных слов своей подруги и пытаюсь качать права:
  -Они же не искусственные, а живые и даже пахнут розами - я сам специально проверял!
  -Понимаешь, Илюша, те цветы - покупные, и чувства они вызывают такие же: официальные и какие-то, я бы даже сказала, фальшивые. Да, и пахнет от них - так же: смесью ханжества и фальши!
  Поясняетмне свои мысли Оксана, и неожиданно признается мне:
  -А я хочу, чтобы ты хоть раз подарил мне ворованных цветов, добытых с риском, в нарушение всех правил и хороших манер! И чтобы пахло от них - настоящими чувствами и твоей фартовой удачей!
  Оксанкины большие, зеленые глаза, вдруг, полыхнули в меня разгульным цыганским огнем из-под разлетевшихся косыми стреламигустых, черных бровей, и я глубоко вздохнув, направляюсь к одной из клумб. Но, вдруг, откуда ни возьмись, из-за каменного истукана выскакивает маленький и сморщенный старик - узбек, при этом кожа у старика - коричневаяот солнца, словно переспелая хурма, она у него высушена и сморщена временем и зноем настолько, что сам старик теперь походит на обугленный после пожара пень столетней чинары, и мне даже на секунду кажется, что дорогу мне преградил вовсе не человек, а один из тех каменных истуканов, стоящих по обеим сторонам арки!
  Мутный взгляд старика безразлично скользит по мне, но тем не менее,так и не может за меня зацепиться, очевидно потому,что этот древний сморщенный старик, совсем недавно выпил пару пиал чая, с растворенными в них опиумными шариками "кукнара", которые делают границу между реальностью и наркотическим бредом, прозрачной и зыбкой, словно пустынный мираж. Старик вытягивает вперед свою худую, костлявую руку, сплошь покрытую выпирающими наружу из под морщинистой кожи,узлами вен, и противным надтреснутым голосом скрежещет, глядя сквозь меня:
  - Қоӌ! Буерда ғуллар мумкин эмас теради! (Отойди! Здесь цветы рвать нельзя - узб.)
  Сопроводив свою фразу, выразительным жестом костлявого пальца.
  - Ассалом алейкум, бободжон! (Здравствуйте, дедушка - узб.)
  Состроив подхалимскую гримассу, поздоровался я со сморщенным стариком.
  -Мен сенга пул бераман, беринг учта гуллар, мархамат? (Я дам вам денег, продайте мне, пожалуйста, три розы - узб.)
  Попросил я у него, расчитывая купить у старика - садовника цветы, отдав ему деньги потихоньку, чтобы этого не видела моя Оксана.
  - Йӯқ! Менга сенинг пул керақ эмас! (Нет! Мне твоих денег не надо - узб.)
  Сурово отрезал сморщенный старик, лишая меня даже надежды поторговаться с ним за эти цветы с его клумбы.
  -Шуерда - мен ҳуджаин, мен деғам қоӌ! (Здесь - я хозяин, так что пошел вон - узб.)
  Грозно добавил он мне, замахнувшись на меня своей высохшей и сморщенной от старости рукой.
  - Менинг қызым чиройлироқ сенинг ғуллар! (Моя девушка - гораздо красивее твоих цветов - узб.)
  Обиженно ответил я ему, отворачиваясь от этого старого и сморщенного грубияна.
  - Қоӌ!
  Не вступая со мной в дальнейшую полемику,сурово отрезал старик, снова сопроводив свое слово выразительным жестом сморщенной руки.
  Оксана, стоя поодаль, тревожно следила за перипетиями нашей перебранки на узбекском языке, при этом ни слова не понимая из того, что мы говорим, а пытаясь угадать смысл сказанного нами по нашим интонациям.
  - Что он тебе сказал?
  Спросила она, когда я с пустыми руками и обескураженным видом, отошел от клумбы с цветами.
  - Что, что?! Послал он меня, вот что!
  Нехотя буркнул я в ответ, и избегая смотреть Оксанке в глаза.
  - А ты ему, что тогда так долго отвечал?
  Заинтересовалась Оксана.
  - А я ему ответил, что моя девушка - красивее всех цветов на земле!
  Улыбнулся я, мгновенно успокаиваясь и обнимая свою подругу.Глаза моей Оксаны, мгновенно подернулись влажной поволокой, и прижавшись ко мне всем телом, она впилась мне в губы долгим и чувственным поцелуем, а сморщенный коричневый старик - узбек, стоя всего лишь паре шагов у меня за спиной, равнодушно смотрел сквозь нас,своими выцветшими глазами. Ее язык при этом поцелуе, плясал у меня во рту какую-то бешенную самбу, а упругие стройные бедра выписывая плавную восьмерку, с каждым новым витком, вжимались в меня все крепче, словно врастая в мой таз. Очень скоро, у меня в висках от этого, начало громко стучать, а низ живота мгновенно наполнился чем-то горячим. Почувствовав это, она отстранилась и ласково потрепала меня по волосам.
  -Эй! Ты где, мой Одиссей? Возвращайся скорее на грешную землю, нам идти пора!
  Лукаво улыбнулась мне Оксана.
  - Я не хочу возвращаться на грешную землю, лучше я тебя с нее заберу, как богиню Афродиту, на светлый божественный Олимп!
  - И где же твой Олимп, товарищ Одиссей?
  Усмехнулась она.
  - Олимп-то мой - вот он!
  Я указал ей на вершину Сулейман - Горы, и добавил:
  -А вот что до "товарища Одиссея", то разреши тебя поправить и внести небольшую теологическую ремарку: Одиссей был героем, а вовсе не богом, и путь на Олимп ему был заказан, как впрочем, и всем остальным смертным.
  - Ну и какой же ты у меня тогда бог?
  Оксана весело рассмеялась в ответ на мои слова, хитро прищурив глаза.
  - Ну, явно не Зевс - тот обычно женщин таскал на спине, превратившись в быка.
  Так же со смехом принялся рассуждать я.
  -И не Гермес - у того сандалии с крыльями были, и он летать умел. Гефест бы тебя просто не донес, потому, что был хромой с рождения, ну а Посейдон - тот вообще парень в горах - не ах! А посему, остаются две наиболее подходящие кандидатуры, на роль твоего бога: Геракл и Апполон, выбирай кто из них тебе больше нравится?!
  Пошутил я.
  - Я выбираю Апполона!
  Не задумываясь,тут же ответила мне Оксана.
  - Это почему же?
  Не совсем понял я ее логику.
  - А ты у меня - такой же кудрявый, как и он!
  Улыбнулась она, и нараспев произнесла, словно пробуя свои слова на вкус:
  -Мой златокудрый красавец!
  Не став с ней спорить я, молча, подхватил ее на руки, и понес сквозь арку к началу спиральной лестницы, серпантином обвивавшей Сулейман - Гору и заканчивающейся на смотровой площадке, на самой ее вершине. Позади нас у входа в арку неподвижный, словно высохший пень сгоревшей горной арчи, стоял старик - садовник, устремив неподвижный взор своих выцветших от возраста глаз, в высокое небо, прозрачным куполом накрывшее Ферганскую долину.
  Осторожно опустив Оксану на каменные ступени горной тропы я остановился, тяжело переводя дух и преодолев при этом только четверть горного серпантина.
  - Ну, вот!
  Разочарованно вздохнула она.
  -А я загадала, что если ты донесешь меня на руках до самой вершины - значит, любишь по настоящему, а ты уже на середине лестницы спекся, мой златокудрый Апполон!
  - А надо было не Апполона - златокудрого, там внизу выбирать, а Геракла - железнорукого!
  Огрызнулся яв ответ на ее шпильку, запущенную в мой адрес.
  - Ну а как же твои стихи: "...я на руках готов всю жизнь тебя нести!"
  Наизусть продекламировала Оксана мои же собственные стихи, которые я писал ей во время нашего с ней, конфетно - букетного периода.
  - Со стихами-то как раз - полный порядок, дорогая, и там каждое слово - в цвет!
  Усмехнулся я, поясняя:
  -Поскольку еще бы шагов сто,с тобой на руках по этой лестнице, и я бы гарантированно отдал концы! Кто бы тогда тебя любил по настоящему, а?!
  - А что, так уж и не нашлось бы охотников меня полюбить?!
  Промурлыкала Оксана, положив обе ладони на свои упругие ягодицы, туго обтянутые узкими джинсами, и при этом круто выгнув спину, метнула в меня томный взляд, из-под своих полуопущенных густых ресниц.
  - Та-ак! Молилась ли ты на ночь, Дездемона?!
  Грозно сдвинув брови на переносице, я свел пальцы рук в кольцо, у ее горла, и моя Оксанка, притворно взвизгнув при этом от ужаса, резво припустилась вверх по лестнице, а я, прыгая через три ступени, бросился следом за ней, чувствуя, как с каждым прыжком мое сердце наполняет беззаботная, удалая радость, которая, наверное, присуща лишь легкой и бесшабашной юности...
  - Ух, ты! Вот это горочка! Специально для катания она, что ли здесь сделана?
  Удивилась Оксана, остановившись перед огромным скальным выступом.Мы с моей подругой стояли на восточном склоне Сулейман - Горы, на узкой тропинке, опоясывавшей гору и ведущей к смотровой площадке на самой ее вершине. Справа от нас, обрамленная леерным ограждением, сваренным из стальных труб, зияла отвесная пропасть, которая метрах в двухстах внизу, заканчивалась пологим склоном с расположенным на нем древним мазаром. А слева,крутыми уступами скал, вверх взбегал горный склон, и мы с ней, как раз остановились перед одним из таких скальных выступов, представлявшим собой огромный гранитный монолит.
  Причем, одна из граней этого странного скального уступа, выглядела, словно наклоненная под углом в сорок пять градусов, каменная столешница: она начиналась, метрах в пяти у нас над головой, и полого спускалась к самой горной тропе, и если смотреть на него со стороны, то этот камешек - действительно походил на детскую горку, пристроенную прямо к отвесной серой скале. Сходство с аттракционом еще больше усиливало то обстоятельство, что пологая и плоская, словно доска, грань камня упиравшегося в горную тропу, имела посредине отлично отшлифованный желоб, глубиной в целую ладонь, и шириной - достаточной для того, чтобы по этому желобу прошли бедра взрослой женщины, среднего телосложения.
  Все кусты дикой, горной алычи и тугая, обрамлявших вокруг этот камень, были густо увешаны разноцветными, матерчатыми ленточками, всевозможных тканей, цветов и оттенков, отчего создавалось ощущение, будто всю эту растительность, вокруг этого странного камня, усеивал огромный рой бабочек, вот - вот готовых упорхнуть с веток в воздух, наполнив его шелестом своих разноцветных крыльев. Многие из этих ленточек - действительно шелестели на ветру, наполняя воздух таинственным шепотом, исходящим казалось бы, от оживших вдруг камней, или доносящимся из недр самой Сулейман - Горы. И я сразу же узнал это место, потому что и читал, и слышал устно, множество легенд, связанных с ним, а потому вопрос моей подруги, отнюдь не застал меня врасплох.
  - Ты знаешь, Ксюша, а ведь с горкой ты попала в точку! Потому, что по этому самому камушку действительно скатывались, пардон, на своих попах - шайтан знает сколько раз, прежде чем накатали вот такой вот желобок!
  С этими словами, я прикоснулся к поверхности камня,отшлифованнойза тысячи лет до блеска, женскими ягодицами.
  - Скажи еще, что ты знаешь древнюю, восточную легенду про этот камень?!
  Глаза Оксаны возбужденно вспыхнули, в ожидании цветистой, словно персидский ковер, восточной сказки, и я, словно начинающий сказочник, постарался не ударить в грязь лицом перед своей подругой, степенно ответив ей:
  - Ну, разумеется - знаю, иначе бы я просто обошел это место стороной, и не поведал бы тебе древнюю легенду о мудром Царе Соломоне, обманутой им Царице Савской, погибшей из-за этого подлого обмана, на склонах этой Священной горы, бывшей во времена Соломона - святилищем, почитаемой на всем Ближнем Востоке женской богини Иштар, а также погибших из-за хитрости мудрейшего из смертных, любимой наложницы царя Соломона - юной Суламифи, и его бывшей рабыни - танцовщицы, Авишаг.
  - Ух, ты! Такой сказки я еще не слышала.
  Восторженно округлила свои зеленые глаза, моя Оксанка, и ловко взобравшись на плоский, нагретый солнцем камень, повелительно кивнула мне со словами:
  - Я вся - внимание, можешь начинать свою сказку!
  - Давно это было - лет, эдак, с три тысячитому назад!
  Откашлявшись начал я свой длинный рассказ, который в разных интерпретациях слышал от разговорчивых ошских чайханщиков.
  -Жил да был себе в Земле Обетованной, в славном во городе Иерусалиме - мудрый царь Соломон.
  - Ого, какое интригующее начало!
  Радостно воскликнула, всплеснув руками Оксана, и принялась устраиваться на камне поудобнее, вся превратившись в слух.
  -Неужто это тот самый царь Соломон, у которого было,аж целых семьсот жен?
  Неожиданно, наморщив лоб и что-то вспомнив, спросила меня моя подруга.
  - Это только семьсот - официальных жен, не считая трехсот егоналожниц!
  Поморщившись, ответил я Оксане.
  -Ты слушай дальше, а не перебивай, раз уж попросила!
  Призвал я свою подругу к порядку, сурово нахмурив брови.
  - Все, молчу, молчу мой дорогой сказочник!
  Вскинула узкие ладошки Оксана, виновато захлопав на меня своими густыми, длинными ресницами.
  - Так вот, был наш царь Соломон - мужик, прямо скажем с размахом! Отгрохал он в Граде Давидовом, на горе Сион великолепный Храм, который и до сих пор считался бы архитектурным шедевром, и каким нибудь там по счету Чудом Света, если бы его - этот самый Храм, не разрушил и не сжег, его же собственный сын - вавилонский царевич Навуходоносор, рожденный из семени царя Соломона, царицей Савской.
  Однако, наш мудрейший из мудрых, царь Соломон, после строительства первого Иерусалимского Храма, на этом не успокоился, а принялся шлепать в своей Земле Обетованной дворцы так, словно бы куличи из песка лепил, так мало того, он еще и при этом первый в мире водопровод с канализацией в Иерусалиме выдумал и построил! Очевидно, для того, чтобы его подданные, разобиженные высокими налогами введенными царем Соломоном, из пакостных и мстительных меркантильных соображений, не гадили бы под дверями его дворца.
  Ну, а в свободное от трудов праведных время, Соломон не только предаваля различным чувственным наслаждениям со своими женами и наложницами, но даже и говорят - книжки пописывал: одна его "Песнь песней" - чего стоит! Правда, я не совсем понимаю, откуда у царя Соломона было время на написание книг и прочее народное творчество, если одних только официальных жен он имел целых семьсот! А еще ведь, вокруг него отиралось триста наложниц, ибо третий по счету Иудейский царь, отличился исключительной любвеобильностью, благодаря чему, собственно, и вошел во все аналы истории!
  - Вот это мужи-ик!
  Восхищенно протянула Оксанка, и мечтательно добавила:
  -Вот бы попасть к такому в гарем, хотя бы на одну брачную ночь, в качестве наложницы!
  - Ага, и ждала бы ты своей очереди на эту брачную ночь с царем, по три года!
  Мстительно усмехнулся я, в ответ на мечты своей подруги.
  -Так вот, слушай дальше: среди всей этой тысячи жен и подруг жизни царя Соломона, естественно была одна - любимая и звали эту царскую любимицу - Суламифь, которую царь Соломон подобрал на своих виноградниках в триннадцатилетнем возрасте и сделал своей любимой наложницей!
  - Вот уж до нее-то, наверняка очередь доходила - регулярно! Представляю, как эту Суламифь ненавидели остальные жены и наложницы царя Соломона!
  Вставилав мой рассказ свою реплику Оксана, и я вынужден был подтвердить догадку своей подруги:
  - Именно так оно и было, причем судя по тексту Соломоновой "Песни песней", погибла несчастная Суламифь, от руки воина, подосланного одной из жен царя Соломона, египетской царицей по имени Астис. Однако, одна легенда, дошедшая до наших дней, опровергает эту версию убийства Суламифи из ревности и прозрачно намекает на то, что несчастная девочка стала жертвой политического заговора против царицы Савской, по имени Балкинда и ее сына - вавилонского царевича Навуходоносора, рожденного Балкиндой от самого Соломона. И вот на этом любовно - политическом треугольнике, я сейчас и собираюсь остановиться, и подробно поведать тебе историю о несчастной любви царицы Савской к Владыке Израиля и Иудеи, а также и о не менее несчастной судьбе их совместного сына - Навуходоносора, который не только разрушил выстроенный его отцом Храм, но и камня на камне не оставил от всего царства своего дражайшего папаши, обрекши все двеннадцать колен израилевых, населявших царство Соломона, на вечные скитания по всему миру!
  Так вот, царица Сафская, именуемая в Коране - Билкис, а в некоторых иных источниках - Балкиндой, появилась в Иерусалиме в тот самый период, когда молодой царь Соломон был занят строительством первого Храма на горе Сион.Это грандиозное строительство потребовалоот него огромных средств, и неимоверного по тем временам количества рабочей силы: на возведение Храма молодому царю нужно было изыскать из своей практически пустой казны, оставленной ему его отцом - Давидом, целых десять тысяч талантов золотом, и нанять целую армию строителей - в тридцать тысяч человек!
  И тогда, как повествует нам "Книга Царств": "Обложил царь Соломон повинностью весь Израиль, вместе с Иудеей, а повинность же та состояла в тридцати тысячах человек и десяти тысячах талантов золотом!" Выглядело же это следующим образом: Соломон разделил свою страну на 12 налоговых округов, обязав их содержать царский двор и армию. Колено Иуды, из которого происходилсам Соломон и его отец Давид, было полностью освобождено от налогов, что разумеется вызывало недовольство у представителей остальных израилевых колен.
  Однако, несмотря на затеянное им грандиозное строительство Храма, молодой израильский царь, продолжал жить на широкую ногу, беря в жены все новых иноземок из соседних государств и за счет этих брачных союзов, совершенно без войн и крови, расширяя пределы своего собственного царства. Такая расточительность и тяга Соломона к роскоши, вскоре привели к тому, что он не смог расплатиться с финикийским царем Хирамом, с которым Соломон заключил договор на строительство Храма, и даже вынужден был отдать ему несколько своих городов в счет этого долга. Но, несмотря на это, средств на продолжение строительства, все равно не доставало, а царь Хирам отныне отказывался строить для Соломона его Иерусалимский Храм в долг, и богоугодное дело всей жизни царя Соломона, сына Давидова, которое должно было объединить все двеннадцать израильских колен под сенью одного Храма и властью одного царя, стало все больше походить на бесперспективный долгострой!
  Вот тогда в Израильском царстве и появилась с визитом легендарная царица Савская, котораяПрослышав о мудрости и сказочном богатстве царя Соломона, решила испытать эту мудрость и удостовериться в его богатстве, а попутно с этим - решить ряд торговых вопросов, ибо государство Саба процветало исключительно за счет выращивания и торговли пряностями и благовониями. Нужно отметить,что во времена царя Соломона и царицы Сафской,эти пряности ценились буквально - на вес золота, и Саба успешно торговала ими со многими государствами, в том числе - и с Израилем.
  Торговые пути проходили по территории Соломонова царства и прохождение караванов по ним зависело исключительно от воли и расположения царя. Это и было настоящей причиной визита царицы Савской, причем имеется мнение, что она была только "делегатом", или "послом" Сабейского царства и вовсе не являлась династической царицей, но поскольку с царем мог говорить только равный ему по статусу, то посланнице Сабы "выдали" временный статус для ведения переговоров с царем Соломоном.
  Народные легенды придали романтическую окраску этому политическому визиту, и утверждали, что Царь Соломон, пораженный красотой и умом Балкинды, воспылал к ней страстью, и после того как она ответила ему полной взаимностью, все вопросы о продвижении караванов с прянностями и благовониями были улажены. Правда, и здесь не обошлось без конфуза: царь Соломон был наслышан о том, что царица Савская обладает козлиными копытами, то есть под образом прекрасной женщины скрывается дьявол. Для того чтобы удостовериться в этом, он приказал строителям сделать в тронной залле своего дворца стекляный пол, и запустил туда рыбок, создав полную иллюзию настоящего бассейна прямо посреди тронного зала.
  И вот, когда царь Соломон пригласил царицу Савскую войти в свой тронный зал, она инстинктивно приподняла подол платья, боясь его намочить, тем самым наглядно продемонстрировав царю свои ноги. Копыт у нее, разумется - не оказалось, но ноги царицы тем не менее, оказались покрытыми густыми волосами, на что крайне озадаченный этим обстоятельством Соломон, якобыне удержавшись, сказал царице Савской: "Красота твоя - красота женщины, а волосы - волосы мужчины. У мужчины красиво это, а у женщины изъяном почитается".
  Однако, эта древняя и окутанная неким романтическим флером восточная легенда, не донесла до наших дней всей истинной политической подоплеки этого государственного визита на высшем уровне, а ведь речь на нем шла ни много ни мало, как о целой половине царства Соломона - Иудее, которая должна отойти наследнику царя Соломона, рожденному от царицы Савской, буде таковой у нее появится. Ибо мудрая царица сразу же заметила за всем внешним и напускным лоском Израильского Владыки, его крайнюю нужду и разоренный бесконечными поборами народ, который угрожал Соломону бунтом в том случае, если тот продолжит свою вымогательскую налоговую политику с целью завершения строительства Храма.
  И тогда Балкинда предложила Соломону те самые десять тысяч талантов золотом, в которых он так остро нуждался для окончания строительства своего Храма, ав качестве единственного условия предоставления этого золота,хитрая царица выдвинула израильскому царю, наследственные права на трон Иудеи, которые должен обрести рожденный ею от Соломона наследник, ровно через двадцать пять лет. Выражаясь современным финансовым языком, Балкинда тогда предложила царю Соломону кредит под залог контрольного пакета акций на все его активы - то есть на половину всего Соломонова царства!
  А сподвиг молодого царя Соломона, на принятие так щедро предложенной ему финансовой помощи от Сабейского царства и лично от царицы Савской, не кто иной, как тогдашний первосвященник Израиля - некто Эвьятар, который принялся убеждать своего царя в том, что дескать Балкинда уже достаточно стара для того, чтобы родить от него ребенка, и даже если каким-то чудом ей удасться это сделать, то шансов на то, что рожденный Балкиндой ребенок, окажется именно наследником - равны пятидесяти процентам. А уж шансы на то, что этот мальчик выживет и через двадцать пять лет заявиться для того, чтобы заявить свои права на трон Иудеи - и вовсе сводятся к нулю!
  И все было бы именно так, как и напророчил царю Соломону его первосвященник, если бы он не упустил из вида одно интересное обстоятельство: все дело в том, что на беду царя Соломона, так легко согласившегося на условия своей неожиданной кредиторшин, царица Савская оказалась Верховной жрицей древнейшей женской богини Иштар, культ которой к той поре все еще широко процветал по всему Ближнему Востоку и в частности проповедовался и в самом Сабейском царстве, и в Вавилоне, которым правил родной брат Балкинды - Набопаласар. И Балкинда, заручившись договоренностью с Соломоном, скрепленному их совместными клятвами, а также поддержкой своего царственного вавилонского родственника, отправилась к Святилищу своей Богини - Матери Иштар,далеко на восход солнца, туда где горы сойдясь с песками в тысячелетней схватке, образовали чудесный оазис с одной единственной горой посредине, называемой Барра - Кух, для того чтобы молить свою богиню послать мальчика, который через двадцать пять лет станет царем Иудеи.
  Древняя, как сам Ветхий Завет, восточная легенда, не донесла до наших дней подробностей путешествияБалкинды к чудесной горе Барра - Кух, и один только иудейский Бог Яхве, которому молился царь Соломон, да мудрая Богиня - Мать Иштар, которой поклонялась Царица Сафская, знали, как она сумелапересечь на верблюдах территорию современных Сирии, Ирана и Афганистана. Однако, этой чудодейственной горы,царица Савская все таки достигла, и вознеся на ее вершине свои горячие молитвы к Иштар, о ниспослании ей наследника, а также прокатившись, пардон на попе по заветному камушку, экспедиция благополучно отбыла в родные края.
  Нужно заметить, что предпринятая Балкиндой экспедиция к чудесной горе Барра - Кух, выдалась совсем не похожей на обычную увеселительную прогулку, и ее составза время странствий,значительно поредел, поскольку многие слуги и служанки царицы Савской не выдержали перехода по пескам Синайского полуострова, кишащих змеями и скорпионами, а большая часть воинов из отряда телохранителей, снаряженных вавилонским царем Набопаласаром для охраны своей родной сестры, сложили свои буйные головы на перевале Гиндукуш, от стрел и кривых кинжалов горцев из племени пушту. Да, и сама уже не молодая августейшая особа, проделала большую часть обратного пути, лежа на животе на подушках своего паланкина, после катания с чудодейственногокамушка, что на горе Барра - Кух!
  Долго ли, коротко ли но, в конце концов, царица Савская прибыла в Иерусалим к царю Соломону с отчетом о выполненном ей условии их договора, благо, все его реквизиты были отпечатаны не на папирусе, а на собственной попе августейшей особы, по которым, имея определенные познания в медицине, царь Соломон мог бы при желании определить приблизительную дату прибытия своей кредиторши к месту назначения. Факт передачи десяти тысяч талантов золотом, к сожалению, не зафиксирован ни в одном историческом документе, равно как и сам факт договоренности между Соломоном и Балкиндой. Однако,судя по тому, что между Израилем и Сабейским царством, а также союзником Сабы - Вавилоном, не разгорелась немедленная война, и караваны с драгоценными пряностями и благовониями, продолжали исправно следовать по караванным путям из Сабы на север, к Чёрмному Морю (древнее название Средиземного Моря) через Израиль, наполняя казну Соломона звонкой монетой, эта договоренность вероятно была оформлена, как раз на пергаменте, с приложением к нему знаменитого перстня власти Израильского Владыки, на гранях которого было начертано: "И это пройдет".
  А ровно через девять месяцев после памятной встречи с царицей Савской, царь Соломон стал папой в первый, но далеко не в последний раз в своей, достойной подражания, жизни. Родившийся у Балкинды мальчик царственных кровей, а проще говоря - принц, был на редкость подвижным и талантливым ребенком, причем его талант наиболее ярко проявлялся в скачках на лошадях и верблюдах, что в общем-то было вполне закономерным, учитывая некоторые нюансы его происхождения и страстную любовь к лошадям его отца - царя Соломона. И если бы не принадлежность юного Навуходоносора к царскому роду сразу трех монархических династий - Сабы, Израиля и Вавилона, то быть бы парню - многократным победителем ралли Париж - Даккар, по версии девятьсот какого-то там года, до Рождества Христова!
  Однако, этим эпизодом, не оставшимся даже в анналах истории, эта романтическая история отнюдь не закончилась, а только отсрочила вопрос престолонаследования для царя Соломона на целых двадцать пять лет, и заложив на этот срок мину замедленного действия под самые устои его государства. Поскольку царица Савская Балкинда, как оказалось, не забыла ни слова из того, о чем она некогда договорилась с царем Соломоном, и отправив своего сына Навуходоносора к своему царственному брату Набопаласару в Вавилон, уговорила того принять племянника на воспитание как своего будущего царственного соседа и наследника Иудеи.
  А вот царь Соломон, как оказалось совершенно позабыл о том опрометчиво данном им Балкинде обещании - отдать своему первенцу, рожденному от царицы Савской, всю Иудею, в благодарность за те десять тысяч талантов золотом, на которые он таки сумел закончить строительство первого Храма на горе Сион. И все эти двадцать пять лет, Соломон мирно почивал на лаврах объединителя и примирителя всех двеннадцати израильских колен под божественной благодатью выстроенного им Храма, успев за это время обзавестись семью сотнями жен и тремя сотнями наложниц, испытав с ними счастье земной любви и отцовства, несметное количество раз.
  Познание различных оттенков удовольствий жизни, мудрейший из мудрых царей земных, сочетал и с выдающимися политическими деяниями. Так, объединившись в союз с фараоном Египта, Соломон покорил Хананейские земли, после чего взяв в жены дочь фараона Астис, получил благодатныйхананейский оазис Гезер, в качестве приданного за нее, и выстроив там для себя роскошный дворец.Согласно многочисленным преданиям и легендам, Мудрейший из мудрых, не только царствовал над подчиненными ему землями и народами, но инад всеми горними и дольними мирами. Диск Луны во время его царствования не уменьшался, а добро постоянно брало верх над злом. Власть над ангелами, демонами и животными придавала особый блеск его царствованию, и ужасные злобные демоны сами доставляли ему драгоценные камни и воду из далёких стран для орошения его экзотических растений.
  Звери и птицы сами заходили в его кухню, а каждая из тысячи его жён готовила каждый день пир в чаянии, что царю будет угодно отобедать у неё. И даже царь птиц - орёл, подчиняясь всем указаниям царя Соломона, летал по его поручениям, словно обычный почтовый голубь! С помощью магического перстня, на котором было выгравировано имя Всевышнего, Соломон выпытывал у ангелов множество тайн об устройстве всего сущего на земле, под землей и на небе, а кроме того, Всевышний подарил ему летающий ковёр, и Соломон перемещался на этом ковре, словно птица, завтракая в Дамаске и ужиная в Мидии.
  За эти двадцать пять лет, Соломон сумел собратьв своей казне несметные богатства, так что серебро стало в его царстве равноценным простому камню, и все цари и мудрецы землиприходили к Соломону с дарами, чтобы внимать его мудрости. Соломон изрёк три тысячи притчей и тысячу песней, в которых описал свойства всех растений, зверей и птиц, а Художница всего сущего- Премудрость, позволила Соломону познать истинное устройство мира, начало, конец и средину времён, всё сокровенное и явное в бесконечной Вселенной!
  И так бы благостно и размеренно текли и дальше дни Мудрейшего из мудрых царей земных, если бы однажды с западных пределов его царства, не докатилась до него весть о том, что в сторону Иерусалима движется посольский караван из Вавилона, возглавляемыйсыно царицы Савской Навуходоносором, который едет занять причитающийся ему по праву, трон Иудеи, обещанный самим Соломоном матери Навуходоносора, ровно двадцать пять лет тому назад...
  
  ГЛАВА 4
  Вещие сны царя Соломона. Посольский караван из Вавилона. Пир в благословенном Граде Давида. Чудеса на лезвии меча. Долг крови. Невеста для Навуходоносора. Рабыня духа и раб плоти. Бойся данайцев - дары приносящих!
  Сегодня я особо удручён.
  Давно уже тоска мне сердце гложет.
  А нынче ночью... этот страшный сон!
  Ты в третий раз явился мне, о Боже.
  
  Cон первый... Я боялся: хватит сил?
  Я был лишь отрок - и на царство сразу.
  Что у Тебя тогда я попросил?
  Чтоб управлять народом - сердцу разум.
  
  Ты дал мне всё - и я всего достиг,
  Тебе я пел псалмы, Тебе молился,
  Величественный Храм Тебе воздвиг,
  И вот Ты вновь ко мне во сне явился...
  
  Поэма "Три сна царя Соломона". Люда (поэтэсса, Израиль, г. Герцлия).
  ...В благодатном оазисе Гезера - бывших Хананейских владениях, отвоеванных фараоном Египта, и отданных им Соломону в качестве приданного за его дочь Астис, во дворце царя Иудейского и Израильского, сына Давидова - Шломо, ведущего свой род от третьего колена благословенногоИуды - Иедидии, помазанного на царствование в Арамейских и Эдомитянских пределах. Исвоей волей, а кроме нее - Богоданной мудростью, соединившего полудикие племена моавитян, аммонитян, эдомитян сидонян и хеттов, с языческим Египтом в единую и невероятно могучую империю, которая отныне венчала свою власть, богатство и могущество этим роскошным дворцом, в покоренном царем Соломоном без единого взмаха меча, а одной лишь мощью своих благословенных Иеговой чресел, Хананейских землях, установилась звенящая и непотревоженная никем,первозданная тишина, означавшая, что владыка Земли Обетованной - отошел ко сну.
  И этот сон, не вправе были нарушить ни птицы, спавшие со сложенными крыльями на своих насестах, в накрытых тончайшими шелковыми покрывалами серебряных клетках, установленных на балюстрадах между резными колоннами, выполненнымиискуссными мастерамифиникийского царя Хирама, из цельных стволов высушенного и обожженого на солнце ливанского кедра. Ни рыбы, мерно колыхавшие своими плавниками в прозрачной, словно детская слеза воде, наполнявшей мраморный бассейн, разбитый в центре роскошно убранного внутреннего двора.И уж тем более, несмели нарушить покой Соломона,царские телохранители, вышколенные начальником царской охраны Бнаягу, которые сейчас, словно крадущиеся на охоте львы и отбрасывая временами тусклые блики горящих факелов, от полированной поверхности своих медных щитов, на покрытые изразцами мраморные своды галерей, неслышными тенями передвигались по устланным роскошными коврами, мраморным полам дворца.
  В такие мгновения, казалось будто и не было во всей Вселенной того, что осмелилось бы в час блаженного отдохновения от государственных трудов, нарушить мирный покой Наимудрейшего из смертных и Справедливейшего из всех царей земных, отдававшегося ныне блаженному покою, в объятиях своей любимой наложницы Суламифи, молва о стройном и гибком стане, и гладкой смуглой коже которой, летела во все пределы Земли Обетованной, шагая по земле далеко впереди тех слов, которыми сам царь Соломон наградил свою возлюбленную в созданной им поэме в ее честь, и названной им "Песнью Песней".
  Но, именно в этот полуночный час, покой царя Соломона - сына Давидова, был вдребезги разбит и жестоко нарушен кошмарным сном, который коварный властелин над всеми демонами преисподней - Асмодей, в очередной раз наслал на спящий праведным сном разум возлюбленного Истинным Богом Яхве царя, дабы терзать его, причиняя невыносимые муки третьему Царю Израиля Шломо, сыну Давидову от Иудиного колена.И этот его сон, вовсе не был похож на то - самое первое божественное откровение, посетившее Соломона двадцать пять лет тому назад, в котором он получил подробные инструкции от вестника Господнего - Серафима о том, как не силой оружия и крови своих воинов, но одной лишь силой своей мудрости, покорить богатое и неуступчивое царство Сабу, заставив ее владычицу - Царицу Савскую, против воли своей языческой, повелевающей Землей и плодородием, богини Иштар, помогать ему строить Храм, долженсвующий осветить и возвеличить во веки - вечные созданную отцом Соломона - Давидом, империю!
  Однако, наимудрейший Царь Соломон, даже и в глубоком забытии сна, отдавал себе отчет в том, что этот сон никак не мог быть очередным - вторым по счету Божественным откровением, ужехотя бы из тех соображений, что Всевышний, являясь к избранному им благочестивому и достойному его появления человеку, только один раз, наделяет его своим божественным откровением, и при пробуждении оставляет у этого счастливца восторженное и благоговейное чувство, снизошедшей на него благодати.В то время, как этоужасное видение, превратившись в навязчивый ночной кошмар, преследовало третьего царя Иудейского и Израильского царства - Шломо, сына Давидова, вот уже на протяжении нескольких недель, с тех самых пор, как он получил донесение от своего наместника в Иудее, Бен - Хура о том, что к Иерусалиму движется огромное и богатое посольство из Вавилонского царстваот царя Набопаласара, и принадлежащих его родной сестре - Балкинде, именуемой царицей Савской, Орфейских земельи царства Сабы, возглавляет которое ее родной сын - Навуходоносор, который по давней договоренности царицы Савской, с тогда еще только вступившим на престол юным царем Соломоном, должен был по достижении зрелого возраста занять трон Иудеи.
  По этому давнему и уже почти забытому самим Соломоном (но, как оказалось, отнюдь не заботому Балкинодой!) договору между двумя Владыками: Израиля и Сабы, царь Соломон, получил от Балкинды десять тысяч талантов золотом,на окончание строительства Храма на горе Сион в Иерусалиме, а в дополнение к этому - и богатые пошлины от купцов из Орфейских земель, богатого Сабейского царства, за проход их торговых караванов по землям Израиля и Иудеи.
  Этот, как теперь оказалось - кабальный для Израильского царства договор, уговорил тогда заключитьмолодого царя Соломона, его первосвященник - Эвьятар, посоветовав выдвинуть прибывшей для переговоров царице Савской, одно небольшое, но совершенно невыполнимое для нее условие, согласно которому будущий наследник трона Иудеи, должен быть рожден царицей Савской от самого царя Соломона, что по причине довольно преклонных лет царицы, не могло произойти, в принципе!
  Однако, как оказалось и невозможное бывает возможным! И царица Савская, сразу и без особых раздумий согласившись на это условие Соломона, все же смогла зачать от него сына, как потом с пеной у рта доказывал первосвященник Эвьятар - продав за это душу дьяволу, и совершив какой-то совершенно отвратительный ритуал поклонения своей богине плодородия Иштар, в ее тайном капище на вершине никому неведомой горы Барра - Кух, сокрытой далеко в сердце Согдийских земель на восход солнца от Синая.
  И вот теперь, спустя двадцать пять лет с той роковой для Соломона сделки, рожденный от него царицей Савской сын, названный ей Навуходоносором, что с халдейского означало - "Наследник короны" и явно намекало на происхождение и уготованную богами долю для юного принца,ехал с богатыми дарами и в окружении несметного количества слуг и воинов, в царство своего отца для того, чтобы занять трон Иудеи, сделавшись Владыкой половины всей империи, созданной царем Соломоном! И с тех самых пор, как Соломон получил это известие от своего наместника в Иудее, Бен - Хура, он решительно лишился покоя, а каждая новая ночь для него, некогда приносившая столько сладостных наслаждений в объятиях юной и нежной Суламифи, теперь терзала Израильского Владыку гнетущими снами.
  Эти сны чередовались, терзая спящий разум царя, обещанием все новых и тяжких бед и потрясений, и для его царства, и для него самого, но каждый раз - в различных трактовках этого повторяющегося из ночи в ночь кошмара, неизменным в которых оставалось только то, что коварный верховный демонАсмодей, приняв облик его собственного сына Навуходоносора, венчается с его любимой наложницей Суламифью и притом,вовсе не в Храме, выстроенном им в угоду Истинному Богу Яхве на горе Сион, а в отвратительном капище языческой богини Иштар, которое Соломон приказал выстроить в угоду самойБалкинде на Масличной Горе, близ Иерусалима.
  И это капище, Балкиндапостроила сама, привезя для этого с собой более двух тысяч рабов, и пригнав с десятками верблюжих караванов, многие сотни кантаров (один Египетский кантар равнялся 139,78 килограммам)гладко и ровно отесанного камня, бронзы и обожженных бревен ливанского кедра, из которых Сабейские инженеры, воздвигли точную уменьшенную копию того святилища Иштар, что возвышалосьв плодороднейшей долине Мирсаба, на горе Барра - Кух, запиравшей устье реки Фаргонах, дававшей этой долине ее необыкновенное, почти сказочное плодородие.
  А самым кошмарным в этих снахцаря Соломона, было то, что Иерусалимский Храм - этот символ торжества истинной веры и могущества Иеговы, а также и гарантия вечного царствования всех семи колен Иудиных над народами Израиля, отныне лежал в руинах, поверженный в прах ни кем нибудь, а собственным сыномцаря Соломона - Навуходоносором, рожденным из его семени Царицей Савской, после поклонения своейбогине Иштарв ее алтаре, на Священной Горе, что стояла в дальних и неизведанных землях, называемых Согдийскими,далеко на восход солнца от Храма. И главная Святыня народов израильских - Ковчег Завета, бесследно исчезла из Святая - Святых Храма, обрекая все двеннадцать колен Израилевых на забвение Истинной Веры, упадок и взаимное истребление!
  И что было в этих кошмарах самым ужасным для самого царя Соломона, так это то, что его сын Навуходоносор, рожденный от царицы Савской, по праву перворожденного сочетаясь с его любимой наложницей Суламифью, теперь с полным на то основанием претендовал на власть над всей Иудеей, грозя разорвать надвое, созданную Соломоном, Великую Израильскую империю, и навсегда отринуть ее от Истинного Бога, ввергнув все народы населяющие ее в кровавую и затяжную междуусобицу!
  ...этот вопль, полный ужаса и исторгнутый из груди царя Израиля ночным кошмаром, с которым пробудился Соломон, должно быть слышали не только царские телохранители - Крети и Плети, мерно шагающие по мраморным галлереям дворца, вдоль тесанных каменных балюстрад, а также и их начальник Бнаягу, спустя несколько мгновений, влетевший в царскую опочивальню и заставший Владыку Израиля, в холодном поту на руках у своей юной наложницы, нежно гладившей его по сильно поредевшим седым кудрям. Но, также и многочисленные птицы, шумно завозившиеся в своих серебрянных клетках, под шелковыми покрывалами, и, наверное, даже рыбы в мраморном бассейне, которые ничего не услышали, но поспешили взмахами плавников спрятать свои серебристые чешуйчатые тела в его прозрачной глубине.
  - О, мой повелитель и мой самый милый, нежный и желанный мужчина во всей Вселенной! Что так взволновало тебя во сне, и как я могу тебя утешить?
  Встревоженно спросила у Соломона, прильнувшая к нему Суламифь и тот, глядя на эту юную и полную животной грации и страсти девушку, только печально усмехнулся и покачал головой, ответив ей:
  - Ты утешаешь меня уже одним тем, дитя мое, что делишь со мной эти мои старческие, полные ненужных и пустых тревог, ночи.
  И при этих словах, юная красавица скромно потупила свой взор, перед потухшим взором своего повелителя, ибо она, как никакая иная из близких Соломону женщин, прекрасно знала, что великий и мудрый царь растратив в бурной молодости всю мощь своих чресел на многочисленные плотские утехи, отныне был силен исключительно своей мудростью. Однако, рано созревшая под жарким солнцем Палестины, на пахнущих терпкой пылью царских виноградниках, юная дева, изо всех сил усмиряла свою рвущуюся на волю плоть, своей поистине дочерней любовью к увядающему властелину огромной империи, утешая себя тем, что она через свою трогательную заботу, сопричастна многим великим и богоугодным делам, вершимыми ее возлюбленным.
  - Ты спи, дитя мое, ибо до рассвета еще далеко, а мне теперь уже все равно не уснуть, поэтому я спущусь в тронную заллу.
  Угрюмо кивнул Суламифи царь Соломон, поднимаясь со своего ложа и выходя из опочивальни, оставляя при этом свою наложницу в полном сметениичувств, ибо ей легко и непринужденно давались неустанные заботы о возлежащем на своем ложе царе, но повергали в стыдливый испуг мгновения собственного покоя, при занятомважными государственными делами царем Соломоном. А именно таковыми он сейчас и предполагал занять себя до самого рассвета, ибо едва выйдя из своей царской опочивальни, коротко приказал скользнувшему к нему бесплотной тенью Бнаягу, созвать в тронную заллу своих первых царедворцев: первосвященника Садока и главу всех наместников государства - Азарию, а сам тем временем торопливо спустился в тронный зал, для того, чтобы привести в действие механизмы своего чудесного трона, о которых не знал ни один из его приближенных.
  Этот трон являлся предметом особой гордости царя, поскольку подчеркивал не только его царственное величие, но и связь Соломона с потусторонним миром ангелов и демонов, ибо никто из живущихна земле людей (а строителей и инженеров, спроектировавших и построивших это механическое чудо, к таковым уже, к сожалению, отнести было никак нельзя) не мог себе даже представить, как и за счет чего работает это хитроумное устройство.
  С первого взгляда, трон царя Соломона представлялся любому непосвященному, неимоверно сложным ансамблем, насыщенным присутствием в нем зверей и птиц, среди изобилия которых, само позолоченное царственное седалище несколько терялось среди всего этого антуража, дабы привлекать к себе внимание, лишь на самом заключительном этапе восшествия царя Соломона на свой трон. На ступенях этого чудесного трона, находилось 12 золотых львов и столько же золотых орлов, один против другого, и вели к трону шесть ступеней, на каждой из которых находились золотые изображения представителей царства животных, по два разных на каждой ступени, один напротив другого.
  На верхушке трона находилось изображение голубя с голубятником в когтях, что должно было символизировать владычество Израиля над всеми язычниками, населяющими дальние и ближние пределы Земли Обетованной. Там же был укреплён золотой подсвечник - менора, с четырнадцатью чашечками для свечей, на семи из которых были выгравированы имена Адама, Ноаха, Шема, Авраама, Ицхака, Яакова и Иова, а на семи других - имена Леви, Кеата, Амрама, Моше, Аарона, Эльдада и Хура. Над золотой менорой, находился золотой кувшин с маслом, а ниже - золотая чаша, на которой были выгравированы имена Надава, Авигу, Эли и двух его сыновей. А венчали тронную композицию - двадцать четыре виноградных лозы, создаваянад головой царя Соломона густую и блаженную сень отдохновения от тяжких царственных забот.
  При помощи скрытого от посторонних глаз механического приспособления,позолоченный трон легко и непринужденно перемещался по желанию Соломона вверх, или вниз, авсе животные, составлявшие его тронный ансамбль, при помощи того же самого особого механизма, приводимого в действие потоком воды в скрытых под полом каналах, немедленно протягивали вперед свои лапы в тот момент, когда Соломон поднимался на трон, для того чтобы царь мог на них опереться. Когда же Соломон достигал шестой ступени, орлы поднимали его на своих могучих крыльях, и перенеся вверх, сразу через все оставшиеся ступени, степенно усаживали в кресло, а затем самый большой орёл надевал ему золотой венец на голову, символизируя тем самым, преклонение царя птичьего мира перед величайшим из земных царей, а остальные орлы и львы поднимались наверх, чтобы образовать тень вокруг его венценосной главы.
  Тенью проскользнув по ярко освещенному в ночное время, тронному залу, Соломон подошел к восточной стене, рядом с которой стоял его тронный ансамбль и запустив свою худую руку прямо в пасть одного из каменных львов, подпиравших своими могучими загривками каменный свод огромного камина, которым в особо холодные времена зимних месяцев Тевет и Шеват, слуги обогревали тронную заллу перед восшествием царя на трон, Соломон воровато оглянувшись, надавил на рычаг привода каменной задвижки, которая поднявшись, открыла доступ воды к вытесанным из камня механизмам тронного ансамбля.
  Каменный водовод, проложенный глубоко под мраморным полом тронной заллы, отозвался на это движение руки Соломона, глухим и утробным ворчанием, а где-то в одном из дальних круглых прудов, выкопанных на террасе его дворца, на поверхность всплыл огромный пузырь выдавленного из водопроводной системы воздуха, пугая суеверных слуг царя Соломона появлением болотного демона Зухоса. И теперь Соломону оставалось только наступить на один из выступающих камней третей ступени тронного ансамбля, на которую под страхом смертной казни не смел подниматься никто, кроме царя, и после этого нажатия, вода, устремившись по внутренним каменным водоводам скрытой гидравлической системы, приведет в движение все эти многочисленные чучела животных, встречающих восхождение царя Соломона на трон, взмахами огромных крыльев и киванием голов с оскаленными пастями.
  Соломон, успел проделать все эти тайные манипуляции, как раз во время для того, чтобы появившиеся в самом начале анфилады резных сводов тронной заллы, царедворцы, Садок с Азарией увидели восхождение своего царя на трон во всей своей красе и магической необъяснимости. Однако, на шестой ступени с Соломоном произошел нелепый конфуз: два огромных орла, подхватив иссушенное старческой подагрой тело Израильского Владыки, и вместо того, чтобы вознести его к верхней - двеннадцатой ступени ансамбля, к самому золоченому трону, который в этот момент как раз должен был развернуться к нему своим бархатным седалищем, коварные пернатые твари, развернувшись совсем в другую сторону, низвергли царя Соломона на мраморный пол, с высоты шестой ступени.
  А главный предводитель всех этих пернатых чудовищ - громадное чучело пустынного грифа, наклонив свою маленькую плешивую головенку с длинным изогнутым клювом, выплюнул из него золотую корону, которая нелепо шлепнувшись на верхнюю - двеннадцатую ступеньку, с дребезжащим жестяным звуком поскакала по ступеням вниз и докатившись до мраморного пола, застыла рядом с валявшимся на нем ниц, царем Соломоном.В довершение всего этого символического тронного безобразия, из разверстых пастей львов, застывших на первых шести ступенях трона, друг напротив друга, неожиданно забили длинные и тугие фонтаны воды, которые собравшись в веселый и полноводный ручей, журча и плескаясь, заструились по ступеням тронного ансамбля прямо на полированный мраморный пол.
  И остановившийся в крайнем изумлении первосвященник Садок, непроизвольно сложилпальцы своих рук в жест "рэгу", означавший недоумение всем происходящим. Однако, более прозорливый в дворцовых делах глава всех наместников Азария, оттолкнув своего коллегу по государевой службев сторону плечом, кошкой метнулся к валявшемуся на полу Владыке Израиля, и любезно помог ему подняться с пола, правда, не учтя того обстоятельства, что под ногами у него теперь уже был вовсе не каменный сухой пол, а полированный мрамор, залитый по самую щиколотку бурлящими потоками воды, брюхатый царедворец, с размаху рухнул прямо на Владыку, исторгнув из того какой-то жалобный мышиный писк, совсем не приличествующий Повелителю Израиля, а также небесных ангелов и подземных демонов.
  Выбравшийся из под жирного главы наместников, основательно промокшим и еще больше разозленным, Соломон в ярости лягнул Азарию своим сандалием в толстый зад, и без посторонней помощи поднявшись на ноги, проорал валявшемуся у его ног перепуганному насмерть царедворцу:
  - Если ваши мозги заплыли жиром также густо, как и ваши тела, то видимо зря я позвал вас обоих на свой совет, ибо если я от вас чего-то и дождусь, то это будет совет вовсе не государственный, но кулинарный!
  И низко склонившийся перед Соломоном в поклоне первосявященник Садок, воскликнул в ответ, спасая тем - самым заодно и своего коллегу по дворцовому цеху:
  - Прости недостойных слуг своих, о, Мудрейший из мудрых! Мы с Азарией, готовы внимать твоим божественным речам, пав пред тобою ниц!
  На что царь Соломон только брезгливо отмахнулся, и в свою очередь вслед за Садоком,сложив свои пальцы в щепоть, обозначавшую знак "рэгу", произнес в ответ:
  - Я не думаю, что лицезрение ваших жирных задниц, торчащих передо мной, сможет прибавить мне хотя бы малую толику мудрости! А потому, приказываю тебе поднять Азарию и перейти на галлерею внутреннего двора, где нам никто не помешает обсудить один очень волнующий меня вопрос.
  И оба соломоновых царедворца: основательно вымокший глава всех наместников Азария, и оставшийся совершенно сухим первосвященник Садок, поспешно поднявшись на ноги и поддерживая друг друга от очередного падения, засеменили через анфиладу залов к галлерее, выходившей во внутренний двор. Пройдя через длинную анфиладу одиннадцати повторяющихся залов, по задумке архитектора царского дворца - финикийского царя Хирама, долженствующих представлять нечто вроде преддверие Господних врат, вся троица вышла на галлерею и спустившись с нее во внутренний двор, подошла к небольшому искусственному водопаду, в котором вода, залитая за день рабами в обширную мраморную чашу, объемом в целую тысячу бат (один израильский бат равнялся 72 логам, что составляло 38,9 литров), затем всю ночь опорожнялась по узким бамбуковым желобам в каскад чаш поменьше, дробясь по пути об острые грани специально сложенных в виде диких речных порогов, гранитных глыб.
  Царь Соломон, обычно всегда использовал этот искусственный водопад для проведения своих тайных советов со своим первосвященником, или главой наместников двеннадцати уделов своей империи для того, чтобы никто из его слуг не смог подслушать содержание важных государственных бесед. На троне же, царем Соломоном проводились лишь так называемые "протокольные" совещания и приемы, все решения для которых уже были обсуждены и приняты им заранее.
  Опустившись на маленькую резную скамейку, стоявшую подле высокого борта нижней мраморной чаши и оставив обоих своих царедворцев сиротливо стоять перед ним навытяжку, ибо место для сидения у этого искусственного водопада было лишь одно, и принадлежало оно естесственно только царю, Соломон обратился к ним обоим разом:
  - Кто из вас двоих моих самых близких царедворцев: ты - Азария, ведающий всеми делами двеннадцати моих наместничеств, или ты - Садок, в соверщенстве постигший Священный Талмуд, и исполненный Божественной благодати Яхве, сможет объяснить мне причину моих тревог?
  - Разве дано нам, недостойным слугам твоим, постигнуть тайны Мудрейшего из мудрых, если он сам не захочет поведать их нам?!
  Дипломатично ушел от прямого ответа первосвященник Садок, искоса поглядывая на главу всех наместников Азарию, в надежде разглядеть на его смущенном от недавнего падения в тронной залле лице, хотя бы намек на разгадку этой неожиданной ночной беседы с царем Израиля. Однако, мокрый и униженный царедворец, молчал низко опустив голову на свою бочкообразную грудь, с отвисшими, словно престарелой кормилицы, сосцами, и как бы сильно ни хотелось Соломону сохранить в тайне от своих приближенных, содержание своего кошмарного сна, тревожащего его,вот уже которую ночь подряд, он вынужден был перессказать его суть обоим приближенным, во всех своих неприглядных и пугающих деталях и подробностях.
  - В построенном тобою, о Великий и Мудрый царь, Храме на горе Цион, на одной из его каменных арок, начертанно: "Принимаю под защиту Храм сей и даю власть над всем Израилем, и долголетие неподвластное праху и старческой немощи, сынам Давидовым, доколе народ всех двеннадцати колен Израилевых не отпадет от меня..."
  После долгого молчания, потупившись, произнес первосвященник Садок, избегая смотреть в глаза своему царю, прямым взглядом.
  - Что ты хочешь этим сказать, неужели то, что я отпал от Истинной Веры?!
  Соломон даже подскочил от такого намека своего первосвященника, и заводясь с каждым словом все больше, принялся допытываться у него о причинах такого неожиданного обвинения в свой адрес:
  -И в чем же это выразилось, если именно я - единственный из всех сынов Давидовых, воздвиг этот Храм, утверждающий власть Яхве над всем Израилем и народами, живущими в нем, и собрал все двеннадцать колен Израилевых под его Божественной сенью, прекратив тем самым их бесконечные раздоры и распри?! Ну, отвечай же своему царю, первосвященник, постигший Благодать Божью!
  Соломон, в нетерпении притопнул ногой по камню у себя под ногой, требуя от Садока ответа на свой вопрос. Однако, вместо него на этот вопрос царя, неожиданно ответил Азария:
  - Народ Израиля долго и безропотно терпел, пока ты брал себе в жены язычниц из диких и варварских народов, и молчал, пока ты по прихоти своих языческих жен воздвигал мерзкие капища их диким и кровожадным богам: Моавитянскому богу Кмошу, Аммонитскому богу Молоху и особенно - демонической повелительнице огня, земли и женского лона - богине Иштар! Но, когда один из твоих отпрысков, рожденных от тебя язычницей Балкиндой, именуемой в Орфейских землях - царицей Савской, вознамерился сесть на трон Иудеи, в обход всех остальных твоих наследников, рожденных из чистого семени женами, вышедшими из двеннадцати колен Израилевых и поклоняющихся Истинному Богу, то во всех пределах твоего царства, поднялся такой ропот, который грозит теперь Израилю большой междуусобной войной!
  Царь Соломон, изменившись в лице от слов главы своих наместников, и не выдержав огромного душевного напряжения, снова вскочил со своей резной скамьи и от этого его движения, оба царедворца: служитель культа и глава наместников, в ужасе шарахнулись в разные стороны, так, будто их царь мог броситься на них, словно сорвавшийся с цепи сторожевой пес, и растерзать обоих царедворцев.Однако, сделав несколько нервных шагов в сторону отскочившего от него Азарии, Соломон остановился и схватившись за голову, принялся тереть себе виски дрожащими подагрическими пальцами.
  - В твоих словах больше яда, нежели в укусе Палестинской гадюки!
  Наконец устало произнес Соломон, отняв руки от своего лица и даже не взглянув на Азарию, вернулся на свою скамью с которой вскочил мгновение назад.
  - А не вы ли, о, постигшие Божью Благодать и чистые помыслами коэны (в древнем Израиле коэнами называли сословие священников высшего ранга, имеющих право служить в Храме), и умудренные государственной службой наместники, советовали мне тогда, двадцать пять лет назад, обещать Царице Савской - Балкинде, все, что бы она у меня не попросила, в обмен на те десять тысяч талантов золотом и в десятеро больше - серебром, которые она безвозмездно ссудила мне, на постройку нашего Священного Храма?!
  Подняв голову, спросил у своих приближенных, царь Соломон, обведя их обоих пронзительным взглядом, и теперь уже настал черед обоих царедворцев, стыдливо опустить головы перед своим царем, ибо то, что сейчас говорил Соломон - было чистейшей правдой, и именно тогдашний первосвященник Израиля - Эвьятар, бежавший ныне в Египет от царского гнева,и пестовавший юного царя при восшествии его на престол своего отца Давида, двадцать пять лет назад, уговаривал его принять те самые десять тысяч золотых талантов от Царицы Савской, в обмен на обещание сделать ее еще не рожденного сына - наследником всей Иудеи. И оба царедворца Садок с Азарией, поддержавтогда в один голос Эвьятара, убедили таки Соломона согласиться на заманчивое предложение Балкинды, и принять денежную помощь от Сабы, а заодно с этим - заключить торговый союз с Вавилонским царством, и его дальними Орфейскимиуделами на тех условиях, что Царица Савская родит от Соломона первенца, и этот перевенец будет мужеского пола, то есть - полноправным наследником.
  - Кто ж тогда мог знать, что царица Савская выполнит твое условие, и понесет от тебя сына в те годы, когда обычное женское начало и способность дарить жизнь, уже давно заканчивается у любой из земных женщин?!
  Возразил Соломону первосвященник Садок, невольно поддерживая своего опального ныне товарища, по культовому ремеслу.
  - К тому же, Эвьятар уже поплатился за тот свой совет изгнанием из Израиля, и теперь по слухам из твоих наместничеств - влачит жалкое и нищее существование в Египте, питаясь акридами и червями!
  Мстительно добавил Азария, намекая на попытку тогдашнего первосвященника Израиля - Эвьятара, подбить брата Соломона, Адонию на государственный переворот и захват верховной власти, вопреки воле еще живого на тот момент отца обоих братьев - Израильского царя Давида.
  - Меня совершенно не волнует, чем там питается этот "зевел шель бен - адам" (отброс людского рода - иврит), пускай этот подлый шакал хоть "охэль хара" (дерьмо ест - иврит). Но зато меня очень интересует, как мне поступить теперь, когда этому "бэнзона" (сыну шлюхи - иврит)и старой "кальва" (суки - иврит) Балкинды, Навохудуносору исполнилось двадцать пять лет и он того и гляди заявит свои права на престол во всей Иудее, согласно нашей давней договоренности с его матерью?!
  В ответ на ядовитую речь главы всех наместников, вдруг взорвался Соломон, скрывая под личиной своего необузданного нрава страх перед святотатством, которое он совершил, отправив одного из своих Крети и Плети, разыскать и убить бежавшего в Египеткоэна и первосвященника Израиля, бывшего неподсудным ни перед одним из земных судов, в том числе и перед судом самого царя Соломона, а посему - считавшегося неприкосновенным до конца дней своих. Причем, неимоверно резкое и неожиданное возвышение, никому доселе неизвестного соломонова телохранителя Бнаягу, было как раз следствием того секретного задания, результатаом которого явилась отсеченая и полусгнившая голова бывшего первосвященника, которую Соломон брезгливо поморщившись, приказал закопать в песок за Мусорными Вратами Иерусалима.
  Однако, несмотря на такую бурную реакцию царя, до обоих царедворцев, мгновенно дошло то скрытое за его словами, что на самом деле так сильно беспокоило и пугало их повелителя, и ради чего он затеял весь этот внезапный полуночный совет с ними, надеясь получить дельный совет. И тогда горячий и пылкий глава наместников Азария, тут же выдал царю Соломону наиболее простое решение, которое что называется - лежало на поверхности всей проблемы престолонаследия в Израильском царстве:
  - Нам нужно убить и саму царицу Савскую, Балкинду и ее сына Навуходоносора, и тогда не останется не только свидетельницы этого давнего договора, но и самого претендента на трон Иудеи!
  Но, царь Соломон, не любивший простых и примитивных решений, только покачал в ответ головой и поморщившись, словно от резкой зубной боли, ответил главе всех наместничеств своего царства:
  - Это не так просто, как тебе кажется, Азария, ведь Царица Балкинда, вместе со своим сыномНавуходоносором, находятся по другую сторону Синайской пустыни, и защищены от набегов моей армии непроходимыми песками, в которых кони уже на третий день падут от безводья, а люди - от укусов змей и скорпионов. К тому же, по заключенному еще двадцать пять лет назад, с Вавилонскимцарством и принадлежащими ему Офирскими землями и Сабейским царством, союзом, мы до сих пор получаем богатую мзду за проход по нашим землям их торговых караванов с прянностями, благовониями, древесиной, шелками, золотом и серебром!
  Молчавший, и все это время о чем-то напряженно думавший первосвященник Садок, внезапно выступил вперед и подняв вверх свой указательный палец, назидательно изрек:
  -Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное. Время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру!
  - Видел я все дела, какие творятся под солнцем и вот - все суета сует и томление духа! На что мне знать о том, что пришло время разрушать и воевать, когда я хочу лишь созидания и мира для моего царства?!
  В крайнем волнении воскликнул царь Соломон, мгновенно сообразивший, что первосвященник Садок, вслед за главой наместников Азарией, склоняется сам и пытается склонить и его самого к силовому решению конфликта с царицей Савской Балкиндой, и ее воинственным сыном - царевичем Навуходоносором и стоящим за ним его родным дядей - Вавилонским царем Набопаласаром, навлекая тем самым на Израиль, ненужную ему сейчас войну, с еще не до конца изученным, а потому - крайне опасным восточным соседом, каковым являлось Вавилонское царство и находящиеся под его властью Сабой, лежащей далеко за южными берегами Чёрмного Моря, и отгороженной от Израиля скалистой грядой Идумейских гор.
  - О, вы - мудрецы, постигшие сокровенных Божественных тайн и мудрой политики моего отца Давида! Неужели же вы, пестовавшие меня все эти двадцать пять лет моего царствования над Израилем, способны лишь на то, чтобы подстрекать меня на банальное убийство, да к тому жееще и моего собственного отпрыска - моей плоти от плоти и крови от крови?!
  В крайнем волнении воскликнул Царь Соломон, снова вскакивая со своей резной деревянной скамьи, и принимаясь расхаживать вокруг нижней мраморной чаши искусственного водопада.
  - Никогда, слышите вы - никогда, в своей жизни я не стремился к улаживанию споров между людьми, а уж тем более - между государствами, кровьюсвоих воинов и силой оружия так, как это делал мой отец Давид. Может быть, именно поэтому на меня и снизошла Божья Благодать, позволившая мне воздвигнуть Священный Храм в Граде Давидовом,на веки вечные соединивший под моей властью и властью наследников моих, все двеннадцать колен Израилевых!
  Остановившись напротив все еще мокрого после падения в тронной залле главы Израильских наместничеств Азарии, почти выкрикнул ему в лицо царь Соломон, заставив своего царедворца в ужасе отшатнуться от него, словно от прокаженного.
  - Все это так, о Мудрейший из мудрых и Величайший из великих царей земных! Но, неужели созданное тобой царство, должно погибнуть из-за того, что ты не решился пролить малую толику крови, пусть даже и не совсем чуждой тебе, ведь ты же и сам прекрасно видишь, что именно сейчас на чашу весов брошены судьбы, как всего Израиля, так и всех населяющих его народов?!
  С неожиданной смелостью, вдруг выступил вперед первосвященник Садок, преградив дорогу своему царю и привлекая к себе его внимание, равно как и неизбежный в этих обстоятельствах, царский гнев.
  - Что ты имеешь в виду, когда говоришь о судьбах всего Израиля и населяющих его народов?
  Подозрительно прищурился Соломон, замирая напротив первосвященника.
  - А то, царь, что до тех пор, пока в живых остаются свидетели вашего договора с Царицей Савской, и она самавместе со своим сыном Навуходоносором, нареченным тобою при всех - наследником Иудеи, всегда будет сохраняться опасность раскола среди племен и народов Израильских. И те же левиты, из колена Авраамова, назначенные Иеговой для священного служения ему, и побуждаемые к тому любым из своих старейшин - да, тем же твоим беглым коэном и бывшим первосвященником ИзраиляЭвьятаром, уже завтра могут собраться на свой "Сонм пророков" и объявить твою власть - от дьявола, а тебя самого - давно отложившимся от Истинной Веры в Яхве, в угоду служению языческим богам и богиням своих жен - чужеземок: Молоху, Ваалу и Иштар!
  Все также смело пояснил Соломону свои слова, первосвященник Садок и Владыкавсего Израиля и Иудеи, неожиданно сник перед этими словами, как загнанный мул никнет под жестокими ударами бича своего погонщика.
  - Я чувствую, что никому не удержать в руках созданного мною царства Израильского, вместо меня, а потому мой священный долг - это сохранять и насаждать в нем единственно верный и истинный Закон Божий, ибо отступившее от Единого Закона Божьего царство, разорвет на лоскуты и погубит множество возникших в нем, больших и малых царей и царьков!
  Печально произнес Соломон, не поднимая на первосвященника глаз и оба влиятельных царедворца, неожиданно за много лет мудрого правления третьего царя из колена Давидова, вдруг явственно почувствовали то, что мудрость царя Соломона иссякла вместе с его решимостью, и именно сейчас настал тот миг, когда только они вдвоем смогут спасти судьбу Израиля, предложив его Владыке единственно верное и мудрое решение.
  - Коварство - движет помыслами злоумышленников, и лишь одна только радость - помыслами миротворца, царь!
  Осторожно произнес глава наместников Азария, проверяя этой фразой то, насколько Соломон готов принять крайне жестокое, но в то же время - единственно спасительное сейчас для страны решение.
  - Разве кровавых бед и разорительной войны жажду я для народов моего царства?!
  В сильнейшей душевной муке воскликнул Соломон, и первосвященник Садок, тут же подхватил его слова:
  - Отец не может желать погибели для детей своих, и нищеты с голодом их семьям и домам, а потому все, что бы он ни делал во благо их - угодно Богу и уже заранее благословленно им! Все двеннадцать колен, населяющих Израиль - дети твои, о, царь Соломон, и потому забота о их благоденствии - есть твоя святая отцовская обязанность!
  Торжественно произнес первосвященник Садок, оправившийся уже от своей недавней робости перед вспышкой гнева владыки Израиля и теперь подходя и становясь плечом к плечу рядом с Азарией и твердо глядя в глаза царю Соломону.
  - Зачем вы все время пытаетсь истолочь в ступе воду и поднести мне ту истину, которую я давным давно уже постиг и без вас!
  Вновь придя вкрайнее негодование, воскликнул Соломон, у которого крайнее уныние, мгновенно сменилось новой вспышкой гнева на своих приближенных, ходящих сейчас вокруг да около главной темы их совета, но так и не предлаживших ему никакого конкретного решения этой серьезной государственной проблемы, к которой привелиспустя двадцать пять лет царствования,неосмотрительные браки некогда юного израильского царя с язычницами из соседних государств. И оба царедворца, понимающе переглянулись, подтверждая тем самым то, что эти мысли не раз уже посещали их обоих и подвергались их взаимному обсуждению, а также выработке единственно верного решения этой проблемы, вставшей сейчас ребром перед созданной Соломоном империей и угрожая самому ее существованию.
  - Что бы ты подумал, царь, оказавшись на месте любого из израильских коэнов из колена левитов, призванного Яхве для служения ему, и особо выделенного среди всех остальных двеннадцати колен Израилевых, если бы узнал, что твой царь и единственный защитник и ревнитель Истинной Веры, вдруг отправляет посольство с богатыми дарами и подношениями языческой богине Иштар, к ее провозвестнице на земле - царице Савской, Балкинде?
  Осторожно спросил у Соломона, первосвященник Садок и царь недоуменно приподняв вверх свои кустистые брови и округлив глаза, ответил верховному служителю культа:
  - Я решил бы, что мой царь сошел с ума, отложился от истинной веры и поэтому настала пора свергнуть его!
  - Истинно так, о, Мудрейший из мудрых!
  Тотчас же радостно прищелкнул пальцами, первосвященник Садок и принялся дальше пояснять Соломону свою мысль:
  - Именно так и подумают все левиты, из племени которых выходили впредь и будут выходить до тех пор, пока стоят стены Храма, служители Иеговы! Но, разве не сказанно в Священной Торе о том, что: "Бойся данайцев, дары приносящих, ибо те дары - от лукавого и познаешь ты от них не радость, но смерть!" Кто помешает мне - первосвященнику Израиля, после свершения тобой тайного и справедливого суда над царицей Балкиндой и ее сыном Навуходоносором в песках Синайской пустыни, объявить о том, что дескать Яхве разгневался и пролил на нечестивый караван с твоими дарами языческой идолице Иштар - огненный дождь из расплавленной серы,прямо посреди пустыни, и тем огнем небесным - покарал и саму прислужницу Иштар - Царицу Балкинду и ее сына, дерзко вознамерившегося занять трон на котором предназначенно сидеть только славному мужу из рода Давидова, почитающего Истинного Бога?!
  - Ну, а как же народы Израиля воспримут известие о том, что их царь отринулся от Истинного Бога и выслал караван с дарами для языческой богини? Неужели после этого, я смогу также легко управлять ими, как я управляю теперь, не прослыв при этом богоотступником у старейшин двеннадцать колен Израилевых, и всего более - у левитов, которым дана власть созывать свой "Сонм пророков" и судить на нем даже дела царей Израильских?!
  Возразил своему превосвященнику царь Соломон, на что у того уже был наготове ответ:
  - А разве не сказанно в Священной Торе о том, что все человеки, да познают Истинного Бога лишь для того, чтобы понять, что они сами - всего лишь тупые скоты перед Ним и во имя их собственного же блага, должны следовать за пастырями своими, одним лишь которым Всевышний указует верный путь во мраке?!
  И Соломон мрачно нахмурился, пытаясь понять куда клонит его умудренный многолетними государственными интригами, первосвященник.
  - И все же я не пойму к чему ты ведешь ход своих мыслей, о преподобный муж, исполненный Божьей Благодати?
  Наконец, после долгого раздумья, вымолвил Соломон, но вместо Садока царю ответил на его вопрос глава наместников, Азария:
  - Пути Господни - неисповедимы и никому из смертных не дано сомневаться в их истинности! Нам с Садоком - достанет мудрости и терпения объяснить народам Израиля через бродячих по уделам твоего царства левитов и твоих наместников, то, что этим подношением ты на самом деле - выполнял волю Всевышнего, который вознамерился покарать нечестивых прислужников лживых языческих божков, и ниспослал на тебя благодать свою вместе с указаниями поступить именно так, как ты и поступил. И то, что царь Соломон, сын Давидов - даже и не думал отрекаться от Бога Истинного - Иеговы, но строго выполнял его непостижимо мудрую волю, ниспосланную ему в пророческом видении, снизошедшей на него Благодати Божьей!
  - Во истину - нет на земле человека праведного, который бы творил добро и не грешил при этом!
  После долгого и тяжкого раздумья, вымолвил наконец царь Соломон, поднимаясь со своей резной скамьи и небрежным жестом отпуская обоих своих царедворцев, получив от них, наконец, дельный и мудрый совет.
  Весь остаток этой ночи, царь Соломон провел на своем ложе, не отпуская от себя свою любимую наложницу Суламифь, которую всего лишь прошлой осенью взял к себе во дворец, усмотрев ее танцующей на празднике урожаяСуккот в месяц Тишрей. Не по годам рано расцветшая юная дева в свои триннадцать лет выглядела настоящей богиней, окрепнув станом и округлившись бедрами, от тяжких трудов на Соломоновых виноградниках, и пораженный ее красотой и дивным голосом Соломон, увидев ее впервые при уборке урожая, уже не в силах был отвести свой взгляда от ее упругого юного тела, бронзового от жаркого южного солнца. Осторожно пройдя мимо рядов подвязанных лоз, обремененных тяжелыми, налитыми пряным и ароматным соком виноградными гроздями, царь удивленно обратился к Суламифи:
  - Девушка, покажи мне лицо твое и дай еще раз услышать твой голос, ибо в жизни своей я не слышал более чарующего и дивного пения!
  И юная непорочная прелестница тогда испуганно вздрогнув, быстро выпрямилась и обернулась лицом к царю. В этот миг сильный ветер ворвался в гряду меж лоз, где стояла Суламифь, и принялся трепать на ней легкое платье, как бы вдруг плотно облепляя его вокруг ее тела и пропуская ткань между ног. И царь на одно лишь краткое мгновенье, пока девушка не повернулась спиной к ветру, увидел всю ее под одеждой, словно нагую,высокуюи стройную, в полном расцвете своих тринадцати лет. Соломон со сладострастным восторгом любовался ее маленькими, круглыми и крепкими грудями и возвышениями твердых кричневых сосцов, от которых материя лучами расходилась врозь, натягиваясь туго, словно холст, натянутый на навой ткацкого станка. И круглым, как чаша, девическим животом Суламифи, с той его глубокой линией, которая разделяла ее длинные и стройные ноги снизу доверху и там, на самомверху расходилась надвое, к выпуклым сильным и упругим бедрам.
  - Потому что голос твой для меня на диво сладок и лицо твое очень приятно!
  Добавил Соломон, видя смущение юной прелестницы.
  И когда Суламифь, пересилив свою девичью робость, подошла ближе и посмотрела на царя с трепетом и с восхищением, то невыразимо прекрасным ему показалось смуглое и яркое лицо ее с сочными и чувственными губами, еще не знавшими прикосновения мужских уст. Ее тяжелые и густые темно - рыжие волосы, в которые она тогда воткнула два цветка алого мака, упругими бесчисленными кудрями покрывали ее плечи, и разбегались по прямой, но в то же время невероятно гибкой и сильной спине, и пламенели, пронзенные лучами солнца, словно золотой пурпур. Это самодельное ожерелье Суламифи, которое она сплела из каких-то красных сухих ягод,настолько чувственно, трогательно и невинно обвивало в несколько раз ее темную, высокую и в то же время невероятно тонкую шею, что пресыщенное обладанием бесчисленного количества женщин сердце Соломона, вдруг екнув, забилось бешенно, словно у юноши на его первом в жизни свидании.
  - Я не заметила тебя!
  Смущенно произнесла в ответ царю Соломону девушка своим нежным голосом, безусловно узнав в нем Владыку Израиля, и этот голос прозвучал для притязательного слуха царя, словно пение серебрянной флейты.
  -Откуда ты пришел?
  Добавила она, скромно потупив очи и не смея взглянуть ему в глаза. Именно в тот самый момент, в голове у Соломона сложились те строки из его знаменитой "Песни песней", которыми была окончательно покорена юная и наивная виноградница, плача от счастья на царском ложе в момент, когда Соломон тихим и проникновенным голосом, читал ей их:
  "Оглянись, оглянись, Суламита! Оглянись, оглянись, - и мы посмотрим на тебя. Что вам смотреть на Суламиту, как на хоровод Манаимский? О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедр твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника; живот твой - круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое - ворох пшеницы, обставленный лилиями; два сосца твои - как два козленка, двойни серны; шея твоя - как столп из слоновой кости; глаза твои - озерки Есевонские, что у ворот Батраббима; нос твой - башня Ливанская, обращенная к Дамаску; голова твоя на тебе, как Кармил, и волосы на голове твоей, как пурпур; царь увлечен твоими кудрями.Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная моя, своею миловидностью! Этот стан твой похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти!"
  Но ныне, вовсе не любовным утехам предавался престарелый царь, со своей юной и нежной подругой, ибо любовь больше уже не занимала мысли Владыку Израиля, а вместо возвышенных стихов, возлежа на своем царском ложе в обнимку с Суламифью, Соломон шептал ей на ухо вовсе не слова любви, но откровенные и постыдные инструкции по соблазнению юного царевича Навуходоносора, который должен был прибыть в Иерусалим со дня на день:
  - Дитя мое! Ты, как верная дщерь Израилева и возлюбленная его царя, должна теперь сослужить ему службу и оправдаться перед Яхве за одну падшую рабу свою, предавшую его верного слугу Самсона неверным язычникам - филистимлянам.
  Суламифь, трепеща в горячих руках Соломона и часто взмахивая своими длинными и густыми ресницами, молчала не в силах понять чего от нее хочет царь Израиля и Иудеи.
  -Но ведь я и так люблю вас мой Повелитель так, как только умею, и пусть ослепят меня, если я посмею вожделенно взглянуть на другого мужа, кроме вас, мой господин!
  Наконец, через силу шепотом промолвила Суламифь, стыдясь перед царем Израиля вовсе не наготысвоей, но своей непонятливости и Соломон только печально улыбнулся ей в ответ:
  - Ах, дитя мое, как же ты еще наивна! Тебе весь мир видится только черным и белым и добром ты искренне почитаешь - верность своему мужчине, а злом - измену ему. Но, кто знает, что есть добро и зло для человека, во все дни суетной жизни его, которые он проводит словно тень? И кто скажет человеку, что будет после него под солнцем? Только Бог, да еще мудрый правитель, на которого снизошла Божья Благодать, в состоянии определить что будет для его народов благом, а что - настоящей погибелью!
  - Но, как же я - слабая женщина смогу сослужить службу всему огромному Израилю, там где даже ты, о мой могучий и мудрый Повелитель не в силах справиться самостоятельно и просишь о помощи?!
  Со слезами стыда на глазах, воскликнула юная Суламифь, по прежнему не в силах постичь мысли своего престарелого любовника и господина, и тогда Соломон снова улыбнулся ей в ответ, но на этот раз уже великодушно от того, что тешил себя мыслью о том, что раз Суламифь не может постичь истинных замыслов его, то непостижимы останутся они и для Навуходоносора, дерзко возомнившего себя наследником Иудейским.
  - Известно ли тебе, о дитя мое, отчего все народы, находящиеся под властью моей, во все времена почитали меня как мудрого и справедливого?
  Хитро прищурившись, спросил у юной девушки престарелый царь и та, нисколько не помедлив, ответила ему:
  - Это от того, что ты добр к своим народам, заботишься о них и желаешь им блага, словно родной отец своим сыновьям!
  - Любой отец, наказывающий сына своего - делает это от доброты к нему, и желая ему истинного блага. Вот так и я сейчас - готов принести в жертву сына своегоНавуходоносора, ибо знаю, что его мать -царица Савская Балкинда, через свои мерзкие ритуалы поклонения варварской идолице Иштар, вселила в него злого и подлого демона Асмодея, руками которого теперь готовится захватить всю Иудею и подвергнув ее опустошению, бросить все народы населяющие ее, под бесжалостные мечи нечестивых прислужников лживых языческих богов с востока!
  - Но, как же я могу помешать этому, ведь я - всего лишь беспомощная дева, умеющая только ухаживать за виноградной лозой, да доставлять наслаждение своему Повелителю, когда он призывает меня на свое ложе?
  В крайней тревоге и душевном смятении, всплеснула своими тонкими и смуглыми руками, Суламифь и царь Соломон принялся терпеливо разъяснять ей суть своего плана, окончательно созревшего в его голове, после совета со своим первосвященникам и главой наместничеств:
  - Навуходоносор, незаконнорожденный сын царицы Савской Балкинды, которого та родила, продав душу свою зловещему демону Асмодею, сможет занять трон Иудеи только лишь взяв в жены тебя, о моя возлюбленная Суламифь, как самую любимую и молодую из моих наложниц.
  - Но, я хочу быть верной лишь тебе одному, мой дорогой господин и возлюбленный!
  Немедленно вскричала Суламифь, и Соломон благодарно прижал девушку к своей груди.
  - Я хорошо знаю это, и высоко ценю любовь твою, но, что есть наши с тобою нежные чувства, по сравнению с судьбами всех народов, населяющих Иудею и Израиль?! Разве тысячи женщин израильских - не любят так же нежно и пылко мужей своих, как ты любишь меня? А разве тысячи мужей иудейских, которым предстоит умереть под мечами иноплеменников с востока, не любят также сильно жен своих?! Так неужели же их любовь, и самыеих молодые жизни, не стоят одной лишь ночи, проведенной тобой с посланником Асмодея, ради того, чтобы он покинул мое царство навсегда?
  На смуглых щеках Суламифи, заиграл яркий румянец, и она низко опустив голову, ответила царю глухим и смущенным голосом:
  - Я выполню любой твой приказ, мой господин! Но, неужели я должна ради спасения Израиля, покинуть теперь тебя и навсегда уйти в Синайскуюпустыню вместе с твоим незаконнорожденным сыном Навуходоносором?
  И царь Соломон, весело рассмеявшись, потрепал девушку по пылающей от волнения щеке.
  - Вовсе нет, дитя мое, тебе совсем незачем покидать меня и уходить с Навуходоносором в пустыню Рамле, а достаточно только убедить его отправиться вместе со своей матерью царицей Савской Балкиндой, на поклонение своей языческой богине Иштар, благодаря которой он и появился на свет, прося у нее для себя счастливого царствования над покорившейся ему, якобы, Иудеей. А уж я приложу все усилия для того, чтобы ни он сам, ни его мать - царица Савская, сюда уже больше никогда не вернулись, навечно сгинув в песках Синайской пустыни, для того, чтобы остались живы и продолжали нежно любить друг - друга, все те тысячи мужей и жен Израиля и Иудеи, так же, как и мы с тобой будем и дальше продолжать любить друг - друга!
  И Суламифь, в тот же миг, пылко кинулась на шею Соломону, покрывая его высокий, морщинистый лоб нежными поцелуями и шепча ему на ухо:
  - Я на все согласна ради тебя, господин мой! На все, лишь бы ты только любил меня, как и прежде!
  ***
  Медленно - медленно отступалаот Земли Обетованной ночь, унося с собой душистую и напоенную цветением садов, тишину, а свист и трели просыпающихся птиц наполняли землю какой-то звенящей, невидимой жизнью и смутным, необъяснимыможиданием, вместес неодолимым предвкушением чего-то великолепного и торжественного. И сейчас, это трепетное ожиданиечуда рождения нового дня повисает в воздухе: вот сейчас... сейчас... еще секунда - и покажется солнце - этот извечный согреватель всего сущего. Но нет, солнце - величайший из актеров, оно - великолепный мастер выдерживать паузы, и вот - уже совсем рассвело, но сердце тревожно стучит: еще не все, ведь главное - только впереди. Не отвлекись же теперь ни на секунду, и не пропусти момент его божественного явления утреннему миру!
  И, наконец - вот оно! Огромное и тяжелое,золотисто - алое солнце, медленно и величественно поднимается из-за горизонта, откуда-то оттуда, из-за желтых и безжизненных песков Синайской пустыни, со змеящимися между ее барханов мутными водами реки Иордан, где оно всю ночь согревало и дарило тепло народам диких и неизведанных земель.
  Но, даже и теперь оно все еще не торопится, ибо впереди у него - целый длинный день, наполненный светом и заботой о народах населяющих Благославенную Иеговой, Обетованную Землю Израиля и Иудеи, и солнце - щедрое, дарящее животворный свет всему живому на земле, мгновенно, превращает всю Землю Обетованную на сотни парасангов вокруг (египетский парасанг равнялся 1 1/9 шема, что составляло 6,98 километра), в широкое золотое блюдо, и теперь волшебным наливным яблоком, висит божественное светило над избранными Истинным Богом Яхве, народами Израиля, а все эти тысячи тысяч мужей и жен, населяющих его земли молчат, оглушенные его царственной величественностью, так, словно бы Сам Господь Бог явился на землю возвестить о наступлении на ней своего райского царства!
  И от прикосновения к ней жарких солнечных лучей,на земле немедленно пробуждается все сущее, и оживает каждая Божья тварь: весело щебечут птицы, листва разворачивает к солнцу свои зеленые ладони, радостно порхают яркие бабочки, начинают свою кропотливую работу муравьи и прочие насекомые. Плоды покрываются нежным и стыдливым румянцем от соприкосновения с этими теплыми и ласковыми лучами, ивысокие сочные травы, питаясь земными соками, набирают силу, поднимаясь к благодатному солнцу буйными зелеными волнами...
  Эти, самые первые лучи восходящего над Израилем дневного светила, дотянувшись до золотой главы Храма, что на Храмовой Горе Сион, рассыпали вокруг него нестерпимое для глаза божественное сияние, изгоняя этимблагодатным светом, даже призрачные капли тени изо всех щелей городской стены, опоясывающей Славный град Давидов. И в этот момент, тяжко застонав в массивных бронзовых петлях, распахнулись широкие створки Золотых Врат, пропуская под своды высокой каменной арки, первых всадников богатого посольства из далекого Вавилонского царства и принадлежащих ему загадочных Орфейских земель и царства Сабы, что простиралось в неимоверной дали за Синайской пустыней и южными берегами Чёрмного Моря.
  Потрясенные и полусонные еще жители Иерусалима, заполошенно выскакивая из своих жилищ, торопливо сходились к Золотым Вратам, манимые сюда вестью, стремительно облетевшей уже весь город о том, что Священные Врата нынче открыты во внеурочное время, вовсе не для праздника Рош Ха-Шанам, или Йом-Киппур, а ради встречи молодого вавилонского царевича Навуходоносора, прибывшего в столицу царства своего родногоотца - наимудрейшего из всех смертных, и наиславнейшего из всех царей земных - царя Соломона, для того, чтобы торжественно воссесть на престол Иудеи, переданный Соломоном в наследство своему возмужавшему царственному отпрыску.
  На глазах у восторженных жителей Иерусалима, под каменной аркой Золотых Врат торжественно прокатились двеннадцать шеренг золоченных боевых колесниц - меркава, ради торжества вступления в столицу Израиля, украшенных срезанными кипарисовыми ветвями. А вокруг блистающих начищенной бронзой шлемов их колесничих - меркавов, гордо возлежали свежие лавровые венки, густо переплетенные золотистыми нитями парчи. Следом за ними, в центре четко очерченного конного каре, составленного из отборных тяжеловооруженных конников - байрумов, на тяжелых и округло - выпуклых, словно купола храмовых башен, бронзовых щитах которых, гордо красовался символ древней и невероятно могущественной Богини Иштар - восьмиконечная звезда, вписанная в круг.
  На белоснежном и горячем жеребце ехал сам царевич Навуходоносор и несмотря на то, что с виду его могучий жеребец был совершенно дик и необуздан, юный царевич легко справлялся с его стремительной иноходью, лишь иногда едва заметно перебирая в своих сильных пальцах поводья. И белоснежный тонконогий великан, подрагивая разгоряченными недавней скачкой по пустыне, мускулами выпуклого крупа и своей широченной груди, свирепо косил на окружающую его толпу кроваво - лиловым глазом, так будто бы был он вовсе не конь, но лев, готовый тотчас же броситься на гурты беззащитных овец и в упоении кровавой бойни, резать их своими могучими клыками, сдерживаемый от этого дикого порыва, лишь непреклонной волей своего молодого хозяина.
  Юный царевич, несмотря на свой молодой возраст, был уже необыкновенно крепок телом и широк в плечах, превосходя мощью своих членов даже отборных своих воинов - байрумов, привычных и к тяжкому воинскому снаряжению, и к изнурительным ратным браням, и к длительным переходам по безводной пустыне. Выделить же царевича из окружения его воинов, сейчас можно было только по золотому лавровому венку на его шлеме, да золотому конскому нагруднику с символом Иштар у его белого жеребца. Но, по всему чувствовалось, что юный царевич Навуходоносор, в битве ничуть не уступит даже самому опытному, отважному и могучему из своих воинов и потому весь его юный облик отражал ту спокойную уверенность, какую дает мужчине, осознание превосходства над всеми окружающими, его собственной несокрушимой воинской мощи.
  Следом за воинским отрядом вавилонского царевича Навуходоносора, в створ каменной арки Золотых Врат Иерусалима,один за другим потянулись бесконечной вереницей верблюды, навьюченные тяжкой поклажей драгоценных даров царевича, своему отцу - царю Соломону. И весь этот сверкающий отточенной боевой сталью, сусальным золотом и драгоценной парчой и шелками посольский караван, длинным и цветистым змеем, медленно и торжественно пополз по извилистым улицам Града Давидова, прямо ко дворцу царя Соломона, восхищая народ Иерусалима, своим невиданным богатством и роскошью.А во многих местах на улицах Града Давидова, жители Иерусалима уже стали перешептываться между собой о том, что возможно молодой царевич, не так и плохо будет смотреться на троне Иудеи, поскольку, судя по его богатому выезду, статной фигуре и благородному лицу, Навуходоносор, несмотря на свой юный возраст - муж уже весьма мудрый, справедливый и преуспевший, как в науке управления царством, так и в бранном искусстве!
  А некоторые из них заходили в своих речах еще дальше, и уже слышались в многолюдной толпе крамольные слова о том, что дескать при новом царе Иудеи и все иноплеменные языческие народы, населяющие Израильское царство, получат равные права с народами двеннадцати израильских колен Авраама, Исаака и Якова. И смутьянов тех, немедля ни секунды, бросились хватать и урезывать им языки воины храмовой стражи, получившие подобный строгий приказ от первосвященника Садока, который, памятуя о том, что новый царевич Иудеи - язычник, даже не вышелна крыльцо Храма и не спустился с Храмовой Горы Сион, ко дворцу царя Соломона для того, чтобы встретить пышное Вавилонское посольство.
  Зато сам царь Соломон, обряженный ради торжественной встречи собственного сына, в свои праздничные пурпурные одежды, с завитой и умащенной благовониями седой бородой, со своим драгоценным перстнем Давида на безымянном пальце, вышел из своего Иерусалимского дворца, навстречу посольству царевича Навуходоносора, специально приехав в Иерусалим из Гезера, накануне его прибытия.И теперь встречал посольство собственного сына, в окружении многочисленной свиты и челяди, у парадного входа своего иерусалимского дворцастоявшего у подножья Храмовой Горы Сион.
  Однако, самым драгоценным украшением свиты царя Соломона, безусловно была его юная и прекрасная словно расцветшая пышная роза, наложница Суламифь, одетая ради торжественной встречи вавилонского царевича, в узкую белоснежную тунику покрытую богатой отделкой, доходившую ей до колен и обнажавшую ее стройные смуглые ноги с глянцевой смуглой кожей и тонкими лодыжками, украшенными золотыми браслетами. Разрезы на тунике сбоку, позволяли видеть такую же гладкую и смуглую кожусильных и стройных бедер девушки, обнажавшихся при каждом ее резком движении, а тесная верхняя часть одежд Суламифи, перехватывая ее стан, лишь подчеркивала ее высокую и уже не по годам налитую грудь, которая была настолько высока и упруга, что мера по поддержанию ее тканью одежды, была совершенно излишней.
  На плечи Суламифи была наброшена богато отделанная и практически прозрачная накидка, похожая на царский конас, какой был поверх доспехов и самого Навуходоносора, что по традициям Вавилона означало, что девушка свободна, ибо все свободные и незамужние девушки не должны были показываться на людях в одной тунике и без покрывала, ибо само это покрывало - являлось признаком высокого рода и запрещалось к ношению простолюдинками.А в случае, если в подобном одеянии будет замеченна проститутка или бесправная рабыня, то ее имел право до смерти побить камнями любой, кто узнал подлую суть встреченной им женщины, под этой дорогой накидкой, не соответствующей ее низкому статусу.
  Прелестную головкуСуламифи, с густыми ислегка подкрашенными хной темно - каштановыми волосами, волнами свободно ниспадавшими на плечи девушки и слегка подвитыми на концах, украшала роскошная золотая диадема, которую Суламифь надела специально для царевича Навуходоносора, дабы всем своим видом и одеянием походить на именитую невесту Вавилонского царства.
  Пройдя Град Давидов насквозь, тем же походным строем, посольский караван из Вавилона, уперся в подножье Храмовой Горы Сион, у которой возвышался Иерусалимский дворец царя Соломона, и в тот же миг на глазах у тысяч изумленных иерусалимскихобывателей, колесничие развернули свои боевые колесницы - меркава, мгновенно перестроив все двеннадцать шеренг, сначала в четыре плотных колонны, а затем в расходящиеся концентрическими дугами в разные стороны по дворцовой площади, острые лучи фаланг, которые, казалось, готовы были по малейшему мановению руки их командующего - царевича Навуходоносора, сорваться в стремительную и беспощадную атаку.
  Короткий строй тяжеловооруженной кавалерии - катафрактории, мгновенно распавшись на ходу на две длинных колонны, вытянулся затем цугом до самого дворцового крыльца, и вавилонские парашим (кавалеристы - на иврите), развернувшись по команде "все вдруг" внутрь образованного ими коридора, громкими ударами копий о свои круглые бронзовые щиты, принялись отбивать такт для породистого жеребца царевича Навуходоносора, который танцуя медленным и грациозным аллюром под своим хозяином, высоко вскидывая точеные ноги и при каждом ударе своих копыт, мелодично позванивая серебрянными колокольцами подвязанными ему под бабки, приблизился к каменным ступеням дворца, и встав на передние колени, низко склонил к земле свою породистую крупную и широколобую голову, приветствуя царя Соломона и окружавшую его свиту.
  Все, кто видел этот безукоризненный по своему исполнению конный трюк, зашлись в радостном и ликующем крике, косвенно подтверждавшем тот факт, что юный царевич - признан народом Иерусалима за единокровного сына Израильского царя, ибо сам Соломон был страстным поклонником лошадей, и в юности своей не раз выходил победителем из многих сложных и опасных конных скачек.
  Сам же царевич Навуходоносор, не обращая ровно никакого внимания на этот радостный рев восторженной иерусалимской толпы, и даже как казалось, не замечая этой толпы вовсе, медленно и величественно сошел со своего коня и легко взбежав по широким каменным ступеням дворца царя Соломона, с радостной и какой-то совершенно юношеской улыбкой, заключил престарелого отца в свои могучие объятия.
  ***
  Соломон приказал начальнику своей личной гвардии,и одновременно дворцовому распорядителю Бнаягу, чтобы царевичу Навуходоносору отвели лучшую гостевую комнату во дворце, и приставили к нему опытную рабыню, которая бы ухаживала за ним, выполняя любыеего прихоти и желания, и даже беспрекословно делилабы с ним ложе, если вавилонский царевич того пожелает.
  Подобных гостей, пользующихся такими же благами, как и Вавилонский царевич Навуходоносор, во дворце в настоящую пору было совсем немного: два восточных мудреца из Ассирии, плешивый посол из Митанни, сын фиванского царя Хирама, который чаще, ночами напролёт кутил с сыновьями Соломона от разных его жен и наложниц, нежели спал в отведённых ему комнатах, красавчик Бедам - сын главы наместничеств Азарии, прочимый им в наместники Иудеи, вместо престарелого Бен-Хура, и молчаливый странник средних лет - весьма загадочная личность, про которого никто из прислуги ничего не мог толком поведать. К тому же, он сам ничего не рассказывал о себе, не вмешивался в оживленные дворцовые споры и разборки прислуги, и те, смущенные таким необычным поведением гостя, шептали про него, что он - один из многочисленных тайных лазутчиков Соломона, засылаемых им в соседние царства с различными деликатными поручениями.
  В отведенных для него покоях, царевич Навуходоносор, сняв с себя золоченые наплечники и зерцала своих воинских доспехов, и опустив богато отделанный канди на бедра, с удовольствием омылся до пояса в огромной медной чаше - риммке, а потом переговорив с несколькими посетителями, некоторым из которых дав тайные поручения с толикой серебряных колец, с жадностью выпил поднесенную ему молодой смуглой рабыней, полную серебрянную чашу мятно - медового сикера, и ненадолго прилег с закрытыми глазами на мягкое ложе под опахало, которое услужливо держала над ним специально приставленная для этого юнаяи смуглая, словно эбеновая статуэтка, аммонитянка.
  Многодневная усталость длинного переходя по Синайской пустыне, настоятельно давала о себе знать, и царевич уснул сразу же, едва лишь толькоуспев подумать о том, что до заката ему нужно непременно подняться, чтобы отдать новые поручения своим верным людям и личным телохранителям Мабруку с Гильменахом, которые по обыкновению, безмолвно застыли в вооруженном карауле подле дверей, отведенных для их господина дворцовых покоев.
  Навуходоносор не слышал, как во дворе громко переговаривались между собой Соломоновы и его собственные слуги, как они кого-то настойчиво звали, нудно ссорились между собой, но моментально открыл глаза, когда позже в комнату вошла новая приставленная к нему служанка, которая принесла Навуходоносору свежий халат из виссона и от имени его отца - царя Соломона пригласила на пир, чтобы все именитые гости - посланники из разных царств, а также высокопоставленные государственные мужи Израильского царства, смогли вдоволь пообщаться с вавилонским царевичем и будущим наследником трона Иудеи, воочию убедившись в его умении творить чудеса, подобно его великому отцу, молва о которых летела далеко впереди Навуходоносора, обгоняя даже его воинские подвиги и бранную славу на полях многочисленных битв.
  А самцаревич на этом пиру, устроенном отцом в его честь, расчитывал вдоволь насладиться явствами и вином с царского стола, а также посмотретьна завораживающие танцы знаменитой рабыни своего царственного отца - танцовщицы Авишаг, и услышать, сравнимое только с райскими птицами, пениеего любимой наложницы - юной прелестницы Суламиты, прочимой между прочим ему в жены вместе с короной Иудеи.
  Однако царь Соломон, именно теперь, когда перед ним забрезжила реальная перспектива уступить Суламифь хотя бы и на несколько ночей своему собственному сыну, вдруг заколебался и в последний момент приказал начальнику своей личной охраны Бнаягу, пригласить во дворец на этот пир свою рабыню Авишаг, которая была не только невероятно искусна в танцах Мессопотамии, откуда прибыл со своим посольством царевич Навуходоносор, но и весьма привлекательна лицом и всем своим гибким, юным телом.При этом хитроумный Соломон, не столько желал подменить нежную и кроткую Суламифь на пылкую и страстную танцовщицу Авишаг, сколько хотел испытать Навуходоносора, не заколеблется ли он при виде чарующей танцовщицы, которая была самой дорогой его рабыней. А также ему стоило еще подумать и вот о чем: не прогадает ли он, отдавая Навуходоносору вместе сосвоей любимой наложницей Суламифью,и танцовщицу Авишаг, которая в недалеком будущем превратится в одну из самых привлекательных девушекего царства, добавив ему славы и богатства.
  Однако, красота при отсутствии других, не менее важных женских достоинств, не всегда дорого стоит, а если вспомнить, что фиванский царь Хирам предлагал за танцовщицу Авишаг скостить государственный долг Израильского царства,аж на двадцатую часть, а это была - довольно значительная сумма его огромной общей задолженности перед соседними дальними и ближними государствами, в которую Соломону пришлось влезть, чтобы построить Храм и начать строительство нового дворца в бывшем египетском владении - Гезере, то утрата им Авишагмогла оказаться для израильской казны - довольно существенной потерей!
  И тем не менее, его долг перед царицей Савской Балкиндой и данное ей Соломоном двадцать пять лет назад, опрометчивое обязательство сделать их совместного сына Навуходоносора, наследником всей Иудеи, был несравнимо больше и в конце концов - пересилил борьбу вожделения с трезвым купеческим расчетом в душе царя Соломона, и он приняв окончательное решение, приказал позвать к себе свою самую красивую рабыню Авишаг, и дал ей очень подробные указания о том, как той надлежит себя вести пред очами юного царевича Навуходоносора, и о чем ей с ним говорить, а о чем - лучше умолчать в беседе.
  А самое главное - что девушке надлежит делать в том случае, если Навуходоносор, все же польстившись на его юную и прекрасную наложницу Суламифь, отдаваемую ему вместе с троном Иудеи,возжелает обратить ее в собственную веру и приняв предложение своего отца Соломона, отправить для этого посольство с богатыми дарами к южным берегам Чёрмного Моря, во владения своей матери царицы Савской, где по легендам находится тайное святилище их языческой богини Иштар, возьмет с собой еще и танцовщицу Авишаг. В этом случае,рабыня Авишаг должна стать незримой тенью самого Соломона - его глазами и ушами, подмечая все на пути каравана Навуходоносора в Сабу, и вовремя направляя коварную руку убийцы из отряда царских телохранителей Крети и Плети, возглавляемых его верным псом Бнаягу, и снаряженного в качестве охраны посольского каравана в Сабу, по приказу самого Соломона, на его собственного сына - Навуходоносора, который ни в коем случае не должен доехать и встретиться со своей матерью царицей Савской Балкиндой.
  "Как все же забавно Всевышний устроил человеческую душу!"
  С затаенной усмешкой, думал про себя царь Соломон, отдаваявсе эти тайные распоряжения своей рабыне Авишаг, которая несмотря на то, что она вовсе не была отпущена им на волю, и не считалась официальной его наложницей, все же иногда пользовалась мужским вниманием престарелого царя, подменяя на его ложе, даже так горячо и нежно любимую им Суламифь.
  "Отчего же мы начинаем ценить человека, только при угрозе его потери, и никак не раньше?!"
  Царь не любил лишаться своих возлюбленных наложниц, равно как и любимых лошадей, но, как всегда, решил не утруждать себя избыточными размышлениями, и всецело положился на своё везение, истинного помазанника Иеговы.
  "И действительно - зачем раньше времени ломать голову, ведь все еще может измениться и пойти иным путем, устроившись гораздо лучше того, как он сам предполагал устроить в начале! Ведь не даром Яхве помазал меня на царствование над всеми народами Израиля, и вложил мудрость в полет моеймысли и твердость в движение моей руки"
  Ублажая собственное самолюбие, размышлял царь Соломон, инструктируя свою рабыню на исполнение ей роли шпиона при его собственном сыне. При этом, Авишаг, впрочем как и все подданные царя Соломона, верили в исключительную удачливость своего царя, гораздо больше, нежеди даже в нее верил сам Соломон! Эта вера была настолько непоколебимой, что в народе о везении своего царя - помазанника Божьего, рассказывали совершенно невероятные истории: якобы однажды, будучи на прогулке в море, он уронил золотой перстень за борт корабля, а значительная глубина в этом месте, не позволила слугам достать потерю со дна, и Соломон уже было смирился с ней, решив что дорогая вещь канула в морские волны - безвозвратно. Но, тем же днем рыбаки выйдя на своих утлых лодках в море, закидывали сети в той же акватории, где совершал свою морскую прогулку их царь и улов свой немедленно доставили к царскому столу. А когда вечером царю Соломону на стол подали жареную рыбу, то в ее желудке он с радостным изумлением обнаружил утерянный им накануне в море драгоценный перстень, немедленно отнеся свою находку на долю Божественного провидения и своей невероятной удачливости!
  Вероятно, царского повара после этого случая, следовало бы сурово наказать за то, что подавая рыбу к царскому столу, он не озаботился даже о такой простой вещи, как предварительно выпотрошить ее. Однако, радость от возврата ценной пропажи и народная молва об этой, столь удивительной находке, разлетевшаяся далеко за пределы Израильского царства, все же перевесила царский гнев на сторону милости и снисхождения, которым вообще-то говоря, природа довольно щедро одарила третьего царя Израиля из рода Давидова, не в пример двум другим его предшественникам - отцу и деду!
  ***
  На пир, устроенный в честь прибытия посольского каравана из Вавилона с самим царевичем Навуходоносором - будущим правителем всей Иудеи,двор царя Соломона расположился в старом саду его дворца, который заполнили шумные, горластые и к тому же - весьма прожорливые гости. Они делились впечатлениями от сегодняшнего въезда Вавилонского посольского каравана в Иерусалим, вспоминали реальные и надуманные подвиги царевича Навуходоносора на поле боя и особенно - в магическом искусстве, в основном, дошедшие в пересказах многочисленных очевидцев, из числа бродячих фокусников, жадных до дармового угощения и продающим свои сильно приукрашенные рассказы о различных магических чудесах,за миску похлебки, или горсть объедков с господского стола.
  И в самом деле - мало кто из присутствующих на пиру во дворце царя Соломона, лично видел чудеса в исполнении юного вавилонского царевича, однако никому из них не пристало сомневаться в магической одаренности первенца самого мудрого царя на земле, и сейчас все гости царя Соломона ожидали более близкой встречи с его сыном и личного лицезрения всех тех магических чудес, о которых многоголосая молва трубила по всему Ближнему Востоку. И все для того, чтобы убедиться в том, что перед ними - действительно Соломонов первенец, унаследовавший от отца все его магические способности повелевать ангелами на небе и демонами в Преисподней!
  Был во всем этом торжественном пиршестве, с непременным состязанием магов из разных земель, и некий сокральный смысл, который по своему обыкновению, мудрый царь Соломон закладывал в любое, мало - мальски значимое и знаковое из своих деяний. И крылся этот смысл в том, что приказав своему первосвященникуСадоку, распустить через странствующих левитов по всем пределам Земли Обетованной,слух о магических способностях юного царевича Навуходоносора, который, дескать, силою своих чар был равен, а может быть даже и превосходил собственного отца, Соломон таким образом приманил в Иерусалим к самому приезду Вавилонского посольства царевича Навуходоносора, многочисленных магов и чародеев, которыми изобиловали пределы его царства, пообещав отдать в награду победителю этого магического турнира, свою самую красивую рабыню и танцовщицу, каковой по праву считалась Авишаг.
  И теперь, когда Навуходоносору предстояло встретиться лицом к лицу с лучшими чародеями Израильского и Хеттскогоцарств, Митании и Ассирии, царь Соломон искренне надеялся на то, что юный гордец не приминет принять брошенный ему всеми этими чародеями вызов, а приняв его и непременно опозорившись на этом магическом турнире, из гордости и уязвленного самолюбия - навсегда покинет пределы Израиля и Иудеи, отказавшись царствовать в них, иизбавив при этом Соломона от необходимости плести смертельный заговор против своего собственного сына и его родной матери - царицы Савской, Балкинды! А заодно, еще раз докажет своему первосвященнику Садоку, и наместникам всех своих уделов, каждый из которых прекрасно понимал истинную подоплеку всего происходящего, что он и в самом деле - величайший из царей и мудрейший из смертных, отмеченный Благодатью Истинного Бога Израиля - Иеговы!
  И вот, долгожданный пир в чертогах Иерусалимского дворца Владыки Израиля и Иудеи начался, о чем весь город возвестили хрипловатые и торжественные голоса праздничных шофаров (спирально изогнутых труб, сделанных из рога барана, предварительно обработанного паром)и сладкие переборы струн кинноров и цимбалов (струнные инструменты наподобии гуслей, распространенных в древнем Израиле).Царь Соломон, торжественно опустился за низкий стол, заставленный золотыми блюдами с жарким и варёным мясом, чашами с различными подливами, острыми и пряными травами.
  Владыка Израильского и Иудейского царства, уселся на войлочный валик, рядом с надменно держащейся старшей из жен своего гарема - Бат-Шевой, которая не догадывалась об истинной причине столь уважительного отношения к Вавилонскому царевичу Навуходоносору, севшему по левую сторону от ее родного сына Ровоама, считавшегося единственным наследником Израильского царства, по праву своего первородства.И это обстоятельство, по мнению царицы было - неподобающей честью для Навуходоносора, ведь магов и пророков в царстве Соломона - больше чем нужно, и каждый из них мнит себя лучшим. Однако, по искреннему убеждению Бат-Шевы, это - вовсе не было поводом для того, чтобы ставить на одну ступень заезжего фокусника, пускай даже и царских кровей, с настоящим наследником Израильского царства!
  О, если бы бедная женщина могла знать: кто сейчас восседает по правую руку от ее сына Ровоама, и что ему самому, не далее чем по прошествии всего лишь одного года суждено пасть от руки этого заезжего Вавилонского царевича, то Бат-Шева в этот же вечер, наверняка бы превзошла своим искусством всех магов и чародеев, собравшихся во дворце своего супруга - царя Соломона, и сумела бы незаметно всыпать в серебрянный кубок Навуходоносора смертельную толику яда!
  Неподалеку от царского стола, за отдельными столами, устраивались жены и младшие сыновья Соломона, а чуть подальше - многочисленные родственники, развязно перекрикиваясь между собой сразу через несколько столов, и довольно хохоча от избытка нерастраченных за прошедший день сил и эмоций. За спиной царя Соломона едва слышно струился журчащий фонтан, создающий иллюзию свежести и комфорта в неподвижном, перегретом за день сухом и знойном воздухе, в котором полупрозрачной кисеей, висела мелкодисперсная пыль, принесенная сюда ветром Хамсином из раскаленных глубин Синайской пустыни. Этот зловещий суховей, подвергавший народы Израиля, ежедневной и жестокой пытке каждую весну и осень, исторгал из груди страдающих людей песни, больше похожие на заунывный вой пустынного шакала - тана:
  Хамсин висит завесой пыльной,
  смешались небо и пески.
  Распластана без сил пустыня,
  у городов болят виски.
  Насильник - зной, глумясь беззвучно,
  разинул сладострастно пасть.
  Легко, смешно, благополучно
  не проживем. Изменим масть.
  Все станет равнодушно - серым,
  все станет тухлым и тупым...
  
  ...а где-то ель под снегом белым,
  под желтым солнышком скупым.
  Это неприятное соседство знойной пустыни Рамле, из которой по полгода задувают свирепые суховеи, принося с собой тысячи тысяч эйф (одна израильская эйфа равнялась 24883 кубическим сантиметрам) сухого и мелкого, словно пыль песка, который постоянно хрустел на зубах и царапал неприкрытую одеждой кожу лица и рук, словно колючками, вырабатывало в народах Израиля особую жадность до чистой и прохладной воды, которая в иные времена сравнивалась по цене с серебром! Да и без этого, абсолютно каждому жителю Аравийского полуострова, подсознательно приятно было сознавать, что воды в достатке, и в любое время можно подойти и подставить чашу под ее прохладную струю, или ополоснуть разгоряченное лицо. Многие так и делали, другие долго омывали себе руки и шею, как будто стремясь напитать живительной влагой свою кожу впрок, на целую неделю вперед.
  И Соломон, лишь изредка посматривая на царевича Навуходоносора, который жадно вгрызался в прожаренное мясистое ребро антилопы, не забывая при этом отпивать душистое красное вино из своего кубка, и рыскающим взглядом поглядывать на другие блюда, решая - за что бы ему ещё приняться, сам почувствовал в себе зверский аппетит, и тоже взял пальцами ароматно дразнящий его глаза и нос, кусок сочного мяса, предварительно стряхнув с него на серебряное блюдо капли жира.
  Все присутствующие на царском пиру, торопливо насыщались так, словно бы и не садились уже дважды сегодня за царский стол, и мудрый царь еще тешил себя мимолетной надеждой, что дорвавшийся до обильного угощения и благородных выдержанных вин, Вавилонский царевич Навуходоносор - банально напьется и уже заведомо будет не в состоянии удивлять собравшуюся за пиршественным столом публику своим магическим мастерством.Однако, время шло и часы сменялись часами вместе с новыми блюдами и глинянными амфорами с дорогим Ханаанским вином, но царевич Навуходоносор, что называется был еще "ни в одном глазу", продолжая с неизменным аппетитом поглощать самые обильные и жирные куски мяса и рыбы, стоявшие перед ним на столе, и запивать все это неимоверным по дворцовым меркам количеством вина. И где-то в середине пиршества, царь Соломон махнул рукой на свои тайные надежды относительно опьянения своего гостя, и перестал следить за количеством кубков осушенных Навуходоносором на этом пиру.
  Между тем гости, увлеченные вкусной едой и неспешным разговором о разбойниках и прочих опасностях, поджидающих путников на длинныхкараванных путях в различных царствах, даже и не заметили, как бархатная ночь стремительно набросила на Иерусалим свой звёздный и чарующий покров, засветив в черном бархатном небе мирриады звезд, складывающихся в причудливые и загадочные созвездия о которых можно рассуждать часами.
  Рабы заблаговременно зажгли укрепленные на тяжёлых терракотовых канделябрах факелы, отчего куски прожаренного мяса в темноте вызывающе мерцали отраженным светом на прозрачных капельках жира. И все гости, приглашенные на пир во дворец царя, расположились на толстых длинноворсовых коврах перед царским столом Соломона и его приближенных, оставив перед собой лишь небольшую утоптанную площадку, на которой, поджав ноги, сидели и играли придворные музыканты. Здесь же, голосисто и переливчато заливались признанные певцы и певицы, и вся эта атмосфера, равно как и приличное количество осушенных гостями за вечер амфор с драгоценным вином, создавали весёлое и праздничное настроение, а вместе с ним и ожидание чего-то волнующе - прекрасного, и в то же самое время будоражуще - опасного, что еще ожидало всех гостей в продолжении этого царского пира.
  Зажигательно,и невероятно обольстительно танцевала рабыня Авишаг в своих прозрачных шелках, подрагивая тугими и упругими бедрами и заметно означенным под ними животом, сладострастно отбивала ритм розовыми ступнями под звонкие тимпаны и глухо звучащие разукрашенные тамбурины (ударные музыкальные инструменты, распространенные в древнем Израиле). Однако, её мелодичное пение под аккомпаниментсладкозвучных систрыи цитры (струнные щипковые инструменты наподобии арфы), не произвели на вавилонского царевича Навуходоносора большого впечатления, ведь при дворе своего дяди Набопаласара в Вавилоне, он видел танцовщиц и более умелых, а также слышал столь чарующие и сильные голоса, что некоторые, наиболее впечатлительные слушатели, теряли сознание от восторга и переполняющих их чувств. Им казалось, что только так и должно изъясняться, сошедшее с небес на землю, высшее существо.
  Однако, гости и приближенные царя Соломона, были менее искушенными и избалованными, нежели царедворцы вавилонского царя Набопаласара, к тому же, многие мужчины были давно и безответно влюблены в красавицу Авишаг, сейчас мимолётно улыбающуюся не только царю, но и всем собравшимся за пиршественными столами, а более всех - восседавшему за царским столом вавилонскому царевичу Навуходоносору. Однако, разгоряченные вином мужчины, не замечали этих призывных взглядов танцовщицы, бросаемых ею в сторону молодого вавилонского царевича, воспринимая эти томные и влекущие взгляды танцовщицы Авишаг, каждый на свой счет, икриками выражаясвой восторг и свою благодарность за ее горячее и чувственное выступление.
  Царь Соломон всегда неосознанно старался сделать все свои пиры похожими на пиршества царя Суссакима, или Набопаласара, хотя и понимал, что это почти недостижимо, ибо правители Верхнего и Нижнего Египта и Вавилона, были в десятки раз богаче него, и имели под своей рукой население на порядок большее, нежели в Израиле и Иудее вместе взятых, да и налогов в этих двух царствах собиралось - несоизмеримо с Израильским царством. Тот же вавилонский царь Набопаласар - дядя царевича Навуходоносора, имел армию в тридцать тысяч одной только кавалерии, не считая пехоты, а царь Соломон с трудом содержал в своей армии двеннадцать тысячвоинов легко вооруженной пехоты, и еще около трех тысяч наемников из разных стран, составлявших всю его кавалерию.
  Казна же Израильского царства, доставшаяся Соломону от его отца - царя Давида, была почти пустой, вследствии огромных затрат на строительство многочисленных роскошных дворцов, а главным образом - Храма на горе Сион, вокруг которого сплотились все двеннадцать колен израилевых, но которыйза время своего строительства, практически досуха высосал всю царскую казну на много лет вперед!И золото из нее, пороютеперь выскрёбывалось с самого дна сундуков, некогда ломившихся от его полноты, да и то - к подобным крайним мерам царь Соломон прибегал лишь в случае угрозы голода, или войны, нависшей над его царством. Лишь одно только серебро, тусклыми горками насыпанное по углам его сокровищницы, давало Соломону слабое утешение в том, что всё не так уж и плохо, и у Израиля есть надежда продержаться в неумолимо надвигающиеся на него трудные дни, ибо всё его царствование проходило в огромных государственных долгах, и едва он только успевал отдать одни, как ухудшающиеся в царстве дела немедленно толкали его на то, чтобы тут же заиметь новые, на еще более кабальных для Израиля условиях.
  Царь Соломон догадывался, что если он не будет заниматьденьги у других царств, соглашаясь на все их условия и беря на себя все финансовые риски возможного банкротства его царства в будущем, то на троне ему долго не удержаться. А так, вокруг него обращались десятки тысяч золотых и серебряных талантов, в его царстве шла бурная торговля привозными и местными товарами, попутно развивая ремесла и первые зачатки цехового промышленного производства. Многочисленные караванные пути из северных и восточных земель проходя через Иерусалим, дополнительно напитывали казну Израиля, взымаемыми с купцов транзитными пошлинами, и насыщая его базары такими редкими и оттого очень ценными товарами, как редкие специии прянности для добавления в изысканные блюда,шелка и парчу для выделки дорогих и богатых одежд вельмож, и откованные полосы прочнейшей дамасской стали для изготовления оружия.
  Предприимчивые и умные купцы быстро богатели, подхваченные струей мгновенного коммерческого успеха, а рисковые - частенько разорялись, залезая в долги, а потом и в рабство. И несмотря на царскую казну, которая по прежнему оставалась практически пустой, жизнь соединенного Израильского и Иудейского царства стремительно обновлялась и била свежими ключами, вовлекая в свой стремительный круговорот все новые и новые тысячи золотых и серебрянных талантов, стекавшихся в Землю Обетованную со всего света.Многотысячный город Иерусалим, привлекал людей со всех периферийных городов и селений Израильского царства своими темпами роста и открывающимися в нем новыми возможностями. Все вокруг видели строительство огромного Храма, о котором мечтали еще со времен Саула, а также мраморного дворца для их любимого царя, протяженной крепостной стены, новых городов царства, неудержимо расползающихся вширь и вглубь Синайского полуострова.
  Здесь, в царстве мудрого царя Соломона, на строительстве многих сотен различных зданий, были заняты десятки тысяч каменотесов, плотников, резчиков по дереву и камню, грузчиков, водоносов, каменщиков и сотни прорабов, и всем им в избытке и на многие месяцы хватало работы. Не хватало только опытных и грамотных мастеров: их перекупали в других городах и царствах, цари которых были также как и Соломон весьма охочи до возведения помпезных дворцов, возвеличивающих их славу и упрочивающих власть их династий.
  По сути, Соломон давно уже был банкротом, но об этом мало кто знал, или догадывался, да и сам царь старался не думать о своих долгах, которые, похоже, теперь будут сопровождать всю его жизнь. Он полностью доверил строительство Храма своему первосвященнику Садоку, а своего нового дворца в бывшем Египетском уделе Гезер честолюбивому главе своих наместничеств - Азарии, ну а управление хлопотными делами своего старого Иерусалимского дворца - распорядителю Ахисару.
  Однако, Соломон, даже и теперь очень сильно сожалел, что все свои государственные заботы невозможно было переложить на плечи своих помощников, оставив за собой лишь контролирующие и руководящие функции, ведь насколько бы тогда облегчилась его жизнь! Но, и осложнилась бы она также - стократно, поскольку потерявшего бразды правления своим царством государя легко может снести в бездонную пропасть, дворцовый заговор либо народное восстание, и примерам таким - несть числа!
  ...соблазнительная танцовщица Авишаг закончила танцевать, грациозно помахала всем рукой и под громкие крики одобрения и бурные рукоплескания, с улыбкой упорхнула в небольшой шатер переодеваться, ибо ей тоже хотелось увидеть чудеса магического искусствававилонского царевича Навуходоносора, а бородатый музыкант всё еще продолжал ритмично встряхивать свой систр - изогнутую бронзовую полосу с четырьмя стержнями, которые издавали приятный звон, заглушаемый вдали от царского стола неумолчным гулом сотни разгоряченных вином и обильными явствами, голосов.
  Уже изрядно упившиеся единокровные братья и сыновья Израильской царицы Бат-Шевы, Рисий и Ровоам, обычно ревниво и подозрительно относящиеся друг к другу, сейчас объединились, с пьяной настойчивостью начали кричать, приставать и подначивать вавилонского царевича Навуходоносора, чтобы тот показал своё умение творить чудеса, мол, они только слышали о них, пора бы уже им увидеть воочию насколько он соответствует преувеличенным слухам о самом себе. И при этом ни один, ни другой сын царя Соломона даже не подозревал о том, что задевает сейчас своими неосторожными речами своего же единокровного брата, который имеет права на престол своего отца гораздо более неоспоримые, нежели они оба вместе взятые!
  Поупрямившись, ради приличия, как и положено ценящему себя волшебнику, да к тому же еще и царских кровей: "Мол, не в настроении, очень устал с дороги, ночь на дворе, не лучше ли подождать дневного света, когда всем будет хорошо видно?"
  Царевич Навуходоносор всё же согласился, с сожалением оглянувшись на недоеденный рыбный пирог, щедро сдобренный луком и имбирем, а также на оставшийся недопитым огромный золотой кубок с душистым и густым Ханаанским вином с Соломоновых виноградников.И царь Соломон напрягшись в радостном предвкушении, сосредоточил свой взгляд на утоптанной песчаной площадке посреди пиршественных столов, искренне расчитывая, что царевич Навуходоносор, на поверку окажется заурядным фокусником и начнет показывать примитивные трюки, обусловленные лишь ловкостью рук, как например: исчезновение и появление различных предметов, вытягивание нескончаемой ленты из рукава, связанных шелковых платков, искусственных цветов.
  И тем самым, уронит себя в глазах всего его двора, который моментально поймет, что перед ними человек, не обладающий никакой таинственной силой, а всего лишь - обычный прохиндей, выдающий себя за могущественного мага.А дальше уже в дело мгновенно включатся первосвященник Садок с первым соломоновым министром Азарией, которые одной лишь силой своего убеждения сумеют доказать представителям всех двеннадцати колен Израилевых, что вавилонский царевич - вовсе не сын Соломону, а следовательно не имеет никаких прав на трон Иудеи. Да, и сам царевич Навуходоносор, пристыженный и униженный всем двором Израильского царя, поспешит убраться обратно в Вавилон. При этом, Соломон в душе уже готов был даже отдать ему Авишаг, лишь бытолько посольский караван пристыженного вавилонского царевича, завтра же покинул Иерусалим и вернулся обратно к себе в пустыню.
  Навуходоносор, легко поднялся из-за стола и огляделся по сторонам, бросив быстрый взгляд, сначала на звёздное небо с привычной для глаза луной, зацепившейся за крону пинии, а затем - на жующих и чавкающих вокруг него людей, как бы прикидывая, что же такое сделать, чтобы всем присутствующим понравилось его представление? И вдруг, протянув руку, Навуходоносор потребовал меч у стоящего за спиной царя Соломона, телохранителя из отряда царской гвардии Крети и Плети.
  Стражник вопросительно посмотрел на недоуменно поднявшего свои густые брови Соломона: "Мол, можно ли доверять оружие пришлому человеку, тем более в непосредственной близости от собственного царя?! Ведь кто его знает, что у приблудного вавилонского царевича на уме, может ведь и злоупотребить доверием Соломона, да еще и на хмельную голову!"
  Таких историй было очень много на слухутогдашнего века простых и жестоких нравов, когда человеческая жизнь ни во что не ставилась и кровь проливали легко и непринужденно. А потому - гораздо легче было сейчас предвидеть и предотвратить несчастье, чем потом пожинать его последствия.
  Но, царь Соломон тем не менее утвердительно кивнул головой, разрешаясвоему телохранителю отдать приезжему вавилонскому царевичу Навуходоносору оружие, и тот, взяв меч за отделанную телячей кожей рукоятку в форме полумесяца, и вдоволь полюбовавшись узорами ковки и закалкисизой от затейливых разводов стали, потрогал пальцем лезвие клинка с легким изгибом - по египетской кузнечной моде, и одобрительно, едва ли не радостно воскликнул на всю пиршественную ложу:
  - Этот клинок - прекрасно заточен! Противник ничего не почувствует после хорошего удара, каким,я уверен - владеют многие из вас, и я в том числе. Найдется ли среди вас доброволец, который согласится на то, чтобы я отрубил ему голову этим мечом? Обещаю - вызвавшийся храбрец не испытает ни малейшей боли, ибо у меня крепкая рука и верный глаз, к тому же - я уже много раз проделывал подобное в сражениях с врагами Вавилонского царства - ассирийцами, или же когда на наши торговые караваны нападали разбойники из хеттов, или нумидийцев.
  Но, и в другие дни я, бывало, также с превеликим удовольствием сек головы не только врагам, но и всем желающим в царстве своего дяди Набопаласара, вот как к примеру - в этот вечер предлагаю отсечь кому нибудь из вас. А потому - уверяю вас, что ничего опасного для жизни и здоровья смельчака - не будет и потом, спустя некоторое время, чтобы все успели увидеть свершенное мною чудо, я приставлю отрубленную голову к его туловищу, произнесу магические заклинания, оживляющие бездыханное тело, призову отлетевшую прочь душу и вдохну её в заскучавшее без души тело. И после всех моих магических манипуляций, вызвавшийся храбрец поднимется и присоединится к пирующим, или же помолится Всемилостивейшему Саваофу, вновь даровавшему ему эту чудесную жизнь, полную опасных неожиданностей и приятных встреч, вроде сегодняшней встречи, моей с вами.
  Ну, кто из вас желает проявить свою смелость, достойную настоящего удальца- байрума, первым взбирающегося по шаткой приставной лестнице на неприступную вражескую крепостную стену? А заодно и проверить моё магическое искусство и волшебную силу, которыми одарили меня всмогущие боги за то, что я никогда у них ничего не просил, а вместо этого они мне сами даровали мой талант повелевать ангелами небесными и демонами из преисподней, как даровали прежде подобные же таланты и прославленному отцу моему, чье прославленное имя не нуждается в огласке!
  Произнеся свои последние слова, царевич Навуходоносор выразительно глянул на царя Соломона, который сжался от этих слов так, будто увидал распростертую на своем ложе палестинскую гадюку, готовую к смертельному броску. И ведь было отчего, ибо стоило вавилонскому царевичу произнести имя его прославленного отца, то есть - самого царя Соломона, как среди пирующих поднялся бы страшный скандал, ведь ни старшая жена Соломона - Бат-Шева, ни какая либо другая из его жен, родивших от царя Соломона сыновей, которые имели право притязать на престол Израиля с Иудеей, в настоящий момент даже не догадывались о том, что истинный наследник Израильского царства, сейчас стоит перед ними, и именно от него все собравшиеся опрометчиво требуют демонстрации своих магических фокусов, словно от безродного бродячего актеришки, какие удивляют народ Израильский, ради миски просяной похлебки и недообглоданного бараньего мосла!
  Не до всех пирующих в саду царского дворца, дошла каверзная шутка царевича Навуходоносора, и лишь вырвавшийся смех немногих смельчаков, неловко и сконфуженно вспыхнул и тут же затих в напряженной тишине, в которой вдруг послышалось неудержимое икание одного из гостей, невидимого в плотной темноте, в которую были погружены пиршественные столы, стоявшие вдали от укрепленных вокруг утоптанной песчаной площадки, высоких серебрянных менор - семилучевых подсвечников с позолоченными чашками в форме цветов белой лилии, бросавших свои неровные и подрагивающие отсветы на красноватый утоптанный песок внутреннего двора. И от этой игры света и тени казалось, будто бы весь песок на этой площадке густо обагрен свежей и только что пролитой кровью.
  Вавилонский царевич Навуходоносор, поднял перед собой поданный ему царским телохранителем и тускло поблескивающий теперь в его крепкой, мускулистой руке обнаженный меч - херев, и вычертил егоотточенным клинкомв воздухе вокруг себя магический круг, при этом поочередно переводя свой немигающий, жуткий взгляд, с одного лица на другое так, словно бы он таким образом выбирал себе противника для смертельного поединка, или нацеливался на предполагаемую жертву казни.
  И гости, собравшиеся на пир в Иерусалимский дворец царя Соломона, тревожно и взволнованно зашумели, озадаченно посматривая при этом, то друг на друга, то на вавилонского чародея: уж не шутит ли этот заезжий иностранный царевич - ведь мыслимое ли дело, добровольно подвергнуться столь жестокому обращению?!Тут бывало даже палец неосторожно себе порежешь - и то бывает больно до слез, а о шее - и вовсе говорить нечего! А ну, как этот чароплет обманет и не приставит потом назад твою отрубленную голову, что тогда - пропадай навеки вечные, на потеху царю Соломону и его гостям твое обезглавленное тело?!
  Все Соломоновы гости,как бы они ни были пьяны, а тут же сообразили, что вопрошающий их родовитый вавилонский кудесник - настроен более чем решительно, и не замедлит привести в действие свое жестокое намерение по усекновению головы вызвавшегося к нему в ассистенты храбреца, как только подобный объявится среди собравшихся на этот пир. И сообразив это - немедленнопринялись подначивать своих соседей по столу, как бы невзначай подталкивая их локтем поближе к экзекутору, и коротко похихикивая при этом: "Мол, не бойся, я рядом, если что - защищу тебя от страшного иноземного язычника и прослежу чтобы он не забыл приставить тебе назад к шее, твою отрубленную голову!".
  Однако, доброволец из-за пиршественных столов, подниматься пока не спешил, а подначиваемые своими соседями гости, в ответ на их робкое обещание защиты от страшного чужеземца, степенно отвечали им: "Интересно, как же это ты меня собрался защищать? Отгонятьмух отмоей отрубленной головы? Или же не давать приблудным собакам и кошкам лизать пролитую мною на песок кровь? Нет уж - уволь, и поищи глупца в другом месте, а мне моя голова еще дорога!"
  И вот, уже стали раздаваться из-за столов и более мудрые речи, нежели простые подначки с попытками взять "на слабо" своих соседей по пиршественным ложам, и вальяжно расположившиеся за пиршественными столами, степенные наместники Израильских и Иудейских уделов, поглаживая свои окладистые бороды и объемистые чрева, принялись рассуждать о том, что может быть имстоит пригласить на это рискованное испытание своего раба? Его не ведь не так жалко, даже если он и не воскреснетвовсе после того, как этот угрюмый вавилонский кудесник снесет ему острым мечом голову с плеч!
  И уже даже нашлись такие, которые принялись засылать прислуживающих гостям за пиршественными столами, рабынь из смуглых аммонитянок и хеттиек, за своими рабами, требуя доставить их немедля во дворцовый сад к своему хозяину.Однако, царевич Навуходоносор, мгновенно остудил пыл гостей, предлагавших выставить на испытание вместо себя - своего раба, своим загадочным и зловещим изречением:
  - А не сказанно ли в вашей Торе, о, мудрые сыны Израилевы о том, что раб - это гой, то есть - ничто, и нет презреннее него существа на этой земле, а потому даже самый лучший из гоев - достоин смерти?! Да, и в наших Вавилонских Божественных каннонах Авесты, посвященных премудрой и всемогущей Богине - Матери Иштар, сказанно о том, что человек вместе со свободой теряет и свою бессмертную душу. Так какими же молитвами смогу я призвать бессмертную душу вернуться обратно в свое бренное тело, у которого я отсеку мечом голову, если она уже покинула это тело, задолго до взмаха моего меча?! Нет, тем отважным добровольцем, который решится подставить свою выю под этот острый меч, должен быть лишь кто нибудь из вас - благородных и свободных сынов Израиля, и никто иной!
  Несмотря на обилие выпитого гостями красного и розового вина, безрассудного из числа "благородных и свободных сынов Израиля",так не нашлось, и гости пиршественных чертогов Соломонова дворца, все как один опускали головы под огненным взглядом вавилонского царевича Навуходоносора, бросаемого им поверх тускло поблескивающего у него в руке отточенного клинка и осторожно шептались между собой:
  "Мало ли что нам наобещает спьяну,этот языческий Вавилонский волшебник, ведь в случае неудачи он всегда может отговориться тем, что мол - извините, но чудо мое не состоялось по банальнейшей причине - плохого здоровья отважившегося на этот рискованный эксперимент добровольца, либо его чрезмерно грешной жизни в прошлом, или недостаточной веры в Яхве, да наконецон может просто заявить о том, что,дескать, звездыв этот день - неудачно расположились на небосводе и не позволили осуществиться его чуду!Причин и отговорок может быть много, а жизнь у любого - только одна, а посему - можно и поостеречься расставаться с ней раньше назначенного каждому времени. Легче ведь отказаться, не высовываясь под призрачный и трепещущий свет горящих серебрянных менор, чем проявлять пагубную для себя инициативу, и у всех на глазах добровольно лишаться своей драгоценной головы, словно зарубленный в суп петух!"
  И царевич Навуходоносор, так и не дождавшись храбреца, решившегося бы выйти к нему из-за пиршественных столов, на утоптанную песчаную площадку, под дрожащий светфакелов, вставленных в серебрянные подсвечники - меноры, наконец опустил свой мерцающий всполохамибликов меч, и миролюбиво произнес:
  - Возможно, что все вы - совершенно правы и по своему даже - мудры, ведь рисковать жизнью ради этой пустой для меня забавы,совершенно не стоит. Да, и согласившийся смельчак, при этом много потеряет, ведь он не сможет узреть самого интересного - приживленияего отсеченной головы к бездыханному туловищу и воскрешенияего затем из мертвых. Думаю, что подобного никто из вас никогда не видел, и не увидит до конца дней своих, ибо вы, пирующие сейчас у царя Соломона - мудрейшего из царей земных, немногие из тех, которые потом смогут похваляться перед другими:
  "Однажды, на богатом пиру у Владыки Израильских и Иудейских земель, был я свидетелем необычайного зрелища - настоящего рукотворного чуда, достойного самого прославленного чародея - царя Соломона, повелевающего ангелами на небе и демонами в преисподней, ибо я своими глазами видел, как Вавилонский царевич Навуходоносор, мечом телохранителя царя Соломона отсек голову храбрецу...такому-то, а после приставил ее к бездыханному телу и воскресил отважного мужа...такого-то к жизни, причем - в еще лучшем здравии, нежели он был до усекновения ему главы!"
  Так кого же из вас после сегодняшней ночи, будут воспевать в легендах во всех пределах Земли Обетованной? Ну, кто же из вас - храбрых мужей Израильских, осмелится выйти сюда и подставить свою выю под мой острый меч? Ведь я же сказал вам, что это - вовсе не будет больно, всего лишь несколько щекотно - это таки да, поскольку лезвие этого меча - остро, словно бритва, а рука моя крепка, словно камень и для успеха моего магического предприятия, мне нужна лишь храбрость добровольца, и его хладная выдержка, дабы не дрогнуть и не пошатнуться перед моим ударом, иначе лезвие меча соскользнет по его дрогнувшей вые и обрушится на череп бедняги. А это уже и вовсе - нежелательно, поскольку хоть я ипризнанный во многих землях могущественный волшебник, но не до такой степени, чтобы заживлять удары, которые могут снять всю кожу с головы!
  Одно обещать могу вам твердо: после отсечения головы, я обязуюсь восстановить всё в первоначальном виде и даже шрама на вые - не будет видно! Хотя, если кто захочет, то этот шрам на вые я могу ему и оставить для того, чтобы он был реальным напоминанием о сотворенном мною чуде. К тому же, любого мужчину и воина шрамы от меча - украшают, вот как к примеру мой, на щеке, который остался у меня после встречи с главарем банды хеттских разбойников, дерзнувших однажды напасть на один из моих торговых караванов с прянностями и благвониями, шедших по велению моей царственной матери Балкинды в Вавилон, через земли вашего царя Соломона.
  С этими словами, царевич Навуходоносор провел голоменью зловеще полыхнувшего в призрачном свете факелов клинка, по длинному и тонкому шраму, начинавшемуся у него над левым ухом, пересекавшим всю щеку наискосок и скрывавшемуся в его густой и окладистой, черной бороде. После чего он любезно пояснил пирующим обстоятельства полученной им раны:
  - На один его удар, я ответил сразу двумя: мечом по его вые, и призванным мною небесным огнем, который мгновенно запек края раны и сделал невозможным приживление головы обратно этому разбойнику - магу, обладавшему таким же магическим умением как и я сам. Именно благодаря молниеносному удару своего меча, и своевременно призванному с неба карающему небесному огню, я и остался тогда жив, а главарь хеттских разбойников, лишившись дерзкой главы своей, немедленно низринулся в мрачный шеол, из которого никто ещё не возвращался, чтобы поведать нам, каково там живется душам павших неправедной смертью разбойников и душегубов, и какой сикер они там предпочитают пить: мятный, или все таки серный, а может быть там предпочитают пить сидонские вина из растопленной на огне земляной смолы?
  Вавилонский царевич,громко и беззаботно рассмеялся собственной шутке, которую никто из притихших пирующих не поддержал, после чего еще раз обвел взглядом настороженных гостей,сжавшихся в чернильной темноте за пиршественными столами в безликую серую массу, и так и не узрев поднявшуюся из-за стола ему навстречу жертву, покорно идущую на закланье, царевич Навуходоносор, немного удивленно и даже с некоторым укором произнес:
  - Как жаль, что храбрец не выходит в начертанный мной магический круг, ведь это - совершенно безопасно: нечто вроде кошмарного сна перед пробуждением, когда ты просыпаешься весь в испарине, напуганный до полусмерти ночными видениями трехликой и мрачной богини смерти и повелительницы преисподней - Геккаты, но прекрасно отдаешь себе отчет в том, что всё страшное для тебя - уже позади и солнце снова сияет над умиленным беднягой! Вот мы сейчас не спим, а пируем у щедрейшего и мудрейшего царя Соломона, и все возлежащие за этими пиршественными столами - сыты идаже изрядно пьяны, всем без исключения хочется развлечься, но безрассудного так и не находится среди вас, а почему? Неужели же вы предпочитаете, чтобы во всех дальних и ближних Вавилонских пределах с моей подачи стали трубить о том, что среди всех славных и благородных мужей, окружающих царя Соломона, не нашлось ни единого храбреца?!
  Ну, хорошо, если вы не возражаете, то можно произвести и замену, только вот - кого на кого? Вы предлагали мне уже позвать сюда раба, но, как я уже говорил вам - жизнь презренного раба ничего не стоит, всего лишь каких-то сто жалких сиклей! К тому же, ведь они - эти ваши рабы, в отличие от вас, все находятся при делеи заняты срочной и нужной работой: они приносят вам быстро опустошаемые кувшины с винами, блюда с жареным мясом и незаметно убирают объедки с ваших столов. А потом, ведут вас - пьяных и безумных под руки, не давая вам упасть на земь и уподобиться грязным и отвратительным свиньям, какие проводят все земные дни свои, в смраде и мерзости.Я даже и не знаю, кого из них выбрать, чтобы не злоупотребить вашим вниманием, и не причинить вам неудобство своим излишним рвением?!
  Царевич Навуходоносор, напустив на себя озадаченный вид и глубоко задумавшись над возникшей перед ним диллемой, несколько секунд провел в глубоком и скорбном молчании. После чего, внезапно очнувшись от раздумья и просияв, словно человек обнаруживший в своем саду драгоценный клад, он приманил к себе жестом одного из своих верных людей, скрывавшихся в глубокой тени, вне круга расставленных пиршественных столов и громко объявил, обращаясь к нему:
  - Впрочем, можно ведь поступить и иначе! Мабрук, распорядись, пусть рабыня принесет мне с кухни любого живого петуха, да и все меньше крови прольется, ведь у человека её намного больше, нежели у маленькой птицы, и когда она начнет хлестать из шейного обрубка, то непременно всё здесь зальет, а вашим рабам будет дополнительная работа - убирать окровавленный песок. К тому же, запах человеческой крови не всем приятен, ибо он напоминает некоторым о жестоких сражениях, в которыхмногие из вас чудом осталисьв живых, а кто-то, возможно, даже лишился каких либо важных членов своего бренного тела, отсеченных вражескими мечами. Я надеюсь, что вы все ещё помните свои былые битвы, или всё уже забылось за мирные годы, проведенные за пиршественными столами и в супружеских постелях?!
  С этими словами, Навуходоносор весело и дерзко подмигнул притихшей толпе, пройдясь по сжавшимся за своими столами Соломоновым гостям, хищным и не обещающим ничего хорошего, взглядом своих черных как агаты, пылающих глаз.
  Спустя непродолжительное время, за которое гости успели выпить еще по чаше терпкого и душистого хамданского вина, привезенного посольским караваном из Вавилона, в котором это вино было известно под именем Джамаэдель и закусить жареным мясом, приправленным горькими травами, рабыня по имени Цейтла, принесла с царской кухни большого огненно - красного петуха, который воинственно дергал головой с роскошным красным гребнем, и косил на всех недоверчивым взглядом. И царевич Навуходоносор, приняв его от своего верного человека Мабрука, торжественно поднял петуха над головой, чтобы все видели этого огненно - рыжего красавца, воинственно взмахивающего своими крыльями, даже на дальних коврах, за погруженными в непрогляжный мрак пиршественными столами.
  Все это завораживающее действо, напоминало вавилонянам и некоторым из израильтян, совершение в ночь накануне Священного Брака, магического искупительного обряда Капорес, когда мужчина должен трижды покрутить над своей головой живого петуха, а женщина - курицу, которых после этого, торжественно приносили в жертву Богине плодородия Иштар - божественной супруге Ваала, символизируя тем самым выкуп за приносимую ими жертву, своей богини у темных сил преисподней и небытия. В эту торжественную, и по глубокому убеждению многих израильтян - глубоко греховную ночь, многие знатные вавилонские девы приносили в жертву богине Иштар, свою невинность, отдаваясь при этом первому встречному иноземцу, бросившему ей на колени любую мелкую монету.
  Первосвященник Садок, а также - все коэны и левиты (священники) Израиля и Иудеи, дружно осуждали этот варварский Вавилонский обычай, бывший сродни храмовой проституции, но тем не менее желающих попасть на празднование Священного Брака Иштар с Ваалом, в роли того - самого иноземца, из числа иудеев,от этого осуждения меньше не становилось. И степенные израильские и иудейские купцы, вместе с проводниками своих караванов и погонщиками верблюдов, снижая голоса до заговорческого шепота, передавали из уст в уста сладострастные стихи на шумерском наречии, служившие им в качестве пропуска в многочисленные храмы Иштар - Иннан, в которой ждали их жертвенных выкупных монет, невинные и прекрасные вавилонянки из знатных домов:
  Люди установят мое плодоносящее ложе,
  Покроют его растениями цвета лазурита,
  Я введу туда моего жениха...
  Он положит свою руку возле моей руки,
  Положит сердце возле моего сердца...
  Прикосновение его руки - какое оно освежающее,
  Прикосновение его сердца - какое оно пленительно сладкое...
  
  В дрожащем и неровном свете факелов, все пирующие прекрасно разгляделиэтого - на загляденье красивого петуха: его роскошный красный гребень, пышный разноцветный хвост, и сильное, крепкое тело под лоснящимися жиром перьями. Петух возмущенно трепыхался, ударяя свободным крылом по цепкой и мускулистой руке царевича Навуходоносора, и все время старался её клюнуть, но специально надетые перед этим царевичем серебрянные наручи с узорной позолотой, под ударами птичьего клюва, лишь издавали звонкий металлический лязг, прекрасно слышимый даже в самых отдаленных углах пиршественного сада царского дворца Соломона.
  Царевич Навуходоносор,позволив всем гостям вдоволь полюбоваться на красивую птицу, бессильно трепыхавшуюся в его руках, степенно вышел на свободное пространство между коврами и снова пристально взглянул во внимательные и все еще напуганные глаза впереди сидящих мужчин, отчего некоторым из них стало не по себе, и в души их закрались трусливые мысли, наподобии таких:
  "Мало ли что, а вдруг он внезапно передумает рубить голову петуху, а вместо этого поднимет и заставит, на этот раз уже принудительно, подставить под меч свою выю, вместо петушиной?!"
  Однако, Навуходоносор, выдержал томительно - долгую паузу, нагнетая тем самым тревожное чувство у зрителей, после чего зажал несчастную жертву между своих жилистых и необыкновенно волосатых ног, своей левой рукой оттянул шею птицы и резко дернул мечом, после чего отбросив от себя обезглавленного петуха, который принялся суматошно прыгать и кувыркаться по освещенному факелами кругу, обильно орошая утоптанный песок своей кровью, хлеставшей у него из шейного обрубка.
  Это был - вроде бы привычный и обыденный эпизод, который случался в жизни многих присутствующих несчетное количество раз, но сейчас каждый из Соломоновых гостей, не отрываясь, смотрел на эффектно обставленное зрелище усекновения главы жертвы, и чувствовал зловещий холодок у себя под кадыком так, словно бы острый клинок только что прошелся по его собственной вытянутой вые!
  Царь Соломон с любопытством наблюдал за действиями вавилонского царевича Навуходоносора, в душе изо - всех сил надеясь на то, что у его сына не получится оживить обезглавленного им только что петуха, который сейчас, то прыгал внутри освещенного факелами круга, то потешно кувыркался через кровоточащий обрубок шеи, забрызгивая песок своею черной кровью и, наконец, в агонии затих у изогнутой ножки семирожковой меноры, с пылающими и коптящими в ее чашах жировыми факелами.
  И тогда царевич Навуходоносор, торжественно поднявотсеченную голову петуха с мертво - желтыми, печально закрытыми глазами, так, словно бы тот погрузился в нелегкие размышления о бренной суетности своей краткой птичьей жизни, покорно смирившись с произошедшей только что ее потерей, и степенно подошел с ней к серебрянной меноре, счадящими в ней непрогоревшим жиром,факелами. После чего нагнувшись за птичьей тушкой, с безвольно повисшими ногами и острыми когтями, высоко поднял ее над своей головой и продемонстрировал всем присутствующим гостям.
  Все гости благоговейно застыли за своими столами в ожидании чуда, мгновенно протрезвев от выпитого ими вина. Да, усекновение - действительно произошло и голова была легко и изящно отделена от бренного птичьего тела. Возможно даже, что этот петухи вправду - не почувствовал никакой боли, а только приятное щекотание от острого клинка в области своей шеи, как и обещал им всем до этого маг, вызывая в освещенный менорами круг добровольца из числа пирующих гостей.
  Всё пока было без обмана: петух - мертвее и быть не может, вот только сможет ли теперь чудо или великое волшебство, снова вернуть к жизни, зарезанную у всех на глазах птицу? А ведь настоящих чудес - так мало бывает в нашей повседневной жизни, несмотряна горячие молитвы, возносимые первосвященником Садоком к Богу, и его торжественные богослужения в Храме. Да, что там мало - их почти совсем нет, ибо Всевышний от нас настолько далек и недоступен, что нет ему никакого интереса следить за суетными делами земными, и простым смертным остается одна лишь надежда на Его провозвестников - волшебников и пророков, если конечно они настоящие пророки и волшебники, а не какие нибудь шарлатаны, дюже охочие до дармового вина и угощения, за счет наивной и доверчивой публики!
  Царевич Навуходоносор, между тем, опустил петуха пониже и склонившись над его неподвижной тушкой, вымазанной в собственной крови, словно что-то там высматривая, или готовясь шептать свои магические заклинания, принялся водить над мертвой птицей руками. В мерцающем и неровном свете факелов и жировых глинянных светильников на столах, пирующим плохо были видны манипуляции мага, производимые им в полумраке, и можно было лишь догадываться о том, что в этот самый миг царевич Навуходоносор, очевидно, приживляетотсеченную голову обратно к тушке, потому что слышались быстро произносимые им слова на незнакомом языке: то ли заклинания, то ли молитвы неизвестному израильтянам богу.
  И вот, наконец, чародей рывком взметнул свои испачканные петушиной кровью руки вверх, отчего по пиршественным столам среди гостей, прокатился единый судорожный вздох.Петух лежал спиной на его окровавленных ладонях, выставив к звездному небу свои мощные ноги с кинжальными шпорами, но голова его при этом безвольно, и с немым укором, свешивалась с рук чародея, словно бы говоря всем окружающим: "А что вы ещё ожидали увидеть, после такой жестокой казни? Напрасно вы втянули меня в эту сомнительную историю!".
  - Я нутром чувствовал, что ничего у него не получится!
  Немедля ни секунды, зло выкрикнул кто-то издали, сам скрываясь в густом мраке дворцового сада.
  - Конечно не получится, ведь для этого нужно быть - истинным чародеем, а не базарным шутом!
  Тут же поддержал его рядом другой насмешливый голос, уже смелее прибавив к только что сказанному:
  - Ему бы только на площадях выступать, перед бедняками, которым что ни покажи - всё понравится и даже наоборот: они ещебудут орать и апплодировать от восторга, потому что зарезанный петух, в конце - концов, все равно достанется им же на съедение!
  И тут же, словно эти два первых несмелых голоса, прорвали незримую плотину людского презрения, на вавилонского царевича хлынул град насмешек и откровенных оскорблений. Однако, среди этих голосов, раздавались и более трезвые и рассудительные комментарии тех гостей, которые убоялись добровольно вызваться на это публичное "усекновение главы" и теперь благодарили Всевышнего за свое взвешенное решение:
  - Голову-то он ему приставил, но это слабое утешение для петуха, или для того, кто бы согласился на подобное!
  - С таким же успехом я бы и сам мог отрубить этому вавилонскому царевичу, его глупую и чванливую голову, чтобы он не бахвалился здесь перед нами своим магическим умением!
  Недовольно произнес израильский царевич и старший сын царя Соломона - Ровоам, вытирая жирные губы своими пухлыми пальцами.
  - Навуходоносор, тебе второго петуха не принести? Их много на нашей кухне: до утра можешь резать их для нас и мы всё съедим, но ощипывать зарезанных петухов, мы при этом заставим тебя - может быть, ты хоть на это мастер!
  Вторя Ровоаму, выкрикнул его единоутробный младший брат Рисий, и громко расхохотался вслед своим обидным словам. Среди пирующих мгновенно поднялся ропот, грозивший перерасти в откровенный скандал, ибо все гости отчетливо видели из-за своих столов вялое и безжизненное тело петуха, которому чрезвычайно не повезло с волшебником, да и вообще - не повезло по жизни, ведь не топтать ему больше хохлаток, не кукарекать на царском дворе, предвещая ясную зорьку!
  Однако, царевич Навуходоносор, как это ни странно, вовсе не выглядел ни смущенным, ни обескураженным, а напротив - он важно ходил от одного пиршественного стола к другому и показывал гостям мертвую птицу, чтобы все они могли рассмотреть как следует то, что голова петуха находитсяна месте, и плотно приставлена к туловищу, хотя и мертво свисает с его ладони, с закрытыми глазами и безжизненно распахнутым клювом.
  После чего, царственный чародей вернулся на исходное место, и снова внимательно посмотрел на разочарованные, выжидающие лица, томя нетерпеливых, и вдруг, резко перевернув петуха, Навуходоносор высоко подбросил его в черное небо, усыпанное миллиардами алмазно - сверкающих звезд, где тот всполошенно, замахал крыльями, и косо, неуклюже опустился на один из пиршественных столов,посреди объедков, горы обглоданных костей и тяжелых глиняных кувшинов с вином, подозрительно посматривая на восхищенные лица гостей, с полуоткрытыми от удивления ртами.
  Оба единоутробных брата - Рисий с Ровоамом, едва ли не сталкиваясь лбами, бросились к ожившему у них на глазах петуху, который шарахнулся от них, но тут же запутался в расставленных руках добровольных помощниковвавилонского царевича Навуходоносора, которых сразу же отыскалось во множестве! Сыновья царя Соломона, не веря своим глазам, тискали, щупали, ворошили перья на шее птицы, пытаясь найти кровавый след, или хотя бы шрам от удара мечом, но так ничего и не обнаружили.
  - Как ты это сделал, царевич?!
  Пораженно воскликнул Рисий, словно мальчик, увидевший нечто необыкновенное и необъяснимое. И тут же добавил, уже совершенно иным - каким-то уважительным, и даже несколько подобострастным тоном, так отличавшимся от того, которым он кричал Навуходоносору обвинения, еще несколько минут назад:
  - Никогда бы не подумал, что подобное вообще - возможно!
  - Настоящей магии - всё в этом мире подвластно!
  Авторитетно заверил юношу, царевич Навуходоносор, стараясь пробиться к царю Соломону,сквозь толпу восхищенно орущих от восторга новых поклонников, его только что открывшегося миру магического таланта.
  - Если бы я всего этогоне видел своими собственными глазами, то ни за что бы не поверил!
  Воскликнул Ровоам, восторженно хлопая только что прославившегося на весь Иерусалим царевича Навуходоносора по спине, и добавляя с некоторой долей подобострастия:
  - Ты удивительный волшебник, Навуходоносор! Мой отец не зря выехал к тебе навстречу, ибо ты - воистину соперничаешь с богами, ведь только им подвластно подобное, и я знаю лишь одного человека на земле, который бы мог сравниться с тобой в магических талантах!
  - И кто же этот человек?
  Спросил у него царевич Навуходоносор, пораженно застыв на месте и повернувшись к Ровоаму, совершенно забыв при этом о цели своего настойчивого протискивания через хмельную толпу гостей к царю Соломону, который был уже совсем близко от них, поднявшись им навстречу из-за своего пиршественного стола.
  - Этот человек - величайший из царей земных, и мудрейший из всех живущих на земле чародеев, способных повелевать ангелами на небесах и демонами в преисподней! Этот человек - сам царь Соломон!
  Торжественно, словно глашатай на празднике Йом - Киппӯр, объявил царевич Ровоам, и указал своей простертой дланью на поднявшегося из-за пиршественного стола для приветствия собственногоотца, еще заслоненного от обоих царевичей, произошедших из семени все того же царя Соломона,всего лишь одним рядом бесцельно топтавшихся по коврам пирующих гостей.
  - И я только что, по моему глубокому убеждению, совершенно ясно доказал всем знатным мужам из двеннадцати колен Израилевых, собравшимся здесь на пир в царских чертогах то, что я - законный первенец царя Соломона, произошедший из благодатного семени его и выношенный во чреве матери моей - Балкинды. А также и то, что именно мне по праву первородства должна достаться законная власть над всей Иудеей так, как это и было условленно в договоре между моей матерью - царицей Савской и моим отцом - царем Соломоном, ровно двадцать пять лет тому назад!
  Спокойным и слегка надменным голосом, произнес царевич Навуходоносор, глядя в глаза своего брата прямым и твердым взглядом человека, привыкшего повелевать. Разверзжаяся в этот момент земля под ногами у Ровоама, со своей зияющей огненной преисподней, и то не произвела бы на юного израильского царевича такого впечатления, какое произвели слова этого заезжего кудесника, внезапно оказавшегося не просто его родным старшим братом, но еще и единственным наследником царства их отца - царя Соломона!
  -...как...ты?! Но ведь ты же не...
  Израильский царевич Ровоам на секунду запнулся, едва не выговорив в лицо Вавилонскому принцу Навуходоносору то, что он - вовсе не иудей, но вовремя спохватился, вспомнив что у них обоих - один отец, и собрав все остатки своих душевных сил, почти выкрикнув ему в лицо свое следующее обвинение, едва не сорвавшись при этом в горестные рыдания:
  - Для того, чтобы унаследовать царство моего отца и править всей Иудеей, нужно, чтобы мой отец - сам признал в тебе при всех своего родного сына, одарил тебя Перстнем Власти и позволил бы тебе возлечь со своей любимой наложницей, которая должна будет стать твоей первой женой и матерью твоего первенца - будущего наследника трона Давидова, понял?!
  На что царевич Навуходоносор, улыбнувшись своему сводному брату, одними лишь губами, по прежнему спокойно и твердо произнес:
  - Что ж, сейчас перед нами находится самый непредвзятый и справедливый судья на всей земле и это - наш с тобой отец Соломон, именно ему теперь и предстоит решить: кому же из нас двоих достанется в наследство его царство, и кто достоин носить на своем пальце магический Перстень Власти.
  С этими словами, Навуходоносор, наконец, протолкался сквозь последний ряд хмельных гостей, отгораживающих его от царского стола и раскрыв свои объятия шагнул навстречу царю Соломону, который в ответ крепко и совершенно по - отцовски прижал Навуходоносора к своей старческой груди.
  - Да, это было настоящее чудо, о котором уже завтра заговорит весь Иерусалим, а за ним - и все дальние города и села Израиля с Иудеей, а после них и все соседние царства! Ты, только что, ярко и убедительно доказал свое право называться плотью от плоти и кровью от крови царя Соломона, из рода Давидова!
  В полной тишине, произнес царь Соломон, стараясь не смотреть в перекошенное от гнева и обиды лицо своего старшего сына Ровоама, который беспомощным и безвольным призраком застыл за спиной у Навуходоносора, только что фактически провозглашенного его собственным отцом - наследником его престола.
  Царские телохранители Крети и Плети, с трудом навели порядок во внутреннем дворе, оттеснив перевозбужденных зрителей за пределы политой петушинной кровью и освещенной дрожащим светом факелов,песчаной площадки, а довольный собой и произведенным впечатлением от своего выступления, Навуходоносор, вернулся к царскомустолу, и степенно усевшись за него, немедленно протянул руку к огромному золотому кубку, и жадно сделализ него несколько глотков душистого ханаанского вина, недопитого им перед началом своего триумфального выступления.
  При этом, даже царица Бат-Шева - старшая из Соломоновых жен, еще ничего не подозревающая и не понимающая, что только что на ее глазах, фактически произошло низложение и отречение от власти ее старшего сына Ровоама, покровительственно улыбнулась Навуходоносору, подав ему, зажатую своими тонкими пальцами, густо унизанными перстнями и кольцами, обжаренную куриную ножку, которую тот обглодал одним молниеносным движением, протянув косточку между зубов, а затем бросил её под стол, в общую кучу. При этом трехцветная кошка, лишь лениво понюхав упавшую ей под нос сверху кость, снова заинтересованно уставилась на подрагивающий в босоножке большой палец правой ноги израильской царицы.
  Соломон, заметив этот жест супруги, одобрительно кивнул ей и снял с пальца свой знаменитый Перстень Власти, с многозначительной философской надписью "Всё проходит", и протянул его Навуходоносору, одаривая этой легендарной реликвией и символом царской власти, вавилонского царевича и фактически завершая тем самым акт передачи верховной власти своему престолонаследнику.
  Это знаменитое кольцо имело для всех иудеев, живущих в Израиле, не только символическое, но и поистине - сокральное значение, ибо сознание того, что любое мучительное горе не беспредельно, как впрочем и счастье, неоднократно спасало владельца кольца от отчаяния и излишне сладостных иллюзий, а на случай, если и это не помогало, и в его венценосной голове появлялись страшные мысли о непереносимости страдания, существовала надпись и на внутренней стороне кольца: "И это пройдет".
  Однако, в этот момент драмма и скрытая борьба чувств, происходила не только в душе царевича Ровоама, все надежды которого со временем занять отцовский престол - рухнули в один лишь краткий миг, упорхнув прочь вместе с этим треклятым,сначала обезглавленным, а затем ожившим петухом! Не меньшая борьба чувств сейчас происходила и в душе самого Соломона, ибо его последняя надежда на то, что опозорившийся при магическом испытании царевич, из гордости откажется от короны Иудеи и уберется восвояси - оказалась тщетной.
  Чудо - свершилось, иэто чудо было проделано царевичем Навуходоносором с таким потрясающим искусством, что даже самцарь Соломон - истинный мастер различных мистификаций, удивился, хотя и понял, что никакого волшебства на самом деле не было и в помине, а произошла одна лишь ловкая подмена мертвого петуха на живого. Однако, восхищение вызывало уже одно лишь то, как всё это ловко было содеяно, ведь никто из гостей царского дворца, ни на миг не усомнился в настоящем чародействе, в тот момент, когда петух всё же ожил в руках у Навуходоносора и захлопал своими крыльями.
  Теперь, даже возжелай царь Соломон вывести юного ловкача на чистую воду и опорочить его в глазах всего своего двора, у него это не получилось бы, поскольку абсолютно все его гости, искренне поверили в совершенное прямо у них на глазах чудо.Да, и сам Соломон не понял всей его тонкости, а Навуходоносор, по понятным причинам ему этого не станет объяснять никогда и ни за какие посулы и награды, ведь именно этой тайне он в конечном счете и обязан своей короной и престолом Иудеи!
  Нарушить же договор четвертьвековой давности с царицей Савской, и не признать в Навуходоносоре собственного сына и наследника Иудеи, равно как и отказаться от своих старых долгов Балкинде, означало теперь для Соломона и его царства - неминуемую войну с Вавилоном и Сабой, в которой Израиль несомненно потерпит скорое и сокрушительное поражение, после которого, скорее всего - просто перестанет существовать как государство, ибо Вавилонская армия, вместе с союзной ей армией Сабы, была на целый порядок более многочисленная и могучая, нежели соединенные армии Израиля и Иудеи. И если они обрушатся на Израиль с двух сторон: Вавилонское войско - с востока, а армия Сабы - с юга, то Соломоново царство лопнет под их нажимом, словно нежная раковина устрицы, под могучей клешней краба!
  И теперь для царя Соломона оставался только лишь один единственный шанс удержать созданное им Израильское царство от развала, хаоса и кровавой междуусобной войны, и этот шанс заключался в скорейшей смерти Навуходоносора и его матери - царицы Савской, Балкинды, ибо воцарение в Иудее вавилонского языческого принца, пусть он даже по праву и считается родным сыном самого царя Соломона, непременно вызовет ропот среди странствующего племени храмовников - левитов, служителей Иеговы, которые имеют духовную власть над всеми остальными одиннадцатью племенами Израилевыми через свой "сонм пророков", на котором они могут даже объявить низложенной саму царскую власть, вещая от имени Истинного Бога!
  А уж царь Соломон, как никто иной, прекрасно понимал, что левиты, среди которых особой ненавистью к нему выделялся его бывший низложенный и изгнанный им за пределы Израиля первосвященник Эвьятар, не преминут собраться на свой "сонм пророков", воспользовавшись таким шикарным поводом, как воцарение язычника над племенами Израилевыми, для того, чтобы объявить Соломона отступником Истинной Веры и тем самым ввергнуть Израиль в пламя междуусобицы, которая непременно выжжет его до тла.
  Однако, Соломон не был бы самим собой, если бы не попытался даже и в такой совершенно безнадежной ситуации, найти мудрое и компромиссное решение, не прибегая к крайним и радикальным мерам, по принципу: "А вдруг опьяненный своим оглушительным успехом царевич Навуходоносор, забудется и неосторожно выдаст секрет своего "чуда", проболтавшись и признав, что это всего лишь ловкое мошенничество, а никакое не волшебство?!"Поэтому, указав Навуходоносору на место рядом с собой и сделав вид, будто таким образом он оказывает вавилонскому царевичу особую честь, царь Соломон тихо спросил чуть наклонившись к Навуходоносору, и прикрывая ладонью рот так, будто бы он потирал щеку от комариного укуса:
  - Скажи, царевич Навуходоносор, а если ктонибудь из моих гостей все же решился бы на отсечение собственной головы и вышел к тебе на утоптанный песок, ты отсек бы ее? Признай, сын мой, что ты - сильно рисковал, вызывая на это испытание добровольцев из числа моих гостей, ведь человек - не петух и сначала убив его на глазах у всех, его потом не подменишь незаметно на живого!
  И Навуходоносор, скромно улыбнувшись, таким же едва слышным шепотом ответил своему царственному отцу:
  - Подобный смельчак еще не родился ни в Израиле, ни в Иудее! А если бы кто нибудь из них и согласился, то для любого безрассудного смельчака можно найти, вмиг отрезвляющие и пугающие его слова, ведь очутиться хоть на миг без головы, это даже представить себе - страшно. Лично я бы отказался, даже если бы сам Саваоф предложил меня обезглавить с условием, оживить через короткое время, ведь это - самый лучший способ расправиться со своим непримиримым врагом, а потом скорбно и покаянно признаться его родственникам, что чудо почему-то не свершилось и причин тому могло бытьпревеликое множество, к примеру: звезды неблагополучно расположившиеся на небосводе, боги препятствующие оживлению казненного, поскольку слишком много прегрешений совершил за свою жизнь, только что обезглавленныйтобою смельчак, ну а кроме этих причин,можно придумать немало и иных! Вся беда этого фокуса, заключается в другом - у недругов хватает ума вовремя остановиться, или предложить замену, не переходят опасную черту и не подставив выю под смертельный удар меча.
  Самодовольно закончил свой ответ Навуходоносор, и Соломон мгновенно ухватился за последнюю, сказанную им фразу:
  - Так выходит, что это все таки было никакое не чудо, а всего лишь ловкий фокус подмены, ведь так?! И если бы ты отрубил голову кому нибудь из моих гостей, то оживить его уже не смог бы?
  Достаточно громко, для того, чтобы слышали оба его старших сына - братья Рисий с Ровоамом, спросил у Навуходоносора, царь Соломон, и Навуходоносор, слегка отстранившись от царя и внимательно взглянув ему в глаза, ответил Соломону все тем же приглушенным, но тем не менее - достаточно громким голосом, чтобы его услышали все окружающие их гости за царским столом:
  - Ты видел своими собственными глазами все, что происходило на этой площадке, освещенной Священными Менорами, с самой первой и до последней секунды, царь Соломон! Зарубленный мною петух - действительно ожилот моего волшебства и сейчас продолжает бродить где-то между пиршественных столов на потеху твоим гостям. Но, если ты до сих пор продолжаешь сомневаться в моих магических способностях, равно как и в том, что я - твой законный первенец, рожденный для того, чтобы унаследовать созданное тобой царство, то прикажи повторить мой магический опыт по усекновению и приживлению назад головы. Вот только сделать это я еще раз возьмусь на твоем сыне - Ровоаме, который в отличии от тебя безоговорочно поверил в мои магические способности, и без страха подставит свою выю под мой меч!
  Царь Соломон поспешно отстранился от вавилонского царевича, и еще раз пристально взглянул ему в глаза. Не обнаружив в них даже намека на шутку, или какой-то подвох, Соломон весело и непринужденно рассмеялся, а царевич Навуходоносор тут же подхватил этот смех, и уже отсмеявшись, отец с сыном все еще продолжали понимающе, и с дружелюбным расположением поглядывать друг на друга, думая при этом каждый о своем, причем в этот момент, далеко не отцовские - чадолюбивые мысли, занимали старую и мудрую голову царя Соломона, ибо отчаявшись вывести хитреца Навуходоносора на чистую воду, разоблачив перед всем своим его двором его обман, хитроумный и коварный израильский царь уже рождал в своей голове планы приведения царевича Навуходоносора и его матери Балкинды, к скорой и верной гибели в песках Синайской пустыни!
  Однако, все опасения царя Соломона по поводу коварного плана, посредством которого Навуходоносор задумал теперь уничтожить единственного конкурента на престол Иудеи - своего сводного брата Ровоама, были беспочвенны, ибо удрученный внезапно свалившейся на него чудовищной вестью о том, что он больше не наследник отцовского престола, Ровоам, поспешно покинул пиршественные чертоги Соломонова дворца. Очевидно, что эта страшная весть дошла уже и до старшей жены царя Соломона - Бат-Шевы, поскольку ее также не было за царским столом, подле своего царственного супруга и какие мрачные мысли одолевали израильскую царицу в этот вечер - ведал один лишь Яхве!
  А между тем, пирующие вновь принялись за кисловатое прошлогоднее вино, взбудоражено обсуждая увиденное ими только что чудовоскрешения зарезанного у них на глазах петуха, равно как и волшебные способности вавилонского царевича Навуходоносора. При этом, кто-то из не в меру выпивших гостей, клялся всеми богами, а заодно и здоровьем своих детей, что десять лет тому назад ему довелось видеть, как один могучий чародей по ночам превращался в жуткого нетопыря, и вместе с прародительницей всех демонов преисподней - Лилит, женой Самоэля, обращенной в сову, стремительно летал над Идумейскими горами, высматривая только одним им известную жертву, чтобы напиться ее крови!
  Эти пьяные россказни, были немедленно подхвачены остальными гостями и вот уже начальник Соломоновой стражи Бнаягу, размахивая столовым ножом, словно своим боевым мечом, принялся рассказывать всем о том, как однажды в песках пустыни Рамле, ему довелось один на один схватится со страшным оборотнем Эдимму (название злого духа пустыни и оборотня в шумерской мифологии, распространенной в древнем Вавилоне и Ассирии), который превратившись в громадного и ужасного волка, набросился на него, пытаясь вырвать у него из груди сердце, и только присутствие духа, острый меч, да помощь Всевышнего, помогли ему тогда справиться с этим жутким порождением преисподней.
  Почти все гости в пьяном угаре и схлынувшем душевном волнении, принялись уверять друг друга в том, что зря они поосторожничали, ведь можно и нужно было соглашаться на предложение чародея, и оказаться на месте обезглавленного им петуха, зато сейчас, после оживления, вызвавшийся храбрец уже был бы в центре всеобщего внимания и взахлеб рассказывал бы всем о своих впечатлениях посещения загробного мира, со всеми его чудесами. Некоторые из особо подвыпивших гостей, изъявили желание немедленно обезглавиться, и с трудом преодолевая опьянение, поднялись с ковра и, поддерживая друг друга, поспешили к царскому столу, но за ним было уже пусто - ушли даже неизменные Соломоновы телохранители Крети и Плети, и только сиротливо и соблазнительно маняще, лежали на столе нетронутые царские блюда, с которыми пьяные смельчаки быстро расправились, подшучивая при этом друг над другом, что мол, если повар снова приправил пищу ядом, то отравы, разделенной на нескольких человек, не хватит, чтобы отправить всех в мрачный шеол, зато им всем будет, что вспомнить и рассказать своим домашним об изысканных царских явствах!
  Перед сном царь Соломон, призвав начальника своей личной стражи Бнаягу, строгонастрого приказал ему усиленно охранять дорогого вавилонского гостя ночью, ибо мудрый правитель всерьез опасался того, что теперь у царевича Навуходоносора вместе с изменившимся статусом из посла Вавилона - в наследники престола Иудеи, непременно появятся и смертельные враги, причем очень могущественные - такие к примеру, как его старший сын Ровоам.А убийство царевича Навуходоносора в собственном дворце, теперь никак не входило в планы Соломона, ибо царица Савская Балкинда и родной дядя Навуходоносора - царь Вавилона Набопаласар, сразу же догадаются о том, кто стоит за этим убийством их сына и племянника, и немедленно двинут на Израиль свои объединенные армии.
  Судьба всего Израильского царства повисла отныне на тонком волоске, и волосок этот протянулся к нежным и мягким рукам Суламифи, ибо только она одна теперь сможет убедить царевича Навуходоносора совершить долгое и опасное путешествие к святилищу могущественной языческой богини Иштар, находящемуся в глубине владений своей матери - царицы Савской Балкинды. И где-то в диких и неизведанных землях Сабейского царства, безвестно пасть от рук пустынных разбойников, которые непременно возжелают напасть на караван с богатыми дарами - об этом должен будет позаботиться Бнаягу со своими воинами. Однако, здесь - в Иерусалимском дворце царя Соломона, ни один волос не должен упасть с наследного принца Иудеи!
  При этом, Соломону уже некогда, да и незачем было объяснять своему старшему сыну Ровоаму, равно как и его матери Бат-Шеве, все по змеиному - тонкие изгибы своих политических решений. Пускай царевич Ровоам считает, что его отец - намеренно лишил его права престолонаследования в пользу пришлого вавилонского царевича Навуходоносора. Это, кстати, пойдет на пользу и самому Ровоаму - уж больно дерзким и заносчивым со всеми окружающими, стал он в последнее время, с тех пор как почувствовал приближение старости и немощности своего отца, и в мыслях уже начал примерять на себя его корону!
  ...под утро, когда вокруг еще было темно, но небо, густо усыпанное звездами, на востоке уже начало приобретать особую прозрачность, вырисовывая черные контуры деревьев, и стен зданий дворцового комплекса, в гостином крыле дворца раздались испуганные мужские крики, которые перемещались, перекликаясь друг с другом по просторному двору, и в конце - концов, были услышаны даже в царских покоях, отгороженных от гостинного крыла целой анфиладой тронных заллов и лабиринтом толстых стен. Соломон с трудом проснулся и подняв тяжелую после ночного пира голову с войлочного валика, негромко и не открывая глаз, сонно спросил в темноту:
  - Что там стряслось, и кто смеет тревожить мой ночной покой, или все уже забыли мой указ о наказании сорока ударами кнута любому, осмелившемусядерзновенно покусится на драгоценный царский сон?!
  За тяжелым шерстяным пологом один из двух царских телохранителей, постоянно дежуривших у входа в царскую опочивальню, так же тихо ответил Соломону, не показывая при этом головы из-за полога:
  - Бнаягу побежал узнать причину волнения и этого ночного шума в твоем дворце. Он скоро вернется и доложит, а пока мой царь мы готовы встретить грудью и убить любого злоумышленника, который бы попытался незаметно пробраться к тебе в покои!
  - У моих тупоголовых воинов все мысли всегда только о злоумышленниках и убийствах, и при этом - сколько всегда паффоса в словах: "Готовы встретить грудью и убить любого злоумышленника!" Да может быть в этот момент на кухне, одной из поварих под одежду просто попала оса, вот она и мечется как безумная, будя всех во дворце своими криками?!
  Сквозь раздиравшую ему рот зевоту, недовольно произнес царь Соломон, комментируя слова своего телохранителя. Он мог бы наговорить еще много язвительных замечаний своим подневольным и оттого - безответным стражам, что обычно всегда с удовольствием и делал, когда ему представлялся для этого удобный повод, ибо искренне считал своих воинов -ущербными людьми, нечто вроде живых вешалок для тяжелых медных доспехов, годных только на то, чтобы переводить в испражнения продукты на царской кухне! Но, делать это сейчас, ему было решительно неохота, поскольку Соломон все еще находился в плену у необычного сна, прерванного несколько мгновений назад, криками раздавшимися из гостевого крыла его дворца, и надеялся все же досмотреть этот сон до конца, ибо тот сулил ему важное политическое решение, которое Соломону сейчас предстояло принять.
  И потому, Соломон остался расслабленно лежать на своем ложе, с трудом припоминая интересный сон, от которого остались непонятные обрывки; до сих пор мелькали, проплывали перед его закрытыми глазами чьи-то незнакомые лица, слышались отдельные слова, забываемые почти сразу, как только они срывались с губ незнакомцев. Краем сознания мерещилось ему то, что зацепившись за призрачные клочки сна, он сможет вновь погрузиться в тот чарующий и волшебный мир, в котором обычно человек, словно гость, находитсятолько лишь на короткое время.
  Да, ему это ему наконец удалось и Соломон, снова погрузившись в свой недавний сон, уже начал признавать поблекших при его внезапном пробуждении незнакомцев и ориентироваться на незнакомой ему местности. И вот он уже опять разгуливал с Ассирийским царем Тиглатпаласаром по его цветущему саду, разбитому в роскошном дворце, высящемся на берегу реки Тигр, вНинневии, любовался пурпурными пионами, на свежем фоне ярко - зеленых кустарников, и о чем-то интересном с ним беседовал. О чём же? Явно - что о чем-то важном, потому что оба царственных владыки, были серьёзны и внимательны друг к другу, словно добрые старые друзья, которые вдруг неожиданно встретились накануне какого-то важного для них обоих события.
  Как странно было Соломону, вот так вот - запросто вести беседу с владыкой земель, лежавших далеко к северо - востоку от Вавилонских владений, ведь он же его ни разу в жизни не видел наяву, и не знает даже, как он выглядит, но при этом - прекрасно понимает, что это - ассирийский царь Тиглатпаласар, собственной персоной! Его огромная, вся в мелких завитках, рыжая борода, густо выкрашенная хной, внимательный и цепкий взгляд, глубоко посаженных черных глаз над мясистым и ноздреватым носом. Все это было так знакомо Соломону, словно бы он встретилсявовсе не с Ассирийским Владыкой, а со своим собственным сыном, к чертам лица которого привык издавна.
  - И где, по твоему мнению, будет удобнее всего совершить нападение на твой караван с дарами, ведомый Вавилонским принцем Навуходоносором?
  Густым и напряженным басом, спрашивает у царя Соломона Ассирийский Владыка, и тот, мгновенно восстанавливая в уме карту Ассирийских, а также своих собственных Израильских владений, и ничтоже сумняшеся, отвечает царю восточной, разбойничьей державы:
  - Я полагаю, что это должно случиться на берегу Идумейского залива (нынешнего Аккабинского залива на Красном Море - здесь и далее примечания автора) Чёрмного Моря (так древние израильтяне называли Красное Море - здесь и далее примечания автора),сразу же после перехода ими через Идумейские горы, когда караван царевича Навуходоносора, ведомый его караванщиками - кавасами на юг в Сабейское царство его матери - царицы Савской Балкинды,окажется отрезан этими горами, а также как минимум, недельным переходом от его Вавилонских владений и не сможет уже запросить помощи ни своих войск, ни воиновиз Орфейских и Согдийских владений его матери Балкинды, куда и будет держать свой путь собранный мною богатый караван с дарами. Я же в свою очередь, обязуюсь пропустить твоих воинов через свои земли для того, чтобы вы успели к Идумейскому заливу Чёрмного Моря раньше царевича Навуходоносора с его караваном.
  - А с чего ты решил, Израильский царь Соломон, что Вавилонский царевич направит свой караван именно к югу - в сторону Сабы, а не к востоку от Иерусалима, ведь его собственные вавилонские владения лежат как раз в той стороне, да и все прочие караванные тропы проходят, как раз через Вавилон?
  Искренне удивляется Ассирийский царь Тиглатпаласар, и Израильский царь Соломон терпеливо, словно ребенку объясняет ему:
  -Я не думаю, что Навуходоносор решится вернуться со своим караваном в Вавилон по двум причинам: во первых, от него там ждут победных известий о присоединении к вавилонским владениям моей Иудеи, а во вторых - у него очень мало воинов для охраны своего каравана, вести же его без надежной охраны через земли Ассирии, по которым и днем и ночью рыщут словно волки твои конные разъезды, Владыка Тиглатпаласар - это, по меньшей мере, самоубийство! К тому же, узнав о том, что юный царевич вернулся из своего посольства в Израиль ни с чем, не присоединив к Вавилону Иудею, да еще и задумал отправиться в новый, еще более дальний и опасный поход, Вавилонский Владыка Набопаласарразгневается на своего племянника и не даст ему с собой ни одного воина для охраны каравана с дарами. Ну, и наконец, в третьих - я сумею сделать так, чтобы юному Вавилонскому царевичу, позарез нужно было бы встретиться со своей матерью в ее царстве - Сабе.
  - А что я получу за этот набег на твой караван, царь Соломон?
  Снова басит в ответ Соломону, Ассирийский царь Тиглатпаласар, подозрительно прищуривая свои маленькие и хитрые глазки, глубоко утопленные под его широким и скошенным лбом. И Соломон, опять отвечает ему не задумываясь ни на единое мгновение:
  - В этом караване, будет по меньшей мере полсотни кантаров (Египетский кантар равнялся 139,78 килограммам - здесь и далее примечания автора) золотых и серебрянных украшений, и больше тысячи амфор с душистым Ханаанским вином с моих собственных виноградников! Стоимость даров, которые я собираюсь отправить с этим караваном в дальние Сабейские земли, к Святилищу языческой богини Иштар, равняется как минимум - тысяче золотых талантов, неужели же ты предпочтешь пройти мимо такого богатого трофея, славный и могучий Ассирийский царь Тиглатпаласар?!Кроме того, с этим караваном пойдет моя лучшая танцовщица - красавица Авишаг, корая одна стоит целых семьсот талантов золотом и за которую Финикийский царь Хирам, обещал мне скостить целую десятину моего долга перед ним!
  Я думаю, что эта девушка - станет достойным украшением к твоему гарему, мой царственный брат Тиглатпаласар, и еще долгие годы сможет развлекать тебя своими чувственными танцами и умелыми ласками, как она это делала в моем дворце в Гезере! К тому же, я предоставляю тебе совершенно уникальную возможность, свести счеты и расправиться с лучшим из Вавилонских военначальников - царевичем Навуходоносором, отваге и воинскому таланту которого, ты обязан многими своими поражениями на поле брани. Ну, что скажешь брат мой по царственному ремеслу, Тиглатпаласар?
  Владыка грозной разбойной державы, мечом, копьем и стрелой простерший свои владения от самой Палестины и Идумейского залива Чёрмного Моря, до таинственного государства Урарту, омываемого водами Эвксинского Понта (древнее название Черного Моря), задумчиво запустил широкую ладонь в свою роскошную бороду и помолчав несколько мгновений, ответил царю Соломону:
  - Я приму твое предложение, мой царственный брат Соломон, если ты теперь же откроешь мнесвою тайну и поведаешь: для чего тебе понадобилось уничтожать твой собственный караван с дарами, руками моих воинов?
  Соломон, по примеру своего собеседника, также задумался на несколько мгновений, хотя ответ на этот вопрос был у него припасен с самого начала их беседы, а затем подняв на него свои сливовые, слегка навыкате глаза, спокойно ответил Тиглатпаласару:
  - Какой бы выбор сделал мой царственный брат Тиглатпаласар, если бы на одну чашу весов была брошена судьба его родного сына, которого ему никогда в жизни даже не довелось подержать на руках, а на другую - судьба всего его царства, которое всю свою жизнь он создавал своими собственными руками, а до него тоже самое делали два поколения его отцов! А теперь это царство должно неминуемо пасть жертвой кровавых междуусобных раздоров, в том случае, если в нем воцарится тот твой сын, что является плоть от плоти твоей, но совершенно чужд тебе по духу и вере?
  При этих словах царя Соломона, Ассирийский Владыка Тиглатпаласар, торопливым жестом провел по своей пышной бороде, и с неким благоговейным ужасом, промолвил:
  - Да сохранит меня Ашшур от подобного выбора! Но, видят боги что теперь я понял в чем состоит твоя беда, мой царственный брат Соломон, а потому - можешь быть совершенно спокоен и уверен в том, что никто из путешествующих с этим караваном вавилонян, никогда не дойдет до конечной цели своего долгого пути, а их кости - дочиста обглодают пустынные шакалы на обочинах длинных караванных троп, ибо на охоту за твоим караваном, ведомым Вавилонским царевичем Навуходоносором, я отправлю своего старшего сына Ашшареда, который ненавидит Навуходоносора так люто, как только волк может ненавидеть охотника - человека!
  Царь Соломон, наконец-то пробудился окончательно, и все еще будучи в плену своего недавнего волшебного сна, еще несколько мгновений продолжал отчаянно балансировать на границе сна и яви, слыша в ушах постепенно затихающий бас Ассирийского Владыки Тиглатпаласара.Впечатленный этой удивительной беседой, происходившей за гранью действительности, царь Соломон спрашивал себя: а вправду ли их с Тиглатпаласаром души отлетев на время прочь от их бренных тел, встречались где-то там в райских кущах благодатного Шеола?
  Вероятно, что так оно и было на самом деле, ведь не даром же все цари, суть - помазанники Божии, каким бы богам они при этом ни молились! А если бы им двоим - Израильскому царю Соломону и Ассирийскому Владыке Тиглатпаласару, пришлось действительно встретиться, о чем бы тогда они изъяснялись? Ведь ни для кого не секрет, что это был бы разговор неравных ни по положению, ни по состоянию, ни по твердости духа мужчин: жесткий и прямой, словно копье, царь Тиглатпаласар мог диктовать свои условия кому угодно, опираясь на мощь своей тридцатитысячной армии, а на долю царя Соломона оставались одни лишь хитрые змеиные уловки, в своих жалких попытках протиснуться незамеченным между двумя своими могучими соседями - Ассирией и Вавилоном, грозившими раздавить созданное им царство, словно пустынного скорпиона!
  И царю Соломону, оставалось бы лишьпокорно кивать в ответ, соглашаясь со словами Ассирийского Владыки, потому что возражения властный ассирийский царь не потерпит, точно так же как и Соломон не потерпит возражений от своих подданных, ведь это - участь всех земных властителей, повелевать слабыми и побежденными и подчиняться сильным, пресмыкаясь перед победителями! Нет, подобная встреча двух Владык, оказалась бы и вовсе ненужной, поэтому они до сих пор и не встретились, да им и не о чем было бы беседовать между собой, ведь любой их разговор немедленно сведется к напряженному выяснению отношений и гневным вопросам ассирийцев: отчего Израиль и Иудея так часто задерживает дань?
  Однако, как бы то ни было, а такое мучительное для Соломона решение - было принято, и теперь уже не важно, что пришло оно к нему во сне, зато проснувшись, Владыка Израиля и Иудеи - твердо знал как ему поступить, ибо он ощущал в себе тот душевный подъем, когда все части такого трудного для него решения, сходятся в одну цельную фигуру и остается лишь скрепить их воедино и придать своему плану блеск завершенности. Отныне, Соломону оставалось лишь написать Ассирийскому Владыке Тиглатпаласару послание, в котором он должен был сообщить тому предполагаемое время появления каравана на краванных путях к югу от его владений, а также и то, насколько богат будет этот караван, груженный "дарами данайцев", для того чтобы пробудить в ассирийском стервятнике заложенную в него природой алчность и его охотничий инстинкт.
  После чего, Соломону предстояло передать это послание с каким нибудь верным человеком, который минуя все вавилонские конные разъезды, сумеет пробраться в Ассирийское царство и вручить Соломоново послание царю Тиглатпаласару.И вовсе незачем для этого встречаться двум царям и смотреть друг - другу в глаза, ведь что останется обсуждать помимо этой, так сильно волнующей Соломона темы, двоим таким разным владыкам - разве, что болтать о женщинах, коих, наверняка, не счесть в гаремах у обоих?! Да, и о них Соломону с Тиглатпаласаром - тоже нечего говорить, ведь всё уже давно известно и изведанно этими двумя властьпридержащими мужчинами: все женщины - одинаковы и особо привлекательна лишь та, которой ты ещё не обладал, ибо ты никогда не знаешь, какой она станет в твоих страстных объятиях: будет ли сладостно стонать, или вдруг заплачет от неожиданной боли, которая очень скоро сменится признательным поцелуем новоявленной женщины.
  С этой неожиданной мыслью царь Соломон окончательно проснулся. Он открыл глаза и посмотрел на безмятежно спящую у него под боком Суламифь,которая под тусклым светом чадящей масляной лампады, вольготно и бесстыдно разметалась во сне на сером льняном полотне, покрывавшем их ложе, и снова закрыл глаза. Сразу же припомнились волнующие эротичные подробности прошлого вечера, и Соломон вдруг подумал, что он должен сделать все, чтобы не отпускать от себя свою любимую наложницу, даже если ее и познает уже на следующую же ночь его собственный сын Навуходоносор! Ведь теперь, в свете рожденного им этой ночью коварного плана, отпустить Суламифь с караваном Вавилонского царевича, означало бы отправить ее на страшную казнь под безжалостные ассирийские кинжалы!
  А это для царя Соломона было равносильно тому, чтобы добровольно лишиться какой-то из частей своего тела - настолько сильно за прошедший год престарелый Владыка Израиля, прикипел к своей юной наложнице. Хотя, нет, даже не так, потерять Суламифь это - всё равно, что кому-то подарить свой любимый и еще не до конца прочитанный манускрипт! Впрочем, любой манускрипт - можно и переписать заново, а вот вторую Суламифь, такую же юную, нежную и страстную, увы - уже сотворить будет никак нельзя, и потому лишиться ее он просто не имеет права!
  "Ашмодай разорви этого проклятого Вавилонского царевича Навуходоносора, который так некстати свалился на его престарелую голову, забитую к тому же решением всевозможных государственных проблем!" С внезапной ненавистью к собственному сыну, подумал царь Соломон, и продолжил свои размышления, направленные в то же самое русло:
  "Ах, если бы мог я знать тогда, что эта изворотливая старая карга Балкинда с волосатыми, словно у дикой свиньи ногами, обведет меня вокруг пальца и все же родит мне наследника! А может быть этот мой новоявленный сынок и стоит своей царственной мамаши - и она вовсе никого от меня не рожала, а все это представление с походом в Святилище ее богини плодородия Иштар - было не более, чем балаганным фокусом, сроднитому который вчера вечером показал на потеху всем моим гостям Вавилонский царевич Навуходоносор, публично обезглавив петуха?!Кстати, ни тушку, ни голову зарубленного им петуха мои слуги, так и не нашли, хотя по моему личному приказу обшарили каждый тефах (1 тефах, или ладонь на иврите, равнялась 4 эцбахам, или1/6 локтя, что составляло 8 сантиметров) дворцового сада.
  "Ну и что с того, что царица Савская тебя такловко обманула?! Неужели бы ты,зная все, что случится сейчас, отказался бы тогда - двадцать пять лет назад, от того кабального договора с Балкиндой, и от обещанных ею десяти тысяч золотых талантов?!Тогда и не построил бы ты на ее деньги Храма, и не собрал бы под его благодатной сенью все двеннадцать колен Израилевых, и не было самого Израильского царства, а пребывали бы все сыны израилевы, по сю пору, аки бездушные скоты, в отвратительном рабстве у филистимлян с египтянами! Нет - никогда не бывать этому, пока я жив и пока Ковчег Завета покоится в Святая Святых Храма! Ашмодай порази меня за такие гнусные и низменные мысли, и вышвырни одного на целых сорок дней в Синайскую пустыню - бесцельно бродить там под палящим солнцем и царапающимкожу хамсином!"
  Мгновенно осадил сам себя Соломон и тут же снова прислушался к шуму, по прежнему доносившемуся из гостевых покоев его дворца. "Вот уж - воистину, не к ночи будь помянут этот предводитель демонов - Ашмодай, уж не он ли причина этого неожиданного ночного шума?"
  В этом израильский царь был абсолютно прав, поскольку такого грубого и беспардонного нарушения покоя в ночное время, не бывало в его Иерусалимском дворце, пожалуй с последнего пожара, ибо обычно на всех слуг Соломона, очень отрезвляюще действовал его закон о сорока ударах кнутом, за нарушение царского покоя, который немедленно приводился в исполнение царскими телохранителями Крети и Плети!
  Сообразив, наконец, что он уже все равно не уснет, до тех пор, пока не узнает всех обстоятельств этого неожиданного переполоха, Соломон поднялся со своего ложа, сразу же попав ступнями босых ног в мягкие кожаные сандалии. Накинул на свое обнаженное тело халат и вышел из душной опочивальни, в слабо освещенный свечами коридор с дежурившими там вооруженными телохранителями, а затем и на портик, где воздух был приятно свеж и чист.
  "Вот бы где расстелить свое ложе и сладко спать в нежных объятиях своей любимой Суламифи!" Неожиданно подумалось Соломону, но он тут же осадил сам себя: "Нет, нельзя, потому что в этом случае его враги гораздо быстрее найдут способ избавиться от него, ибо, как бы не потешался он над беспочвенными страхами воинов из своей личной охраны, постоянно поджидающих душегубов, готовых покуситься на жизнь своего царя, а ведь однажды и они - могут оказаться совершенно правы! Крыша над головой даёт чувство защиты и покоя, а под открытым небом любой человек, даже самый могущественный - беззащитен и гол, словно новорожденный младенец".
  Оба телохранителя с тяжелыми копьями - ромахаминаперевес и отточенными короткими мечами - херевами у пояса, следовали за царем от самой его опочивальни, громко шурша при этом складками своей кожаной одежды и изредка коротко бряцая стальными пластинами доспехов о гарды мечей. Они прошли в дальний конец внутреннего двора, где за тихо струящимся фонтаном, перед серым зданием двухэтажного дворца, смятенно метались четверо слуг с пылающими факелами в руках, отчего ночная темнота становилась ещё непроглядней.
  Из отведенных для него покоев, показался встревоженный Вавилонский царевич Навуходоносор, запахивая на своей широкойволосатой груди шелковый халат, и подпоясывая его узким кожаным поясом с наклепанными на него серебряными бляхами. Увидев подходящего царя Соломона с телохранителями, он решительным шагом направился к нему, но в этот момент начальник царской охраны Бнаягу, котрый судя по всему был здесь уже около часа, метнулся ему наперерез, на несколько шагов опередив царевича, и первым подбежал к Соломону с докладом:
  - Мой царь, твои верные стражники, находящиеся под моим неусыпным контролем, поймали коварного убийцу, который под покровом ночи пробирался с кинжалом в покои твоего гостя - Вавилонского царевича Навуходоносора. Человек этот с виду - невероятно страшный и злой, и от одного только его вида беременная женщина может выкинуть, а ребенок стать заикой! Если бы я вовремя не поднял тревогу, и непослал двоих воинов обследовать галлерею в гостевом крыле твоего дворца, то царевич Навуходоносор был бы уже скорее всего - мертв! Сейчас стражник Фалтий по моему приказу держит и допрашивает негодяя на предмет - кто и как помог ему пробраться в царский двор, и по чьему поручению действовал этот подлый душегуб.
  Все это Бнаягу, выпалил Соломону на одном дыхании, при этом от последнего не ускользнула ехидная усмешка, промелькнувшая на лице царевича Навуходоносора при словах начальника царской стражи о "невероятно страшном и злом человеке, от одного вида которого у беременной женщины может случится выкидыш", а еще о том, что не поспей он вовремя и "царевич Навуходоносор был бы уже скорее всего - мертв".
  - Но, почему тогда мои воины, до сих пор столь суматошно бегают по двору, словно перепуганные куры, если ты докладываешь мне, что твоими стараниями страшный и опасный душегуб схвачен и обезврежен?!
  Недовольным голосом, спросил у Бнаягу царь Соломон, указывая тому на мечущихся по галереям стражников его личной охраны, которые при быстром беге издавали жуткий лязг и дребезг оружия о свои стальные доспехи, слышный во всех дальних и ближних пределах дворца.
  - Дело в том, мой царь, что одному из твоих верных стражников по имени Эолнафан показалось, что убийца был не один, а вкупе с сообщниками - такими же душегубами, как и он сам. И тогда я отдал приказ всей дворцовой страже - обшарить все укромые уголки твоего дворца, и выяснить: не спрятался ли кто в кустах, или за колоннами галерей? Я подумал, что лучше уж сразу проверить все подозрительные места, чем потом казниться этим досадным упущением.
  Гордо ответил Бнаягу на вопрос царя, до предела выкатив при этом грудь и подобострастно пожирая того преданным взглядом, иСоломон, искоса поглядывая на ехидную улыбку, расплывающуюся от слов Бнаягу по лицу царевича Навуходоносора, недовольно хмыкнул ему в ответ:
  - Знаю я этих моих "верных стражников", с их проверками: сейчас они облазят все укромные уголки моего дворца, украдя с кухни вина и мяса столько, сколько смогут унести, а потом их самих придется доставать пьяных изо всех этих укромных уголков!
  Бнаягу, сделав вид, что он не понял намека царя на откровенное воровство своих подчиненных, еще больше выкатил глаза и продолжал неловко топтаться на одном месте, словно стреноженный конь, чем еще больше разозлил Соломона, который грубо прикрикнул на него:
  - Ну, и где же этот ваш душегуб, от одного вида которого, якобы "беременная женщина может выкинуть, а ребенок стать заикой"?!
  Грозно спросил у Бнаягу царь Соломон, похоронив все сокровенные мечты последнего о награде, за его преданность и расторопность, проявленные при поимке несостоявшегося убийцы Вавилонского царевича Навуходоносора, и Бнаягу, тут же встрепенувшись, тотчас же махнул рукой куда-то в темноту, а спустя несколько мгновений, стражник по имени Фалтий подвел к царю Соломону пожилого и низкорослого мужчину, лицо которого представляло уродливую маску из клоков седых волос, проваленного, отвратительно беззубого рта и огромного крючковатого носа, который бы не поместился даже в самую широкую мужскую ладонь!
  Из его порванного во многих местах, и ни разу не стиранного ветхого рубища, видны были выпяченные ребра, волосатые чресла и кривые ноги, с выпирающими коленками. Уродливые, босые ступни пойманного убийцы, были поражающе черны и бесформенны и явственно указывали на то, что никакой это не воин, а самый что ни на есть - бродяга, привыкший питаться объедками со столов путников в гостевых домах и спать где попало!
  - Говори, подлец, кто ты и как попал во дворец?
  С этими словами, напряженный и злой Фалтий с силой вздернул бродягу за вывернутые за спину и связанные ремнем из сыромятной кожи руки, отчего тотрезко наклонился к земле, словно пытаясь повиниться в содеянном, и издал глухой гортанный вопль за которым однако больше не последовало ни единого членораздельного слова.
  - Молчит, разбойник, и ни в какую не желает говорить, ни как он пробрался через ограждающую дворцовую стену, ни от кого узнал как пройти в гостевые покои Вавилонского принца? Я уж его и так и сяк...спрашивал.
  Беспомощно пожав своими дюжими плечами, пояснил Соломону стражник по имени Фалтий, при этом очевидно исчерпав весь свой скудный словарный запас, поскольку его речь тут же подхватил Бнаягу:
  - Фалтий говорит правду, мой царь: ни веревки, ни шеста под стенами не видно - мы всё осмотрели самым тщательным образом, а деревья здесь растут далеко от дворцовых стен и с ветки, пусть даже и самой высокой,через стену никак не перепрыгнешь. Мои стражники клянутся, что через ворота никто не проходил, да его бы и не пропустили ночью без твоего приказа. К тому же, у него на лице начертано, что он - разбойник и убийца!
  - На лице у него начертанно, что он - подлый бродяга, каких полным полно на любом Иерусалимском базаре!
  Немедленно перебил доклад Бнаягу, царевич Навуходоносор и повернувшись к Соломону, он произнес со спокойным достоинством:
  - Я всю свою жизнь сражался и убивал в бою только настоящих воинов, и меня всегда пытались убить - только настоящие воины и только в честном бою, а потому мне нет дела до какого-то человеческого отребья, вроде этого, ибо не пристало Вавилонскому принцу и наследнику Иудейского царства, иметь врагов подобных этому голодранцу! Не боюсь я и того, кто наслал на меня этого нечестивца, ибо за этим деянием чувствуется не твердая и расчетливая решимость настоящего мужчины, а истеричный припадок полоумной женщины, от которой может исходить только лишь шум, но никакого реального дела!
  С этими словами, царевич Навуходоносор, демонстративно повернувшись спиной к пойманному незнакомцу, горделивой походкой направился в отведенные для него гостевые покои, однако на половине своего пути он был внезапно остановлен возгласом царя Соломона:
  - Но, покушение на особу царской крови и наследника моего престола - это очень серьезное преступление, которое необходимо расследовать и выявить его истинных зачинщиков!
  Царевич Навуходоносор, не оборачиваясь, махнул рукой: пустое мол все это, и не стоит оно больше моего внимания, продолжая свой путь и очень скоро скрылся за колоннадой галереи гостевого крыла Иерусалимского дворца царя Соломона.
  - Кто поймал этого бродягу, Фалтий, или кто-то иной из моих стражников?
  Спросил царь Соломон, проводив глазами Навуходоносора и снова оборачиваясь к Бнаягу для решения этой новой насущной для него проблемы.
  - Нет, мой царь, это сделал не Фалтий, хотя он и считается самым могучим и опытным из всех твоих телохранителей Крети и Плети, но этого разбойника заметил и изловил самый молодой стражник по имени Валак, и при этом он сам оказался опасно ранен, поскольку этот нечестивец успел ударить его своим острым кинжалом прямо в грудь.
  Ответил на вопрос Соломона, начальник его стражи Бнаягу, показывая при этом взглядом на воина, в котором Соломон с трудом признал теперь самого молодого и смазливого из телохранителей, входивших в гарнизон охраны своего иерусалимского дворца, ибо его низко наклоненное лицо из-за длинных и слипшихся от пота волос, было едва видно в колеблющемся свете факелов.
  Валак с трудом стоял на ногах, прислонившись спиной к дворцовой стене и не выпуская при этом из своей правой руки короткого и тяжелого протазана - копья с широким и длинным, словно у боевого кинжала, наконечником, выкованным из прочнейшей дамасской стали,на которое юноша опирался всем своим весом. Свою левую руку юный воин старательно прижимал к груди, очевидно прикрывая ей рану, нанесенную ему кинжалом, о котором говорил в докладе Соломону начальник его дворцовой стражи - Бнаягу, при попытке схватить пробравшегося во дворец незнакомца.
  В этот моментпоследние силы оставили раненного Валака, он покачнулся и начал медленно опускаться на землю, тщетно хватаясь за масивное древко своего протазана, в попытке удержать тело в вертикальном положении. Наконец, юношаиздав отчетливо слышный жестяной лязг металла о камень, неловко завалился на бок, бессильно закрыв глаза и уподобившись тому - самому петуху, которого вчера вечером зарезал у всех на глазах, Вавилонский царевич Навуходоносор.
  - За лекарем Бехером уже побежали в гостевые покои, поскольку он не уходил домой и вчера вечером долго лечил Ахисара, припарками и мазями, задержавшись во дворце до полуночи.
  Тут же удрученным тоном произнес начальник дворцовой стражи Бнаягу, не глядя в глаза Соломону, словно бы он только сейчас почувствовал себя виноватым за это тяжелое ранение, полученное одним из своих подчиненных. И следом за этим, будто не зная к чему себя применить, он со зверским выражением лица, набросился на пленника, вырвав того из рук Фалтия и принялся грубо встряхивать его за плечи, выкрикивая ему в лицо, заросшее клоками седой шерсти, обвинения и угрозы, пополам с непотребными ругательствами:
  - Ах, ты - яхатихат хара (зловоннаякуча испражнений - иврит), какого воина ты только что погубил своим кинжалом! Моя бы на то воля - я сразу бы тебя прикончил, ибо такая мразь, как ты, не должна жить в Священном Иерусалиме, и дышать одним воздухом с порядочными, богобоязненными людьми! Да что с ним говорить, мой царь - только время зря расходовать! Разреши твоим воинам с ним позабавиться - пусть потренируются на нем в метании копий, или в стрельбе из лука, ведь крови неприятеля они давно уже не видали и порядком соскучились по ней. Хотя, это и не враг вовсе, а обычный ползучий гад, которого должно немедля стереть в пыль, чтобы ничто о нем больше не напоминало.
  Царь Соломон, поддернув длинные полы своих ночных одежд и встав на одно колено, опустился ближе к лежавшему на земле раненному Валаку, и колеблющийся свет факелов не помешал ему увидеть мертвенную бледность лица стражника. Он повернул его на спину и отвел холодную, безжизненную руку от груди, на которой расплылось огромное черное пятно крови.
  - Бнаягу, помоги мне снять с него ремни доспеха!
  Приказал начальнику своей охраны Соломон, тем временем приподнимая и отжимая пальцы Валака от древка копья, которое тут же с тяжким лязгом упало на землю подле него.
  Вдвоем, они освободили раненного стражника от кожаных перевязей, скрепляющих медные пластины доспеха на груди и спине и обнажили его грудь со страшной раной: в левой подмышечной впадине, как раз там, где с небольшим зазором сходились медные пластины воинского доспеха, чернел узкий и очень глубокий разрез - след от удара кинжалом, из которого толчками выталкивалась густая и практически черная кровь. Удар кинжала пришелся в единственное незащищенное доспехом место на теле воина и Соломону теперь стало дурно от приторного запаха свежей крови, но он преодолел себя и зажал рану ладонью, ощущая пульсирующие толчки крови между своими плотно сжатыми пальцами. Валак с трудом приоткрыв глаза, и взглянув на близкое к нему лицо царя, отсвечивающее тусклыми бликами в неровном свете факела, и пересиливая собственную слабость, прошептал:
  - Мой царь, это я открыл дворцовые ворота перед этим человеком, по приказу...
  Раненный юноша замолчал, очевидно ненадолго потеряв сознание, но даже этих произнесенных им слов, вполне хватило для того, чтобы Бнаягу сравнялся с ним в мертвенной бледности своего лица.
  - Мой царь, клянусь тебе здоровьем своих собственных детей, что это не я отдал Валаку столь предательский приказ!
  Покачнувшись, словно пьяный, пробормотал себе под нос Бнаягу и царь Соломон, взглянув ему прямо в глаза своим страшным немигающим взглядом, обычно не предвещавшим ничего хорошего, также тихо ответил:
  - Этому юноше незачем лгать, ведь он находится на пороге смерти. А то, что этот бродяга попал во дворец с помощью кого-то из моей дворцовой охраны - понятно и без его признания! Вопрос лишь в том - с чьей помощьюпроник сюда этот убийца, и кто этот предатель, заслуживающий самой страшной и мучительной казни, какая только существует в моем царстве?!
  В этот момент, Валак снова открыл глаза, сделав это с таким усилием, как будто к векам его глаз были привешаны гири, весом по четыре гекаты каждая (в системе мер и весов древнего Израиля, геката равнялась одной четверти ойпе, что составляло 8,56килограмма). Очевидно, что вместе с потерей крови, его уже покинуло и зрение, однако мысль, которую он пытался донести до царя, юноша помнил отлично и начал говорить с тех слов на которых он до этого потерял сознание:
  - ...я впустил этого человека во дворец, по приказу...
  Валак снова надолго замолчал, однако при этом уже не теряя сознания и прикладывая мучительные усилия для того, чтобы произнести имя предателя, и это наконец-то ему удалось:
  - ...по приказу царевича Ровоама...и он же приказал этому человеку ударить меня кинжалом, когда я закрывая ворота повернулся к нему спиной! Он бы...никогда не справился со мной, если бы...
  И без того слабый и безжизненный голос юноши начал угасать на глазах, но Соломону и так уже стала ясна вся картина неудавшегося покушенияна Вавилонского царевича Навуходоносора. Произошло как раз то, чего он больше всего опасался: ослепленный ревностью и обидой царевич Ровоам, не имея достаточно времени для того, чтобы спланировать и подготовить более или менее профессиональное покушение на своего неожиданного соперника в борьбе за наследную власть над Иудеей, потихоньку улизнул из-за пиршественного стола и найдя на улицах Иерусалима первого попавшегося бродягу, провел того во дворец, вручив ему кинжал и объяснив кого он должен был этим кинжалом поразить.
  Да, все было именно так, как он и предполагал, вот только смерть этого юноши - никак не входила в планы царя Соломона. Продолжая оставаться коленопреклоненным перед смертельно раненным Валаком, Соломон поднял глаза на начальника своей дворцовой стражи Бнаягу, к лицу которого снова приливала кровь, окрашивая его щетинистые щеки свежим румянцем, после покрывавшей их только что мертвенной бледности.А вместе с жизненными красками, наполнявшими его дущу после мертвящей пустоты страха перед неминуемой казнью, к Бнаягу возвращалась и способность соображать. Царедворец до мозга костей, он мгновенно сообразил, что за словами юноши, готовящегося с минуты на минуту предстать перед Всевышним, пролегла та грань родственных отношений между людьми, обличенных царской властью, за которую не позволено заступать никому из простых смертных, не относящих себя к сонму избранных помазанников Божьих. А потому, Бнаягу торопливо вскочив на ноги, свирепо налетел на топтавшегося неподалеку Фалтия, все еще сжимавшего в своих дюжих руках конец сыромятного ремня, которым были связаны руки пойманного душегуба:
  - Ты почему все еще торчишь здесь?! А ну, немедля отведи этого разбойника в клеть для овец, запри там под замок и встань рядом с нимна страже для того, чтобы он не сбежал отсюда, пока наш царь не решит какой казни его предать поутру!
  Отогнав стражника, который мог услышать то, что его ушам слышать было непозволительно, Бнаягу так же ревностно бросился проверять посты у других ворот дворцовой стены. И еще долго в темноте был слышен его могучий бас, разносящий непотребными ругательствами своих подчиненных за нерадивость техв сторожевой службе по охране царского дворца. Соломон облегченно вздохнул: все обошлось как нельзя к лучшему, и кроме этого смертельно раненного юноши, умиравшего сейчас у него на руках, ничего страшного больше не случилось. Разумеется, что Вавилонский царевич Навуходоносор сразу же догадался о том, что покушение на него было организованно старшим сыном Соломона - Ровоамом, но как благородный человек постарался этого не заметить, и уж конечно не раздувать из всей этой истории показательного судилища, ибо в этом достаточно щекотливом вопросе затрагивалась честь всего Соломонова рода!
  "Но, раз уж все сложилось так, а не иначе, то почему бы не извлечь из всей этой ситуации пользу для себя?!" Принялся размышлять царь Соломон, совершенно позабыв про раненного юношу, уже начавшего биться в агонии у его ног. "В конце концов, мне ведь нужен будет гонец, который отвезет мое послание Ассирийскому Владыке Тиглатпаласару, с предполагаемым временем прохода каравана Навуходоносора через его владения, так почему бы не воспользоваться для этого деликатного поручения, вот этим пойманным бродягой, словно специально посланным мне свыше?!
  Ведь он, как никто иной, отвечает всем необходимым требованиям для исполнения подобного щекотливого поручения, поскольку не является ни моим слугой, ни даже вероятно и моим подданным, и никому даже и в голову не придет мысль о том, что он может быть как-то связан со мной! Итак, решено: я немедля же напишу письмо Ассирийскому царю Тиглатпаласару, и передам его этому бродяге с подробными инструкциями, а после этого, Бнаягу выведет его в пустыню за городские ворота под предлогом предания его казни вдали от Священных стен Иерусалима, и там отпустит его, показав ему кратчайший путь в Ассирийское царство.Вавилонскому же царевичу Навуходоносору, все это будет представленно таким образом, будто бы я решил не осквернять праздника присутствия в Иерусалиме наследника Иудеи, публичной казнью этого бродяги, а приказал зарыть его связанным в песок далеко в пустыне!".
  В этот момент мысли царя Соломона, были прерванны тягостным стоном, сорвавшимся с запекшихся и почерневших губ Валака и одновременно с этим стоном, юноша пришел в сознание и открыл глаза.Несколько секунд он силился произнести что-то своими пересохшими губами, а когда не смог этого сделать, устремил на Соломона свой влажно блестящий взгляд, наполненный немой мольбой и уподобившись при этом умирающей лошади, сломавшей на скачках ногу.
  - Я отомщу за твою рану, мальчик и смерть разбойника, нанесшего ее тебе - будет долгой и мучительной, поверь моему слову! А вот и мой прославленный лекарь Бехер показался - он вне всякого сомнения вылечит тебя, Валак - слышишьты меня?! Только не закрывай глаза и не смей умирать - это приказываю тебе я, твой царь Соломон! Верь мне, мальчик, верь моему лекарю Бехеру, ибо он уже многих безнадежных вернул к жизни и поставил на ноги, и ты тоже, вне всякого сомнения - выздоровеешь, ведь рана твоя не опасна для жизни.
  Глядя юноше в глаза, словно молитву, торопливо твердил царь Соломон, прекрасно понимая при этом, что Валак уже отходит в мир иной, и что нанесенная ему кинжалом рана - смертельна, и совершенно не оставляет ему шанса выжить. В этот момент, Валак собрав последние силы еле слышно прохрипел в ответ на увещевания своего царя:
  - Я не хочувот так...умирать...только не так...в бою я бы...
  Не закончив своей фразы, Валак потерял сознание и подошедший лекарь Бехер, опустился перед ним на колени, осмотрел рану и глухо произнес, скорбно покачав при этом своей седой головой:
  - Слишком глубокое проникновение кинжала в тело, привело к обильной потере жизненных соков. После подобного удара никто не выживает. Я бессилен помочь этому юноше, ведь караванщик душ Малхамовес уже отправился за ним в путь.
  - Бехер, сделай всё возможное, ибо я не хочу его смерти. Валак нужен мне живым и здоровым. Если тебе необходимы будут какиенибудь редкие лекарства для этого, то ты немедленно скажи мне, и тебе их доставят прямо из моих личных запасов!
  Не терпящим возражения тоном, вымолвил царь Соломон, вставая с колен и мгновенно снова превращаясь во всесильного Владыку, не принимающего возражений от своих подданных, какими бы логичными и обоснованными они ни были. Хотя, он отчетливо сознавал тщетность любых стараний, ибо сам прекрасно видел, что удар убийцы был слишком силен и точен и спасти Валака теперь могло лишь чудо, которое люди обычно приписывают божественной силе, однако, Соломон лучше всех остальных знал, что все чудеса на земле - делаются людьми, а богам они приписываются лишь для усиления эффекта.
  "Вот сейчас, как нельзя кстати, пригодилось бы умение воскрешать к жизни и излечивать смертельные раны, которым вчера так похвалялся перед моими гостями царевич Навуходоносор. А заодно можно было бы и испытать его в настоящем деле, с умирающим от раны человеком, а не ловко подмененным в темноте петухом!" Внезапно подумал Соломон, но тут же отогнал от себя эту мысль:
  "Разве в силах сейчас кто нибудь заставить Навуходоносора, еще раз продемонстрировать свое магическое искусство, когда на него только что совершено подлое покушение под покровом ночи?! Даже мне бы не удалось это сделать, поскольку в этом случае, Вавилонский царевич просто кинул бы мне в лицо обвинение в том, что это покушение подстроил мой собственный сын - Ровоам, вот пусть теперь, дескать, он и воскрешает к жизни раненного по его приказу юношу!
  Нет, все таки Навуходоносор - достойный сын своей хитрой и коварной мамаши, Царицы Савской! И он не клюнет на эту мою уловку с воскрешением, ведь не даром же он не потребовал от меня немедленной казни пойманного злодея, и расследования покушения на него, а демонстративно отстранился, заявив, что ему нет до всего этого никакого дела, намеренно устранив таким образом всяческий повод для просьбы к нему сотворить чудо!"
  Между тем, царский лекарь Бехер начал обрабатывать ранустражника Валака, поливая ее каким-то пахучим бальзамом, после чего, он присыпал рану кровоостанавливающим порошком и закрыл ее тряпицей, пропитанной лечебной мазью, хотя признаться по чести, маститый лекарь и не видел совершенно никакой необходимости в применении кровоостанавливающих средств, ибо вся кровь, какая могла - уже давно покинула это молодое тело. Закончив свои манипуляции, Бехер снова прижал руку стражника к груди, придавив таким образом к ране повязку, чтобы она не соскальзывала и подняв голову, уже собирался было что-то сказать Соломону, как вдруг, Валак широко открыл глаза и, не моргая уставился на звезды, словно бы прощаясь с ними. Бехер, тяжело вздохнув, закрыл ему глаза пальцами, и снова подняв голову на царя, скорбно кивнул ему головой, подтверждая очевидное.
  - Проводник отлетевших душ - Малхамовес уже пришел за душой Валака и увел ее с собой в Ган-Эден.
  И Соломону только и оставалось, что кивнуть ему в ответ:
  - Призови себе помощников из числа моих слуг, и сделайте с телом Валака все, что подобает делать в таких случаях.
  Отвернувшись от этого скорбного зрелища и уже больше не удостоив ни мертвого воина, лежавшего на террасе, ни лекаря, скорбно стоявшего над ним, царь Соломон целенаправленно устремился в хозяйственное крыло своего Иерусалимского дворца, где в одной из овечьих клетей под охраной стражника Фалтия, сидел пойманный убийца.
  "Всему назначены свой час и свое время: время - молчать и время - говорить, время - казнить и время - миловать, время - сохранять и время - предавать!" На ходу размышлял он, в уме прикидывая канву своей будущей беседы с пленником, который по его коварному замыслу, должен был стать его посланником к Ассирйскому Владыке Тиглатпаласару.
  Едва только Соломон вошел в длинное, с низкими сводами помещение, уставленное во всю свою длинну клетями, сколоченными из массивных деревянных брусьев, в которых обычно содержались не только коровы и овцы для царского стола, но и дикие звери для царской забавы, как от крайней клети к нему метнулся стражник Фалтий и протянул Соломону острый хеттский кинжал из халколивана, с расширяющимся к рукоятке обоюдоострым клинком, на котором запеклась кровь Валака.
  - Орудие убийцы.
  Коротко прокомментировал свой жест угрюмый стражник и Соломон, взяв из его рук оружие за деревянную рукоять и слегка морщась от вида запекшейся на лезвии крови, в упор взглянул на пленного бродягу, со связанными за спиной руками, сидевшего на подстилке из соломы в углу овечьей клети.
  - Кто дал тебе этот кинжал?
  Строго спросил Соломон у пленника, упорно молчавшего и почти не реагировавшего на все происходящее вокруг него.
  - Ты не мог его купить, ибо это - слишком дорогая вещь для такого оборванца, как ты и совсем не по твоим средствам! Найти его - ты тоже не мог, потому что в моем царстве дорогое оружие не валяется на улицах, как впрочем и вообще - не валяется никакое оружие.
  Вслух принялся рассуждать Соломон, искоса поглядывая на пленника и считывая его реакцию на свои слова.
  -Фалтий, а ну-ка подними ему голову, чтобы я смог заглянуть в глаза этому подлому убийце!
  Распаляя себя своими же словами, возвысил голос Соломон и стражник, вздрогнув от его крика, торопливо бросился выполнять приказание царя. Сорвав с клети толстую стальную цепь, какими обычно приковывают опоры подъемных мостов через городские рвы, Фалтий шагнул внутрь и грубо схватив пленника за безобразные клочья на лице, вздернул его голову вверх и повернул его лицом к Соломону.
  -Мы знаем, кто ты и зачем ты тайком пробирался в гостевые покои к Вавилонскому принцу, но не знаем только лишь одного - кто тебя послал туда? Назови мне его имя и тогда я может быть, захочу облегчить твою незавидную участь, ибо знаешь ли ты, какая участь уготованна тем, кто покушается на незыблемые устои царской власти, либо на самих царственных особ, в моем царстве?
  В своей последней фразе, Соломон возвысил голос практически до крика, но связанный по рукам мужчина продолжал тупо и бессмысленно, если даже не отрешенно, смотреть на царя, словно втайне издевался над его пустыми угрозами. Царь Соломон часто встречал подобных фанатиков, которые, казалось, откровенно наслаждались своими мучениями, однако ему следовало проверить предел его моральной прочности и реакцию на страх, поскольку он собирался поручить ему дело без малого - государственной важности, от которого теперь, возможно, зависело само будущее всего Израильского царства!
  "А для подобной проверки хороши все без исключения способы: и боль и страх смерти, и жажда почестей, женщин и наживы - все сгодится для того, чтобы превратить это жалкое существо в орудие божественного провидения и провозвестника Его воли!" Размышлял про себя Соломон, знаком приказывая стражнику, чтобы он обращался с пленником - пожестче, и Фалтий, поняв своего повелителя как надо, мгновенно вздернул руки пленника повыше, чтобы чудовищная боль в вывернутых плечевых суставах, заставила его говорить правду, и вообще - говорить, но тот, лишь снова поник головой не отвечая на вопрос Израильского царя.
  - Ты его не придушил, Фалтий? Похоже, что он от боли потерял дар речи, а ну-ка подними его голову и не дави так сильно ему на горло, ибо мне он нужен живым.
  Забеспокоился царь Соломон, наблюдая за поникшим в дюжих руках своего стражника, косматым бродягой.
  - Он не промолвил ни слова, с тех пор как его схватили, и не скажет ничего и впредь, мой царь! Я прекрасно знаю подобных упрямцев - они будут молчать, пока несколько раз не огреешь их плетью до рассечения кожи, а еще лучше - кнутом, да так, чтобы из под рассеченного мяса проступили оголенные ребра! Разреши мне несколько раз перетянуть его ременной плетью, царь?! Его ведь даже и оголять не нужно - от одного моего удара последние лохмотья спадут с тела этого бродяги.
  С этими словами, Фалтий угрожающе занес свою семихвостую плеть, со множеством закрепленных на ее длинных ремнях стальных шипов, но Соломон внезапно остановил его резким и повелительным жестом.
  - Не спеши, а то еще чего - доброго убьешь его одним своим ударом, и лишишь удовольствия моих гостей, а заодно с ними и Вавилонского принца, насладиться видом его мучений во время уготованной для него лютой казни!
  Вкрадчивым голосом произнес царь Соломон, и глядя в мутные глаза пленника, принялся спокойно и деловито объяснять ему все подробности изуверских истязаний, которым, якобы должны были его подвергнуть с восходом солнца:
  - Казнь, под названием "скафеум", которой я прикажу подвергнуть тебя с первыми лучами зари, начнется прямо здесь, в этой - самой клети. И начнется она с того, что тебе разожмут ножом зубы и насильно вольют в твой раскрытый рот целый кав(в системе мер и весов древнего Израиля один кав равнялся четырем логам, или 1/6 сева, что составляло 2,16 литра)прокисшего молока, размешанного пополам с забродившим медом.
  А когда ты больше не сможешь сдерживать в себе своих зловонных испражнений, как не в силахроженница удержать во чреве отходящие от плода воды, то тебя обмазав ими с головы до ног, свяжут цепями и возложив в большое медное корыто, выставят прямо в нем под палящие лучи солнца, рядом с Сильванскими (Мусорными) Вратами, через которые из Иерусалима каждый день выносят все нечистоты. И тогда, уже к закату солнца, все твое тело будет кишеть самыми отвратительными гадами, которые будут не только заживо пожирать твою плоть, но оставлять в твоем теле своих мерзких и прожорливых личинок!
  Однако, умрешь ты только лишь к исходу третьих суток, поскольку лучники со стен, будут отгонять от твоего зловонного и заживо пожираемого червями тела, всех крупных хищников - вроде собак и шакалов, которые могут в один миг перегрызть тебе горло, убив и таким образом избавив тебя от заслуженных тобою мучений. И вот когда ты ощутишь в своем чреве сонмища копошащихся мерзких членистых тварей, то ты уже не сможешь молчать так, как молчишь сейчас, а твой голос услышат далеко за пределами Сильванских Врат Иерусалима! Ну, и как тебе нравится подобная перспектива твоей дальнейшей и очень недолгой, прямо скажем, жизни?!
  Соломон, закончив, наконец, свой изобилующий страшными и отвратительными подробностями рассказ, наклонился и в упор взглянул в мутные глаза связанного пленника, с удовольствием отметив в них отчетливое шевеление ужаса.
  "Стало быть не настолько ты и безмозглый, сколь и не лишен живой фантазии, раз мои слова о такой изощренной казни, как скафеум - смогли породить ужас в твоих глазах!" Решил про себя Соломон, выпрямляясь и оборачиваяясь на звук приближающихся к клети легких шагов.
  По длинному и узкому коридору скотного загона дворца, к нему приближалась рабыня Зара с небольшим серебряным кувшином в руке. Вышколенная умница, много лет прислуживавшая Соломону во дворце, сразу же догадалась, что ему нужно, когда увидела как ее повелитель склонился на террасе над окровавленным телом Валака, прикасаясь к нему своими руками. Рабыня, не глядя ему в глаза, почтительно склонилась перед ним, в ожидании когда он подставит руки под струю воды из кувшина и Соломон хмуро вымыл ладони от крови, вытеревих о свое ночное одеяние, в котором он по прежнему оставался, несмотря на приближение утренней зари.
  В этот момент, в узкое и длинное окно скотного загона, едко пахнуло горелым земляным маслом (так древние израильтяне называли нефть) и Соломон, подойдя к стене и выглянув в окно, увидел как его слуги деловито тушили факелы на террасе, окуная их в песчаные кучи. На дворе быстро рассветало и скоро из-за вздымающихся ровной стеной черных Моавитских Гор, должны были вспыхнутьпервые раскаленные лучи отдохнувшего за ночь Солнца. Находясь практически в зените, тоскливо угасала в небе звезда Ашер (название Полярной Звезды на древне шумерском наречии), растворяясь в стремительно бледнеющейчерноте предутреннего небосвода.
  Соломон понял, что ему пора торопиться, ибо с первыми лучами зари все хозяйственные помещения его дворца, наполнятся толпами снующих слуг и рабов, и поговорить по душам со своим пленником, склонив его на службу к себе, он уже не сможет до следующей ночи. А в этом щекотливом и опасном деле, какое Соломон задумал осуществить при помощи этого пойманного бродяги, ему дорога была без преувеличения - каждая минута!
  Еще раз вдохнув глоток воздуха с внутреннего двора, в котором теперь была растворена гарь от погасших факелов, совершенно забившая аромат благоухающих цветов с цветочных клумб, царь Соломон подошел ближе к клети и протянув свою руку, поднял пойманному бродяге голову за подбородок. Взгляд его мутноватых глаз по прежнему не выражал ничего, кроме тупой покорности ожидавшей его участи, а Соломону нужно было пробудить в этих глазах хоть какое-то движение мысли, а кроме этого - еще желательно и все мыслимые и немыслимые человеческие пороки и чувства, чтобы ухватившись за них, словно за веревки, перетащить этого бродягу на свою сторону и крепко привязать ими к себе.
  - Унеси кувшин, а заодно сходи и разыщи танцовщицу Авишаг, и если только она не в покоях у вавилонского царевича Навуходоносора, то немедля приведи ее сюда!
  Хмуро бросил Соломон свой приказ, продолжавшей топтаться на одном месте рабыне Заре, и женщина понятливо кивнув головой, неслышной тенью скрылась в длинном и узком коридоре. Владыка Израиля, продолжал рассматривать пойманного бродягу, бессильно копошащегося в могучих руках своего стражника Фалтия, и, кажется, даже держащегося за них для того, чтобы не упасть на устланный соломой пол, и сейчас, глядя на это тщедушное тело, едва прикрытое вонючими и никогда не стиранными лохмотьями, Соломону трудно было поверить в то, что он и есть причина сегодняшнего ночного переполоха, и даже смерти одного из лучших своих телохранителей.
  "Для того, чтобы нанести такой точный и сильный удар кинжалом, необходимо как следует оттренировать этот удар в битвах или на поединках, но судя по внешнему виду, этот бродяга не то что никогда в жизни не бывал на поле брани, но даже и боевое оружиедержит в своих руках - впервые. И тем не менее, ему удалось убить крепкого, словно молодой бычок, и уже достаточно опытного воина Валака, с одного удара! Даже дюжему и опытному в бою Фалтию, вряд ли удалось бы так ловко и легко вогнать клинок в щель между медными пластинами воинского доспеха, а этот тщедушный бродяга не просто сделал это, но еще и нанес свой удар мгновенно, практически не целясь и к тому же находясь в полной темноте! Нужно проверить его реакцию на боль, так, как я только что проверил его реакцию на страх перед долгой и мучительной смертью."
  Подумал про себя Соломон, и снова повернувшись к Фалтию, который продолжал удерживать пленника в согбенном положении на полу овечьей клети, он решительно приказал ему:
  - Фалтий, ты недавно утверждал, что своей ременной плетью сможешь развязать этому бродяге язык? Так сделай это сейчас же, и не медли!
  Фалтий получив от своего царя подобный приказ, послушно разжал пальцы и связанный пленник, беспомощным мешком, наполненным нечистотами и с безжизненно болтающейся в разные стороны головой, шлепнулся на соломенную подстилку пола так, словно бы его тонкие ноги не держали сухопарое тело, и сжался на полу в комок,напоминая своей позой находящийся во чреве роженницы - зародыш, ожидая в такой позе последующего избиения. Следом за этим стражник Фалтий, освободив себе руки, легким и заученным многими годами службы движением, выхватил из-за своего широкого ремня, заткнутую за него плеть со свернутыми кожанными хвостами, и широко размахнувшись ей, нанес по спине пленника первый удар.
  Развернувшись в воздухе, ременная плеть звучно щелкнула по худой спине пленника, мгновенно сорвав с него последние остатки лохмотьев и тотчас же снова взлетела в воздух, зависнув над согбенной спиной бедняги.Царь Соломон с жадностью и нескрываемым удивлением, следил за тем, как все семь ременных хвостов курбаша (плети), утыканных стальными шипами, раз за разом взлетая в воздух, обрушивались на костлявую спину пленника, оставляя на ней вздувшиеся багровые полосы. Через минуту, на худой и костлявой спине избиваемого бедолаги, цвел уже целый букет багрово - красных соцветий из полос и точек, грозя вот - вот обнажиться кровоточащей плотью, однако, он по прежнему не проронил ни звука.
  -Все Фалтий, хватит!
  Решительно приказал Соломон своему телохранителю, останавливая избиение, грозившее превратиться в убийство, и увлекшийся стражник, мгновенно обернул все семь хвостов своей плети, вокруг рукояти и тяжело дыша отошел к стене клети, а Соломон снова подошел к сидевшему на полу бродяге и обратился к нему:
  - Зачем ты пришел с кинжалом ночью ко мне во дворец, будто пустынный разбойник? Расскажи мне все без утайки: кто тебя послал и зачем? И я тогда отпущу тебя домой к твоей семье и детям с миром, даю тебе свое царское слово! У тебя ведь есть семья и дети?!
  Ласково, и совершенно без угрозы в голосе, спросил у своего пленника царьСоломон. Обычно от его бархатистого, доверительного баритона размягчались даже самые каменные сердца, никто не оставался равнодушным, ибо в голосе Израильского Владыки, несомненно, была заключена немалая власть над людьми. Но, этот плюгавец по прежнему никак не отреагировал на слова царя, словно бы тот и не к нему вовсе обращался! Пленник имел жалкий вид вечного раба, которого хозяин выгнал из дома чтобы не кормить лишний рот,из-за его полной неспособности работать, или пагубного пристрастия к маковому соку.
  "Возможно, что семьи у него никогда и не было? Хозяин - вот то единственное, что есть у таких ущербных людей! К сожалению, и среди евреев часто встречаются подобные выродки, которые безразличны к судьбе Богом избранного народа, не чтят заповедей Моисея, не женятся и не имеют детей по разным причинам: то ли по своему мерзкому пристрастию к мужеложству - содомскому пороку, поразившему иудейское общество еще со времен Авраама, то ли скотоложства, коему предаются, большей частью, пастухи?!"
  Размышлял Соломон, припоминая многие отвратительные пороки, водившиеся за его соплеменниками с самых древних времен. И действительно, похожие на него, и такие же горемыки, как он, обычно целыми днями просиживали на людных площадях и улицах Иерусалима, в тупом ожидании сердобольных прохожих, которые проявят жалость при виде их убогого облика и наконец-то бросят им на колени чтонибудь съестное.Этого подаяния им хватало, чтобы заглушить чувство голода и ни о чем не беспокоиться до следующего подношения. Соломон не понимал их, ибо твердо знал, что человек не должен вот так вот - бездумно существовать, словно глупая овца или трава под ногами, ведь это равносильно добровольному оскоплению, членовредительству, которое не позволяет полноценно наслаждаться всеми прелестями бытия!
  "Однако, для подобных жалких и низменных существ, живущх подаянием и развлекающих себя отвратительным мужеложеством на улицах Иерусалима, этот бродяга - на удивление стоически вынес побои Фалтия! Да, и обещание скорой и лютой казни, хоть и произвело на него должное и сильное впечатление, но тем не менее - не сломило его духа.Интересно, мой старший сын Ровоам знал этого бродягу прежде, или же натолкнулся на него совершенно случайнотолько лишь вчерашней ночью? Подобная крепость духа и невзрачный вид - будут очень кстати для моего лазутчика, а его несомненная верность Ровоаму, которую он только что так убедительно доказал, не позволит ему продать меня вавилонянам, или хеттам по пути к Ассирийскому Владыке Тиглатпаласару!"
  Размышлял про себя царь Соломон, с удовольствием отмечая необыкновенно крепкий дух пленника, который вне всякого сомнения прекрасно понимая, что ему грозит скорая и страшная смерть за все содеянное им этой ночью, но тем не менее - все равно не выдавал своего хозяина, каковым являлся старший сынСоломона - царевич Ровоам.
  Между тем, солнце уже выглянуло своим краешком из-за зеленой шапки сикамора, видимого в самой верхушке узкого окна, и в душном, пропахшем скотиной помещении, сразу же сделалосьневыносимо жарко. Еще какой нибудь час, и наступивший новый день напомнит всем слугам и рабам его Иерусалимского дворца о множестве неотложных дел, которые призовут сюда множество людей и помешают далекоидущим стратегическим планам Израильского Владыки, коварный и изворотливый разум которого, вдруг неожиданно спасовал перед мощью враждебного духа и моральной силы своего убогого пленника!
  - Ты же меня знаешь, своего царя - я справедлив и великодушен к сирым и убогим подданным своим, и если ты сейчас всё и без утайки расскажешь мне: кто тебя послал и зачем, то я немедля отпущу тебя, и даже дам тебе в награду за это немного золота, если назовешь мне имя своего хозяина, пославшего тебя на это убийство. Знай, что я вовсе не сержусь на тебя, ибо догадываюсь, что лишь крайняя бедность вынудила тебя дать согласиеи пойти на подобное преступление. Возможно, что тебя силой к нему приневолили и хотя это, конечно же - далеко не оправдание для тебя, но дает хоть какое-то понимание твоего поступка. Ну же, говори, только не молчи истуканом, я ведь могу и разозлиться и тогда не посмотрев на то, что ты беден и жалок - действительно предам тебя самой страшной казни, какая только существует в моем царстве!
  Снова попытался "сделать заход" царь Соломон, воздействуя на пленника лаской, но губы ночного пришельца при этом даже не шевельнулись. Он продолжал невидяще и обречено смотреть перед собой, словно понимал тщетность всех своих усилий, направленных на изменение своего собственного безвыходного положения, и тут царя осенила внезапная догадка:
  - Отпусти его руки и разожми ему ножом рот, а потом загляни внутрь и проверь: не вырезан ли часом у этого бродяги язык? А то ведь, в некоторых халдейских племенах отъявленным лжецам отсекают кончик языка, чтобы честные люди не страдали от их неумеренного вранья!
  Приказал Соломон своему стражнику, заодно поясняя ему свою догадку, которая могла явиться причиной упорного молчания их пленника, и Фалтий грубо залез пальцами в щербатый рот бродяги и с силой вытянул оттуда на всю длинну его широкий язык, который был без всякого видимого изъяна.
  Исполнив приказ своего царя, Фалтий продолжал молча смотреть на него, ожидая дальнейших указаний Соломона и не понимая его глубокой задумчивости.Сильный, но недалекий умом воин, недоуменно переводил свой взгляд то на внешне раздосадованного Соломона, то на поникшего в его руках пленника, который, почувствовав относительную свободу от сильных рук Фалтия, вдруг несколько оживился, даже позволив себе оглянуться на внешнюю решетку клети, из-за которой послышался звук быстро приближающихся легких шагов.Эти же шаги, вывели из состояния задумчивости и самого царя Соломона. Подняв голову, он встретил вопросом двух подошедших к нему женщин, обращаясь при этом только к одной из них, так будто бы второй и не было с ней рядом вовсе:
  - Где ты нашла ее, Зара?
  И престрарелая рабыня, прежде приносившая Соломону воду в серебрянном кувшине, для омовения его окровавленных рук, указав взглядом на юную танцовщицу Авишаг, с плохо скрываемой тревогой,пояснила царю:
  - Я нашла Авишаг в покоях вашего старшего сына - Ровоама, мой господин, но поскольку Авишаг уже собиралась идти на рабскую половину дворца, то я сочла возможным привести ее к вам сюда.
  И Соломон, милостиво улыбнувшись своей престарелой и исполнительной рабыне, ответил:
  - Ты в точности исполнила мое поручение и я доволен тобой! А теперь иди занимайся своими делами и скажи моему старшему повару Адонираму, чтобы он не присылал сюда ни слуг, ни рабов еще как минимум час, поняла меня?
  Зара, торопливо закивав непокрытой, как и положенно было всем рабыням, головой повернулась и торопливо удалилась вдоль по узкому коридору, а Соломон, дождавшись пока затихнут ее шаги, поднял свой тяжелый и властный взгляд на Авишаг, и голосом, лишенным всяческих интонаций, приказал взволнованной необычным поведением своего царя девушке:
  - Войди в эту клеть.
  Озадаченная и встревоженная до крайности Авишаг, уже давно не слышавшая в свой адрес ни грубых окриков, ни даже подобного холодного унижающего тона, а потому временами начинающая забывать о том, что она - всего лишь рабыня, с плохо скрываемым внутренним трепетом, переступила порог овечьей клети и застыла посредине, беспомощно озираясь по сторонам.
  - Ты - подлая и жалкая рабыня, уже наверное забыла кто ты есть, и как ты попала в мой дворец?!
  Неожиданно рявкнул на девушку царь Соломон, и та мгновенно побледнев как полотно отшатнулась от его крика, совершенно не понимая за что на нее рассердился ее господин.
  - Ты пока все еще принадлежишь мне, и никто не смеет приказывать тебя возлечь с ним, не испросив на то моего разрешения - даже мой родной сын Ровоам! Как посмела ты ослушаться меня, подлая и продажная тварь?!
  На этот раз леденящим душу шепотом, спросил у девушки Соломон, и та мгновенно залившись краской до самых корней своих густых иссиня - черных волос, и разгадав истинную причину гнева царя, торопливо запричитала, прижав руки к груди:
  - Но, ведь царевич Ровоам - наследник вашего престола, а значит ублажая на ложе его, я тем самым верой и правдой служила и вам тоже, мой господин, разве это не так?!
  Авишаг, с мольбой подняла на Соломона заблестевшие от слез глаза, своим ответом косвенно признавая тот факт, что всю нынешнюю ночь она провела в покоях царевича Ровоама.
  - А что, если царевич Ровоам - больше не наследник короны Израиля и Иудеи? Что, если нашелся другой, более достойный для этой почетной миссии человек, являющийся моей плотью от плоти? Тогда выходит, что ты не просто предала своего хозяина, но еще и дерзнула самовольно сбросить с себя рабское ярмо, позволив выбирать для себя ложе и мужеский уд, по своему усмотрению?! А знаешь ли ты, что бывает в моем царстве с рабынями, предавшими и покинувшими своего хозяина, ради другого господина?
  Снова возвысив свой голос до крика, прогремел на всю клеть Соломон, и внезапно став необыкновенно учтивым и даже отчасти ласковым, он любезно пояснил растерянной и бледной словно меленое полотно Авишаг:
  - Таких негодниц, как ты, изловив - затем публично побивают камнями на площадях городов!
  Девушка при этих жестоких словах, произнесенных ледяным тоном, мгновенно рухнула перед Соломоном на колени, словно подкошенная и взмолилась, глотая душившие ее слезы:
  - Не губи меня, мой господин, я клянусь в том, что всегда служила тебе только верой и правдой!
  - Сейчас ты узнаешь, что значит служить мне верой и правдой! Видишь вот этого человека на полу?
  Спросил у Авишаг, царь Соломон, указывая девушке на валявшегося в углу овечьей клети избитого Фалтием пленника, и та мелко закивала головой, размазывая по своим щекам слезы и еще совершенно не понимая - какое наказание придумал для нее ее господин.
  - Ласкай его так, как ты ласкала этой ночью царевича Ровоама!
  Приказал ошеломленной девушке царь Соломон, скривив свои губы в презрительной и надменной усмешке, и даже сам пленник, не ожидавший подобного приказа от царя, завозился на соломе в углу клети и удивленно вытаращил на девушку свои блеклые и водянистые глаза. Авишаг же от подобного приказа, побледнела еще больше, сравнявшись цветом лица со своей белоснежной туникой и с застывшей на ее лице презрительной гримассой, отшатнулась в дальний угол клети, прижавшись спиной к деревянной решетке.
  - Фалтий, а ну огрей-ка нашу танцовщицу разок своей плетью, чтобы она не притворялась здесь безжизненной мумией!
  Коротко приказал своему стражнику царь Соломон и тот, хотя и не понимая того, что происходило у него на глазах, все же заученным движением выхватил из-за пояса свою плеть и расправив все ее семь ременных концов, утыканных стальными шипами, решительно шагнул к Авишаг. Вскрикнув от страха, девушка тотчас же упала на колени и рыдая в голос, на четвереньках поползлак застывшему в противоположном углу овечьей клети, пленнику.
  - И помни, что если ему не понравятся твои ласки, или же ты не сможешь ими пробудить в нем мужчину, то я прикажу Фалтию сечь тебя плетью до тех пор, пока из под твоей кожи не покажутся обнаженные от плоти ребра, после чего ты навсегда уподобишься своим внешнив видом, этому нищему базарному попрошайке!
  Прогремел ей вслед царь Соломон, наблюдая за тем, как Авишаг, содрогаясь от рыданий и отвращения, снимает с застывшего в углу на соломе пленника, остатки его ветхого рубища и сделав над собой невероятное усилие, принимается лобзать губами его морщинистые чресла.
  Озадаченный до крайности непониманием всего происходящего Фалтий, ежесекундно облизывая пересохшие от волнения губы, напряженно следил за тем, как уродливый и вонючий бродяга, начинает сладострастно двигать бедрами под нежными поцелуями ласкающей его красавицы Авишаг, о которой напрасно грезили ночами все без исключения мужчины Иерусалима, кроме пожалуй царевича Ровоама, которому посчастливилось познать это гибкое, прекрасное и наполненное страстьюженское тело. Недоумевающий стражник до того увлекся созерцанием этой завораживающей картины, что даже пропустил мимо ушей следующий приказ своего царя, и Соломону пришлось возвысив голос до крика, гаркнуть ему прямо в ухо:
  - Я говорю тебе - не стой здесь истуканом, а сними с его рук путы, и пускай он овладеет ею!
  Уронив от неожиданности на пол свою плеть, Фалтий на негнущихся ногах, нетвердошагнул в угол клети и подозрительно косясь на беззвучно рыдающую Авишаг, трясущимися от волнения руками перевернул голого пленника на бок и распутал узлы ременных пут, стягивающих тому руки. После чего, поспешно отскочил в сторону, словно опасаясь, что освобожденный им пленник, немедленно бросится на него и искусает, точно бешенный пес, спущенный своим хозяином с цепи.
  Однако, освобожденный от пут бродяга вовсе не собирался нападать на стражника для того, чтобы выместить на нем весь свой гнев за недавнее избиение его плетью, ибо сейчас им владели совершенно иные чувства. Вместо нападения на Фалтия, он с каким-то поистине зверинным рычанием, набросился на бедную танцовщицу и опрокинув ее навзничь, принялся срывать с рыдающей Авишаг ее тонкую шелковую тунику, а затем торопливо разведя в стороны ее бедра, одним мощным движением овладел ей, отчего девушка беспомощно вскрикнув, закусила собственную ладонь, чтобы сдержать рвущиеся из ее горла рыдания.
  Царь Соломон, своими сливовыми, слегка навыкатеглазами, совершенно не мигая и не выказывая на лице никаких иных чувств, кроме бесконечного презрения, спокойно созерцал картину от которой его стражник Фалтий весь пошел пунцовыми пятнами, беспомощно и бестолково переминаясь с ноги на ногу в углу овечьей клети. На которой, издавая какое-то звериное рычание, временами перемежающееся отдельными гортанными звуками, и даже порой складывающимися в отдельные непристойные слова, конвульсивно дергался голый неопрятного вида бродяга на беспомощно извивающейся под ним красавице Авишаг в разодранной тунике.При этом, пленник все время пытался приникнуть своим щербатым ртом, наполненным обломками источенных гнилью зубов, к сочным губам девушки, которые та старательно отводила в сторону, прикрывая своей ладонью, и видя эти бесплодные попытки пленника, царь Соломон снова прикрикнул на насилуемую у него на глазах несчастную танцовщицу:
  - Не смей отводить от него своего бесстыжего лица, и целуй его также страстно и нежно, как целовала ты сегодня ночью царевича Ровоама, а не то - клянусь всеми демонами Шеола, я прикажу Фалтию выбить тебе кнутовищем все зубы, чтобы ты стала похожа на своего нового любовника!
  Заслышав эти слова, стражник Фалтий, пожалуй перепугался даже больше чем сама Авишаг, которая в сотворяемом над ней ужасе насилия уже переступила ту черту, когда человек перестает реагировать на собственное унижение, каким бы сильным и глубоким оно ни было. Однако, молодой стражник, послушно подобрав с пола свою плеть, нерешительно сделал осторожный шаг к совокупляющейся на земляном полу паре, совершенно не представляя при этом, как он будет исполнять этот жестокий приказ своего царя и выбивать ровные жемчужные зубы девушки.
  Тем временем танцовщица Авишаг, то ли из страха перед новыми мучениями, а может просто из сострадания к молодому воину, сама перестав отворачиваться от пыхтящего на ней грязного бродяги и отняв ладонь от своего рта, сама приникла долгим поцелуем к его щербатому и смердящему гнилью рту. И в тот же миг, пленник, словно бы он только и ждал этого поцелуя в губы, несколько раз конвульсивно вздрогнув на девушке и издав громкий гортанный вопль, с блаженным видом отвалился в сторону, даже не пытаясь прикрыть от царя Соломона с его телохранителем Фалтием, свои оголенные и волосатые чресла.
  При виде этой сцены, Фалтий глубоко и облегченно вздохнув и с видом явного мучения проглотив сухой комок в горле, так словно бы публичное и позорное издевательство только что закончилось,вовсе не над танцовщицей Авишаг, а над ним - самим, выскочил из овечьей клети. Однако, Соломон остановил своего стражника внезапным окриком:
  - Фалтий, немедленно остановись!
  И дюжий воин, борясь с приступами тошноты, тотчас же замер посреди узкого коридора, обернувшись к своему царю.
  - Забери отсюда мою рабыню Авищаг, и отведи ее на рабскую половину моего дворца в помещение для прислуги по кухне, а затем предупреди моего повара Адонирама о том, что Авишаг отныне - в полном его распоряжении, и если ему вдруг вздумается приказать ей, чтобы она натаскала воды для кухни, или отскребла своими ногтями жаровню - то пускай он не стесняется и не глядит на то, кем она была в моем дворце до сегодняшнего дня! А после того, как отведешь и сдашь рабыню Авишаг Адонираму, немедля разыщи и пришли сюда Бнаягу, ты понял меня?!
  Суровым и твердым голосом, приказал царь Соломон, обращаясь к мелко закивавшему ему в ответ Фалтию, но глядя при этом только на Авишаг, которая с трудом поднявшись с земляного пола, слегка присыпанного соломенной трухой, и даже не пытаясь привести на себе в порядок разодранную руками бродяги до самой ее груди, некогда белоснежную тунику, разбитой старческой походкой вышла из клети, и безвольным призраком еще совсем недавнотакой ослепительно красивой и неприступной девушки, носившей гордое звание самой искуссной танцовщицы Израиля и Иудеи, поплелась по узкому коридору вслед за Фалтием.
  "Время - казнить и время - миловать, время - собирать и время - разбрасывать камни!" Размышлял про себя царь Соломон, глядя вслед только что униженной и раздавленной морально у него на глазах и по его собственному приказу, Авишаг, еще так недавно делившей с ним ложе.
  "Ведь еще неизвестно, какая из обид моего сына Ровоама, оказавшись для него больнее, натолкнула того на организацию этого ночного покушения на Вавилонского царевича Навуходоносора: жалость ли это от потерянной им теперь уже навсегда, наследной короны Иудеи, или ревность от потерянногоим права обладания прекрасной танцовщицей, которая была обещана Навуходоносору за явленное им чудо воскрешения зарубленной птицы?
  Как бы то ни было, а после того, как до Ровоама дойдет весть о том: с кем возлегла возлюбленная им рабыня, я думаю поводов для ревности к Навуходоносору у него явно поубавится, ибо гордый царевич уже никогда не подпустит к себе так страшно опозоренную мною,Авишаг! Да и мне - самому теперь, вроде бы уже и не так жалко будет расставаться с этой красивой и невероятно умелойна ложе танцовщицей, после того как я видел ее свежее и гибкое тело, распластанным на грязном земляном полу, под смердящим и покрытом гнойными язвами телом этого ночного бродяги и убийцы Валака. Кстати, об этом бродеге - с ним пора уже заканчивать, ведь сил и средств в него вложенно - более чем достаточно!"
  Снова подумал про себя царь Соломон, резко оборачиваясь и снова входя в овечью клеть, с сидящим в ее дальнем углу пленником. Подойдя к нему и сурово взглянув на него сверху вниз, Соломон спокойным и даже немного торжественным голосом изрек:
  - Я прекрасно знаю, по чьму приказу ты пробрался в мой дворец, и кто вложил в твою руку оружие, приказав убить Вавилонского принца, в отведенных для него гостевых покоях - это сделал мой старший сын Ровоам, не так ли?!
  При названном имени своего настоящего хозяина, пленник мгновенно вскинул на Соломона свой взгляд, в котором тупое уныние и решимость умереть за него, теперь сменилось жгучей надеждой на спасение и дальнейшую жизнь.
  - Ты можешь мне не отвечать, ибо я и так вижу по твоему взгляду, что я не ошибся.
  Продолжал между тем Соломон, глядя в глаза своему пленнику.
  - Но, знай, что и своей спасенной жизнью и даже удовольствием обладать самой красивой рабыней моего царства, ты всецело обязан этой верностицаревичу Ровоаму! Так ответь мне теперь: согласен ли ты служить мне так же верно и преданно, как ты до этого дня служил моему сыну?
  Спросил Соломон, немигающим взглядом глядя в глаза своему пленнику и уже заранее зная - каким будет его ответ.
  - Я согласен не только служить тебя, о Владыка Израиля, но даже и умереть за тебя, если ты мне это прикажешь!
  С этими словами, произнесенными плохо слушающимся его языком и мгновенно вскочив на колени, прополз несколько шагов, уткнулся в ноги Соломону его недавний пленник.И Соломон, взяв того за исполосованные плетью Фалтия плечи, поднял на уровень своего живота и с важным видом по привычке сунул ему под нос для лобзания, свою холеную руку, совершенно позабыв о том, что его Перстень Власти еще вчера вечером перекочевал с нее на руку Вавилонского царевича Навуходоносора. Однако, пленник ничтоже сумняшеся, страстно облобызал поднесенную ему царскую длань, оставаясь стоять перед Соломоном на коленях с опущенной головой.
  - А теперь встань и назови мне, наконец, свое имя!
  В нетерпении приказал бродяге царь Соломон, и тот послушно поднявшись на свои худые и кривые ноги, с вывернутыми в сторону коленями, снова пролаял плохо слушающимся его языком:
  - Меня зовут Анхусом, мой царь.
  И Соломон, обрадованно вздохнув, торопливо приступил к окончаниюзатеянного им, и уже порядком затянувшегося и надоевшего ему, спектакля:
  - Так вот, Анхус, приказывать тебе умирать я не стану, а вот послужить мне - попрошу и наградой за эту службу тебе по твоему возвращению в Израиль будут юные и красивые рабыни, которые будут тебя ласкать так, как это только что делала в этой клети моя рабыня Авишаг. Но, только делать все это они будут более охотно, нежели только что делала она, поскольку будешь ты уже не презренный бродяга, но верный слуга царя Соломона - помазанного Богом Владыки Израиля и Иудеи!
  Торжественно произнес Соломон, глядя в мгновенно прояснившиеся глаза своего недавнего пленника.
  "Теперь дело осталось за малым: объяснить этому изгою рода человеческого, чего я от него хочу, после чего сдать его в руки Бнаягу и удалиться для написания послания Ассирийскому Владыке Тиглатпаласару, а заодно и немного отдохнуть, прильнув к трепетной груди своей Суламиты!" Размышлял про себя Соломон, и в самом деле чувствуя то, как сильно он утомился всеми этими тревожными событиями минувшей ночи.
  - Я готов на любую службу, мой царь!
  В искреннем восторге пролаял ему в ответ Анхус и Соломон, прислушиваясь к звукам, доносившимся из коридора скотного помещения, принялся торопливо разъяснять ему суть своего поручения.
  - Я с легкостью выполню твое поручение, мой царь, ведь я происхожу из племени наири и был пленен как раз в бою с воинами Ассирийского Владыки Тиглатпаласара, на реке Арзани (река на границе современной Армении и Турции). И только после долгих лишений и тяжелых испытаний, выпавших на мою долю, я оказался в Израильском царстве на положении нищего и бесправного бродяги!
  Выслушав Соломона, обрадованно ответил ему Анхус, очевидно тут же начав строить в уме планы по возвращению к себе домой, в свое родное царство Урарту, от которого волею злого рока его забросило, аж за безбрежные пески Синайской пустыни!
  "Так вот где ты так прекрасно научился владеть кинжалом!" Только теперь сообразил Соломон, разглядев, наконец, что под лохмотьями нищего базарного попрошайки и бродяги, скрывается бывший воин.
  "Что ж, может быть оно даже и к лучшему, ведь дорога на родину для него пролегает как раз через Ассирийское царство и миновать его он при всем своем желании - не сможет. А после того, как Анхус передаст мое послание Ассирийскому Владыке Тиглатпаласару, пускай себе убирается в свое царство Урарту и сгинет там пропадом так, будто бы его никогда и не носила на себе земля!"
  Рассудил про себя царь Соломон, и еще раз милостиво улыбнувшись своему пленнику, произнес:
  - Я рад, что для тебя мое поручение не составит труда, но знай, что все о чем ты услышал здесь от меня, ты должен держать в тайне и сохранить эту тайну даже под пытками, равно как и имя твоего нового хозяина! Сумеешь ли ты хранить в тайне мое имя так, как хранил ты до сегодняшнего дня, имя моего сына Ровоама?
  Пристально глядя в глаза своему недавнему пленнику, а теперь тайному порученцу, спросил царь Соломон, и Анхус, благоговейно воздев свои руки к низкому и закопченному потолку овечьей клети, пролаял своим низким и хриплым голосом:
  - Клянусь тебе грозным и могущественным богом Халди, повелевающим всем сущим во Вселенной, что никто из смертных никогда не услышит от меня имени моего хозяина, которым отныне является наимудрейшийиз всех царей земных - Соломон, да славится имя его во веки веков!
  - Ни слова больше!
  Прошептал своему порученцу Соломон, прислушиваясь к отчетливым шагам, раздающимся в коридоре и гадая кто бы это мог быть: раб, посланный сюда за бараном к царскому столу, или спешащей на его зов начальник личной стражи - Бнаягу.
  Нарушившим тишину скотного помещения Соломонова дворца, действительно оказался ни кто иной, как начальник Соломоновых телохранителей Крети и Плети, Бнаягу. Поравнявшись с распахнутой настежь овечьей клетью и заметив в ней своего царя, а рядом с ним стоявшего на коленях пойманного накануне ночью убийцу, у которого к тому же были освобождены от пут руки, Бнаягу удивленно вытаращил глаза, и стремительно схватился за свой меч, висевший у его бедра.
  - Не хватайся за оружие, мой верный страж Бнаягу, ибо этот презренный странник не в состоянии причинить вреда мне - самому царю Соломону, повелевающему ангелами на небе и демонами в преисподней!
  Торжественно провозгласил Соломон, неспеша выходя из овечьей клети и величественно удаляясь вдоль по узкому коридору. Однако, пройдя несколько шагов и словно вспомнив о чем-то, Соломон круто обернулся и подозвал к себе своего еще не оправившегося от изумления начальника личной стражи:
  - Призови сейчас самых верных тебе воинов, с которыми ты вывезешь этого презренного бродягу из Иерусалима через Сильванские Врата, якобы для придания этого несчастного лютой казни "скафеум". А как только скроются из ваших глаз стены Града Давидова и гора Сион с возвышающимся на ней Храмом, вы отпустите его, снабдив едой и водой на три дня пути и укажете ему самую кратчайшую дорогу в Ассирийское царство. Но, перед тем как вывезти его из города, ты должен будешь передать ему некое послание, для написания которого я нынче же удаляюсь в свои покои и не велю никому меня беспокоить ровно два часа, начиная с этой самой минуты, понял ли ты меня?!
  Переспросил стремительно приходящего в себя Бнаягу, царь Соломон и тот решительно закивал головой в ответ:
  - Да, мой царь, я выполню все, что бы ты мне не приказал, и даже более того!
  Горделиво выпятив вперед грудь, заявил Соломону начальник его личной стражи, и Владыка Израиля, подозрительно прищурив один глаз, спросил у него:
  - И на что же большее, готов ради меня мой верный Бнаягу?
  - Я готов лично умертвить тех воинов, которые будут меня сопровождать, для того чтобы они унесли тайну ложной казни этого бродяги с собой в могилу!
  Решительно пролаял Бнаягу и Соломон, улыбнувшись своей загадочной и одновременно коварной улыбкой, тут же задал ему свой следующий вопрос:
  - А если для моего вящего спокойствия, понадобится и твоя смерть тоже - примешь ли ты ее так же безропотно, как собираешься предать ей моих верных воинов, а мой верный страж Бнаягу?!
  И царь Соломон, с затаенной усмешкой наблюдая за враз побледневшим лицом начальника своей личной стражи, подумал про себя:
  "Ну, разумеется ты будешь роптать, да еще как! И если смерть будет угрожать непосредственно - тебе, то ты никогда не примешь ее добровольно, найдя при этом способ избежать ее в любом доступном для тебя предательстве, в том числе и предательстве своего царя. Но, не будь я мудрейшим из смертных, если ты сейчас не ответишь мне, что готов безропотно умереть за меня, как я того тебе велю!"
  И Бнаягу, еще больше выпятив свою бочкообразную и стремительно оплывающую на обильных дворцовых харчах грудь, в полном соответствии с мыслями и ожиданиями царя Соломона, ответил ему хриплым, но от того казавшимся еще более решительным голосом:
  - Я готов принять смерть за тебя, мой царь, если это потребуется!
  Соломон, внутренне весь содрогаясь от смеха, но, тем не менее внешне сохраняя невозмутимую торжественность, ответил Бнаягу фразой, которую он заготовил заранее, прекрасно зная - каким будет его ответ:
  - Хватит с меня невинной крови - ее и так уже предостаточно пролилось в эту дьявольскую ночь! Ты должен будешь сделать только то, что я приказываю тебе, но сделать это так, чтобы весь Иерусалим поверил в то, что вы везете этого бродягу на лютую казнь после которой его душу ожидает мрачный Шеол, для того, чтобы ни у одного из моих подданных с этих самых пор не возникало даже мысли о том, чтобы покуситься на священную царскую особу, или члена ее семьи!
  С этими словами, Соломон улыбаясь сам себе, повернулся к Бнаягу спиной и вышел во двор на котором уже вовсю кипела повседневная работа его рабов и слуг: двое мужчин из числа поварской прислуги, торопливо освежевывали только что зарезанного барана и на разложенной прямо на песке шкуре, уже высились горкой вытащенные внутренности, которые пойдут в пищу, а рядом с ней в огромном медном тазу валялось то, что через час будет вынесено в мусорных носилках за Сильванские Врата.
  "Уж не в этом ли медном тазу и предают той - самой лютой казни "скафеум", которой я так напугал Анхуса?" Подумал про себя царь Соломон, мысленно представляя себе: каково это - лежать в медном тазу, обмазанным собственными экскрементами и ощущать как тебя изнутри пожирают тысячи личинок насекомых?!
  Но, уже в следующий миг, его живой и еще совсем по юношески любознательный взор, упал на необыкновенно стройную и ладную рабыню с бело - мраморной кожей, которая слегка изогнув спину под значительной тяжестью глиняной амфоры с водой у нее на плече, мелкими и грациозными шагами, будто танцуя, несла ее к огромному пористому сосуду, обемом пожалуй в целый кор, ну, или по меньшей мере - в полторы сотни кав (в древнеизраильской системе мер и весов, 1 кор равнялся 180 кавам и составлял 389 литров - здесь и далее примечания автора).
  Соломон прекрасно знал, что будет дальше: сейчас рабыня опорожнит свою амфору с теплой водой из источника в огромный пористый сосуд, который начнет тут же активно потеть, испаряя воду через многочисленные поры в обожженной глине, а сама рабыня, схватив большое опахало, сделанное из пальмовых листьев, станет помогать сосуду студить воду. Это гениальное изобретение евреи переняли от египтян, еще в те времена, когда находились у них в жестоком рабстве и многие из них занимались вот такой вот нудной и скучной работой по остужению воды с самого восхода и до заката солнца.
  В следующую минуту рабыня - действительно, опорожнив свою амфору с водой в огромный сосуд из пористой глины, нагнувшись подняла с земли опахало и принялась обмахивать им разогретые на солнце его глинянные запотевшие бока. И в тот момент, когда она повернулась к нему лицом, Соломон неожиданно узнал в рабыне танцовщицу Авишаг. Встретившись глазами с тем, кого эта юная и гибкая красавица еще совсем недавно ублажала на его ложе, Авишаг поспешно опустила глаза и принялась еще энергичнее обмахивать опахалом ноздреватые и похожие на зачерствевшую ржаную лепешку, бока огромного сосуда.
  "И при смехе иногда болит сердце, а концом радости - бывает печаль! Так веселись же, дева, в пылкой младости твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни твоей свежести, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих во все эти дни; но только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд свой!"
  Подумал про себя царь Соломон, с царственным безразличием проходя мимо той, которая еще вчера омывала ему ноги и ласкала его так, словно был он прекрасным юношей, заставлявшем всю ее трепетать в своих страстных объятиях, а не согбенным и немощным старцем - немногим лучше того, который терзал ее час назад на грязном полу овечьей клети.
  Пройдя мимо хозяйственных построек своего дворца и выйдя на террасу, благоухающую распустившимися навстречу взошедшему солнцу цветами, царь Соломон уже совершенно позабыл о походя поломанной им судьбе юной красавицы Авишаг,и остановившись напротив пышноблагоухающего на солнце розового куста, он с восторгом принялся наблюдать за деловитым полетом пчел вокруг его тугих бутонов и размышляя о суетности бытия, в уме своем уже набрасывал первые строки своего тайного послания Ассирийскому Владыке Тиглатпаласару...
  ***
  ...она проскользнула к нему в покои, легкой и практически бесплотной ночной бабочкой, принеся вместе с собой волнующе - нежный аромат цветущих бугенвиллий, и даже его чуткое ухо бывалого воина, не смогло отличить звука невесомых шагов Суламифи, от шороха ночного ветра на террасе дворца.
  От прикосновения ее узкой ладони с длинными и изящными пальцами, Навуходоносор вздрогнул и стремительно повернувшись к своей нежданной гостье, до половины вырвал из ножен на поясе свой длинный и тяжелый медийский кинжал - акинак, который по длинне своего обоюдоострого клинка, длинною в целый локоть, мог бы с успехом заменить в ближнем рукопашном бою пехотный меч. Однако, увидев перед собой Суламифь, испуганно застывшую перед ним с небольшой нераспечатанной амфорой вина и спелыми фруктами в плетенной корзинкезажатой в смуглой руке, Вавилонский принц неожиданно смутился и произнес первое, что пришло ему на ум:
  - Ты вошла так неслышно, что я уже решил будто трусливый царевич Ровоам подослал ко мне очередного ночного убийцу! А может быть теперь как раз тебя и подослал ко мне сам царь Соломон, приказав напоить меня отравленным вином из этой сулеи?!
  Грозным голосом добавил Навуходоносор, все еще негодуя на себя за то, что девушке удалось настолько незаметно прокрасться в его покои и застать его - бывалого воина и прославленного полководца, в расплох. Но, заметив навернувшиеся на глаза Суламифь слезы обиды, Вавилонский царевич поспешно вскочил со своего низкого ложа и попытался извиниться перед девушкой, как умея успокаивая ее:
  - Прости меня за грубость, Суламита, но во дворце моего отца я неожиданно встретил столько подлого коварства и зависти к себе, что невольно стал подозревать всех и вся вокруг себя в злых умыслах, а этот подлый бродяга с кинжалом, что прошлой ночью пробирался в мои покои для того чтобы убить меня, только укрепил меня в моих подозрениях!
  - Я была напугана не меньше тебя, Навуходоносор и еще прошлой ночью просила у царя Соломона разрешения проведать тебя, но он не отпустил меня, сказав что во дворце его нынче не безопасно ходить ночью.
  Кротко произнесла Суламита, ставя у ног царевича вино и фрукты, и утирая выступившие у нее на глазах слезы незаслуженной ею обиды.
  - Ты не поняла меня, я вовсе не был напуган, да и стал бы я - прославленный в боях воин, пугаться какого-то бродяги!
  Мгновенно вскочил со своего ложа Навуходоносор, возбужденно раздувая широкие крылья своего горбатого орлиного носа.
  - Да, но этот бродяга умудрился одним ударом своего кинжала, убить одного из лучших воинов царя Соломона!
  Немедленно возразила вавилонскому царевичу, Суламита на что царевич Навуходоносор, только брезгливо отмахнулся:
  - Тем хуже для царя Соломона - иметь в своей личной страже таких воинов, которых легко может убить любой бродяга, вооруженный кинжалом! Что до меня, то я ношу оружие просто по своей давней воинской привычке, да и всегда удобнее, когда у тебя под руками есть нож, которым ты можешь легко почистить и порезать фрукты, или вскрыть амфору с вином.
  Произнес в свое оправдание вавилонский царевич и в доказательство своих слов, немедленно схватив с пола амфору, и вырвав,наконец, из ножен свой тяжелый медийский акинак, он принялся неловко выковыривать его широким и массивным остриемобмазанную смолой деревяную пробку. Суламита, сделав вид, что она безоговорочно верит каждому слову Навуходоносора, с затаенной улыбкой наблюдала за тем, как тот неуклюже орудует тяжелым и длинным клинком, пытаясь им соскоблить с горлышка амфоры сургуч. Наконец, отбросив в сторону свой длинный боевой кинжал, который с лязгом покатился по каменному полу, вавилонский царевич с остервенением вцепился в обмазанную смолой пробку, собственными зубами.
  - Позволь мне помочь тебе, царевич Навуходоносор?
  Суламифь, мякго коснувшись широкого запястья Навуходоносора, своей узкой ладонью, забрала у него амфору и вытащенным из волос небольшим, но очень острым ножом с изящной костяной рукоятью, девушка ловко срезала смоляную заделку на горлышке амфоры и тем же ножом поддев пробку, в одно неуловимое глазу движение, извлекла ее из амфоры.
  - Ого, как ловко у тебя получается!
  Искренне восхитился Навуходоносор.
  - Где ты этому научилась?
  И Суламифь, метнув в царевича лукавый взгляд, ответила ему с загадочной улыбкой:
  - Ведь я же происхожу не из прославленного царского рода и далеко не всегда жила во дворце царя Соломона, а до того, как попасть сюда, я работала на царских виноградниках, близ нового Соломонова дворца, в бывшем Египетском Гезере. И хотя мой отец и братья являются свободными гражданами Израильского царства, но жизнь безземельных труженников, занятых на царских виноградниках - немногим отличается от жизни рабов!
  - Ты была свободной гражданкой до того, как попасть в гарем моего отца и сделаться его наложницей, уподобившись настоящей рабыне?
  Тут же уточнил у девушки Навуходоносор, на что та лишь печально опустила глаза и тихо произнесла:
  - Ах, людская молва всегда ранит так больно! И более всех от нее достается тем, кто совершенно искренне и безвозмездно творит добро, поскольку добро беззащитно перед злым словом.
  - Что ты хочешь этим сказать?
  Удивился Навуходоносор, поднимая на девушку взгляд и с интересом оглядывая всю ее точеную и гибкую юную фигуру.
  - Я никогда не делила брачное ложе с царем Соломоном, как мне это приписывает людская молва, но всегда ухаживала за ним как его родная дочь. И Великий Владыка Израиля тоже любит меня самой чистой отцовской любовью, а вовсе не сладострастной похотью своих чресел, как это ему приписывает злая молва, разносящаяся далеко за пределы Израильского царства!
  Услышав подобное, вавилонский царевич даже несколько раз встряхнул головой, как бы оправляясь от своего крайнего удивления, и придя в себя, снова спросил у девушки:
  - Но...ведь я слышал, что именно ты была предназначенна мне в жены вместе с короной Иудеи, как любимая наложница моего отца - царя Соломона, ведь так?!
  - Ты слышал всего лишь о давней традиции царского рода Давидова - передавать свою власть от отца к сыну, вместе со своей любимой женой, или наложницей.
  Возразила Навуходоносору Суламифь, и терпеливо пояснила ему:
  -Именно так, двадцать пять лет назад пытался захватить власть над Израилем, родной старший брат Соломона-Адония, подстрекая первосвященника Эвьятара обвенчать его с любимой наложницей находящеося на смертном одре, царя Давида.
  - Да, я слышал эту историю от своей матери, царицы Сабы и Орфейских Земель - Балкинды, и знаю что до сих пор бывший первосвященник царя Давида скитается где-то по пустыне, не то у хеттов, не то у моавитян, боясь подходить близко к границам Израильского и Иудейского царств.
  Тут же подхватил рассказ девушки, Навуходоносор, показывая тем - самым, что он отлично осведомлен об истории тех земель властителем которых, собирается стать, заняв в скором времени престол Иудеи.
  - Да, историю восшествия царя Соломона на Израильский престол, знают даже за пределами его царства.
  Согласилась с Навуходоносором Суламифь.
  - Но почему ты, царевич, решил, что я - непременно являюсь наложницей царя Соломона?
  Хитро прищурившись, выстрелила в Навуходоносора своим следующим вопросом, Суламифь, от которого тот даже опешил, ибо совершенно не представлял себе иного положения дел.
  - Так ведь...ты же...постоянно живешь на царской половине Соломонова дворца, и здесь - в Иерусалиме и в Гезере! Как может статься, чтобы при этом ты не делила с ним ложе?!
  В искреннем изумлении, практически выкрикнул в лицо девушке, опешивший Навуходоносор.
  - Ну и что же, немногое из того, что ярко блестит на солнце - является настоящим золотом?! Ты, к примеру на вчерашнем магическом состязании, устроенном на пиру у царя Соломона, тоже выиграл в качестве приза прекрасную танцовщицу Авишаг, однако я что-то не заметила, чтобы она разделила с тобою ложе прошлой ночью!
  Лукаво улыбнулась Суламифь, заставить Вавилонского царевича смутиться и даже покраснеть от ее слов.
  - Я приехал в Иерусалим, вовсе не для того, чтобы засматриваться на смазливых рабыньи тащить любую понравившуюся из них, на свое ложе! Моя миссия здесь - это занятие трона Иудеи, который полагается мне по праву и по давнему договору моего отца - царя Соломона, с моей матерью - царицей Савской - Балкиндой.
  С некоторым пафоссом в голосе, произнес Навуходоносор, заставив Суламифь тихонько прыснуть в свой маленький кулачок:
  - Не знаю, как с короной Иудеи, но со мной тебе - точно не повезло: мало того, что я не наложница царя Соломона, а взята им на воспитание в качестве приемной дочери, так еще и сама происхожу не из знатного рода, а практически являюсь такой же рабыней, как и танцовщица Авишаг, потому что повторюсь, что до прошлого Праздника Урожая - Суккот, я работала на царских виноградниках твоего отца в Гезере.
  - Так ты и в правду - не наложница моего отца?
  Совершенно искренне изумился Навуходоносор, чем поверг Суламифь в крайнее смущение:
  - Я пыталась объяснить тебе это с самого начала, но ты меня не слушал, царевич.
  Опустив глаза, тихо, и практически шепотом, произнесла Суламифь.
  - Просто я считал, что мой отец не преминет возможностью разделить ложе с такой красавицей, как ты!
  В свою очередь смущаясь, ответил девушке Навуходоносор и та мгновенно вскочив на ноги, сделала попытку покинуть покои Вавилонского принца со словами:
  - Поэтому, будет лучше мне теперь же покинуть тебя, славный Вавилонский царевич! Ибо я приходила к тебе в столь поздний час, только лишь для того, чтобы справиться о твоем драгоценном здоровье, прослышав об этом страшном ночном покушении на тебя, но теперь, когда я вижу, что ты - вполне здоров, мне пора идти в свои покои.
  Однако, Навуходоносор поспешно опустил свою широкую, натруженную мечом ладонь на тонкое и смуглое предплечье девушки, и попросил ее почти с мольбою в голосе:
  - Подожди, Суламита, останься со мной еще ненадолго, ведь мы даже не пригубили принесенное тобой вино! К тому же, ты мне понравилась гораздо больше, нежели танцовщица Авишаг, и если бы призом за вчерашнее магическое состязание на пиру у царя Соломона - была ты, а не она, то я бы с особой радостью снес мечом голову царевичу Ровоаму, а не тому несчастному петуху, а после даже и не подумал бы о том, чтобы воскрешать этого заносчивого ублюдка!
  Мрачно усмехнулся под конец своей фразы, царевич Навуходоносор и Суламифь, памятуя строжайшее наставление царя Соломона - выяснить все тайные обстоятельства явленного Навуходоносором на пиру чуда, тут же ухватилась за его последние слова, замирая на месте и снова опускаясь на колени перед вавилонским царевичем.
  - Скажи мне, а как в самом деле тебе удалось исполнить такой мастерский фокус?
  Подперев подбородок ладонью, спросила у Навуходоносора, Суламифь и тот несколько нахмурившись, ответил девушке:
  - Ты же видела вчера все собственными глазами - это был никакой не фокус, а самое настоящее чудо воскрешения, разве не ходил потом воскрешенный мною петух между пиршественных столов и разве не был залит его кровью песок на освещенной факелами площадке?!
  - Ах, царевич, я так боюсь вида крови, что ушла из-за стола сразу же, как только ты взялся за свой меч! Я и сюда-то шла в страхе, что застану тебя раненным и упаду в обморок от вида твоей крови.
  Виновато улыбнулась Навуходоносору Суламифь, и Вавилонский принц довольно расхохотался над этой показной непосредственностью девушки, наполняя принесенным вином два серебрянных кубка и подавая один ей:
  - Надеюсь, что вид пролитого мной в честь Богини - Матери Иштар вина, не смутит тебя так, как смутила пролитая мной вчера птичья кровь?!
  Со смехом спросил он у Суламифи, быстро сплескивая со своего кубка немного вина на пол и принося таким образом небольшую жертву богине жизни и плодородия.
  - Ах, нет, я конечно же не против подобного дара Богине всего сущего и Матери всего живого на земле!
  Томным и нежным голосом произнесла Суламифь, вслед за царевичем, сплескивая на каменный пол несколько капель вина из своего кубка. И вдруг, легко поднявшись на ноги, девушка закружилась в своих полупрозрачных одеждах, то и дело обнажавших ее упругие стройные бедра и налитую девичью грудь, запев на аккадском языке гимн богине Иштар, известный лишь далеко немногим из ее верховных жриц посвященным в этот таинственный культ:
  Слава Богине, величайшей из всех богинь,
  Слава Госпоже Игиги, царице богов и людей!
  Да славится Иштар, величайшая из всех богинь,
  Да славится Госпожа Игиги, покровительница женщин!
  Прекраснейшая Иштар, чей образ - соблазн,
  Она есть наслаждение, она есть страсть.
  Иштар прекраснее всех, и никто не устоит перед чарами Ее,
  Она есть наслаждение и страсть!
  Губы Ее - сладкий мед, рот Ее - дыхание жизни,
  Улыбка на светлом лице Ее ярче Солнца.
  О прекрасная Иштар, блистательная и сияющая,
  Голос Ее - дивная музыка, в глазах Ее - все краски радуги.
  О Богиня, великая защитница и покровительница,
  Иштар, которой ведомы все судьбы,
  Взгляд ее - счастье и радость,
  Процветание и изобилие, защита и утешение!
  О Богиня, что любит хвалы и подношения, и тех, кто верно и преданно служит Ей,
  Иштар, дарующая мир и покой.
  По зову Ее девушки оставляют дома родителей своих,
  Имя Ее славят во всех странах мира!
  Кто сравнится с Иштар? Кто равен Ей?
  Велики и прекрасны храмы Иштар, мудры и могущественны жрицы и жрецы Ее.
  Нет равных Иштар, ибо никто не сравнится с Ней,
  И велики и прекрасны храмы Иштар, сильны и могущественны жрицы и жрецы Ее.
  О Госпожа, первая среди всех Богов,
  Слово Ее - закон, и никто не осмелится спорить с Ней.
  Иштар, первая среди всех Богов,
  Слово Ее - закон, и никто не возразит Ей.
  Она - Царица богов, и все внемлют повелениям Ее,
  Все склоняют колени перед великой Иштар,
  Перед божественным светом Ее,
  Страх вселяет Она в сердца женщин и мужчин.
  Слово Иштар - непреложный закон,
  На троне восседает Госпожа рядом с Ану, Царем богов, ибо Она равна ему.
  Иштар велика и мудра, все тайны мира открыты Ей, все знает и видит Она,
  Иштар и Ану вместе вершат судьбы стран и народов.
  Иштар и Ану, что сидят на троне небесном
  В небесном дворце своем, доме ликования и радости.
  И все боги приходят в тот дворец,
  Дабы склониться перед Иштар и Ану, и внемлют речам их.
  Царь Амми-Дитана, любимый Богами, первый среди смертных,
  Верно служит им и возносит им мольбы и хвалы,
  И дабы услышали Боги зов царя, сам он приходит в храм
  И тучных тельцов приносит в жертву Богам, и лучших быков.
  Долгой и счастливой жизни попросила Иштар для царя
  У мужа своего, великого Ану,
  Долгие годы жизни даровала Иштар
  Великому царю Амми-Дитане.
  По слову Ее все падают ниц перед царем,
  И весь мир простирается под ногами его,
  По слову всемогущей Иштар
  Все страны мира будут повержены великим царем, и не будет ему равных на земле.
  Царь склоняется перед Иштар, царь поет любимые песни Ее,
  Дни и ночи проводит царь, вознося хвальбы и призывая Богов,
  Да услышат Боги царя, да обратит Богиня к нему светлый лик свой
  И дарует ему долгую жизнь и вечное царствование.
  О Иштар, ниспошли Амми - Дитане, царю, что всем сердцем любит Тебя,
  Долгую жизнь, полную благости и счастья,
  Царь да живет вечно!
  - Откуда тебе известны эти древние шумерские гимны, сохраняемые нашими жрицами в глубокой тайне от всех непосвященных в этот культ, ведь ты же - чистокровная еврейка, и для вас наша Богиня - Мать это один из самых страшных демонов преисподней, по имени Лилит?!
  Искренне изумился Навуходоносор, вскакивая вслед за Суламифью со своего ложа и от волнения даже расплескав на его шелковое покрывалобольше половины своего кубка с вином.
  - Может быть я и открываю тебе сейчас страшную государственную тайну, но Богиня - Мать Иштар, почиталась в Израиле еще задолго до Яхве! Даже сейчас, многие евреи из колен Эфраима и Менаше, практически в открытую чтут Богиню - Мать, наравне с Яхве, и оттого в царстве Соломона их ущемляют в правах и держат практически на положении рабов, отбирая у них практически весь урожай и прибыль от торговли, или их ремесел.За эту веру в Богиню - Мать Иштар, царь Соломон по совету богоизбранного племени церковников - левитов, обложил десять из двеннадцати колен Израилевых повышенным налогом на строительство Храма. Исключение он сделал только для племени левитов, так как с них взять - все равно было нечего, кроме их трескучей болтовни о едином и истинном боге и еще племен, происходящих из колена Иуды, к которому принадлежит и его собственный род!
  Остановив свой невероятно соблазнительный танец, и снова присаживаясь на плетенную из тростника циновку, рядом с ложем Навуходоносора, вдумчиво и рассудительно, поведала Вавилонскому принцу Суламифь, поразив его этими глубокими познаниями окончательно и бесповоротно:
  -Но, откуда тебе известно все то, что даже верховные жрецы Эсагиля - главного Вавилонского храма бога Мардука, храмовники Беросс Валтасаром, не смогли поведать мне, и так живо и просто описать всю политическую обстановку в Соломоновом царстве, как это сделала ты, буквально за каких нибудь пару минут?!
  Суламифь, мгновенно зарделась от его похвалы и оттенив свои большие и грустные глаза, длинными и пушистыми опахалами ресниц, скромно ответила царевичу Навуходоносору:
  - Просто я умею слушать и слышать то, что обычно не интересует всех остальных женщин Соломонова дворца. А царь Соломон, наивно полагая, что я по своим юным годам и совершенно не развитому уму крестьянки, взятой с его личных виноградников, не смогу ухватить эту - самую главную суть важных государственных бесед, услышанных мною в его тронных заллах, предназначенных лишь для совета с первосвященником и главою всех наместниковиз различных уделов его царства.
  Навуходоносор, еще раз встряхнул головой, словно пытаясь таким образом отогнать от себя морок крайнего изумления в которое повергла его эта юная тринадцатилетняя девушка, посвященная в такие сокровенные тайны Соломоновой политики, к которым не имели доступа даже многие самые близкие к царю государственные мужи, и, наконец, справившись со своими чувствами, Вавилонский царевич восхищенно воскликнул:
  - Я поражен не только твоей красотой, Суламита, но и недюжинным умом, каким порой боги не наделяют даже убеленных сединами старцев!
  И тут же спохватившись, и с тревогой вглянув на плохо затворенные двери в свои гостевые покои, заговорческим шепотом добавил:
  -Вот только на твоем месте, я бы поостерегся открывать мне все эти тайны Соломоновой политики, носительницей коих ты стала по недосмотру Израильского Владыки, а что, если содержания всех этих разговоров дойдет до моего отца?! Ведь тогда, он просто погубит тебя из опасения, что его тайны откроются недругам его царства - ассирийцам, хеттамили медийцам, шпионами которых - полон весь его Иерусалимский дворец!
  И юная обольстительница, прекрасно играя свою роль, поставленную и отрепетированную, пожалуй самым гениальным драмматургом в истории человечества - самим царем Соломоном, поспешно отвернувшись от Навуходоносора и прикрыв свои пылающие щеки тончайшей и полупрозрачной шелковой накидкой, едва слышно произнесла:
  - Ах, царевич царевич, я погибла в тот самый миг, когда вчера утром впервые увидела тебя, въезжающим в Иерусалим через арку Золотых Врат! И отныне все мои мысли настолько же далеки от царских покоев царя Соломона, насколько далек мягкий свет луны от яркого зарева дневного светила! Мне больше нет дела до твоего отца - царя Соломона, вместе с его царством, а вся душа моя рвется лишь туда, где находится истинный царь и властитель моего бедного, раненного сердца - Навуходоносор!
  Ответом на эту томную и наполненную истинной страстью любящей женщины речь, был резкий звук выпавшего из руки Навуходоносора серебрянного кубка, с отстатками вина. Вскочив со своего ложа и вставь перед девушкой на одно колено, Вавилонский принц пылко воскликнул:
  - Клянусь Богиней - Матерью Иштар, твои речи, о, Суламита - достойны настоящей земной богини - ее полноправной наместницы на этой земле! И не быть мнецаревичем Навуходоносором - Вавилонским принцем и наследником трона моего отца - царя Соломона, если ты нынче же не станешь моей царицей! Приди же теперь в мои объятия, и пусть соединит наши влюбленные сердца Великая и мудрая богиня Иштар, коей подчиненны в своей любви все твари земные!
  И Навуходоносор, раскрыв объятия своих могучих рук, попытался привлечь девушку к своей груди, но та неожиданно выскользнула из его раскрытых объятий и снова вскочила на ноги, напуганной дикой серной:
  - Ах, нет царевич царевич, я нарушила все канноны девичьей стыдливости и первой открылась тебе в своих чувствах, и теперь умоляю тебя лишь об одном - пусть все это случится между нами, но только не сегодня, иначе ты будешь считать меня доступной, словно рабыню Авишаг, которая ублажает любого, кто бы ее не возжелал! И по прошествии этой ночи - сразу же забудешь меня, словно приятный сон, который забывается вместе с пробуждением.
  И несмотря на отчаянные заверения царевича Навуходоносора в том, что он влюблен по настоящему, и никогда ее отныне не забудет, Суламифь легко выпорхнула из его гостевых покоев, оставив после себя только легкий и приятный запах цветущих бугенвиллий, а Вавилонский царевич, в изнеможении рухнул на свое ложе, погруженный в сладкие грезы наяву, об этой удивительной красавице, посетившей его сегодняшней ночью, и одновременно терзаемый страхами и сомнениями о том: придет ли к нему Суламифь на следующую ночь, снова?
  С этими тревожными мыслями, не дававшими ему покоя ни на миг, царевич Навуходоносор прожил весь следующий день, до самого заката солнца, причем его волнение усиливалось час от часу, поскольку где бы он ни находился: обедал ли в пиршественной залле дворца, вместе с царем Соломоном, или участвовал с ним же и его царедворцами, в приеме финикийских послов от царя Хирама, он нигде не встречал Суламифи. И к заходу солнца, необыкновенно растревоженному и опечаленному этим обстоятельством Вавилонскому принцу, уже стало казаться, что эта чудесная девушка была всего лишь плодом его воспаленного вином и бессоной ночью, воображения.
  Ковыряясь в собственной памяти, Навуходоносор пытался вспомнить все мельчайшие детали своего триумфального въезда в Иерусалим, когда на широкое мраморное крыльцо царского дворца, его встречать вместе с царем Соломоном вышла удивительной красоты девушка, закутанная в полупрозрачную кисею покрывала, из под которого выбивались завитые локоны ее рыжеватых волос. И Навуходоносор, уже в который раз, до самых мельчайших подробностей, пытался припомнить столь взволновавший его образ Суламиты, ища его в каждой встречаемой им во дворце девушке.
  Однако, никто из жен, наложниц, или просто рабынь царя Соломона, не отвечал этому обожествленному Навуходоносором в своем истерзанном воображении, чудесному образу, ибо ни одна из встреченных им девушек, населяющих нынче Иерусалимский дворец царя Соломона,не передвигалась с такой грацией и изяществом, едва касаясь своими узкими маленькими ступнями каменных плит пола, как это делала Суламита, в ту ночь их первого, и пока - единственного свидания. И царевичу Навуходоносору, уже начинало казаться, что вовсе не земной образ пытался он воскресить в своей памяти, а воистину - божественный образ сошедшего к нему на землю небесного воплощения самой Богини плотской Любви, Иштар!
  Следующим вечером, оставив дверь в свои покои незапертой, царевич Навуходоносор, одевшись в свои самые лучшие одежды и откупорив сулею самого дорогого и выдержанного вина из всех, какие он только привез в Иерусалим со своим посольским караваном, принялся терпеливо ждать когда же наконец, явится к нему Суламита, возвестив о своем приходе свежим, и таким волнующим запахом цветущих бугенвиллей. Но, наполненную тревожным и страстным ожиданием легких шагов своей новой возлюбленной ночь, сменило безрадостное серое утро, заставшее в стельку пьяного Вавилонского царевича одного, забывшегося тревожным сном на собственном ложе, в обнимку с совершенно пустой винной амфорой, которую он припас для второго свидания с красавицей Суламифью.
  И весь следующий день, невыразимо страдая от тяжкого похмелья и злой тоски, разъедающей его молодое и пылкое сердце, царевич Навуходоносор провел в скучных разговорах о политике и совершенно не трогавших его душу стенаниях вавилонских купцов на необыкновенно завышенные царем Соломоном пошлины на ввозимые в его царство товары. Хотя, именно за тем он и прибыл в Израильское царство, со своимпышным посольским караваном, чтобы уладить, причем - с максимальной выгодой для Вавилона и далеких Орфейских земельСабейского царства его матери Балкинды, все торговые вопросы между тремя царствами: Израилем, Вавилоном и Сабой.
  Едва дождавшись вечера, юный царевич вновь откупорив драгоценную амфору с выдержанным вином - дар царю Соломону из далеких Орфейских земель,от его роднойматери и некогда супруги Соломона - Царицы Савской, и надергав с пышных клумб на террасе дворца, огромный и совершенно безвкусный букет разномастных цветов, принялся снова терпеливо ждать прихода Суламифи, повторив в точности до единого своего нетерпеливого движения и судорожного вздоха, все события прошлой ночи.
  Следующее утро, показалось Навуходоносору - самым отвратительным в его молодой жизни, ибо ничего ему не хотелось сейчас так страстно, как взглянуть в такие прекрасные и оказавшиеся на поверку такими жестокими глаза Суламифи, и сказать ей все, что он думает о сказанных ей ему накануне словах любви, равно как и об их истинной цене. С этим жгучим желанием, переворачивающим и испепеляющим его душу, Вавилонский царевич вышел на террасу Соломонова дворца, направляясь в тронную заллу, где Израильский и Иудейский Владыка, наконец-то, должен был решить вопрос о снижении пошлин для караванов из Вавилона и из вассальных ему Орфейских земель Сабейского царства.
  И в этот момент он совершенно неожиданно, и что называется "нос к носу", столкнулся с Суламифью, которая с печальным видом руководила рабами - носильщиками, навьючивающими тяжелые тюки и хурджумы с поклажей, на готовых к отправлению в путь караванных верблюдов. Встреча настолько же ошеломила и саму Суламифь, сколь сильно был ею поражен царевич Навуходоносор, от растерянного взгляда которого, тем не менее не смогли укрыться наполненные слезами глаза его возлюбленной, которые та мгновенно прикрыла своим полупрозрачным шелковым покрывалом, поспешно отворачивая от него свой взор.И все те слова, которые до этого момента жгли душу молодого царевича, немедленно утонули в этих наполненных слезами, озерах глаз Суламифи и он смог лишь выдавить из себя лишь нелепый и совершенно не отвечающий его сумбурным мыслям вопрос:
  - Куда собирают этот торговый караван?
  - С позволения господина, этот караван с грузом льна, кожи и шерсти, должен завтра поутру выступить в Финикийские земли царя Хирама, с заходом в Гезер, где останется несколько верблюдов с личными вещами одной из наложниц самого царя Соломона!
  Вместо самой Суламифи, немедленно отозвался один из погонщиков верблюдов, случайно оказавшийся рядом и слышавший вопрос, заданный Навуходоносором.
  - Так значит, одну из наложниц Израильского Владыки нынче же отправляют в его гарем в Гезерском дворце?
  Нарочито громко уточнил у этого погонщика, Вавилонский царевич, все это время поглядывая в сторону отвернувшейся от него Суламифи, и в гневе раздувая широкие крылья своего горбатого носа.
  - Прости меня, великодушный господин, но я не смогу ответить на твой вопрос, ведь я - всего лишь бедный погонщик верблюдов, котрый всю свою жизнь водит караваны по пустыне, и место мое определено навсегда и находится оно - между верблюжьих горбов, тогда как место царя Соломона - среди тронных залов его дворцов, оттого и помысла величайшего из великих, и мудрейшего из мудрых, мне неведомы и непостижимы!
  Необыкновенно многословно и витиевато, ответил на вопрос царевича Навуходоносора погонщик верблюдов, и Вавилонский царевич в бешенстве скрипнув зубами, круто обернулся, намереваясь продолжить свой путь, как вдруг на его перевитое стальными канатами жил предплечье, опустилась мягкая и смуглая ладонь Суламиты. Встав перед царевичем на цыпочки, Суламифь едва слышно прошелестела ему в ухо лишь одну короткую фразу:
  - Сегодня ночью - жди меня в своих покоях.
  И в следующий миг, девушка растаяла бесплотным призраком среди толчеи и суеты снаряжаемого в путь торгового каравана, как и прежде оставив царевича Навуходоносора, терзаемым тревожными мыслями и сомнениями...
  ...ей опять удалось застать Навуходоносора врасплох, хотя в отличии от прошлого свидания, Вавилонский принц намеренно не запирал дверей в свои гостевые покои и с наступлением ночи каждую минуту ожидал легких шагов Суламифи на террасе дворца перед входом.
  - Но, как ты смогла пройти сюда незамеченной, ведь я же приказал своим...
  Начал было свою речь Навуходоносор, но Суламифь, мгновенно прижала к его пышным, густым усам свой тонкий пальчик и привстав на цыпочки прошелестела ему прямо в ухо:
  - Не надо шуметь, царевич Навуходоносор, и зажигать ярких лампад - тоже не нужно, ибо мне запрещено было приходить к тебе и я вырвалась из царских покоев тайно, по одному лишь мне известному галерейному переходу, уговорив гаремного евнуха не поднимать шума до утра!
  - Но, почему ты пробиралась ко мне тайно, ведь мы с тобой и так уже практически обвенчаны?!
  Искренне поразился ее ответу Навуходоносор, на что Суламифь только печально вздохнула:
  - Я тоже так считала, и воспылала истинным счастьем, когда однажды царь Соломон объявил мне, что я предназначена тебе в жены вместе с короной Иудеи. Но, первосвященник царя Соломона - коэн Садок, устроил ему настоящий скандал и заявил, что выдача меня замуж за язычника, возмутит всех коэнов - служителей Храма и все избранное для служения Иегове племя левитов, а следом за этим левиты, собравшись на свой "сонм пророков" объявят старейшинам всех двеннадцать колен Израилевых, о том, что царь Соломон окончательно погряз в ереси и богоотступничестве, отложившись от Истинной Веры в Единого Бога Яхве и теперь заслуживает немедленного отречения от престола, а может быть даже и смерти!
  - Но, ведь ты же сама мне говорила, что вовсе не являешься ни наложницей и ни женой Соломону, а воспитывалась им как его приемная дочь, предназначенная специально для меня, разве это нетак?!
  Немедленно в крайнем волнении вскричал Навуходоносор, и Суламифь, побледнев, словно полотно опять прижала к его губам свой тонкий пальчик со словами:
  - Умоляю тебя, царевич, не нужно так кричать, ибо нас услышат воины дворцовой стражи Крети и Плети и донесут царю Соломону, который немедленно вернет меня обратно в свои покои и вдобавок прикажет приставить к дверям этих покоев стражу, чтобы она следила за мной, не выпуская никуда, даже во внутренний двор Сломонова дворца!
  - Пусть только Соломоновы слуги посмеют подойти к моим покоям для того, чтобы подслушивать за нами, и мои личные телохранители по моему приказу - немедленно убьют любого из них!
  В запальчивости произнес Навуходоносор, и обернувшись к входным дверям в свои гостевые покои, он зычно выкрикнул, призывая к себе своих телохранителей:
  -Мабрук, Гильменах, ко мне,живо!
  И после того, как два дюжих вавилонских воина - байрума, являвшихся друг другу родными братьями, и верой и правдой служивших своему господину с самого его отрочества, в полном боевом снаряжении, с тяжелыми, изогнутыми наподобии вытянутых длинных серпов мечами - хипешами, и тяжело дыша от быстрого бега, показались на пороге его гостевых покоев, царевич Навуходоносор решительным и властным голосом приказал им:
  - Никуда не отходить от дверей в мои гостевые покои, и не подпускать к ним никого, пускай это будет даже сам царь Соломон со всей своей свитой! А если кто нибудь из дворцовой стражи посмеет прорваться в мои гостевые покои силой - убейте такого наглеца без предупреждения и без всякой пощады!
  И Суламифь, побледнев еще больше, и находясь в не меньшем волнении, нежели сам Навуходоносор, снова положила свою узкую смуглую ладонь на его мощное, перевитое стальными жилами запястье и взмолилась:
  - Подожди воевать, царевич Навуходоносор и выслушай меня до конца! Вся беда как раз в том и заключается, что я не наложница царя Соломона, а его приемная дочь - следовательно, хоть и с большой натяжкой, но все же, считаюсь особой царской крови. А потому мой брак с тобой, то есть с язычником, поклоняющимся богу Мардуку и богине Иштар, будет выглядеть как измена всего царского рода, происходящего из богоизбранного Иудиного колена, вере в Единого и Истинного Бога - Яхве, что в свою очередь вызовет недовольство политикой Соломона всех двеннадцати колен Израилевых и смуту в его, а значит в последствии - и в твоем царстве, тоже! Неужели ты настолько близорук, что сам не понимаешь и не видишь этого?!
  Девушка, в совершеннейшем отчаянии, заломив свои тонкие руки и поблескивая выступившими на ее глазах слезами, вдруг горестно воскликнула:
  - О Богиня - Мать, Всемогущая Иштар! За какие же грехи ты так сурово наказываешь меня?! Ведь ты же прекрасно знаешь, что никогда и никого я не любила и не полюблю так горячо и искренне, как Вавилонского царевича Навуходоносора!
  Тронутый таким искренним проявлением чувств, Навуходоносор, подошел и нежно обняв Суламифь, спросил у нее:
  - Неужели ради нашей любви ничего нельзя сделать?! Ведь не может быть так, чтобы всемогущие боги, соединив души влюбленных на небесах, не позволили бы им соединиться на земле!
  И Суламифь, подняв на Навуходоносора свой убитый горем взгляд, тихо ответила ему:
  - Иногда всемогущие боги требуют слишком высокую цену за соединение влюбленных сердец, согласен ли ты заплатить ее, Вавилорнский царевич за то, чтобы я стала твоей?!
  - Я готов заплатить за это любую цену, о, моя драгоценная возлюбленная, сколь бы высока она не была!
  С готовностью вскричал Навуходоносор, еще теснее прижимая к себе Суламифь и поцелуями пытаясь осушить слезы с ее прекрасных глаз.
  - Тогда откажись ради меня от короны Иудеи, ведь если над ней сохранится власть Соломона, то ему легче будет убедить своего первосвященника Садока, а с ним и все богоизбранное племя левитов в том, что выдавая свою приемную дочь за язычника, он таким образом не отпадает от истинного бога Яхве и не предает Истинную иудейскую веру. И тогда я буду любить тебя, как прославленного воина, служащего царю Израиля и Иудеи!
  Навуходоносор, слегка отстранившись от Суламифи, внимательно взглянул в глаза девушке, словно бы ища в них призрак царя Соломона, заставляющий сейчас слетать с ее уст эти кощунственные слова. Однако, не найдя в них ничего, кроме душевной муки и терзаний от трагической любви к нему, Вавилонский царевич сурово покачал головой и изрек:
  - К моему глубокому сожалению, подобное решение не соединит, а только навеки разлучит нас, поскольку если я добравольно откажусь от короны Иудеи, то высший совет жрецов, опираясь на вавилонскую знать - авилумов, и ссылаясь на законы Хаммурапи - заставит меня придти в царство Соломона с армией и взять Иудею под свою власть силой. В случае же моего отказа подчиниться решению жрецов и авилумов, мою власть наследного принца Вавилона - просто низложат, а меня самого - казнят за измену Вавилонскому царству. Но, даже и в этом случае, моя смерть ничего не изменит в судьбе Израиля и Иудеи, поскольку с вавилонским войском сюда придет другойвоеначальник, и залив всю Землю Обетованную кровью твоего народа, все равно вырвет Иудею из под власти царя Соломона, присоединив ее к Вавилонскому царству, как это и было условлено двадцать пять лет назад в уговоре между моим отцом - царем Соломоном, и моей матерью - царицей Савской!
  - В таком случае, нам остается только один выход, который бы позволил нам соединиться с тобой в этой, а не иной жизни.
  Печально вздохнула Суламифь и ее большие печальные глаза, снова наполнились слезами, которые бриллиантовыми блестками, засверкали на ее длинных, загнутых кверху ресницах.
  - И какой же это выход, любовь моя? Ну, говори же мне это не боясь, ибо если это действительно позволит нам с тобой соединиться, то я сделаю все, что будет в моей власти и моих силах!
  Решительно вскричал Навуходоносор, снова обнимая и привлекаю девушку к себе,при этом, очевидно немного не расчитав своей бычьей силы, поскольку из груди Суламифи, вырвался судорожный и жалобный стон.
  - Я смогу всецело принадлежать тебе, если моя душа умрет для Истинного Бога Яхве, и возродится снова в моем теле, в качестве верной рабыи служительницы Богини - Матери Иштар. Вот только, я не знаю - какой обряд позволит отторгнуть мою душуот Единого Бога Яхве, а потом вновь воплотить ее в лоне Богини - Матери?
  Шепотом произнесла Суламифь, задыхаясь своими собственными словами, не то от ужаса перед предстоящим ей предательством веры своих отцов, не то, придушенная в стальных объятиях могучих рук Навуходоносора.
  - Зато я это знаю, любимая!
  Радостно воскликнул Вавилонский царевич, и пояснил своей новой возлюбленной:
  - Моя мать - Царица Савская Балкинда, являясь Владычецей далеких Орфейских земель, одновременно с царской властью над своими землями, заключает в себе и высшую власть верховной жрицы Богини - Матери Иштар. А потому, именно ей и никому иному - подвластно отторгнуть душу бывшей рабы вашего бога Иеговы, и погрузить ее в вечное блаженство любви, которое дарует поклонение Матери всего сущего и повелительницы всего плодоносящего на земле - Богини Иштар! Но, неужели ты согласна на умерщвление своей собственной души, ради того, чтобы соединиться со мной?
  Тревожно заглядывая в наполненные слезами глаза Суламифи, спросил у нее царевич Навуходоносор.
  - Ах, мой любимый, для меня настоящая смерть моей души заключается в том, что я уже больше никогда не увижу твоего прекрасного лица и не услышу твоего властного голоса. В сравнении с этими муками, отречения от бога, данного мне при рождении моим отцом - это вовсе не смерть, а всего лишь - краткий сон моей души, и ради любви к тебе, я согласна на то, чтобы моя душа умирала хоть тысячу раз, но возродившись вновь - безраздельно принадлежала бы одному лишь только тебе!
  На этот раз, со счастливым вздохом прошептала в ответ Навуходоносору Суламифь, прежде чем их уста слились в сладком и продолжительном поцелуе, и задыхающийся от страсти Вавилонский царевич, сорвав со своей возлюбленной ее легкую тунику и встав перед ней на одно колено, еще долго в этой коленопреклоненной позе,любовался обнаженным юным и гибким телом своей нареченной невесты, словно сошедшим с небес на землю божеством, или его земным воплощением Богини - Матери Иштар. После чего, порывисто вскочив на ноги, Навуходоносор легко, словно невесомую пушинку, подхватил Суламифь на свои могучие руки,закаленного в битвах воина, и покрывая все ее трепещущее от ответной страсти юное тело, страстными и нежными поцелуями, бережно понес к своему ложу.А застывшие у запертых дверей своего господина, верные телохранители Мабрук с Гильменахом, до самой утренней зари с понимающими и одновременно смущенными улыбками, вслушивались в сладкие стоны Суламифи, доносившиеся из гостевых покоев Соломонова дворца.
  Ранним утром, едва только первые лучи солнца, вырвавшись из-за черных кряжей Моавитянских Гор, ярким огнем зажгли купола Храма на горе Сион, Вавилонский царевич Навуходоносор вышел из своих покоев, облаченный в свои лучшие одежды, в какие он был одет в день своего триумфального въезда в Иерусалим, и гордой - поистине царственной походкой, направил свои стопы в сторону тронной заллы царя Соломона. А на пороге его покоев, застыла счастливая Суламифь, которая в легком полупрозрачном покрывале, едва скрывающем в своих складках ее соблазнительное смуглое и гибкое тело. улыбалась вслед Навуходоносору своими искусанными и опухшими от его страстных поцелуев, губами.
  Несмотря на то, что царевич Навуходоносор направлялся в тронную заллу к Израильскому Владыке для решения важного государственного вопроса, встретившиеся ему на пути вавилонские купцы, повергли его в настоящее уныние так, словно бы его соплеменники, требующие от царя Соломона снижения торговых пошлин для своих караванов, задевали тем самым Навуходоносора лично! И Вавилонский царевич, не желая сбивать свой решительный душевный настрой, с каким он вырвался из нежных объятий своей возлюбленной, столь же решительно пообещал купцам возмещение их убытков, понесенных из-за увеличения царем Соломоном торговых пошлин, из своей личной казны.
  Обрадованные этим, поистине царским подарком вавилонские купцы, торопливо разошлись по своим гостевым домам, расположенным в богатом торговом квартале Мишкенот Шаʹананим, что в неге и роскоши возлежал южнее Яффских Врат, между Башней Давида и Храмовой Горой Сион, для того, чтобы в тишине и уединении, прикинуть выгоды, которые им сулило обещанное Навуходоносором возмещение их торговых потерь.
  Сам же царевич Навуходоносор, по - прежнему находясь в приподнятом настроении так, будто бы и не было у него досадной встречи с торговцами - соотечественниками, и проведенной в неистовых любовных утехах, ночи со своей возлюбленной Суламифью, предстал пред царем Соломоном, уже восседавшим на своем знаменитом троне, и окруженном своими царедворцами: первосвященником Садоком и главой всех его наместников Азарией, который каким-то непостижимым образом, за одну лишь только ночь, собрал практически всех наместниками из всех, даже самых отдаленных уделов Соломонова царства!
  - Мы сегодня не звали тебя в тронную заллу для совета, Вавилонский царевич, да и вид у тебя, прямо скажем - не для решения важных государственных вопросов!
  Усмехнулся царь Соломон, пристально вглядываясь в усталое, но, в то же время счастливое лицо невыспавшегося царевича Навуходоносора.
  - Сегодня я пришел решать вовсе не твои, а свои личные вопросы, царь Соломон!
  С честью выдержав пристальный взгляд Израильского Владыки, ответил ему Навуходоносор, гордо вскинув при этом голову, как и подобает наследному принцу.
  - Вот как?!
  Напустив на себя озадаченный и до крайности заинтригованный вид, хмыкнул царь Соломон, и оглядев всю свою свиту одним прищуренным глазом, он необыкновенно учтиво осведомился у них, обращаясь при этом по большей части к своим наместникам, и собравшему их всех воедино Азарии:
  - Ну что же, я думаю, что ради решения личного вопроса наследника всей Иудеи, мы сегодня можем и пренебречь вопросами стремительного распространения страшной моровой язвы в наших Эдомитянских и Арамейских уделах, и даже - участившимися набегами хеттских разбойниковиз-за Моавитянских Гор,на наши торговые караваны, из-за которых страдают наши израильские купцы, а мы сами вынуждены задирать до небес торговые пошлины для наших соседей - Вавилонского и Финикийского царства, за что их Владыки чрезвычайно обижаются на нас, грозя разорвать вековые узы дружбы между нашими царствами?!
  Хитрый Израильский царь переглянулся со своими наместниками, их главой и первосвященником, так, будто это вовсе не он толкнул свою любимую наложницу Суламифь в объятия Вавилонского царевича, и спровоцировал Навуходоносора на этот утренний визит в тронную заллу своего дворца, а узнал о личных проблемах своего сына совершенно случайно, и от него самого только в эту минуту!
  И, хотя не менее хитрые, нежели сам царь Соломон, его верные царедворцы: первосвященник Садок с главой всех наместников Азарией, были прекрасно осведомлены о цели визита царевича Навуходоносора и о тех причинах, что побудили его придти в тронную заллу Иерусалимского дворца царя Соломона, в столь ранний час, тем не менее, оба они, натянув на свои сытые и лоснящиеся физиономии одинаково - недоумевающее выражения лиц, дружно закивали царю Соломону в ответ, подтверждая, тем самым его как всегда мудрое решение, состоящее в том, что они должны отложить в сторону множество накопившихся в Израильском царстве важных дел, ради решения личных проблем молодого Вавилонского царевича.
  - Мы внимаем тебе, Наш сын и наследник нашего престола, говори - не стесняйся!
  Закончив игру в гляделки со своими наместниками и церковным иерархом, торжественно провозгласил царь Соломон, сделав вид, что он не понял намека Навуходоносора на желание того побеседовать с нимлично, без свидетелей.
  - Дело в том, что я уже достаточно пресытился твоим - поистине царским гостеприимством, отец, и к тому же я полагаю, что в достаточной мере вник в насущные дела и проблемы моих будущих Иудейских владений, а потому я желал бы побыстрее отбыть в Вавилон для того, чтобы подготовиться к вступлению в Иудею, уже в роли законного ее царя и властелина.
  С достоинством произнес царевич Навуходоносор, глядя прямо в глаза восседавшему на своем высоком троне, царю Соломону, и ожидая сейчас услышать от него слова возражения, или же отрицания своего наследного статуса. Однако, вопреки своим ожиданиям, царь Соломон отреагировал на эти слова Вавилонского принца, достаточно спокойно, и можно даже сказать - буднично, так, словно бы речь шла вовсе не о перспективе расстаться с половиной собственного царства, а всего лишь - о разрешении застарелой коммерческой тяжбы двух купцовсредней руки, из Израиля и Вавилона, ведущих между собой мелкие торговые дела.
  - Ну что же, сын Наш, коль таково твое окончательное решение, то ни я, ни кто либо из моей свиты, не в праве больше чинить препятствий в твоем отъезде, ибо отныне и твоя молодость и даже сама твоя жизнь - принадлежат верноподданным тебе народам, населяющим Иудею! И если это все, о чем ты хотел нам поведать, то с твоего позволения мы снова приступим к решению насущных проблем нашего Израильского царства.
  Произнес царь Соломон, и демонстративно отвернулся от Навуходоносора, намереваясь обратиться за чем-то к главе своих наместничеств, Азарии, а Вавилонский принц, опешивший от такой реакции своего царственного отца на свое - далеко нелицеприятное для него заявление, и сначала побледнев, как меленое полотно, а затем - весь покрывшись неудержимым багряным румянцем, от нервного возбуждения, владевшего им в эти минуты, и возвысив свой голос практически до крика, заявил царю Соломону:
  -Подожди возвращаться к государственным делам, отец, ведь это еще не все, о чем бы я хотел просить тебя!
  - А что же еще угодно наследнику лучшей половины моего царства?!
  Уже с явным неудовольствием отвернувшись от Азарии, спросил у Навуходоносора царь Соломон и Вавилонский принц, предпринимая над собой невероятные моральные усилия для того, чтобы его голос не дрогнул, а остался все таким же твердым и властным, как и у его отца, заявил ему:
  - Я прошу отдать мне в жены Суламифь и отпустить ее со мной в Вавилон.
  Ответом ему было тягостное молчание, повисшее в тронной залле, после произнесенных им слов, несмотря на то, что в ней присутствовало почти полторы дюжины государственных мужей Израиля, причем - самого высшего ранга. И царевич Навуходоносор, не выдержав этой затянувшейся паузы, и уже намереваясь сам нарушить тягостное молчание, когда неожиданно прорвало обоих Соломоновых царедворцев: и главу всех его наместничеств Азарию, и первосвященника Садока, разом:
  - Такого неслыханного попрания скрижалей Истинного Завета, не было со времен Авраама и Сарры, сошедших в Египет по велению Божию!
  Тряся своей густой и окладистой седой бородой, завопил на всю тронную заллупервосвященник Садок.
  - Вот только тогда отдать свою жену Сарру, фараону Египта Авемелеху, повелел Аврааму - сам Господь наш Яхве, а теперь ты собираешься выдать дщерь одного из колен Иудиных - неверному язычнику для непристойного ее поругания, по своей собственной воле!
  Поддержал своего коллегу по божественному цеху глава наместничеств Азария, пуча свои базедовы глазища, на замолкшего царя Соломона.
  - Если ты посмеешь отдать Вавилонскому царевичу Суламифь, то прокляты будут все двеннадцать колен Израилевых и затворит отныне Господь чрево каждой жены из народа нашего, на радость всем язычникам, окружающим Израиль - филистимлянам, египтянам, хеттам и моавитянам!
  Не сговариваясь и хором, так словно бы оба Соломоновых царедворца: и верховный Израильский иерарха Храма,и глава всех Израильских наместничеств, репетировали эту свою взволнованную речь на протяжении всей прошедшей ночи, возопили Садок с Азарией, с трудом падая ниц перед царем Соломоном, ибо им очень мешали непомерно оттопыренные под одеждами разжиревшие на сытных дворцовых хлебах, чрева.
  - Но, ведь Суламифь - вовсе не жена и не наложница царю, а только приемная дочь его, и нет никаких запретов - ни земных, ни небесных для того, чтобы мой царственный отец мог отдать мне ее в жены!
  Дрожащим голосом, возразил на это царедворцам своего отца, Вавилонский царевич Навуходоносор, на что царь Соломон последовательно переведя свой суровый взгляд, из под нависших густых и кустистых бровей, с Садока на Азарию, так, словно бы он теперь призывал их обоих к ответу, назидательно изрек:
  - Неужели же не заповеданно нам - иудеям,в нашей Священной книге Эзрей, свято чтимой всеми двеннадцатью Израильскими коленами,Мишне Торой - всячески избегать греха смешения чистого семени Иудиного, с нечистыми плевелами презренных и отвергнутых Истинным Богом нашим - Яхве, гоев, ибо тем самым мы наносим великий ущерб промыслу Божьему?!
  И оба Соломоновых царедворца,дружно и радостно закивали головами в ответ, а первосвященник Садок,даже нараспев процитировал то самое место из Торы, о котором только что говорил Навуходоносору царь Соломон:
  -И говорил Бог, обращаясь к Моше, так: "Говори сынам Израиля и скажи им: Я - Бог Всесильный ваш. По обычаям страны Египетской, в которой вы жили, не поступайте, и по обычаям страны Кнаан, в которую Я вас веду, не поступайте, и по установлениям их не ходите. Мои законы исполняйте и Мои установления соблюдайте, чтобы ходить по ним: Я - Бог Всесильный ваш. Соблюдайте же установления Мои и законы Мои, исполняя которые человек живет ими. Я - Бог.
  И вышел сын израильтянки, он же сын египтянина в среду сынов Израиля, и поссорились в стане этот сын израильтянки с израильтянином. И оскорблял сын израильтянки имя Бога, и проклинал. И привели его к Моше. А имя матери его Шуламит, дочь Диври, из колена Дана. И посадили его под стражу до объявления им решения по слову Бога.И говорил Бог, обращаясь к Моше так: "Выведи проклинающего за пределы стана, и возложат все слышащие руки свои на голову его, и забросает его камнями все общество. А сынам Израиля скажи так: "Всякий, кто будет проклинать Всесильного своего, понесет грех свой. А оскорбляющий имя Бога смерти будет предан, камнями забросает его все общество. Как пришелец, так и житель страны, оскорблявший имя Бога, смерти будет предан!"
  - Но, ведь мне было обещенно, что по законам Израильского царства, я получу вместе с короной Иудеи и самую молодую и красивую из жен или наложниц отца моего - царя Соломона и тем самым - приму от него благословение править врученным под мою длань царством и всеми населяющими его народами?!
  В совершенейшей растерянности пробормотал на это царевич Навуходоносор, переводя взгляд с надувшегося от важности первосвященника Садока, на царя Соломона, исполненного не меньшей важностью, нежели его собственный церковный иерарх.
  - Истину изрекают уста твои, сын мой - именно так я и собирался поступить!Однако, ты застал меня со своим решением об отъезде в Вавилон - врасплох, а потому уж не взыщи на меня за то, что я не успел приготовить всех своих младших жен и самых юных из моих наложниц, для того чтобы ты выбрал самую лучшую и достойную из них, назвав ее царицей Иудеи.
  Наконец, изрек Соломон, без тени усмешки глядя на своего растерянного отпрыска, и хлопнув в ладоши, распорядился в ту сторону, где в рабской почтительности застыл начальник дворцовой охраны и командир отряда личных телохранителей царя Крети и Плети, Бнаягу:
  - Срочно привести сюда всех моих жен и наложниц, которые происходят из иноземных племен, и пускай евнухи снимут с них все их одежды и украшения, так как если бы они были еще не женами моими, а невестами и готовились бы к священному омовению в микве (старинный иудейский обряд омовения, предшествующий вступлению еврейской девушки в брак).
  И Бнаягу, почтительно кивнув своему царю, и придерживая колотящий его по бедру тяжелый боевой меч, стремительно выскользнул из тронной заллы, а Соломон, вновь обернувшись к опешившему от его решения Навуходоносору, любезно пояснил ему:
  - Все те женщины, которых сейчас приведут сюда, в эту тронную заллу, происходят из различных языческих народов, окружающих мое царство: моавитян, эдомитян, арамейцев и многих других, коих я брал в свой гарем исключительно лишь для того, чтобы не прибегая к кровавым распрям - полюбовно, расширять уделы моего царства и каждая из которых может без всяких препятствий со стороны моих храмовых коэнов и первосвященника Израиля, стать твоей женой и будущей царицей Иудеи!
  И, прежде, чем опешивший от такого неожиданного поворота событий, Вавилонский царевичНавуходоносор успел придти в себя и снова напустить на себя свой горделивый и неприступный вид, в тронную заллу царя Соломона стали по одной заходить женщины, закутанные в тончайшие покрывала, и словно солдаты на военном смотре, выстраиваться перед подножием Соломонова трона.
  Будь царевич Навуходоносор немного прозорливее, он бы наверняка раскусил заранее отрепетированный Соломоном спектакль, поскольку собрать в несколько минут несколько десятков своих жен и наложниц, непременно отобрав из них иноземок - было попросту не под силу ни одному евнуху, как бы хорошо он не знал вверенный его попечениям гарем! К тому же, сам царь Соломон, не давая Навуходоносору опомниться, лично спустился со своего трона и словно базарный торговец, нахваливающий покупателю свой товар, принялся расписывать перед Вавилонским царевичем достоинства своих собственных жен:
  - Вот, сын Наш, прошу взгляни на полногрудую красавицу Джезерит - в ее больших и мягких грудях будет столько молока, что она может вскормить для тебя целую дюжину твоих наследников, а на ее ее нежных и жарких персях ты сможешь отдыхать, словно на пуховых подушках!
  С этими словами, Соломон сдернул покрывало с одной из застывших перед ним в почтительности женщин, и Навуходоносор непроизвольно сделал шаг назад от представшего перед ним зрелища потных и покрытых частыми растяжками кожи, грудей женщины, свисавшей у нее едва ли не до самого пупа.
  - А что ты скажешь сын Наш, о пышных бедрах звезды моего гарема Теймри?! Ведь за то, чтобы познать их сладостный плен, финикийский царь Хирам, обещал мне скостить целую десятину моего долга перед ним!
  Между тем, срывая покрывало с очередной застывшей перед ним женщины, продолжал нахваливать своих жен и наложниц, царь Соломон, словно не замечая реакции Навуходоносора на откровенное уродство представленной ему своей первой наложницы Джезерит.
  На этот раз, при виде представленной ему "звезды гарема", царевич Навуходоносор не смог подавить в себе не только гримассу отвращения, но даже и возгласа искреннего ужаса, поскольку ноги Теймри до самого паха, покрывала буйная темная шерсть, словно у молодой ослицы.
  - Хватит, отец!
  Со страдальческим видом, взмолился Вавилонский царевич и, вспомнив, наконец-то о предложении, с которым он пришел к Соломону, твердо произнес на всю тронную заллу:
  - Я люблю твою приемную дочь Суламифь, и мне нужна лишь одна она! Поэтому я не собираюсь забирать у тебя звезд твоего гарема и лишать тебя радости бытия, а прошу лишь об одном: позволь Суламифи отречься от вашего бога Яхве и признать над собой власть нашей Богини - Матери Иштар, в этом случае мы сможем воссоединиться с ней по нашим - шумерским обычаям.
  И оба Соломоновых царедворца: первосвященник Садок, с главой Израильских наместничеств Азарией, в ответ на предложение Вавилонского царевича, немедленно разразились визгливыми и полными угроз в адрес несчастной Суламифи, тиррадами:
  - Это неслыханное попрание всех священных заветов, ибо ни одна жена иудейская, от самого сотворения мира, еще ни разу не посмела отречься от Истинного Бога Яхве! За это она будет побита камнями, как и все колено Израилево, породившее такую мерзкую богоотступницу на позор всем нам!
  - Кроме того, за такое вопиющее преступление, мерзкая богоотступница никогда не вкусит вечного блаженства в райском саду Ган Эден, а будет вечно пребывать в смрадной преисподне Шеола!
  Однако, царь Соломон, гневным и властным жестом руки немедленно заставил обоих своих царедворцев замолчать, и снова обратился к Навуходоносору:
  - Ты своими собственными ушами слышал, сын Наш - какие страшные кары и муки грозят Суламифи на том и этом свете в том случае, если она вдруг вздумает отречься от нашего Истинного Бога, и защитить ее от всех этих бед ты уже будешь не в силах, а только лишь верховной жрице вашей богини Иштар такое будет подвластно! Уверен ли ты в том, что она возжелает своей волей принять Суламифь в лоно вашей веры, и простереть над ней свою защитную длань, оберегая ее гнева своих бывших единоверцев, равно как и от воздаяния за ее грехи в мрачном и страшном Шеоле?
  -Я уверен в том, что Верховная Жрица Богини - Матери Иштар, с радостью согласится на обряд посвящения Суламифи в ее жрицы, после чего я с полным правом смогу жениться на ней, словно бог Анну, взявший в жены саму Иштар и положивший тем самым начало всему сущему на земле!
  Радостно просияв, ответил царю Соломону Навуходоносор, однако тот, казалось - совсем не разделяя его юношеских восторгов, а еще больше нахмурившись, спросил у него:
  - Но почему, сын Наш, ты так уверен в этом, если даже мой первосвященник Садок, постигший многие божественные тайны - сомневается в возможности смены Суламифью ее первоначальной, данной ей от рождения, веры?
  - Да потому, царь Соломон, что Верховной Жрицей Богини - Матери Иштар, является моя мать - царица Савская Балкинда, Владычица далеких Орфейских земель и царства Сабы, находящихся под пятою у Вавилонского царя и ее родного брата - царя Набопаласара!
  - Вот как?!
  С этими словами, царь Соломон, в глубокой задумчивости склонил свою седую голову, увенчанную золотой короной себе на грудь, изображая напряженную работу мысли и борьбу отцовских с державными чувствами, в своей душе. За время этого разговора, Владыка Израиля и Иудеи, уже успел взобраться назад на свой трон и с высоты его незаметно махнуть Бнаягу, чтобы тот увел из тронной заллы толпу закутанных в покрывала безобразных женщин, специально собранных накануне по всему Иерусалиму, для показа Вавилонскому царевичу.
  Просидев на своем золоченом троне неподвижно и в полной тишине несколько минут, царь Соломон снова поднял на Навуходоносора тяжелый взгляд своих сливовых, навыкате, глаз и спросил у него:
  - И что необходимо для совершения этого обряда посвящения?
  - Для этого необходимо, чтобы ты отпустил Суламифь со мной в храм Богини - Матери Иштар, находящийся в дальних Орфейских землях, где моя мать и Верховная Жрица Балкинда, проведет над ней священный обряд посвящения, повесив на ножку Суламифи золотой браслет жрицы Иштар, после чего по всем каннонам нашей шумерской веры, она же и обручит нас с Суламифью священным браком.
  Полный радостного волнения, ответил Соломону царевич Навуходоносор, уже предвкушая за этими словами положительный ответ своего царственного отца. Однако, мудрый Израильский Владыка, напротив - вовсе не торопился с ответом, вместо этого погрузившись в еще более глубокое раздумье, и только по истечению нескольких томительных для Вавилонского царевича минут, он властным жестом выпроводил из тронного зала всю свою свиту, и только после того, как они остались с Навуходоносором наедине, Соломон снова заговорил:
  -Я понимаю твое нетерпение воссоединиться со своей возлюбленной, сын мой, но ты же собственными ушами слышал от моего первосвященника Садокаслова о том, что месть иудеев за то, что Суламифь отринулась от нашей веры в Яхве, и ушла с тобой в дальние Орфейские земли - падет на весь ее род и на все колено Менаше, вплоть до того, что в нем будет истреблен каждый мужчина, и я уже не смогу этому помешать, ибо здесь проходит грань моей земной власти и власти нашего Единого Бога! Так, зачем же мне порождать смуту в своем собственном царстве, и лить кровь ни в чем не повинных подданных своих?!
  - Но, неужели ты не сможешь сохранить отъезд Суламифи со мной в Орфейские земли в тайне, скажем, под видом возвращения ее в твой дворец в Гезере?
  В искреннем недоумении воскликнул царевич Навуходоносор, на что Соломон только печально усмехнулся своей грустной и мудрой улыбкой:
  - А разве вам с Суламифью удалось сохранить в тайне то, что она этой ночью тайно проникла в твои покои,и уже успела возлечь с тобой, словно твоя законная жена?!
  Хитро прищурившись, спросил у Навуходоносора царь Соломон, и тут же, не дожидаясь ответа смутившегося от его слов Вавилонского царевича, добавил:
  - Это, кстати - вторая причина, по которой я не хочу отпускать Суламифь с тобой в дальние Орфейские земли царства твоей матери Сабы, ведь после вашей ночи, она уже наверняка понесла от тебя во чреве своем, и теперь столь дальний переход по безводной пустыне Синая, убьет и саму Суламифь и ваше с ней дитя, носимое ей в своем чреве!
  - И как же нам тогда быть, отец?!
  С искренней мукой, написанной у него на лице, воскликнул царевич Навуходоносор, на что у мудрого царя Соломона, уже был готов ответ:
  - Если ты действительно любишь Суламифь так, как ты об этом говоришь, то добудь ей золотой жреческий браслет вашей богини Иштар в ее главном капище...кхм, то есть я хотел сказать - храме.
  Тут же оговорился смутившийся царь Соломон и продолжил свою речь:
  - А по твоему возвращению из дальних Орфейских Земель, я объявлю всем своим подданным о том, что моя приемная дочь - скоропостижно скончалась от неведомой болезни, и ты, обвенчавшись с ней по вашим шумерским обычаям, заберешь ее с собой в Иудею, при этом никакого урона колену Менаше от разъяренных отречением Суламифи от нашей веры, соотечественников - не будет, ибо мой первосвященник Садок и его коэны, служащие в Храме, не будут посвящены в эту тайну, а вместо этого, я один возьму на себя грех отречения Суламифи от нашего Бога Яхве!
  - О, отец мой, ты воистину - самый мудрый среди всех живущих на земле!
  В радостном волнении, воскликнул Навуходоносор, потрясенный такой добротой царя Соломона, но тот остановил его восторженные словесные излияния своим небрежным жестом и заговорил снова:
  - А для того, чтобы твоя мать - Царица Савская Балкинда, не сомневалась в искренности моих намерений отдать тебе в жены Суламифь, я пошлю к ней караван с богатыми дарами, который она должна будет посвятить своей богине Иштар, прося у нее благосклонности при свершении своего обряда посвящения.
  - Спасибо тебе, отец! Ты не только мудрейший из царей, но и лучший из отцов!
  Снова в совершеннейшем восторге воскликнул Навуходоносор, делая движение для того, чтобы припасть к руке царя Соломона, но тот вновь остановил его нетерпеливым жестом:
  - Подожди, сын мой - и это еще не все, ибо для сохранности каравана с дарами твоей матери, и твоей личной охраны, я дам тебе отряд моих телохранителей, возглавляемых моим самым лучшим и искуссным воином - Бнаягу, и ты сможешь не теряя времени и не отнимая от службы своих собственных воинов, двигаться с этим караваном к своей матери царице Савской в ее дальние Орфейские земли, совершенно не опасаясь нападения пустынных разбойников, коими кишит Синайская пустыня!
  - Когда будет собран караван с дарами, ибо мне хотелось бы выехать из Иерусалима, как можно скорее?!
  Уже совершенно по - деловому, спросил у Соломона Навуходоносор, и тот благосклонно улыбнулся такой невероятной прыти Вавилонского царевича.
  - Караван уже готов, ведь я планировал сегодня же отправить торговое посольство к моему другу царю Хираму в Финикию, но теперь, учитывая неотложность и срочность твоей поездки в Орфейские земли, я прикажу погрузить на верблюдов особые дары для богини Иштар, и развернуть уже собранный караван на юг, в сторону Сабы.
  - А ты не отпустишь Суламифь проводить меня с этим караваном до своего дворца в Гезере, ведь я слышал от нее, что ты собирался отправить ее туда, как раз с этим караваном?!
  Спросил у царя Соломона Навуходоносор, но тот в ответ только сурово нахмурился, и отрицательно покачав головой, рассудительно изрек:
  - Видишь ли, сын мой, то, что мы с тобой задумали - может очень не понравится мому первосвященнику и его коэнам, ведь ты же сам слышал сегодня их речи по этому поводу, и тогда они настроят против меня все богоизбранное израильское колено левитов, которые собравшись на свой "сонм жрецов" могут объявить меня отошедшим от Истинного Бога, а мою власть - от дьявола! В этом случе мне ни за что не удержать власти над моим, а теперь - еще и твоим царством, и всеми двеннадцатью коленами Израилевыми, которые и так находятся в постоянной смуте от того, что я беру в жены чужеземок, не поклоняющихся нашему Единому Богу Яхве.
  Ведь все мои подданные, смущаемые бродячими по Израилю левитами, не понимают главного - того, что с помощью своих жен - чужеземок, я бескровно расширяю границы своего царства, которые другие цари, втом числе и мой царственный отец Давид, предпочитали вершить ценой целых рек крови своих воинов, и опустошением завоеванных ими, новых земель!А потому, нам с тобою лучше держать причину твоего скорого отъезда из Иерусалима в глубокой тайне от них, а вот саму Суламифь - наоборот лучше держать у них на виду, чтобы никому из них даже и в голову бы не пришло то, что она все таки собирается осуществить задуманное вами и отпасть от веры в Яхве. И поэтому, разумнее ей будет оставаться до твоего возвращения из Орфейских земель здесь, в Иерусалиме.
  Улыбнувшись Навуходоносору своей хитрой и лукавой улыбкой, доверительно закончил царь Соломон, понизив свой голос до заговорческого шепота, и юный Вавилонский царевич, полностью поверив своему царственному отцу, торжественно и пылко воскликнул ему в ответ:
  - О, отец, вы с Суламифью - воистину самые дорогие мне люди, потому что она - вселила в мое сердце горячую и искреннюю любовь, какой я никогда не знал прежде, а ты - непоколебимую надежду на счастие в этой любви! И яклянусь тебе выполнть все, что ты задумал и добыть золотой браслет жрицы Богини - Матери, для своей горячо любимой Суламифи, привезя его из древнего святилища Иштар, расположенного в глубине далеких Орфейских земель, над которыми безраздельно владычествует моя мать - Царица Савская. Я немедленно выступаю с караваном в сторону Чёрмного Моря, за южным побережьем которого, лежат Сабейские владения моей матери Балкинды!
  С этими словами, Навуходоносор решительно поднялся с низкой резной скамьи на которой сидел рядом с Соломоном и со всем пылом своей юности, устремился к выходу из тронной заллы, да так скоро, что слова царя Соломона нагнали его уже в анфиладе залов, предшествующих тронному:
  - Не спеши так, сын мой, ибо дорога тебе предстоит - дальняя и перед ней следует хорошо отдохнуть и выспаться! Я планирую отправить караван с богатыми дарами к твоей матери - царице Савской, завтра с восходом солнца, тогда же будет готов и отряд моих верных телохранителей - Крети и Плети, во главе с начальником моей личной стражи - Бнаягу, которые будут верой и правдой служить тебе в пути, охраняя тебя и твою мать Балкинду от пустынных разбойников и других лихих людей, которые могут встретиться вам в Синайской пустыне.
  И Вавилонскому царевичу ничего не оставалось делать, как только благодарно поклониться собственному царственному отцу, на деле отправлявшему его на верную смерть, вместе со своей матерью Балкиндой...
  ***
  Пройдя сквозь анфиладу заллов Соломонова дворца, царевич Навуходоносор спустился по мраморной лестнице во внутренний двор, с разбитым внутри него огромным фонтаном - бассейном и пиршественным чертогом под открытым небом, где он совсем недавно явил чудо воскрешения обезглавленного им самим петуха, всей свите и гостям царя Соломона. И ему, вдруг, ужасно захотелось еще раз вступить в тот самый магический песчанный круг, уставленный по периметру негорящими в это время суток серебрянными подсвечниками - менорами, для того чтобы снова ощутить то подкатывающее к горлу волнение, словно перед решающей судьбу его царства битвой, а следом за ней и безумную радость от того, что никто из пьяных гостей и приближенных царя Соломона не разглядел спрятанный им в широкий рукав своихмоавитянских одежд, труп обезглавленного им петуха, и незаметно вынутого Навуходоносором из другого рукава - его живого собрата, который поверг всех в изумление, вспорхнув над их головами!
  Нет, юный Вавилонский царевич, вовсе не строил никаких иллюзий относительно самого царя Соломона, прекрасно осознавая то, что он сразу же догадался о подмене обезглавленной птицы на живую. Но, преклоняясь перед мастерски исполненным Навуходоносором трюком подмены, убедившем в явлении настоящего чуда, всех его гостей и приближенных, царь Соломон не стал приказывать обыскивать царевича, и тот так и просидел весь остаток ночи за пиршественным столом, держа в рукаве обезглавленный труп петуха, вымазав его кровью все свои парадные одежды в которых он выступал перед всем Израильским двором.
  Да, и мог ли мудрый Израильский Владыка поступить иначе? Ведь он прекрасно понимал, что не признав Навуходоносора своим законным наследником, и не отдав ему Иудею добровольно, он тем самым навлечет на все свое царство войну с могущественным Вавилоном и всеми его союзниками, такими как Сабейское царство, и в конце - концов все равно лишится Иудеи, только сопутствовать этому будет - уже полное разорение Израильских земель, уничтожение его армии, а затем и непременное восстание всех покоренных им до этого народов! И царь Соломон, понимая все это, предпочел закрыть глаза на эту очевидную хитрость царевича Навуходоносора, и все же признать его своим сыном и законным наследником, скорее всего в душе сомневаясь в этом родстве.
  Постояв еще несколько минут на том самом месте, где он три дня тому назад у всех на глазах сначала обезглавил мечом, а затем так изящно и натурально "воскресил" бедного петуха, Навуходоносор счастливо вдохнул полной грудью терпкий воздух, наполненный запахами цветущих бугенвиллий, мгновенно напомнивших ему о его возлюбленной Суламифи, и развернувшись, решительно зашагал в сторону правого крыла Соломонова дворца, где располагались его гостевые покои.
  Однако, едва он только вышел на дворцовую террассу, где Соломоновы слуги, перекидываясь между собой веселыми шутками и отчаянно галдя от радостного предвкушения щедрой платы от погонщиков за свою спорую работу, вьючили поклажей верблюдов - готовя караван с богатыми дарами для царицы Савской, к отправке в далекие Орфейские земли Сабейского царства, как прямо под ноги Навуходоносору бросилась какая-то женщина, одетая в грязные лохмотья. И прежде чем Вавилонский царевич успел отшатнуться от незнакомки, бросившаяся к нему женщина, упав перед Навуходоносором на колени, принялась покрывать поцелуями его сандалии, монотонно твердя одну лишь фразу:
  - Забери меня с собой, великодушный царевич Навуходоносор!
  - Кто ты такая, и откуда ты меня знаешь, женщина?!
  В искреннем изумлении воскликнул царевич Навуходоносор, все еще не прекращая своих бесплодных попыток вырвать свою сандалию из дрожащих рук странной, и явно душевнобольной оборванки. И тогда странная женщина, подняв на него свои заплаканные и полные горячей мольбой глаза, с трудом произнесла, давясь душившими ее слезами:
  - Я бывшая танцовщица и...рабыня Авишаг, которая танцевала перед тобой три дня назад на пиру у царя Соломона, а потом досталась тебе в качестве награды за победу в магическом состязании!
  - Что - о - о?! Ты - Авишаг, лучшая танцовщица Израильского царства!
  Искренне изумился царевич Навуходоносор, уже больше не делая попыток вырвать из рук рабыни своей сандалии, и мгновенно узнавая под сажей и грязью, густой коркой покрывающей лицо этой женщины, некогда прекрасное и покрытого белилами лицогибкой и страстной танцовщицы Авишаг, покорявшей мужчин своими томными взглядами и вращением своих упругих пышныхбедер.
  - Но, почему ты...здесь, и что за нищенские одежды на тебе?
  Встряхивая головой так, будто бы отгоняя от себя наваждение, снова изумленно спросил у девушки царевич Навуходоносор.
  - Мне приказали убираться из дворцовых покоев и идти прислуживать царскому повару Адонираму при кухне, и вот, я уже третий день подряд таскаю на себе тяжелую глинянную сулею с водой от источника у Храмовой горы Сион, и наполнив этой водой огромный пористый сосуд, потом часами обмахиваю его опахалом из пальмовых листьев, чтобы он обильнее потел, испаряя воду из своих пор. Еще неделя такой адской работы и от моей прежней красоты ничего не останется, да от нее и так уже немного осталось, раз ты даже не узнал меня спустя всего три дня после пира у Соломона, царевич Навуходоносор!
  С печальным вздохом закончила свой душещипательный рассказ танцовщица Авишаг, и Навуходоносор не удержавшись задал ей свой следующий вопрос:
  - Ну, и кто же, а самое главное - за что, приказал так жестоко поступить с тобой?
  - Это сделал твой отец - царь Соломон, за то что я посмела разделить ложе с его сыном - царевичем Ровоамом, не осмелившись ослушаться его приказа.
  Дрожащим от волнения и обиды голосом, произнесла Авишаг и не выдержав, снова разрыдалась в голос, припав губами к сандалии Навуходоносора и умоляя его:
  - Забери меня с собой, Вавилонский царевич, забери с этим караваном, что завтра с первыми лучами зари уходит из Иерусалима в дальние Орфейские земли к берегам Чёрмного Моря, иначе я умру здесь!
  Однако, слезные мольбы бывшей танцовщицы, несмотря на ее ожидания вызвали у Навуходоносора вовсе не жалость, а неожиданную ярость, едва он только заслышал имя старшего сына царя Соломона - Ровоама, уже пытавшегося убить его две ночи назад, подослав к нему этого нищего бродягу с кинжалом. И Вавилонский принц, гневно сверкнув очами и обернув свое пылающее от приступа ярости лицо в сторону левого крыла дворца, где находились покои царевича Ровоама, прошипел сквозь свои крепко сжатые зубы:
  - Я немедленно пойду к этому напыщенному узкоплечему ублюдку и вызову его на поединок, а потом - убью его на глазах у царя Соломона и всех его приближенных, чтобы каждый в Иерусалиме и во всем царстве моего отца знал, как посягать на жизнь и честь царевича и законного наследника престола Иудеи - царевича Навуходоносора!
  Вавилонский принц, действительно сделал уже было попытку направиться в сторону царских покоев, порывисто схватившись за рукоять своего тяжелого боевого акинака, но в этот момент рабыня Авишаг, снова судорожно обхватила его колени и подняв к нему свое лицо с размазанными по щекам слезами, принялась умолять его не делать этого:
  - Не надо, царевич Навуходоносор! Твой поединок с Ровоамом ничего не изменит в моей горькой участи, даже если ты убьешь его на глазах у царя Соломона, потому что он осудил меня на этот рабский изнуряющий труд вовсе не за то, что я посмела возлечь с царевичем Ровоамом, а за то что по гордыне своей осмелилась носить такое же покрывало, какое носят царские жены и наложницы, забыв что я всего лишь презренная рабыня и мой удел ходить с непокрытой головой и обрезанными волосами. За эту дерзость любой свободный житель Иерусалима, вправе побить меня камнями до смерти и так и будет когда ты уйдешь с караваном из Иерусалима, поэтому я умоляю тебя - забери меня с собой, ведь я принадлежу тебе по правутвоего выигрыша в магическом поединке и отныне в твоей власти распоряжаться моей судьбой и жизнью!
  Навуходоносор, уже было сделавший несколько шагов по направлению к царским покоям, в нерешительности остановился и убрал руку с гарды своего боевого кинжала, после чегопроведя несколько секундв глубоком раздумье и взвесив все за и против своего решения, он наконец снова взглянул на коленопреклоненную Авишаг:
  - Где находится тот источник, из которого ты набираешь воду для своего сосуда?
  - Здесь, не далеко, прямо у самого подножья Храмовой горы Сион!
  Тут же с готовностью отозвалась Авишаг, словно ждала этого вопроса от Вавилонского принца.
  - А в котором часу ты первый раз должна идти к источнику?
  Тут же снова осведомился у нее Навуходоносор, что-то прикидывая в уме.
  - Очень рано, царевич, едва только солнце начинает всходить над Моавитянскими Горами, как всех женщин - водоносов поднимают и отправляют к источнику, чтобы до начала полуденной жары мы успели натаскать полный сосуд воды и остудить его своими опахалами.
  Снова с готовностью ответила девушка, еще не понимая куда клонит Вавилонский принц, а Навуходоносор, уже успевший за это короткое время набросать в голове план операции, принялся давать Авишаг четкие инструкции, так словно бы он объяснял своим военначальникам диспозицию будущего сражения:
  -Наш караван завтра утром выходит из Иерусалима, как раз на рассвете, с первыми лучами солнца, и вряд ли для него в городской стене откроют Златые Врата, как их открывали в честь моего вступления в Иерусалим. Скорее всего мы пойдем через Яффские Врата, либо через Врата Шошан, что выходят прямо к Храмовой Горе Сион, но любом случае, ты должна будешь постараться задержаться у своего источника, как можно дольше - лучше, если до самого выхода нашего каравана из города, а как только мы минуем черту городской стены, я немедленно отправлю своего человека по имени Мабрук для того, чтобы он разыскал тебя и привел ко мне.
  При этих словах в глазах девушки мгновенно вспыхнуло пламя надежды, а щеки ее покрыл яркий румянец. Однако, этот радостный порыв длился недолго и потускневшие глаза рабыни Авишаг, спустя несколько секунд вновь заволокло слезами, а ее румянец на щеках сменила мертвенная серая бледность.
  - Ничего не выйдет, царевич Навуходоносор, ведь твой человек должен будет провести меня до твоего каравана, на виду у всего Иерусалима, в котором многие горожане прекрасно помнят меня и непременно узнают, сразу же доложив царю Соломону о моем побеге!
  Возразила Навуходоносору Авишаг, и Вавилонский царевич задумался над этой вновь возникшей проблемой. Однако, размышления его были недолгими и расплывшись в широкой улыбке, он сообщил девушке:
  - В руках моего человека будет покрывало, какие в Иерусалиме носят только свободные и незамужние израильские женщины, именно по этому покрывалу ты его и узнаешь, когда Мабрук обратится к тебе с вопросом: "А не знаешь ли ты, кто обронил это покрывало по дороге к источнику, женщина?" На что ты должна будешь ответить ему так: "Та женщина, что обронила это покрывало - уже никогда за ним сюда не вернется!"
  На этот раз, вспыхнувшая в глазах рабыни Авишаг надежда, уже больше не погасла, даже залитая обильными слезами радости, брызнувшие у нее из глаз, и снова упав перед царевичем Навуходоносором на колени, девушка принялась неистово шептать молитвы на шумерском и аккадском языках, благодаря своего спасителя и даже не подозревая о том, что придуманные им слова отзыва на пароль, окажутся пророчеством и бывшая лучшая танцовщица Израильского царства, рабыня Авишаг, уже никогда больше не вернется в Иерусалим, найдя свою смерть на пороге Святилища Богини - Матери Иштар, в далеких Согдийских землях...
  ГЛАВА 5
  Дорога через Великую пустыню Рамэлле. Авишаг - дочь амазигов. Легенда о Жемчужной Красавице. Священная гора Барра-Кух. Гибель царицы Савской.Эдимму. Жертвоприношение в Гиве Вениаминовой. Война в Земле Обетованной. Месть Навуходоносора и разрушение Иерусалимского Храма. Ковчег Завета.
  
  ...как строго Ты меня предупреждал,
  Чтобы я был в потребностях умерен,
  В грех идолопоклонства не впадал,
  Тебе Единому остался верен!
  
  А я... О Боже, как я низко пал!
  За славой и богатствами в погоне
  Народ свой беспощадно обобрал
  И превратился в деспота на троне.
  
  Но главное...- о, ужас! Как я мог,
  Как смел, толпой язычниц окружённый,
  Забыть про всё, что Ты мне дал, мой Бог,
  И угождать наложницам и жёнам!
  
  И почему совсем не замечал,
  Служа народу гибельным примером,
  Что я его безбожно развращал,
  В нём убивая истинную веру!
  
  И вот - расплата. О, мой третий сон!
  Отныне воля Бога мне открыта:
  Нет, у меня Он не отнимет трон,
  И буду я прощён, как сын Давида.
  
  Я стар, и день кончины недалёк.
  Дам сыну на прощанье наставленье,
  Пусть он запомнит горький мой урок
  И передаст грядущим поколеньям.
  
  О, сын мой! Будь душой пред Богом чист,
  Остерегайся сатанинских козней
  И на моих ошибках поучись,
  Чтобы страну спасти,
  ПОКА ЕЩЕ НЕ ПОЗДНО!
  
  Поэма "Три сна царя Соломона". Люда (поэтэсса, Израиль, г. Герцлия).
  Соленый пот привычно выедал глаза, скатываясь по распаренным жарою лбам путешественников,скупыми каплями и оставляя после себя на коже микроскопические кристаллики соли, похожие на мелкую стеклянную пыль. А руки странников, обожженные беспощадным солнцем до красна, и при этом обезвоженные до состояния сухого и шелушащегося пергамента, в любой миг готовы были разжаться и выпустить плетенные из волоса поводья своих верблюдов, позволив изнуренному зноем телу соскользнуть вниз, прямо на раскаленный бархан и не замечая его обжигающего даже сквозь слой одежды пекла, забыться в жутком кроваво - черном кошмаре до тех пор пока благодарная смерть не прекратит этот кошмар навсегда.
  И только развоенные и широкие мозолистые стопы огромных караванныхверблюдов - дромедаров (дромедар - название одногорбого африканского верблюда, используемого бедуинами для переходов по пустыне), по прежнему мерно попирали Синайскую пустыню, шаг за шагом уводя узкую извилистую ленту торгового каравана на юг, к побережью Чёрмного Моря, для того чтобы перевалив через Синайские Горы и обогнув с востока Идумейский Залив, а заодно с этим благополучно оставив за спиной разбойничью Ассирийскую державу, направить свои стопы на юг, к границам Сабейского царства иего загадочным Орфейским Землям, в глубине которых ждала Навуходоносора его престарелая мать - царица Савская Балкинда.
  Для того чтобы отогнать от себя злой пустынный морок, неумолимо клонивший голову на грудь в тяжелом дремотном забытии, вызванном изнуряющим зноем и безводьем, Вавилонский принц, высоко вскинув колени в своем седле из кожи, обернутой материей, и сделавшись от этого похожим на отчаянного пустынного воина - спаха, налетающего на своего врага из-за барханов, с диким боевым кличем, пустил своего верблюда широкой рысью, направив его на ближайшее возвышение, видневшееся всего в четверти стадия (египетский стадий равнялся 3 1/3 хета, что составляло 174,5 метра - здесь и далее примечания автора) от петляющей между барханами караванной тропы.
  Одним махом влетев на возвышение, состоящее из причудливых нагромождений песка и камня, царевич Навуходоносор круто осадил своего верблюда и огляделся вокруг себя. Синайский Полуостров, простиравшийся вокруг затерянного в пустыне каравана, представлял собою стремящееся к геометрическому эталону треугольное пространство, примыкающее к пустыням Суэцкого перешейка и омываемое с двух сторон двумя заливами Чёрмного Моря - Идумейским и Суэцким, обхватывающими его, словно руками. Это море, называемое израильтянами Ям-Суф, или Тростниковым Морем получило свое название от густых зарослей тростника, обильно окаймлявшего его песчаные берега.
  Весь Синайский Полуостров был наполнен массою беспорядочно разбросанных горных цепей различной формации, и отдельных пиков, между которыми проходилиузкие долины, называемые пустынными кочевниками - амазигами "Вади", причем некоторые из этих Вади представляли собой живописные оазисы, но большинство же этих долин, обнесенных со всех сторон горными пиками, словно каменным забором, было мертво как и окружающая их пустыня. Со всех трех сторон лежащий перед Навуходоносором полуостров, замыкался горами, а на севере его отделяла от пустыного перешейка горный кряж Эт - Тиха, тянущийся через весь полуостров. На западе, в некотором отдалении от моря проходил другой горный кряж Эль - Раха, а по восточному берегу пустынного полуострова шла прибрежная Идумейская горная цепь.Это и был - главный узел всех горных цепей каменистой Аравии составлявших Идумейские Горы, из которых отдельными громадами высились горные пики: Джебель Муса, Хорив, Сербаль и Фурейа, с вершин которых можно было легко обозревать всю панораму полуострова, словно бы она лежала перед царевичем Навуходоносором на ладони!
  С обеих сторон на пути у его каравана, стояли огромные скалы, в три, а поройдаже и в целых пять стадий высотой, и Навуходоносору казалось, что узкая цепочка идущих друг за другом навьюченных верблюдов, петляла между темными каменными стенами, так как многие скалы имели крутые отвесы, и глаз привыкшего к пустыне человека, совершенно терялся в этой массе дикого мраморного камня, не оживленного ни единой зеленой былинкой, ни одним пернатым существом! И только огромные ящерицы и толстенныеядовитые змеи - палестинские гадюки, достигавшие порой в длинну целой оргии (египетская оргия, равнялась 1 и 1/3 ксилона, что составляло 2,094 метра - здесь и далее примечания автора), стремительно прятались в свои каменные норы при виде их каравана, бодро шедшего по извилистым тропам безжизненной и вызженной солнцем Вади, усеянной множеством выветренных и потресканных от солнечного жара, камней.
  Направив своего верблюда вниз, который видимо исчерпав в этом стремительном взлете на каменистое возвышение весь свой порыв, и теперь передвигающийся медленно и величаво, царевич Навуходоносор подъехал к голове своего каравана, где на огромном бактрийце (бактриан, или бактриец - название двугорбого среднеазиатского верблюда, ареалом обитания которого являются в основном пустыни Центральной Азии и Иранское Нагорье) ехала бывшая рабыня и танцовщица Авишаг. При этом, полностью закутанная в длинное шелковое покрывало миниатюрная фигурка девушки, совершенно терялась среди двух могучих горбов корабля пустыни, увешанного к тому же огромными хурджумами (кожаные, или полотняные мешки для сухих грузов) с поклажей, а под тонким шелком этого покрывала, теперь едва ли можно было узнать бывшую гордость Израильского царства, некогда стовшую десятую часть всего государственного долга царя Соломона перед его другом - Финикийским царем Хирамом!
  Однако, любопытный начальник караванной охраны и по совместительству командир отборной сотни лучших воинов личной Соломоновой стражи - Бнаягу, заинтригованный появлением в караване незнакомой ему женщины, несколько раз ломая караванный порядок, подскакивал на своем коне к самой голове каравана, и под видом уточнения маршрута у старшего караванщика Юзуфа, изо всех сил пытался рассмотреть лицо скрывающейся от любопытных глаз под своим тонким шелковым покрывалом танцовщицы Авишаг.
  Царевич Навуходоносор, подъехал к началу своего каравана, как раз вовремя для того, чтобы подхватить перегревшуюся на солнце Авишаг, начавшую уже было беспомощно сползать с узкого матерчатого валика, проложенного между горбами своего верблюда, вместо седла. И Вавилонский царевич легко, словно пушинку, поймал своими могучими руками уже до половины свесившуюся на верблюжий бок в полубеспамятстве несчастную танцовщицу, и перенеся ее на своего верблюда, водрузил девушку рядом с собой. Сбившееся с головы Авишаг покрывало, которому она отчасти была обязана своим спасением из рабства, будучи узнанной Мабруком около источника близ Яффских Врат Иерусалима, на мгновение обнажило волну иссиня - черных волос девушки и крутившийся рядом с головой каравана Бнаягу, тут же узнал ее.
  - Царевич Навуходоносор! На каком основании ты позволил себе умыкнуть собственность Израильского Владыки, царя Соломона, ведь Авишаг - это его рабыня и принадлежащая ему по закону собственность?!
  Заступив путь громадному и величественному дромедаруцаревича Навуходоносора, и глядя на него из седла своего коня снизу вверх, дерзко спросил у Вавилонского принца, Бнаягу. И Навуходоносор, гордо подбоченясь на свернутом шерстяном бурнусе, покрывающем широкую спину его верблюда, и при этом властно беря Авишаг за руку, не позволяя ей тем самым снова с головой укутаться в тонкое шелковое покрывало, а напротив - как бы выставляя ее красоту напоказ всем караванщикам - кавасам и воинам караванной охраны, которые наблюдали за ними сейчас, ответил начальнику личной Соломоновой стражи:
  - Как смеешь ты - смердячий цепной пес, разговаривать в таком тоне с сыном царя Соломона и наследником трона Иудеи?!
  Ударив пятками в бока своего верблюда и повелительно произнеся тому короткое "Чу", он заставил своего огромного дромедараупругим прыжком двинуться вперед, прямо на маячившего у него на пути коня Соломонова телохранителя, и Бнаягу, дабы не быть сбитым с коня огромной верблюжьей тушей, поспешно дернув за повод, отвел своего коня в сторону,прочь с пути могучего дромедара Навуходоносора.
  - А что до оснований, о которых ты меня только что спросил - то танцовщица Авишаг по праву принадлежит мне, как победителю магического турнира на пиру у царя Соломона, и ты сам отлично все видел своими собственными глазами на том пиру и слышал слова моего отца, присудившего мне победу и Авишаг в качестве победного трофея. Стало быть, твой вопрос ко мне - просто неуместен, а потому - пошел прочь, иначе я прикажу стащить тебя с коня и выпороть бичом, на глазах у всех твоих воинов,за грубое и неподобающее моему благородному происхождению, обращение с особой царской крови!
  Поравнявшись с конем Бнаягу, и презрительно оттопырив губы, бросил ему со своего высокого шерстяного валика, в который был свернут его походный бурнус, заменявшего ему на широкой верблюжьей спине седло, царевич Навуходоносор, и взбешенный таким ответом царственного юноши Бнаягу, жестоким рывком развернул своего коня, едва не порвав ему при этом удилами губы, и стремительно унесся прочь, поднимая за собой тучи мелкого песка и пыли.
  - Зря вы так пренебрежительно обошлись с ним, мой господин, ибо израильтяне - очень заносчивый и мстительный народ, который не умеет прощать обид!
  Тихо произнес подъехавший к царевичу Навуходоносору,его личный телохранитель Мабрук, который прекрасно слышал всю эту словесную перепалку между Вавилонским принцем и начальником личной Соломоновой стражи Крети и Плети.
  - К тому же, у него под началом - целая сотня прекрасно вооруженных и подготовленных воинов Крети и Плети, а у тебявсего лишь жалкая дюжина вавилонских байрумов, которую эти израильские Крети и Плети сметут и втопчут копытами своих конейв песок, за какие-то считанные мгновения!
  Еще тише добавил Мабрук, подозрительно приглядываясь к возмущенному шевелению плотной массы вооруженных израильских конников, обступивших в отдалении своего оскорбленного царевичем Навуходоносором, начальника и командира. Причем в этой толпе всадников, уже начали отчетливо поблескивать на солнце, обнаженные мечи и отточенные наконечники склоненных к земле копий!
  - Смердящей и воющей пустынной гиене, никогда не запугать,и уж тем более - не загрызть льва!
  Даже не глядя в ту сторону, куда только что ускакал главный страж царя Соломона, все тем же презрительным тоном ответил своему личному телохранителю царевич Навуходоносор, и Мабрук в ответ неодобрительно покачав головой, отъехал в сторону от своего господина и принялся особым переливчатым свистом, сзывать к себе всю дюжину телохранителей Вавилонского царевича, рассыпавшихся по обе стороны вдоль головы каравана. Нужно отметить, что вавилонский байрум Мабрук был абсолютно прав в своей характеристике, только что данной им всем сынам израилевым, и необыкновенно прозорлив, успев собрать вокруг своего господина всю дюжину верных ему воинов, поскольку не прошло и пяти минут, как вся сотня Соломоновых Крети и Плети, поднимая за собой тучи мелкого песка и пыли, стремительно понеслась прямо на них, на скаку разворачиваясь в лаву перед конной атакой.
  Вся дюжина вавилонских байрумов, окружив своего царевича плотным кольцом, обнажила свои длинные кривые мечи, спокойно и без тени малейшего страха, ожидая приближения разъяренных израильтян, а Соломоновы Крети и Плети, мгновенно сменив строй и развернувшись в широкое полукольцо, охватив при этом его вытянутыми в стороны флангами маленький отряд царевича Навуходоносора, прибавили скорости, так будто бы собирались с разгона врезаться в плотную стену сомкнутых щитов вавилонских байрумов и растоптать их копытами без всякой пощады. Однако, не доезжая около десяти оргий (египетская оргия равнялась 1 1/3 ксилона, что составляло 2, 094 метра - здесь и далее примечания автора) до сомкнутого строя щитов вавилонцев, израильтяне резко сломав свой конный строй и смешавшись в беспорядочную кучу, свернули в пустыню начав стремительно удалаться в сторону видневшихся в отдалении гор, среди которых настоящим великаном возвышалась знаменитая на весь Синай, вершина Фурейа.
  Только один из израильских всадников отважился доскакать практически до самых щитов вавилонян, и этим всадником, как и следовало ожидать, оказался сам начальник Соломоновых Крети и Плети, Бнаягу. Круто осадив своего коня прямо перед самым щитом Мабрука, и глядя поверх него в глаза царевичу Навуходоносору, продолжавшему гордо восседать в обнимку с Авишаг на своем верблюде, предвадитель Соломоновых телохранителей свирепо крикнул ему:
  - Я со своей сотней направляюсь на разведку в близлежащие горы, поскольку если пустынные разбойники уже успели заметить наш караван и возжелают напасть на него, то удобнее всего им сделать это именно в этих - самых горах, в тот момент, когда мы окажемся зажатыми в теснинах скал!
  Не дожидаясь от Навуходоносора никакого ответа, Бнаягу рывком развернул свого коня и умчался в догонку своим воинам, от которых в пустыне уже остался лишь густой и длинный шлейф пыли, повисший над песчанными барханами.
  - Я думаю, что теперь эти недостойные имен своих отцов, выродки, скорее присоединятся к тем - самым пустынным разбойникам, о которых только что говорил этот трусливый шакал Бнаягу, и нападут вместе с ними на нас, а вовсе не станут защищать от них наш караван!
  С презрительной усмешкой тихо произнес вавилонец Мабрук, обращаясь к своему господину и провожая недобрым взглядом, ускакавших в пустыню израильтян...
  Около полудня,караван Вавилонского царевича с богатыми дарами, предназначеннымидля его матери - царицы Савской, достигнаконец подножья огромной горы Фурейа, около которой царевич Навуходоносор, решил сделатьсвой первый привал и ночлег, надеясь осмотреть хорошенько до вечера ее многочисленные пещеры, про которые суеверные моавитяне рассказывали множество жутких преданий и небылиц, о якобы живущих в пещерах этой горы страшных пустынных демонах, которые окружают свои логова отрубленными головами, неосторожно забредшими в их мрачные владения путниками.
  Отдохнув и оставив верблюдов на попечение старшему проводнику каравана - Юзуфу, вместе с Бнаягу и его сотней лучших израильских воинов, направленных царем Соломоном для охраны каравана, которые ускакав от каравана прочь еще утром, после конфликта их начальника Бнаягу с Вавилонским принцем, теперь терпеливо дожидались его подхода у подножия горы Фурейа. Царевич Навуходоносор,в дополнение к своему тяжелому боевому кинжалу - акинаку, вооружившись еще и длинным изогнутым мечом - хипешем, вместе со своими личными телохранителями - родными братьями Мабруком и Гильменахом, отправился на разведку в близлежащие скалы.
  В течении нескольких часов, отчаянная троица воинов, предводительствуемая бесстрашным Вавилонским принцем, цеплялась за узкие уступы скал, взбираясь все вышеи вышена кручи горной гряды Фурейа, тщательно осматриваяпересохшие русла ее зимних потоков, которые вместе с вешними водами сошли вниз и бесследно растаяли в песках у подножья этих скал. Они поднимали камни и всматриваясь в мрачные провалы пещер, держа при этом наготове свои отточенные мечи на случай если из этих каменных нор, на них бросится какой нибудь злой пустынный демон. И судьба при этом, даже наградила царевича Навуходоносора находками нескольких каменных орудий, невесть кем и когда брошенных здесь, в этих диких скалах посреди безводной Синайской пустыни.
  Поотстав немного от своих товарищей и телохранителей - Мабрука с Гильменахом, царевич Навуходоносор забрался в дикое ущелье, которое со всех сторон замыкалось высокими и острыми обломками разбросанных в полнейшем беспорядке гранитных скал. В одном месте этого каменного мешка, со смыкавшимися вокруг него со всех сторон мрачными серо - коричневыми стенами, на самую вершину горы Фурейа, извиваясь уводила узкая горная тропинка и отчаянный царевич Навуходоносор, со всем пылом своей неудержимой юности, принялся, обливаясь потом штурмовать этот крутой подъем, однако, увидав, что вершины горы емувсе равно не удасться достигнуть до наступления темноты, Вавилонский принц остановился и с трепетанием сердца взглянул вниз, на простирающийся далеко внизу у него под ногами, пустынный оазис - Вади, отделенный от Навуходоносора,по меньшей мере,тремя стадиями горной кручи.
  И вот он стоял один посреди горделивых великанов Синайских Гор. Направо и налево от него поднимались кручи горной гряды Фурейа, а впереди и сзади - открывалась панорама на весь Синайский полуостров, и теперь выше царевича Навуходоносора, было одно лишь только безоблачное небо, да горный орел каменистой пустыни, неподвижно повисший в небесной синеве на своих распластанных могучихкрыльях. А чуть пониже Вавилонского принца, беспорядочным нагромождением поднимались ввысь голые верхушки каменных громадин, окружавщих, словно неприступной каменной стеной весь Синайский полуостров с юга.
  Это беспорядочное нагромождение огромных скал, пиков и горных вершин,отлого опускалось во все стороны и там у подножья горы Фурейа, совершенно незаметно для глаза переходило, от темно - коричневого цвета скального камня, к желтовато - красным пескам Синайской пустыни, которая к северу отсюда замыкалась зубчатою стеною горного хребта Эт-Тиха, а к югу, к востоку и к западу - сливалась с зеркальной водной гладью двух прекраснейших заливов Чёрмного Моря, за которыми высились неровные цепи песчаных холмов нижнего Египта и могущественной Ассирийской державы, которую царевичу Навуходоносору еще предстояло миновать на пути своего каравана, держащего свой путьв Сабейскиевладения его матери - царицы Савской, Балкинды.
  И глаз Вавилонского принца не хотел отрываться от этого зрелища: ширина, даль и глубина видимого пространства очаровывали его юную впечатлительную душу, и как-то невольно восторженный взгляд Навуходоносора, перебегая с одного края горизонта на другой, скрадывал и преуменьшал видимую перспективу Синайского полуострова. И вот ужеЧёрмное Море, как будто плескалось у самых его ног, а Синайская пустыня охватывала своим простором и замыкала в своих зыбких желтых песках, каменные громады, с приютившимся на них одиноким путником, над которым было одно только лазурное небо и которого не видел больше ни один глаз человеческий, а только одни лишь бессмертные боги, любуясь статью юного и отважного героя, засматривались на него из своих небесных чертогов, да безразлично мерил его своим острым и хищным глазом пустынный беркут, парящий в необозримой небесной вышине!
  Царевич Навуходоносор, более часа простоял вот так перед этой скалою, испещренною таинственными и непонятными ему начертаниями, сделанными невесть кем и в какие времена, а потом, бросив на них свой последний вопросительный взгляд, начал спускаться вниз. И если молодому, полному сил и отваги юноше, трудно было подниматься на эти каменные кручи, то спуск его в пустынный оазис Вади - был еще труднее, поскольку камни выскальзывалиу него из-под ног, да и сами ноги не держались на этих гладких камнях, местами отполированными пустынными ветрами настолько, что казалось, будто бы над их ноздреватой поверхностью, потрудились руки многих сотен каменотесов, а сильным и цепким рукам Вавилонского царевича, при этом, совершенно не за что было ухватиться!
  Уже не надеясь спуститься вниз своими собственными силами, царевич Навуходоносор издал свой знаменитый боевой клич - призыв к своим телохранителям о немедленной помощи, и на его призыв из соседнего ущелья, немедленно отозвался такой же воинственный клич Мабрука, уже спешившего к нему на помощь. В ожидании Мабрука, царевич Навуходоносор присел на большой плоский камень, обточенный дождем и ветрами под форму, напоминающую царский трон своего отца Соломона, и снова стал любоваться великолепным видом, расстилавшимся прямо у него под ногами и принимавшим особенный дикий колорит, в стремительно наступающемна мир вечернем сумраке.
  Спустя всего четверть часа, царевич Навуходоносор уже не видел ничего ни сзади, ни со своего правого и левого бока, потому что с трех сторон егопо прежнему окружали черные каменные стены, вздымавшиеся к сумрачному закатному небу, и только впереди и далеко внизу перед его глазами, еще расстилалось огромное пространство, загроможденное как бы умышленно разбросанными без всякого порядка каменными громадами. И ему при этом казалось, что он сидел на краю пропасти, потому что внизу, на расстоянии всего лишь нескольких локтей от него, уже действительно ничего не было видно. Вдали перед Вавилонским принцем, очерчивая на горизонте четкий полукруг, рисовались силуэты гор, зубчатые вершины которых поднимали, словно мифические исполины, свои победные головы, украшенные вместо боевых шлемов - группами камней, венчающих эти тени каменных громад.
  Вокруг молчаливо сидящего на камне царевича Навуходоносора, в этот момент не раздавалось ни единого звука, ни даже легкого дуновения ветра в мертвой каменной пустыне, и только временами слышался порою внизу шорох да грохот скатывающегося из под чьей то ноги камня - то его телохранитель Мабрук, пробирался по крутому склону горы, испуская время от времени призывные охотничьи кличи, на которые Навуходоносор - отвечал ему своими. Между тем, уже совершенно стемнело и вороненая синева неба заискрилась мириадами золотых звезд, так словно бы щедрая рука неведомого и на редкость расточительного богача, швырнула на черное бархатное покрывало, пригоршню золотого песка.
  Чистота и прозрачность воздуха в Синайской пустыне была поистине - изумительна, а потому даже в темноте ночи виднелись очертания далеких горных кряжей, запирающих собою горизонт, а на небесном своде звезды горели на удивление ярко, но вместе с тем - не мерцая, и не раздражая при этом глазсвоим мерцанием, как это обычно бывает на туманном небе гиперборейских царств (здесь имеются в виду северные страны, которые древние называли гиперборейскими, что дословно переводилось, как расположенные за северным ветром - Бореем).
  Здесь, в Синайской пустыне, лишенной даже малейшего признака зеленой растительности, и не имеющей ни одной даже самой захудалой реченки, и ни единоймелкой лужицы, при бесконечной сухости и чистоте воздуха, это слабое мерцание звезд наглядно подтверждало мудрое учение шумерских жрецов о том, что каждая звезда - есть божество, а самая яркая из них - это Великий и могущественный бог Ану. И те земли, над которыми звезды сияют особенно ярко - изначально находятся под его благословенным покровительством, и покровительством тех богов, которые избрали для себя проживающие под этими звездами народы, в качестве достойных их божественного внимания!
  В пустынях Синайской и Иудейской,царевичу Навуходоносору уже не раз приходилось замечать, что мерцание этих божественных светил - отчего-то очень слабое, анад морем оно, напротив - делалось гораздо сильнее. Так,над Чёрмным и Средиземным морями, звезды сияют гораздо ярче, чем над сонною и необычайно соленою поверхностью Аравийского (Мертвого) Моря, так же, как и в окружающей его пустыне, это сияние - гораздо слабее, нежели в песках, примыкающих к побережью Чёрмного Моря. Из чего Навуходоносор, которому в его военных и торговых походах, приходилось неделями проводить ночи под открытым небом на берегах этих двух морей, со временем пришел к выводу о том, чторазгневанные боги, уничтожив неправедные народы Содома и Гоморры, и наполнив их горькими слезами целое море, вместе с тем - навсегда отвратили свой божественный взор от всех народов, населяющих его побережье и примыкающую к нему солончаковую пустыню.
  - Господин мой, где вы - отзовитесь?!
  Неожиданно прошептал над самым ухом у вздрогнувшего царевича Навуходоносора, бесшумно подобравшийся к нему телохранитель Мабрук, и показываясь из чернильной темноты у самых его ног,из-за выветренного треугольного камня со своим неизменным длинным мечом - хипешем, на который он опирался вместо посоха, обнажив его из кожаных ножен, закрепленных у него за спиной.
  - Пойдем вниз, мой господин, там Юзуф - старший кавас (проводник) нашего каравана, уже давно приготовил ужин, а его корабли пустыни мирно спят под защитою скал в благословенной тени горного великана Фурейа.
  И царевич Навуходоносор, машинально побрел за своим телохранителем Мабруком, который начал бойко спускаться вниз, извиваясь словно змея в тот момент, когда ему приходилось пробираться между камнями и обломками скал, и время от времени звонко лязгая о них голоменью своего меча, подавая тем - самым Навуходоносору знаки по которым тот правил свой путь с вершины горы. В одном месте спуска, Мабрук остановившись на широком горном уступе и дождавшись, пока его господин спустится на него по извивающейся между камней тропе, показал ему узкий, словно лаз в волчье логово, вход в скальную пещеру над которым с двух сторон возвышались причудливые нагромождения камней, образующие некое подобие колоннады.
  - Здесь, как видно, и есть то - самое место, о котором нам рассказывал наш караванщик Юзуф, и в котором царь черных демонов пустыни - Ашмодай, да затворит эту мерзкую тварь во мраке преисподней до конца времен, Великий и грозный Ану,построил себе дворец и довел его уже почти до самой вершины, поставив по его углам каменные колонны и украсивих отсеченными человеческими головами тех путников, что нашли в пустыне свою смерть от зноя и песчаного дождя, ниспосланного на их грешные головы. Однако, судя по всему, Бог Ану прознал про эту коварную затею царя всех демонов преисподней - Ашмодая,возвыситься над ним, и швырнув с неба свое огненное копье, вдребезги разбил недостроенный дворец царя демонов, раскидав громом все камни этого дворца и даже мертвые головы, служившие его украшением.
  Закончил свой насыщенный жуткими подробностями рассказ, Мабрук и царевич Навуходоносор, вынув из ножен на поясе свой длинный и тяжелый акинак, осторожными шагами подкрался к наполовину заваленному камнями пещерному зеву, и опустившись перед ним на одно колено, заглянул в его таинственный мрак. Держа свой боевой кинжал наготове на случай, если из пещерной тьмы на него действительно бросится ужасный царьвсех пустынных демонов - Ашмодай, или просто дикий пустынный шакал, устроивший здесь свое логово, Навуходоносор продолжал настороженно вглядываться в непроглядный мрак пещеры. Однако, кроме затхлого и застоявшегося воздуха этой каменной норы, доносившего до носа Вавилонского принца, наполненные гнилостным и смрадным духом дыхание горы Фурейа, он так никого и не заметил.
  Поднявшись на ноги и вложив свой боевой кинжал в ножны, царевич Навуходоносор снова двинулся вслед за своим телохранителем Мабруком, однако, когда он приблизился к своему верному телохранителю, тот только осуждающе покачал головой и с опаской косясь на скрытую в ночном мраке полузасынпанную пещеру, укоризненно произнес:
  -Зачем так рисковать, мой господин?! Ведь всем известно, что царь всех демонов Ашмодай, способен превращаться не только в пустынного льва или гиену, но даже и в василиска, а взгляд василиска - смертелен для всех людей без исключения, даже для царских особ, наделенных такими несомненными магическими талантами, как вы!
  - Ладно, Мабрук я больше не буду испытывать судьбу и совать голову в пасть ко льву, равно как и смотреть в смертоносные глаза василиска!
  Беззлобно усмехнулся царевич Навуходоносор, окидывая взглядом всю напряженную фигуру своего телохранителя и внезапно озаренный догадкой о том, что Мабрука в данный моментпросто терзает суеверный страх, и он был бы рад поскорее покинуть это зловещее место. И обрадованный этим благоразумным решением своего господина вавилонский воин, с удвоенной прытью заскакал вниз по камням, при этом неумолчно болтая и успев много чего еще рассказывать царевичу Навуходоносору по дороге, пока они,наконец, не пришли к становищу своего каравана.
  Там,в караванном стойбище, наскоро перекусивнесколькими вяленными полосками мяса, любезно предложенными ему старшим караванщиком Юзуфом, царевич Навуходоносор закрывшись с головой в свой шерстяной бурнус, уснул на неровной каменистой поверхности Вади, чтобы не томить себя ожиданием ужина, приготовляемого кавасами на маленьком и едва тлеющем костерке у изголовья его постели. При этом успев беглым взглядом оценить служившее для него опочивальней становище каравана,которое показалось ему необычайно уютным: все сорок караванных верблюдов, освобожденные от своей тяжкой ноши, стояли теперь за каменной оградой из скал, словно внутри рукотворного сарая, а каменная плита, на которой постлан был его походный шерстяной плащ - казалась ему отличной постелью.
  У изголовья ее шипел и плевался искрами маленький костерок из верблюжьего и конского навозу, а также нескольких кривых сучков, которые запасливыйстарший караванщик Юзуф, вез с собою едва ли не целый шем (один египетский шем, равнялся 62,82 километра),от самых Яффских Ворот Иерусалима. А рядом с его ложем, постланном прямо на разогретый за день камень, расположилась на ночлег и уже крепко спала, завернувшись с головой в свой шерстяной бурнус, уставшая за день танцовщица Авишаг. Ей служили ложем два сложенных вместе овечьих меха с водой, на которых девушка каким-то непостижимым образом, умудрилась умостить свое маленькое и гибкое тело.
  Вокруг сооруженной на плоском камне постели царевича Навуходоносора, все тот же заботливый и опытный старший караванщик Юзуф, выложил длинный и толстый аркан, свитый из верблюжей шерсти, дабы отпугивать его запахом многочисленных сольпуг (официальное название пауков - фаланг) и скорпионов, выползающих ночью на охоту из своих песчаных нор.На разведенном из верблюжьего кизяка и подобранных в дорогах сучьев костерке, кавас Юзуф старалсяпри помощи вина, превратить отвратительную воду из козьего бурдюка, в некий возможный для употребления напиток, а также размочить в согретой имзатхлой воде, окаменевшие на солнце синайские хлебцы, чтобы их можно было раскусить и съесть вместе с солеными оливками.
  Наконец, телохранитель Мабрук, почтительно и терпеливо потрогав за плечо своего господина, разбудил его и пригласил к ужину, и царевич Навуходоносор, заняв свое почетное председательское место на разостланном шерстяном бурнусе, среди своих телохранителей, старшего караванщика Юзуфа и предводителя охраны каравана Бнаягу, который после утренней перебранки с Вавилонским принцем, теперь старался не смотреть ему в глаза, начал свой неторопливый ужин, который после шикарных пиршественных застолий царя Соломона, показался ему необыкновенно скверным и отвратительным: эти черствые и пресные хлебцы, размоченные в протухшей теплой воде, и красноватая бурда, подкрашенная кислым вином, которую старший кавас их каравана Юзуф, уважительно величал "Уаджет", по воспоминанию о душистом Ханаанском вине, распитом ими в день выступления их каравана из Яффских Ворот Иерусалима, и наконец, эти прелые оливы, которые плавали в ней, словно отрезанные склизкие пальцы утопленника!
  Однако,острый волчийголод, вкупе с опустившейся на Синайскую пустыню ночной прохладой,так приправил вкус этих непритязательных блюд, что все собравшиеся у едва тлеющего костерка, на удивление быстро съели свои порции, закусив их вместо десерта сладкими финиками. А бывшая рабыня и танцовщица Авишаг, теперь уже совершенно не скрывая своего лица под шелковым покрывалом, но в тоже самое время - и не убирая его совсем со своей головы, словно бросая этим вызов Бнаягу, съела только одну оливу и отказавшись от подкрашенной вином протухшей воды, поданной старшим кавасом Юзуфом, под видом освежающего напитка "Уаджет", теперь сидела преданно глядя на царевича Навуходоносора.
  После этого необычайно скромного ужина,старший караванщик Юзуф потушил костер, собрав остатки драгоценного топлива в плетеную корзину, а царевич Навуходоносор, снова завернувшись в свойшерстяной бурнус, опять улегся спать на плоскую каменную плиту, служившую ему ложем, и за ним тут же последовали все остальные участники ужина у этого одинокого ночного костра. Не прошло и десяти минут, как старший кавасих каравана Юзуф, один из братьев - телохранителей Вавилонского принца - Гильменах, и командир караванной охраны Бнаягу, крепко уснули, и в лагере, замершем посреди Синайской пустыни с потушенными кострами, воцарилась практически первозданная тишина, нарушаемая лишь всхрапыванием лошадей, да монотонным чавканьем верблюдов. Во всем караванном стойбище,не спали только царевич Навуходоносор да его верный телохранитель Мабрук, условившийся нести караул по охране своего господина, поочередно со своим младшим братом Гильменахом. Между тем, в пустыне становилось довольно свежо и по направлению с далекого Чёрмного Моря, тянуло легким и прохладным ветерком, выдуваяим из камней и песчаных барханов, накопленное ими за день тепло.
  И царевич Навуходоносор, закутавшись от этого пронизывающего ночного ветра в свой шерстяной бурнус,лежал не спуская глаз с бархатного ночного неба, густо усыпанного звездами так, словно бы силясь постигнуть тайны его бесчисленных миров и многочисленного сонма божеств, каждое из которых было отмеченно светом своей собственной звезды.Поглядывая временами на свернувшуюся под своим шерстяным бурнусом, и снова умостившуюся на овечьих мехах бывшую танцовщицу Авишаг, Вавилонский царевич с тоской размышлял о суровой и беспросветной судьбе этой девушки. И как то сами собой, на ум Навуходоносору приходили рифмованные строки, похожие на храмовые шумерские напевы, посвященные Богине - Матери Иштар, однако складывались они вовсе не в хвалебную оду Богине страсти, а в некую жалобу измученной на покорной службе у тела, больной души бывшей лучшей танцовщицы Израиля, ныне сурово низвергнутой в презренные рабыни из-за служения и рабской покорности чужой телесной страсти пресыщенного жизнью царственного отрока Ровоама:
  Что поцелуи мне несладкие твои,
  Смущением стыда окрашенные ласки?
  Что мне желаний плотских буйные рои?
  Ты хочешь, как и все - лишь страстной сказки.
  Ты просишь, как и все, лишь об одном,
  Ты жаждешь лишь отзывчивого тела!
  А что же в сердце прячется моем?
  До этого тебе нет никакого дела...
  Однако, очень скороэто сладкое поэтическое раздумье Вавилонского принца перебил его телохранитель Мабрук, обратясь к Навуходоносору с очень неприятным и даже тревожным для него вопросом:
  - Не слышит ли мой господин, приближающиеся из пустыни шаги когонибудь, со стороны моря?
  Тревожно пуча глаза и посверкивая в темноте их белками, подойдя ближе, спросил верный телохранительу царевича Навуходоносора.
  - Ничего и никого я пока не слышу,мой верный Мабрук!
  Также тихо ответил своему встревоженному телохранителю Вавилонский царевич, хотя ему и показалось на одно короткое мгновение, будто камень и почва у него под ногами передают звуки скачущих вдали коней, или бегущих рысью по пустыне верблюдов. И тогда царевич Навуходоносор, приподнявшись на своем ложе, на всякий случай вытащил из под шерстяного бурнуса свой боевой кинжал, вынув его при этом из ножен, и положив рядом с собой на свое импровизированное ложе.
  - Пусть мой господин спит спокойно, Мабрук будет охранятьего сон всю ночь напролет!
  Заметив движение Навуходоносора, торопливо произнес его верный телохранитель Мабрук.
  - А чтобы никто не подкрался к нашему лагерю незамеченным, я сейчас же разбужу своего младшего брата Гильменаха, и мы с ним встанем с обнаженными мечами на противоположных его концах.
  Суровым голосом добавил вавилонский байрум и легко вскочил на ноги, завертываясь при этом поплотнее в свой шерстяной бурнус. В следующее мгновение, темный силуэт Мабрука с обнаженным изогнутым мечом - хипешем в руке, встал перед глазами Навуходоносора и затмилему своей широкой спиной яркое созвездие Плеяд, на которое он толькочто любовался, сочиняя свои стихи, посвященные неизвестно чьей мятущейся женской душе. Проходя мимо своего спящего младшего брата Гильменаха, Мабрук грубовато пнул его по ноге, заставив вскочить на ноги и показав ему на противоположный конец лагеря подтолкнул в плечо, отдавая таким образом приказ и помогая ему окончательно проснуться.
  После чего, Мабрук столь же бесцеремонным образом растолкал спавшего на разостланном прямо на песке плаще, начальника караванной охраны израильтянина Бнаягу, и кратко изложив ему свои опасения насчет приближения к лагерю незнакомцев, потребовал выставить вокруг него караулы из своих воинов, которые в полном беспорядке разбрелись на ночь по пустыне вокруг всего караванного становища, и валялись теперь на песке словно мусор, принесенный пустынным ветром - хамсином. Однако, Бнаягу буркнув в ответ, что он, дескать,уже выставил вокруг всего лагеря посты еще с вечера, перевернулся на другой бок и накрывшись с головой своим шерстяным плащом, снова захрапел, и Мабрук, сообразив, что требовать чего-то большего от считающего себя оскорбленным и униженным начальника израильских Крети и Плети - не стоит, с тяжким вздохом двинулся к своему наблюдательному посту.
  Прошло еще приблизительно с час времени и царевич Навуходоносор, который был уже не в состоянии заснуть после тревожного доклада своего верного телохранителя, о приближающихся к месту их стоянки всадниках, приподнялся на локтях на своем каменном ложе, устланном собственным плащом, и окинул беглым взглядом весь лагерь. Мабрук со своим родным младшим братом Гильменахом сидели, на камнях с противоположных его концов, словно каменные изваяния, держа на коленях свои обнаженные мечи и пристально всматриваясь в чернильную темноту ночи. Разъвьюченные караванные верблюды, слегка фыркали во сне, и где-то совсем рядомс их лагерем слышался пронзительный вой пустынной гиены, который Вавилонский принц не слыхал еще с того самого времени, как покинул берега Священного Нила.
  Однако, никто даже и не думал, не то что нападать на мирно спящий караван, но даже и приближаться к нему так, чтобы быть услышанным и царевич Навуходоносор, снова опустившись на свое жесткое и успевшее к этому времени совершенно остыть каменное ложе, начал уже засыпать, как сквозь сон ему послышалось, что кто-то идет мимо него... Вавилонский принц, открыв глаза, опять рывком поднялся на локтях и крепко сжав в руке гарду своего боевого акинака осмотрелся вокруг: Мабрука не было на его прежнем месте. Осторожно поднявшись со своего ложа, Навуходоносор увидел, что его верный телохранитель ползет между камнями по склону горы вверх, постоянно прислушиваясь, поводя при этом головой по сторонам.
  "Кого же это там, в темноте, почуял мой верный Мабрук - уж не диких ли пустынных кочевников, которые обладая от природы худыми и совершенно высушенными на солнце телами, вместе с этим были отважны, словно охотящиеся львицы и жестоки, словно стая пустынных гиен?!" Про себя быстро подумал царевич Навуходоносор, и при этой мысли мороз пробежал по его коже, поскольку по своему богатому опыту дальних пустынных странствий, он прекрасно знал, что с этими дикими сынами пустыни нельзя обращаться также, как с жителями, населяющими Нижний Египет, или же его родной Вавилон.
  С трепетом в сердце он снова опустился на свое ложе и стал обдумывать свое положение, составляя в уме план действий на случай внезапного вооруженного нападения на столь беспечно охраняемый караван. А что будет, если наих лагерьпрямо сейчас нападет целое племя пустынных кочевников, царевич Навуходоносор - сам умелый и отважный воин, прекрасно осознавал:случится страшный и мгновенный разгром всего их лагеря, ведь сотня израильских воинов под предводительством Бнаягу, подкрепленная дюжинойвавилонских воинов его личной охраны, могли бы легко выстоять и даже обратить все племя пустынных кочевников в бегство лишь при свете дня, построившись в свою несокрушимую пешую фалангу.
  Но, сейчас, когда вся сотня отборных израильских Крети и Плети царя Соломона, возглавляемых их начальником Бнаягу, преспокойно дрыхла, разбредясь по пустыне на несколько стадий вокруг всего лагеря, что могла сделать дюжина, хотя и вооруженных с головы до ног вавилонских байрумов, против многих десятков, а может быть даже и нескольких сотен пустынных кочевников?! Разумеется, что отважные и опытные в бою вавилонские конники - байрумы, могли отчаянно сопротивляясь против превосходящих их во много раз врагов,дорого продать свои жизни за жизнь их царевича, но все это будет бесполезно, поскольку и самому Навуходоносору - тоже придется сложить свою голову среди этих обветренных пустынным хамсином,диких скал.
  Да, и с учетом их с израильтянином Бнаягу утренней перепалки из-за увезенной из Иерусалима рабыни Авишаг, вряд ли израильские Крети и Плети встанут плечом к плечу рядом с вавилонскими байрумами, скорее всего - предпочтя издали наблюдать за их жестоким избиением. Бросив быстрый взгляд на ложе Бнаягу, и к своему изумлению не обнаружив там начальника Соломоновых Крети и Плети,на душе у царевича Навуходоносора стало и вовсе тоскливо: очевидно подлый и коварный израильский военначальник, вслед за его телохранителем Мабруком услышав приближение к их лагерю пустынных кочевников, попросту улизнул из него поближе к своим людям, рассеяным далеко за его пределами, оставив его совершенно беззащитным и предоставив возможность врагам взять их голыми руками!
  И только бывшая рабыня и танцовщица Авишаг, с головой закутанная в свой шерстяной бурнус, продолжала сладко спать, и царевич Навуходоносор, не желая будить девушку этой тревожной вестью, принялся торопливо надевать на себя свои боевые доспехи, готовясь принять жестокий и скоротечный бой в ночной мгле, посреди каменистой пустынной Вади, заранее не расчитывая на то, что ему удасться договориться, или банально подкупить свирепых пустынных кочевников, ведь такой исход был бы возможен, если бы необыкновенно богатый караван, из-за разгильдяйства начальника Соломоновой стражи Бнаягу, на время не остался бы совершенно беззащитным... Между тем Мабрук вернулся назад, и на его обветренном и суровом лице не читалось даже и тени беспокойства.
  - Что случилось, Мабрук? Ты заметил врагов, откуда они приближаются и сколько их?
  Полушепотом спросил у своего верного телохранителя царевич Навуходоносор, ни на секунду не прекращая облачения в свои боевые доспехи, и затягивая уже последние ремни на своем медном панцире.
  - Не переживай так, мой господин, никаких врагов на несколько стадий от нашей Вади, я не увидел, а ты ведь знаешь, что в темноте я вижу лучше пустынного леопарда!
  С по прежнему непроницаемым лицом, произнес Мабрук, и только веселый блеск его глубоко посаженных черных глаз, давал понять о том, что его немало развеселили спешные воинские сборы Вавилонского принца.
  - Я просто заметил неподалеку раненную пустынными гиенами газель, и пошел по ее следам в надежде отогнать хищников и добыть для тебя немного мяса, чтобы завтра поутру ты мог позавтракать достойно Вавилонского царевича, а не дикого кочевника пустыни!
  Спокойно и с невероятным достоинством, ответил царевичу Навуходоносору его телохранитель Мабрук, и этот ответ мгновенно успокоил и развеселил молодого царевича настолько, что он тут же вызвался помочь своему телохранителю в переноске туши газели. Однако, тот в ответ только отрицательно покачал головой и обернувшись, указал взглядом на два куска сочащейся свежей кровью вырезки, лежащих прямо на песке, на пропитанном кровью старом шерстяном бурнусе, и ожидающих немедленной разделки и жарки.
  Мысленно возблагодарив Богиню Иштар, за то что она удержала его от того, чтобы разбудить тревожной вестью крепко спящую Авишаг, а после того как эта весть оказалась бы пустым страхом - краснеть за нее от стыда, совершенно успокоившийся царевич Навуходоносор, снова закутавшись в свой шерстяной бурнус, улегся на свое жесткое каменное ложе, медлено погружаясь в сон и сквозь этот сон ему мерещилось, что Мабрукеще раз вставал и ходил куда-то, неслышно ступая по камням. Но,затем усталостьдлинного дневного перехода по знойной пустыне, и тревоги этой ночи взяли свое и Вавилонский принц, наконец, заснул богатырским сном под фырканье верблюдов и вой пустынных гиен в темноте.
  А когда царевич Навуходоносор снова открыл глаза, солнце стояло уже довольно высоко над горой Фурейа, и успевшие уже нагреться под его горячими лучами, скалы пустынной Вади Цугеррах, излучали в дрожащее марево стоячего воздуха пустыни столько жара, что оставаться долее в этой раскаленной каменной печи было - просто невозможно, тем более, что и каменная плита, на которой он устроил себе ложе, тоже постепенно прогревалась от горячего песка и ложе все более начинало походить на раскаленную сковороду!
  Заметив, что его господин проснулся, Мабрук торопливо разжег костер, использовав для этого весь запас сухих сучьев из корзины старшего каваса их каравана Юзуфа, и при помощи хлопотавшей рядом Авишаг, принялся жарить на нем мясо добытой им ночью газели, отчегоочень скоро по всему их лагерю поплыли настолько соблазнительные запахи, что у всех кто их слышал - начало отчаянно бурчать в животах!Наскоро перекусив жаренным мясоми запив его душистым ханаанским вином, которое разительно и в гораздо лучшую сторону отличалось от вчерашней бурды под названием "Уаджет", от которой царевича Навуходоносора вчера едва не стошнило, Вавилонский принц отдал приказ начать погрузку верблюдов, чем занимался преимущественно старший караванщик Юзуф - хозяин животных и два его подопечных каваса, а телохранители Мабрук с Гильменахом, без всякого на то указания со стороны своего господина,мобилизовав на эту работу всю дюжину вавилонских воинов - байрумов из личной охраны царевича Навуходоносора, принялись активно помогать троим кавасам грузиться.
  Послушные животные по одному зову своего хозяина подходили к нему и припадая перед ним на колени, терпеливо ждали пока караванщики при помощи вавилонских воинов вьючили им на спины тяжелые тюки и хурджумы с поклажей. Погрузка караванных верблюдов, разумеется, прошла бы гораздо скорее, если бы к ней подключились израильские воины из охраны их каравана, однако начальник Соломоновых Крети и Плети, как ни в чем ни бывало, уплетавший за обещеки мясо за завтраком вместе с царевичем Навуходоносором и его телохранителями, теперь снова куда-то подевался, словно бы бесследно растворившись в желтых песках Синайской пустыни, вместе со всей сотней своих израильских воинов.
  Наконец, заново нагруженные тяжкой поклажей и своими погонщиками верблюды, поднялись на ноги, и караван,вытянувшись длинной извилистой лентой между песчаных барханов, тронулся далее на юг по пустынной Вади Цугеррах, и вскоре перед ним выросла цепь береговых гор, едва ли не в пять стадий высотой каждая, за которыми скрывался Идумейский Залив Чёрмного Моря. Не доходя до нее одного парасанга (один египетский парасанг равнялся 6,98 километра), по словам старшего каваса Юзуфа, находилась знаменитая Пещера Судеб, наполненная костями сгинувших путников, иисточником сладкой воды, дающим бессмертие всякому, кто сумеет добыть ее, одолев охраняющих пещеру злобных демонов, принимающих обличия различных зверей. Именно туда и направлялся теперь их караван, поскольку в большинстве кожаных бурдюков пресной воды оставалось совсем немного, да и та была - весьмасомнительного достоинства и пригодности к питью!
  Езда на верблюде по Синайской пустыне, показалась царевичу Навуходоносору необычайно скучной и утомительной, поскольку ему, как и всем остальным его спутникам, приходилось сидеть, словно привязанному, и покачиваться в такт движениям горбатой спины. И напрасно старший караванщик Юзуф, на все ладырасхваливал ощущение, получаемое от легкой тряски, происходящей прикаждом шаге огромного животного, однако Вавилонский принц, привыкший к стремительному конскому бегу, ну или на худой конец - к резвой иноходи быстрых одногорбых дромедаров, на которых устраивали свои скачки египетские воины - спахи, никакой прелести в этом монотонном покачивании не находил.
  Быть может, оно и было бы приятным в первые несколько часов езды на верблюде, но царевич Навуходоносор не испытал этой прелести даже в первый час своего путешествия по Синайской пустыне. Когда же ему пришлось провести на своем верблюде целых шестнадцать часов кряду, причем в первый же день, и осознать, что вот так им придеться идти целыми неделями, то эта езда мгновенно превратилась для него в настоящую пытку, усугубляемую для Навуходоносораеще и очевидными, хотя и тщательно скрываемыми от всех окружающих, физическими страданиями единственной идущей с их караваном женщины - бывшей рабыни и танцовщицы Авишаг.
  Особенно угнетали Вавилонского принца те условия его путешествия, при которых обыкновенно все купцы и путешественники Синайского полуострова пользуются верблюдом, тоесть при длительных и невообразимо скучных переходах через пустыню, от одного до другого царства, разбросанных по всему Синайскому полуострову в десятках парасангов друг от друга. И условия эти были таковы: сидишь себе с боку от горба, или же непосредственно на самом этом горбе, посреди целой горы упряжи и багажа, всегда более или менее прикрепленный и надежно чувствующий себя среди всех этих тюков и хурджумов, предохраняющих тебя от падения при тряской езде, да считаешь шаги животного, потому что для твоего глаза нет ничего более утешительного, а в голове твоей нет ни единой мысли, равно как и в членах твоих нет ни малейшего желания двигаться. При этом, тебе так и кажется, что ты надежно прирос к верблюжьему горбу и составляешь теперь одно целое с этим кораблем пустыни, поскольку следуешь за каждым движением его огромного тела без всякого сопротивления, и даже без малейшего желания удержаться на нем!
  А сверху, с безоблачного синего неба, и с земли, от раскаленного солнцем желтого песка, в это время палит настолько невыносимо, словно ты придвинулся вплотную к жаркому костру, ведь сам человек верхом на верблюде - представляет собой наивысшую точку в пустыне, и совершенно не в силах скрыться от этого небесного и земного жара, пекущих его тело одновременно со всех сторон! И при этом вокруг него, если только на горизонте не вырисовываются безжизненные каменные громады, распростерта одна лишь бесконечная поверхность зыбучего песка, и глаз его совершенно тонет в этом песчаном море, а желтовато - коричневый цвет, отражаемый песками пустыни, производит до того утомляющее ощущение на его утомленные этой скучной картиной глаза, что они закрываются непроизвольно - сами собой.
  Равно, как и для уха путешествующего с караваном по пустыне несчастного путника, нет ни единого живого и трогающего за душу звука, кроме легкого шлепанья мозолистых ног верблюда о раскаленный песок. Кругом все так же безмолвно и мертво, как и сама одурманенная этим полуденным зноем пустыня, и все вокруг гармонирует с ней одной - с этой омертвелой частью живой природы, неизвестно для каких целей зачатой из семени Великого Ану и рожденной на свет Богиней - Матерью Иштар!
  При этом, любой посторонний звук среди этой мертвой тишины пустыни, который казалось бы должен пробуждать в путнике прилив радости и оживления, теперь же напротив - вызывал в нем одно лишь только раздражение, поскольку ухо его настолько привыклок этой однообразной, мертвой тишине, что даже звуки собственного голоса, а тем более разговоров спутников, начинают казаться ему какой-то потрясающе несправедливой дисгармонией, чем-то совершенно не свойственным этой величественной и бескрайней пустыне!
  И вот путник, на вторые или третьи сутки своего унылого пути по этим раскаленным солнцем пескам, малопомалу достигаеттого совершенного самоощущения пустынных кочевников - этих вечных странников пустыни, которые могут ехать целыми сутками на своих верблюдах, храня гробовое молчание, погрузившись в полное самоуглубление и растворение в собственной сути, граничащем с нирваной. Он необыкновенно остро начинает чувствовать, что тело его, слившись с окружающим безмолвием и унынием окружающей его пустыни, требует от него самого того же самого - абсолютного покоя, и что ни одна мышечная фибра его тела уже не способна двигаться самостоятельно, равно как и ни одна мысль не способна зародиться в его голове, распаляемой жгучими лучами солнца.
  Несчастному путнику, бросившему вызов Великой Пустыне Рамэлле, так и кажется временами, что и самый мозг его уже принимает более жидкую консистенцию, размягчаясь от ужасающего жара пустыни. А сверху из объятого огненным маревом неба, несщадно палит его аравийское солнце, и снизу, от раскаленного до бела песка, обдает его жаром, отражающимся от плавных перекатов барханов, словно из раскаленной печи. И даже внутри у него самого пылает внутренний жар, не находящий для себя выхода и потому нещадно иссушающий все его тело, томя его смертельной жаждой, а в перспективе у несчастного путника - ни сегодня, ни завтра не будет ни малейшей тени, ни единого глотка свежей воды!
  В этом ужасном положении он уже ничего не чувствует и ни о чем не думает, ни к чему не стремится и не прислушивается, это - своего рода нирвана, постигаемая лишь узким кругом сонма избранных шумерских жрецов, для которых это даже пожалуй своего рода - блаженство, но за которым следует неминуемая и неотвратимая смерть, которая однако воспринимается вовсе не как личная или вселенская трагедия, а всего лишь как естесственный переход в какое то иное состояние души и тела - нечто похожее на переход этих желтых песков в каменистый оазис Вади.
  Находясь в таком удрученном состоянии, царевич Навуходоносор даже не сразу отреагировал на сообщение своего телохранителя Мабрука о том, что танцовщица Авишаг упала со своего верблюда, лишившись сознания и еще некоторое время тупо созерцал ее лежащее на раскаленном песке гибкое юное тело, пока наконец не пришел в себя и не сообразив в чем дело, проворно спрыгнул со своего верблюда и сопровождаемый Мабруком подбежал к упавшй девушке. Как выяснилось при осмотре, причиной падения Авишаг было вовсе не солнце и нестерпимый жар вокруг, а растертые в кровь о жесткую шкуру верблюда и задервеневший от пропитавшего его пота шерстяной бурнус, бедра девушки. И теперь, нежная кожа внутренней поверхности бедер бывшей танцовщицы была покрыта огромными волдырями, сочащимися розовой сукровицей, привлекавшей со всех сторон целые рои назойливых пустынных мух.
  И Вавилонский царевич, также как и его верный оруженосец и телохранитель, некоторое время в совершенном замешательстве смотрели друг на друга,совершенно не зная, как и чем помочь танцовщице Авишаг, ведь оба они - суровые воины, привыкли к виду совсем других ран и телесных повреждений, вызванных ударами стрел, мечей и копий. А вовсе не к стертой до крови нежной женской коже, которая к тому же еще и была изъязвлена едким потом животного.
  - Бедняжка! И как она терпла все это, ведь судя по ее бедрам - она стерла их себе о жесткую шкуру верблюда, еще во время нашего вчерашнего дневного перехода?!
  Печально покачал головой Мабрук, признавая тем самым, что он совершенно не в состоянии ничем помочь несчастной девушке. И царевич Навуходоносор, в крайнем волнении подняв свою голову, неожиданно встретился взглядом с подъехавшим к ним братом Мабрука Гильменахом, который с высоты верблюжьей спины, наблюдал теперь всю эту печальную картину.
  - Немедленно скачи к старшему караванщику Юзуфу, пусть он осмотрит нашу Авишаг, вполне возможно, что он, как опытный кавас уже встречался с подобными неприятностями прежде, и сможет теперь ей чем нибудь помочь!
  Отрывисто приказал своему брату Мабрук, и Гильменах тут же развернув своего верблюда и понуждая его к движению громкими окриками "Чу" и отчаянной колотьбой пяток поверблюжьимбокам, скоро скрылся за песчаными барханами, догоняя голову далеко ушедшего каравана.
  Старший караванщик Юзуф, показался на своем верблюде из-за ближайшего бархана, когда танцовщица Авишаг уже понемногу пришла в себя и теперь стыдливо прикрывая свою наготу от обступивших ее мужчин своим шелковым покрывалом, неподвижно лежала на песке и глазами полными тоски и боли смотрела в белесое от полуденного зноя небо. И в этом ее тоскливом взгляде можно было легко прочесть досаду на то, что она теперь стала обузой для всех, причем эта досада с лихвой перекрывала все прочие чувства, отраженные в глазах у девушки, в том числе и ужасную боль в растертой и разъеденной верблюжьим потом коже, которую Авишаг переносила стоически, не издаваяни единого стона и не высказываявслух ни одной жалобы.
  Старший кавас Юзуф, склонился над Авишаг и та, прикрыв горевшее от стыда лицо своим тонким шелковым покрывалом, сделала над собой усилие и развела в сторону ноги, позволив опытному кочевнику пустыни осмотреть жестокие потертости на внутренней стороне ее бедер. Караванщик с минуту внимательно рассматривал стертую до кровавых мозолей нежную кожу девушки, и наконец, выпрямившись и обведя взглядом всех собравшихся на этот стихийный врачебный консилиум мужчин, Юзуф промолвил:
  -Мы обычно лечим подобный недуг черным земляным маслом, которое редко встречается в этих местах, но целые озера которого, бьют прямо из под земли, к восходу солнца от этих мест. К счастью для вашей спутницы, я припас немного земляного масла, настоянного на целебных травах благодатных Вади Марракеша, и теперь с радостью поделюсь своими запасами. Однако, верхом на верблюда, или лошадь девушке теперь нельзя садиться до тех пор, пока не затянутся раны на ее коже и не сойдет короста, а это означает, что кто нибудь из вас должен будет взять вашу спутницу к себе на верблюда и всю дорогу оберегать ее от падения на песок, заодно меняя повязки и заново смачивая их лечебным земляным маслом, которое я ему дам с собой.
  С этими словами старший кавас Юзуф, обвел пристальным взглядом обоих братьев - телохранителей Вавилонского принца, Мабрука с Гильменахом, старательно обходя своим взглядом самого царевича Навуходоносора. Однако, именно он решительно выступил вперед и изъявил желание взять танцовщицу Авишаг на своего верблюда, и всю дорогу ухаживать за больной девушкой, меняя повязки на ее изъязвленных бедрах.
  И тогда старший караванщик Юзуф, не посмев спорить с Вавилонским царевичем и наследным принцем Иудеи, согласно кивнул головой, и достав из своего заплечного полотнянного хурджума все необходимые снадобья, источавшие резкий и неприятный запах, принялся обрабатывать ими раны на ногах Авишаг. Ауже через час, царевич Навуходоносор вместе со своими спутниками нагнав уходивший в глубину Синайской пустыни караван, вклинился в извивающуюся между песчаными барханами цепочку верблюдов и лошадей. Вот только на этот раз, вместо части пухлых тюков и хурджумов, на коленях у Вавилонского царевича лежала бывшая рабыня и танцовщица Авишаг, обнимавшая юношу за плечи, и с благодарностью смотревшая ему в глаза.
  А дальше снова последовало нудное, отупляющее мозг и сковывающее все тело странствие по знойной Синайской пустыне, которое постепенно с каждым пройденным их караваном парасангом (Египетский парасанг равнялся 1/9 шема, что составляло 6,98 километров) вводило Вавилонского царевича в прежнее состояние отупленного зноем и мерной поступью верблюда,бредовым трансом. Вот только теперь,царевич Навуходоносор изо всех сил старался удержать свое сознание от впадения в эту прострацию, вызванную невыносимым пеклом и монотонностью окружающей его пустыни, поскольку у него на руках лежала ласково улыбающаяся ему, несмотря на нестерпимую ноющую боль в стертых до крови ногах, бывшая лучшая танцовщица Израильского царства, рабыня Авишаг.
  В этом полубредовом состоянии царевич Навуходоносор, впервые в своей жизни разглядел вершины Идумейских Гор, полумесяцем охватывавших побережье Чёрмного Моря, в тот момент, когда их караван достиг берегов Идумейского залива. И теперь,с каждым пройденным стадием караванного пути, сначала совсем неуловимо для глаза, но затем все более и более стремительно начала меняться окружающая его обстановка, и вот уже тяжко навьюченные караванные верблюды стали ступать по легкому каменистому склону, а затем и вовсе - пробираться по крутизне, едва доступной для осла или мула, но уж во всяком случае - никак не для неуклюжего и тяжеловесного караванного верблюда! С момента, когда мозолистые стопы верблюдов покинули раскаленные пески пустыни и ступили на каменистую землю предгорий, прошло не более двух часов, а весь караван уже пробирался по узким тропам над крутыми и бездонными обрывами, где один лишь неверный шаг погонщика,может стоить жизни, одновременно и гружнному тяжкой поклажей животному, и ему самому!
  Однако, на этот раз Вавилонскому принцу до всего этого действительно было мало дела, поскольку несмотря на конец изнуряющей пустыни и долгожданную смену обстановки вокруг него, Навуходоносор все же запоздало,но погрузился в ту медленно убивающую сначало душу, а затем и тело нирвану. И вывестиего из этого полусонного состояния, уже были не в состоянии ни тревожные крики погонщиков, подбадривавших своих верблюдов, ни фырканье самих животных, неохотно ступавших по непривычной для них горной каменистой тропе, ни дажегрохот катившихся у них из под ног в бездонную пропасть, камней.
  Старший караванщик Юзуф, по своему обыкновению ехавший на своем верблюде впереди всех, едва только караван вступил на горную дорогу, немедленно передал своеглавенствующее место Джерабу - одному из проводников - кавасов, который шел пешком, отыскивая дорогу между беспорядочного нагромождения огромных серых скал. Помощник старшего караванщика Рамманэх, также в скорости слез со своего верблюда и теперь шел, постоянно прислушиваясь к доносившимся из-за окружающих его скал, звукам и этапредосторожность караванного каваса,сегодня совсем уже не пугала царевича Навуходоносора, как напугала его в предыщую ночь у подножья горы Фурейа, а напротив - доставляла даже своего рода наслаждение. По крайней мере, на этот раз, Вавилонскому царевичу было на что посмотреть,и он совершенно очнулся от своего мутного и болезненного забытия, а вместе с ним взбодрилась и дремавшая у него на руках танцовщица Авишаг.
  По этим каменистым и извилистым горным тропам, их караван медленно полз до самого полудня, пока дневной зной не достиг своегонаивысшего предела и для людей, равно как и для животных, двигаться между каменными стенами окружавших их скал, стало совершенно невозможно, поскольку ощущения, испытываемое всеми, решительно можно было сравнить с ощущением лепешки, помещенного в раскаленную глиняную печь - тандыр. Да и сам вид этих каменных громад, потемневших, акоегде даже местами и действительно - обугленных, так и напоминал закопченые и обожженные пламенем стены гигантской печи!
  Вдруг кавас Рамманэх, шедший пешком впереди каравана, замер на месте и махнул рукою назад, давая знак старшему караванщику Юзуфу остановить весь караван, и передний верблюд тотчас же замер как вкопанный под сухой, но невероятно сильнойрукою старшего караванщика, и остальныедвугорбые бактрийцы и одногорбые дромедары, тут же последовали примеру своего передового собрата. Эта внезапная остановка вывела царевича Навуходоносора из того состояния полусонного оцепенения, в которое он снова успел впасть, несмотря на разнообразный горный пейзаж вокруг него, и теперь он принялся вопросительно и настороженно оглядываться по сторонам, своим настойчивым взглядом требуя от своих кавасов и телохранителей, объяснений этой внезапной остановки каравана на узкой горной тропе.
  - Тише, мой повелитель!
  Негромко и таинственно произнес Рамманэх, неслышно, словно леопард подкравшись к царевичу Навуходоносору вплотную,и при этом совершенно правильно истолковав значение его тревожного и вопросителеьного взгляда, обращенного в сторону старшего каваса их каравана.
  - На этот раз,я действительно слышу кочевников пустыни, и судя по доносящимся до меня от камней и окружающих нас скал звукам - у них очень много верблюдов, лишенных всяческой поклажи и идущих налегке. А потому, нам нужно быть готовым к бою с ними и выдвинуть вперед всю сотню израильских воинов, выделенных царем Соломоном для охраны нашего каравана! Не хочет ли уважаемый эффенди Навуходоносор, прислушаться к этим звукам сам?
  Любезно осведомился у Навуходоносора проводник, хотя это было совершенно излишним, ибо никто не смог бы уловить, а главное истолковать доносящиеся до них звуки лучше, нежели умудренный многими годами, проведенными на караванных тропах пустынный кочевник. Однако, Вавилонский царевич, оставив танцовщицу Авишаг беспомощно лежать между тюков и хурджумов на широкой спине верблюда, сам проворно спрыгнул с него на каменистую землю и тут же припав к ней ухом, стал усиленно напрягать свой уснувший за время дневного перехода каравана,слух. И спустя несколько секунд,ему действительно послышалась мягкая и быстрая поступь верблюдов, явственно и однозначно обозначавшая либо идущий им навстречу торговый караван, либо приближающийся к ним воинский отряд кочевников пустыни.
  И царевич Навуходоносор, движимый многолетней воинской привычкой, немедленно окинул весь свой караван и скалы вокруг него, быстрым и наметанным взглядом, пытаясь оценить выгодность диспозиции на тот случай, если им действительно придеться принять бой с пустынными кочевниками в этом мрачном ущелье. И результаты этого беглого осмотра, на этот раз отнюдь не вдохновили Вавилонского царевича, ибо в центре длинной караванной цепочки верблюдов, там, где обычно маячил конный отряд из сотни израильских Крети и Плети, под предводительством Бнаягу, теперь лишь сиротливо жались друг к другу навьюченные поклажей двугорбые бактрийцы, да торопливо проверяли свои длинные кинжалы их погонщики. А прославленных и вооруженных до зубов телохранителей царя Соломона, каждый из которых по их же собственным словам в сражении стоил троих воинов врага, нынче пропал и след, причем пропал - вместе с их начальником и предводителем Бнаягу!
  Возможно, что именно в этом и состояла месть оскорбленного царевичем Навуходоносором накануне, начальника Соломоновой личной стражи: бросить его вместе с караваном на произвол судьбы, оставив их всего лишь с дюжиной вавилонских воинов против целого племени пустынных кочевников, у которых могли быть в отношении их каравана далеко не мирные планы! И только проводник каравана Джераб, на пару с помощником старшего каваса Юзуфа - Рамманэхом, хладнокровно осматривали свои длинные кривые кинжалы, проверяя - легко ли их клинки ходят в кожаных ножнах, заткнутых за широкие матерчатые кушаки, тогда как сам Юзуф, казалось, не обращал на недавнее открытие своего помощника, и вовсе ни малейшего внимания.
  В отличии от трусливо сбежавших и бросивших караван на произвол судьбы Соломоновых телохранителей, дюжина байрумов Вавилонского принца, напротив мгновенно съехалась вместе и спешившись, построилась в некое подобие узкой фаланги, имея справа от себя - неприступные каменные стены скалистых гор, а слева - цепочку беспокойно переступавших с ноги на ногу верблюдов, отгораживающих их от бездонной пропасти. А впереди этого сомкнутого строя из круглых выпуклых щитов вавилонских байрумов, обтянутых многослойной телячьей кожей, в напряженном ожидании неведомого врага, застыли трое караванщиков, которые пока все же не торопились обнажать свои кинжалы, видимо питая еще слабую надежду на благополучный исход встречи с приближающимися пустынными кочевниками.
  Все были безмолвны и вокруг замершего на узкой горной тропе каравана, царило такое же мертвое безмолвие, временами слышался только короткий лязгот оправляемого оружия, да порою доносившийся издалека гул приближающегося врага. Царевич Навуходоносор, стремительным леопардом метнувшись к своему верблюду, снял с него обездвиженную своими ранами танцовщицу Авишаг и с ней на руках проследовал в центр каравана, передав девушку на попечение одного из младших погонщиков, и наказав ей напоследок - накрыться покрывалом и ни в коем случае не открывать своего лица перед кем бы то ни было, кроме него самого.
  После чего, вернувшись к началу каравана Вавилонский принц, по примеру своих кавасов и телохранителей, тщательно осмотрел свой длинный изогнутый меч хипеш и боевой кинжал - акинак, проверив - легко ли их клинки ходят в окованных медью деревянных ножнах, хотя все это Навуходоносор проделал машинально и без всякой к тому нужды, ибо он и так был полностью уверен в своем оружии и сейчас его снедала неуемная жажда движения и деятельности, а ничего другого кроме как проверки собственного оружия, он придумать в подобной ситуации - просто не мог!
  Однако, совершенно не зная врага, царевичу Навуходоносору трудно было взвешивать их шансы от предстоящей встречи, а быть может даже и боя с ним, но замершие перед строем вавилонских баирумов караванные старшины: Рамманэх с Джерабом, и в особенности их предводитель - Юзуф, были настолько хладнокровны, что по ним нельзя было даже и предположить, что с минуты на минуту они ожидают возможного столкновения с многочисленным врагом, славящемся своей жестокостью и беспощадностью.
  - Не страшись ничего, уважаемый эффенди!
  Обернувшись к Навуходоносору, начал наконец свою речь старший караванщик Юзуф, после долгого и тягостногомолчания.
  - Мы с Рамманэхом и Джерабом всю жизнь водим торговые караваны по Синайской пустыне и прекрасно знаем повадки пустынных кочевников: они трусливее степного волка и прожорливей гиены, и никогда не нападут на караван, если будут знать что немедленно получат от его охраны жесткий отпор, и в то же время старейшина любого их племени, всегда согласиться удовлетворить свою непомерную алчность малой толикой караванного груза!К тому же, я поручился головою царю Соломону, что я доставлю целым и невредимым в далекое Сабейское царство, благородного эффенди, апотому я сдержу свое слово, чего бы мне это не стоило, и скорее умру на месте под стрелами пустынных кочевников, чем отдам этим пустынным разбойникам своего молодого господина!
  Между тем, отдаленный гортанный выкрик мгновенно прервал многословные излияния Юзуфа и заставил царевича Навуходоносора вздрогнуть. "Дело скоро начнется, и еще неизвестно - чем оно для всех нас закончится, поскольку без сотни израильских воинов под предводительством Бнаягу, мы не продержимся с моей дюжиной байрумов против целого племени и получаса!" С тоской подумал Вавилонский царевич и решительно добавил про себя:"Нельзя и мне отставать в предстоящем бою от людей, которые решились умереть, защищая меня!"
  От этого тягостного и тревожного ожидания приближения опасного и неведомого врага, сонноеи отупленное зноем состояние Вавилонского принца, исчезло так, будто егои не бывало вовсе, а напротив прежние и хорошо знакомые царевичу Навуходоносору ощущения перед боем, будорожали сейчас его душу, пробегая временами горячей волной по егомолодому и сильному телу и заставляя его, несмотря на страшную жажду и физическое утомление, под угнетающим сознание и всякую жажду жизни полуденным зноемраскаленной пустыни, кипеть избытком нервной энергии.
  Однако,внезапно раздавшийся выкрик неизвестного погонщика верблюда, взлетев над скалами в отдалении, тут же затерялся среди гулких каменных стен, словно впитанный ими в себя, и после него в ответ емуотозвалось лишь несколько раз гулкое эхо, прокатившееся по каменным ущельям Идумейских Гор. Все вокруг опять замерло, вернувшись к прежней первозданной тишине, иуже даже острый, словно у кошки, слух каваса Рамманэхабольше не улавливал прежнего шума от приближающегося каравана пустынных кочевников. По знаку старшего караванщика Юзуфа, горстка ощетинившихся копьями вавилонских байрумов, разбила свой боевой порядок и вновь расселась на коней и верблюдов, после чего караван со всеми предосторожностями двинулся дальше по узкому каменному коридору.
  Удалой караванщик Джераб, при этом снова шел пешком впереди всего каравана, крепко сжимая в руке свой обнаженный кривой кинжал, а весь караван послушно двигался за ним, отмеряя узкую каменистую тропу полутора аршинными шагами верблюдов. На одном из поворотовгорной тропы,нависшая над ней скала образовывала приличный островок густой тени и старший караванщик Юзуф, с одобрения царевича Навуходоносора, принялрешение расположиться под нею на короткую обеденную стоянку.
  И насколько невеселойобычно бывала эта короткая полуденная стоянка каравана, проходящая под палящими лучами стоящего в зените полуденного светила, но сегодня, под угнетающим всех впечатлением возможной встречи с безжалостными врагами, присутствие которых постоянно чувствовалось поблизости, эта короткая остановка каравана на обед была и вовсе - невыносимой, и каждый участник этой скромной трапезыспешил сам, и как мог торопил своих спутников поскорее окончить ее и снова взгромоздиться на верблюда, так, будто бы высота верблюжьей спины могла спасти его от нападения безжалостных пустынных кочевников.
  Наскоро и постоянно озираясь по сторонам, Навуходоносор со своими спутниками - байрумами и кавасами, а также бледной от зноя и физических страданий танцовщицей Авишаг, поели черствыхсинайских хлебцев с распаренными оливами и козьим сыром, есть который их заставляла только лишь безысходная нужда, закусили финиками и запили все это отвратительной теплою водою, слегка подкрашенной кислым вином, после чего торопливо расселись по своим верблюдам и продолжили свой путь на юг, к побережью Чёрмного Моря. При этом, сколько не оглядывался по сторонам Вавилонский принц, но на протяжении всего каравана, пестрой извилистой лентой вытянувшегося по узкой каменистой тропе приморских Альп Идумейского залива, он не замечал даже и малейших следов присутствия сотни Соломоновых Крети и Плети, которые будто растворились среди этого хаотичного награмождения серых скал, вместе с их предводителем, израильтянином Бнаягу.
  Необычайно встревоженный этим обстоятельством царевич Навуходоносор, призвал к себе обоих своих телохранителей - братьев Мабрука с Гильменахом, и отдал им приказ садиться на коней и прочесать окружающие скалы, вместе с прибрежными долинами на целый парасанг вокруг, в надежде разыскать следы затерявшейся в песках сотни израильских воинов Крети и Плети, которая так нужна была сейчас их каравану, в преддверии его возможной встречи с пустынными кочевниками. Ведь зрелище необыкновенно малочисленной охраны настолько богатого каравана, может легко сподвигнуть дикое кочевое племя на вероломное и жестокое нападение, тогда как зримое присутствие достаточного количества вооруженных до зубов воинов, пускай даже они и не собираются вступать в бой за Вавилонского принца, вполне возможно и отвратит это нападениекочевников от их каравана.
  Однако, последовавшая после предыдущей остановки каравана последующая часть пути, вопреки чаяниям старшего караванщика Юзуфа, оказалась очень не долгой, ибо никто из караванщиков, равно, как и всецело доверявший им Вавилонский принц с дюжиной своих телохранителей, даже и предположить себе не могли того, что прямо от стоянки онипоторопятся придти на новую, гораздо более длительную стоянку. По крайней мере, не успел их караван проделать еще даже и одного часового перехода, покрыв расстояние всего лишь в половину парасанга, как войдя в узкое скалистое ущелье, которое выходило в приличную по размерам естесственную котловину, со всех сторон запертую скалистыми горами, как шедший впереди каравана кавас Рамманэх, натолкнулся на возвращавшихся из поисков пропавшей сотни израильских Крети и Плети, двух личных телохранителей Вавилонского царевича, Мабрука с Гильменахом и оба вавилонских байрума, стремительным пустынным хамсином пронесясь мимо старшего караванщика Юзуфа вместе с его помощниками - кавасами, подлетели и круто осадили своих коней перед Навуходоносором.
  - Господин, у нас для тебя тревожные известия: наш караван держит путь прямо на становище племени пустынных кочевников и их воины уже поджидают нас на выходе из этого ущелья! А вот следов сотни израильских Крети и Плети, во главе с этим подлым Соломоновым псом - Бнаягу, мы с Гильменахом так нигде и не обнаружили!
  Срывающимся от волнения и быстрой скачки голосом, доложил за двоих Мабрук и царевич Навуходоносор, снова отдал приказ всей дюжине своих верных телохранителей, собраться вокруг него в один грозный кулак, ощетинившийся во все стороны копьями.
  Едва караван вступил в узкое скалистое ущелье, как с тем же самым тревожным сообщением о поджидающей их засаде, к Вавилонскому царевичу подъехал и старший караванщик Юзуф, однако в отличии от байрума Мабрука, старший кавас попытался как мог успокоить Навуходоносора, для чего приложив свою сухую смуглую ладонь сначала ко лбу, а затем к груди Юзуф хладнокровно заявил:
  - Уважаемый эффенди, через несколько минут мы все же встретимся с кочевниками пустыни: они отдыхают тут недалеко, у самого выхода из ущелья и наш путь идет прямиком ких стойбищу. Однако, благородному эффенди не следует бояться пустынных кочевников, как гордый лев никогда не должен бояться пустынных гиен, ибо если бы они хотели напасть на наш караван - то давно бы уже это сделали, ведь их воины сопровождали нас от самого начала Идумейских Гор, а потому уважаемому эффенди лучше отпустить от себя своих доблестных и отважных воинов и не показывать старейшинам племени пустынных кочевников, что мы их опасаемся!
  Несмотря на подобное - довольно слабоеи весьма сомнительное утешение, тем не менее, делавшее Вавилонскому принцу немалую честь, Навуходоносоркрайне неохотно отдал приказ своим байрумам снова рассредоточиться вдоль цепочкилениво бредущих друг за другом караванных верблюдов, и даже невольно вздрогнул, когда на выходе из скалистого ущелья, его взгляд случайно упал на стойбище пустынных кочевников, заполонивших собой всю естесственную природную котловину, окруженную неприступными стенами выветренных серых скал.
  На противоположной ее стороне, вокруг белого как снег абборигена, очевидно и бывшего старейшиной и вождем этого кочевого племени, прямо на каменистой земле сидели около шести или семи десятков полуобнаженных сынов пустыни, ожидавших приближения каравана Вавилонского принца спокойно и безучастно, словно стая сторожевых псов - волкодавов, ждет приближения незнакомцев к охраняемому ей овечьему гурту. Однако, в каждом взгляде пустынных кочевников, чувствовалась неприклонная решимость мгновенно броситься и растерзать приближающийся к ним караван, буде на то воля их вождя и старейшины.
  Словно бы в подтверждение этого, подле каждого сына пустыни, на камнях, лежало его оружие: короткий, но судя по его виду - необыкновенно мощный и дальнобойный лук, длинныйи изогнутыйбронзовыймеч, чем-то отдаленно напоминающий стальные мечи - хипеши вавилонских байрумов, кожаная праща рядом с горкой гладких и округлой формы камней, явно приготовленных для метания из нее, и набранных, вероятно, на побережье Идумейского Залива, а также составленные в пирамиды длинные копья с привязанными к их древкам пышными конскими бунчуками. Здесь же, неподалеку, паслось огромное стадо одногорбых верблюдов - дромедаров, широко и привольно разбредясь по всей котловине в поисках жалкой и чахлой пустынной растительности.
  Старший караванщик Юзуф со своими помощниками - Рамманэхом и Джерабом, не успели еще как следует осмотреться, как их верблюды, завидя уже своих собратьев и предчувствуя долгий и приятный отдых без так надоевшей им тяжелой поклажи в виде матерчатых тюков и кожаных хурджумов, тут же прибавили шагу, и уже буквально через несколько минут караван Вавилонского принца смешался с караваном диких кочевников пустыни. К своему удивлению и отчаянной радости, царевич Навуходоносор обнаружил, что при виде нескольких десятков кочевников, мирно сидевшех вокруг своего шейха, сердце его, так сильно забившееся при первом взгляде на эту тревожную и не обещающую для них ничего доброго картину, начало понемногу успокоиваться и онуже скорее с любопытством, чем со страхом, рассматривал эту живописную группу полуобнаженных людей, превышающих по численности дюжину его вооруженных байрумов, как минимум в пять - шесть раз!
  Один из кавасов - проводников их каравана, Джераб, по прежнему шедший пешком впереди верблюда старшего караванщика Юзуфа, завидев пустынных кочевников, приложил ладонь своей обветренной и смуглой руки сначала ко лбу, а затем к груди и первым поприветствовал старейшину кочевого племени - того самого седовласого старика, сидевшего в отдалении в окружении остальных старейшин его племени.
  Старый шейх немедленно ответилему тем же, тем не менее, не делая попыток приподняться со своего места ему навстречу, а несколько молодых кочевников встали и взяв из пирамид свои длинные острые копья с бронзовыми, а кое где - и с каменными наконечниками, подошли к голове каравана Навуходоносора, произнося слова приветствия всем кавасам - караванщикам, а с ними и Вавилонскому принцу вместе с его верными байрумами, по очереди выходящими из скалистого ущелья. И все кавасы - караванщики, равно как и царевич Навуходоносор со своей дюжиной вавилонских воинов, следуя примеру пустынных кочевников, также усерднопринялись прикладыватьсвои ладони ко лбу и груди и бормотать приветственные слова, каждый на своем языке, стараясь сделать это с изысканною вежливостью, дабы не оскорбить своей неучтивостью сынов пустыни и не вызвать тем самым их гнев.
  Старый седой шейх,наконец, привстал, бережно поддерживаемый двумя старейшинами, и направился прямо к царевичу Навуходоносору, безошибочно распознав в нем хозяина каравана и повелителя, которому были подчинены все остальные кавасы и воины, идущие с ним. Его седая длинная борода, белые как снег брови, умное лицо с выразительными карими глазами и ярко - синий длинный бурнус, с такого же цвета платком, покрывающим голову старца, делали его похожим на вавилонского верховного жреца, или же израильского первосвященника, достигшего высшей ступени церковной иерархии, а почтение оказываемое ему всеми окружавшими его соплеменниками, еще больше увеличивало это сходство.
  - Шейх кочевого пустынного племени амазигов (старинное название туарегов Сахары - здесь и далее примечания автора)обращается к тебе, господин из далекого священного города Эль-Кудса! (так древние арабы называли Иерусалим)
  Спокойно и размеренно начал свою речь белоголовый старец и старший караванщик Юзуф, знавший наречие этого пустынного племени,начал быстро переводить ее царевичу Навуходоносору на ломанный шумерский диалект, временами вставляя в него аккадские и еврейские слова, когда ему не хватало словарного запаса.
  -... и желает, чтобы милосерднаябогиня Машуешь - Прародительница всего сущего на земле,сохранилаво здравии и благости твои дни, направив счастливо твой путь по Великой пустыне Рамэлле. Пусть и верблюды твои будут здравы и донесут тебя туда, куда бы ты не держал путь свой, хотя бы и на самый край земли - в Орфейские земли Сабейского царства, откуда каждое утро восходит благодатное солнце! Амазиги пустыни просят тебя разделить с ними их скромный ужин и провести эту ночь вокруг их братского костра.
  Между тем продолжал седовласый старейшина и вождь племени пустынных кочевников, называвших себя - амазигами. И едва только караванщик Юзуф перевел царевичу Навуходоносору до конца речь седовласого старца, в точности назвавшего начальную и конечную точку маршрута их каравана, как Вавилонский принц невольно вздрогнул и обратился к вождю амазигов,все через того же Юзуфа, с вопросом о том - откуда он узнал, что их караван вышел именно из Иерусалимаи направляется в Сабу?
  - А разве Повелитель многих народов, а также ангелов небесных и демонов преисподней, из священного Эль - Кудса,сам же не отправил своих воинов впереди твоего каравана для того, чтобы расчищать для него путь и охранять его в пустыне Рамэлле?
  Немедленно, вопросом на вопрос, ответил старейшина племени амазигов и еще больше пораженный его ответом царевич Навуходоносор, принялся уточнять у него через старшего каваса Юзуфа - где, сколько и каких именно воинов повстречало на своем пути племя амазигов.
  - Не далее, как сегодня утром, на восходе благодатного солнца, этой же дорогой, какой сейчас идет твой караван,мой благородный юный господин, проехала целая сотня воинов из священного Эль - Кудса, и их предводитель приказал нам убираться с караванного пути, заявив при этом, что он не желает смерти нашему племени, но если великий и грозный повелитель, чей караван идет за ними следом этой же дорогой заметит нас на своем пути, то прикажет своим воинам, которых у него - без счета, немедленно напасть на амазигов и без всякой жалости перебить все наше племя, дабы никто не из нас зарился на невероятно богатые дары, которые он везет для Богини - Матери Иштар, в далекие Орфейские земли Сабейского царства!
  Спокойно ответил седовласый старец, глядя прямо в глаза царевичу Навуходоносору и еще больше пораженный Вавилонский принц, спросил у вождя амазигов:
  -Но, почему же в таком случае, ты не увел свое племя с пути моего каравана?!
  - Потому, что я не поверил начальнику этих воинов из Эль - Кудса и отправил своих лучших воинов на разведку, которые вернувшись, доложили мне, что караван с дарами для Богини - Матери Иштар, охраняет всего лишь дюжина воинов, которая вовсе не собирается ни на кого нападать! И тогда я стал спокойно ожидать твой караван здесь, для того чтобы поприветствовать знатного господина и пожелать ему счастливого пути по Великой пустыне Рамэлле.
  Со спокойным достоинством ответил вождь племени амазигов, по прежнему глядя в глаза царевичу Навуходоносору своим прямым и открытым взглядом, и Вавилонский принц, только недоуменно встряхнул головой в ответ, ибо со слов старейшины кочевого пустынного племени выходило, что израильтянин Бнаягу не только намеренно покинул их караван, который ему было порученно охранять самим царем Соломоном, но и попытался своей коварной ложью натравить на него целое племя пустынных кочевников, соблазняя амазигов богатством приближающегося каравана!
  "Но, для чего?! Неужели начальника Соломоновой стражи, так сильно задела перепалка, возникшая между нами из-за бывшей рабыни Авишаг, что Бнаягу, презрев приказ своего царя, решил погубить его собственного сына, вероломно уведя всех своих людей и оставив караван практически беззащитным посреди Синайской пустыни!"
  Лихорадочно размышлял про себя Вавилонский царевич, пока, наконец, в его голове не созрел следующий вопрос к вождю племени амазигов:
  - А почему же ты сам тогда не приказал своим воинам напасть на мой караван, если видел, что его охрана настолько малочисленна, что не сможет отразить нападения всего твоего племени разом?!
  На что старейшина племени амазигов ответил, практически не задумываясь, и при этом неожиданно указав своей сухой рукой, обтянутой сморщенной коричневой кожей, на танцовщицу Авишаг, испуганно примостившуюся на спине верблюда с которого только что сошел Вавилонский принц:
  - Тот, кто почитает Великую Машуешь - Прародительницу всего сущего на земле, и идет в такую даль для того, чтобы преклонить пред ней колени в ее храме, расположенном в далеких Орфейских землях - всегда и везде будет находится под ее божественной защитой и никогда не тронет его ни меч, ни копье, ни стрела! А если кто нибудь из смертных посмеет посягнуть на священные дары, предназначенные самой Великой Прародительнице Машуешь, то будет и сам этот нечестивый, и весь род его проклят Великой Матерью, во веки веков и прервет он дни свои в тоске, болезнях и нищете! К тому же, с тобой находится дочь нашего народа с которой ты обращаешься необыкновенно почтительно для того чтобы понять, что она - вовсе не рабыня, но жена твоя, а потому как мы могли напасть на тебя, мой юный господин?!
  Пораженный таким неожиданным оборотом дела царевич Навуходоносор, раскрыв от удивления рот, обернулся к своему верблюду, на котором сидела улыбающаяся танцовщица Авишаг, и девушка тут же доверительно сообщила сначала ему, а потом и перевела свои слова на наречие амазигов, адресуя их вождю этого пустынного племени:
  - Да, царевич Навуходоносор, старейшина этого племени амазигов - совершенно прав, признав во мне свою соплеменницу, ведь я действительно происхожу из этого кочевого народа и была насильно вырванна из него десять лет назад, когда мне было всего семь лет от роду, и продана в рабство сначала к аммонитянам, а затем и к израильтянам после того, как все мое племя было уничтоженно воисками ассирийского царя Тиглатпаласара.
  С тяжелым полувздохом - полувсхлипом, закончила рассказ о своей короткой и горькой жизни, девушка и царевич Навуходоносор, невероятно тронутый рассказом танцовщицы Авишаг, подошел к своему верблюду и сняв бывшую танцовщицу с его высокой горбатой спины, торжественно объявил ей:
  -Отныне ты больше не моя рабыня, ибо я отпускаю тебя на свободу, и ты теперь вольна уйти к своему народу, если сама захочешь этого.
  И зарыдавшая в голос Авишаг, немедленно бросилась на шею к Вавилонскому царевичу, и обильно смачивая слезами счастья, бронзовый панцирь его боевых доспехов, произнесла ему на ухо, сквозь всхлипывания:
  - Спасибо тебе, о, благородный Вавилонский царевич Навуходоносор! Но, пока я не могу принять от тебя такую милость, иначе останусь перед тобой в неоплатном долгу. Я хочу остаться с тобой и тогда, если ты сочтешь нужным, то отпустишь меня к моему народу на обратном пути твоего каравана из Орфейских земель Сабейского царства.
  - Что ж, да будет так! А пока скажи старейшине племени амазигов, что я с радостью принимаю его предложение остаться у него в гостях и разделить с его племенем ужин у братского костра.
  Улыбнулся в ответ девушке царевич Навуходоносор, и Авишаг тут же в самых изысканных выраженияхперевела вождю пустынного кочевого племени иего ответ относительно своей судьбы, не скрыв при этом того что она в последние десять лет жила на положении рабыни в Израильском царстве, и согласие Навуходоносора остаться у братского костра на всю эту ночь, после чего весь караван снова придя в движение, начал торопливо вытягиваться из скалистого ущелья, занимая места для становища в огромной котловине, рядом с отдыхающими верблюдами племени амазигов. При этом, целая дюжина пустынных кочевников, по сигналу своего вождя, немедленно бросились помогать караванщикам Юзуфа разгружать верблюдов, а самого царевича Навуходоносора вместе с Авишаг, шейх амазигов уверенным и властным движением своей коричневой и сморщенной руки, пригласил занять почетное место около него и жарко пылающего у его ног костра.
  Спустя приблизительно час, старший караванщик Юзуф вместе со своими помощниками - кавасами Рамманэхом и Джерабом, с разрешения шейха амазигов, подошли и присоединились к царевичу Навуходоносору с Авишаг. И несмотря на то, что Вавилонскому принцу очень не хотелось проводить ночь среди пустынных кочевников, дружеские намерения которых относительно него могли легко перемениться, как меняет свое направление знойный пустынный хамсин, тем не менее,традиционная вежливость, обычай кочевых племен амазигов и, наконец, его природное любопытство,все же взяли верх, и спустя какой нибудь час после начала скромной трапезы, все путники уже чувствовали себя так, словно находились среди старых и надежных друзей, трапезу с которыми им приходилось делить не первый раз.
  Старый шейх предложил царевичу Навуходоносору горячий и освежающий напиток из сушеных соцветий гибискуса, слегка подслащенный сушеными финиками, после чего начал осторожно распрашивать у него через танцовщицу Авишаг о причинах, сподвигших его решиться на подобное путешествие через Великую пустыню Рамэлле. А когда Авишаг перевела шейху слова Навуходоносора о том, чтоон идет в дальние Орфейские земли для того чтобы поклониться Богине - Матери Иштар и испросить у нее благословение на царствование над всей Иудеей, мудро умолчавшего при этом об исинных богатствах даров, которыми были нагружены верблюды его каравана, тогда амазиги только переглянулись между собой в недоумении, а их шейх приложа снова руку ко лбу и груди, произнес с знаками всевозможного почтения:
  - Еще никогда мне не доводилось слышать о том, чтобы сыны израилевы поклонялись Матери - Прародительнице так, как это делаем мы - амазиги, и видеть, чтобы кто нибудь из них, оставив священные стены Эль-Кудса, в которых снизошла благодать на выстроенный великим шейхом Сулейманом ибн Даудом Храм, пускались бы в поход через Великую пустыню Рамэлле для того, чтобы поклониться Святилищу Великой Матери - Прародительницы Машуешь!
  Напротив, очень много верных поклонников - хаджи, идут через Синайскую пустыню в Священный город Эль-Кудс, для того чтобы поклониться там нерушимым стенам Деир-эль-Муса (Синайского Храма). Однако, ни один из сынов израилевых еще ни разу не добирался до Вади - Цугеррах, и лишь ты один - благородный душой и наделенный бесстрашным львиным сердцем, первым прошел через Великую пустыню Рамэлле и Джебель Эг-Тих. Я знаю это потому, что мои сыны вот уже два дня следили за караваном эффенди, но милостивая Машуешь привела тебя к нашему гостеприимному стойбищу только сегодня!
  Наконец закончил свою пространную речь старейшина пустынных кочевников ицаревич Навуходоносор, весело усмехнувшись, ответил ему через танцовщицу Авишаг:
  - Почтенный и мудрый шейх кочевого пустынного племени амазигов, несколько ошибся по поводу моего происхождения, ибо я сын вовсе не Израиля, но Вавилона, хотя и был рожден из семени самого великого израильского царя Сулеймана ибн Дауда. Однако,мать моя - владычица далеких Орфейских земель и одновременно с этим - верховная жрица Богини - Матери Иштар, и именно в ее владения я и держу свой путь для того чтобы с ее помощью испросить благословения на царствование доставшейся мне в наследство Иудеей, и на женитьбу на самой...
  Навуходоносор на секунду замялся, взглянув в глаза Авишаг, покорно ждавшей окончания его ответа шейху кочевников, и закончил свой ответ так:
  -...на самой достойной девушке в царстве моего отца - царя Сулеймана ибн Дауда.
  После того, как Авишаг перевела слова царевича Навуходоносора, настала пора смутитьсяуже старому шейхуплемени амазигов, который горделиво вскинув голову, заявил, что сумеет принять Вавилонского принца так, как и подобает принимать особ царской крови, хотя кочевники пустыни и бедны, словно бесплодные скалы Джебель Эг-Тиха. И почтенный седовласый старец, необычайно вдохновленный оказанной ему вавилонским царевичем честью, не удержавшись, пустился в долгое и пространное повествование истории своего небольшого кочевого племени.
  Старейшина племени амазигов говорил целых четверть часа, ни разу не прервавшись на то, чтобы глотнуть из маленькой глиняной посудины своего освежающего темно - бордового напитка из сушеных цветов гибискуса, подслащенного финиками, асидящие вокруг своего вождя престарелые амазиги слушали со всем вниманием цветистую речь своего шейха. С видимым усилием дослушав до конца обильные словоизлияния пустынного кочевника, царевич Навуходоносор поспешил через танцовщицу Авишагпоблагодарить и самого шейха, и все его племя его за то радушие, с которым он принимает их караван, измученный блужданием по Великой пустыне Рамэлле, и попросить на эту ночь гостеприимства для себя и всех своих людей, сопровождающих его караван. В самих изысканных и вежливых выражениях старый шейх обещал Вавилонскому принцу сделать все, что в его слабых силах для того, чтобы ни он сам, ни все сопровождавшие его караван люди ни в чем не нуждались, пребывая в гостях у племени амазигов.
  По приглашению шейха вся дюжина вавилонских байрумов, с видимым наслаждением разоблачившись от своих тяжелых боевых доспехов, расположилась около своего царевича, войдя в круг старейшин племени амазигов, и всем им было предложено также по чашке освежающего напитка из гибискуса, называемого кочевниками "каркадэ". После этого предварительного угощения, в продолжение которого шейх амазигов и еще один старейшина их племени, успели выспросить через Авишаг у царевича Навуходоносора и у старшего караванщика Юзуфа, который и сам прекрасно изъяснялся на языке амазигов, обо всем, что касалось до их длинного и опасного путешествия через пустыню Рамэлле, им всем был предложен ужин - далеко не такой роскошный, как во дворце у царя Соломона в Иерусалиме, но вместе с тем - довольно обильный.
  Эту "Царскую трапезу" составляли хлеб, оливы, зелень, финики и кофе.Царевич Навуходоносор, вместе со своими товарищами по путешествию, ели вовсе не с такимволчьим аппетитом, как вчера вечером, даже не смотря на то, что обед у караванщиков выдался крайне скудным и нервозным от ожидания встречи с воинами кочевого пустынного племени. С ними всместе ели только сам шейх амазигов и еще один старейшина, пользовавшийся в племени не меньшим почтением, нежели и сам их вождь, прочие же амазиги, смешавшись с какраванщиками Юзуфа и байрумами Вавилонского царевича, в одну плотную и пеструю толпу, ужинали в некотором отдалении от своих вождей.
  После ужина, который прошел в полном, и даже как показалось самому Навуходоносору - скорбном молчании, им предложили свежую и необыкновенно холодную воду, от которой у многих спутников царевича Навуходоносора, да и у него самого, с непривычки, аж заломило зубы!Эту воду, амазиги носили в глиняных кувшинах из огромной емкости, поверхность которой была сплошь покрыта порами, словно вся она была изъязвленна мелкими древесными муравьями, прогрызшими в ее стенах свои многочисленные ходы и норы. И это последнее угощение, было для спутников царевича Навуходоносора - гораздо приятнее всех прочих явств, которыми их потчевали амазиги, поскольку они уже более трех суток не видели хорошей и чистой воды без запаха!
  Заметив, что вода пришлась его гостям по вкусу, шейх амазигов приказал подать для них еще несколько кувшинов, прибавив, чтобы они пили ее,совершенно не стесняясь, поскольку источник этой чудесной воды находится совсем недалеко от их стоянки. Старший караванщик Юзуф очень удивился, узнав об источнике, о существовании которого в этих местах он даже не предполагал, и начал немедленно выспрашивать у шейха место его нахождения, на что последний отвечал только многозначительным молчанием. И царевич Навуходоносор, разделяя отнюдь не праздное любопытство своего старшего караванщика, присоединился к его просьбе и попросил наполнить водой из этого источника все имевшиеся у них меха и кувшины, поскольку путь у их каравана впереди лежал отнюдь не близкий!
  Дюжина амазигов по приказу своего вождя, послушно вскочила со своих мест и собрав всю имевшуюся у спутников Вавилонского принца пустую тару, бросилась куда то в горы. Не прошло и часу, как все водоносы вернулись обратно и принесли все кувшины и меха наполненными прекрасной кристально - чистой воды из своего тайного источника, местонахождения которого старый шейх амазигов, так и не пожелал раскрывать. В благодарность за эту доброту, царевич Навуходоносор решил угостить старейшин амазигов напитком "хеккат", приготовленным из различных драгоценных прянностей и благовоний, сваренных в этой прекрасной ключевой воде из горного источника, и разбавленного душистым ханаанским вином.
  Вавилонский принцпопросил у шейха амазигов развести небольшой костерок и просьба его была тотчас же исполнена: через полчаса у его ног курился уже довольно приличный костерок из навозу мелких кривых сучьев и сухой травы, невесть откуда появившихся в этой каменной пустоши, и старший караванщик Юзуф, не впервые исполнявший обязанность повара за эти трое суток похода, быстро сварил на огоньке кипяток в походном медном чайнике, и заварил в нем поданные ему царевичем Навуходоносором сухие травы, после чего влил туда половину кава (один израильский кав равнялся четырем логам, что составляло 2,16 литров - здесь и далее примечания автора) душистого ханаанского вина. Навуходоносор же, испробовавший этот напиток на вкус сначала сам, после этого предложил его шейху племени амазигов и второму старейшине пустынных кочевников.
  После традиционных у амазигов, невероятно цветистых и возвышенных благодарственных речей,оба седовласых сына пустыни осторожно отведали по глотку благородного вавилонского напитка и тут же в один голос ответили, что "хеккат" невероятно хорош, после чего медленно, смакуя каждый свой глоток, так сказать выполаскивая им рот, и наслаждаясь духом дорогих прянностей, вкуса которых они не пробовали отродясь, оба старейшины пустынного племени с превеликим достоинством выпили по первой чашке хекката. А когда царевич Навуходоносор предложил им выпить по второй, то оба старикана мгновение потеряли свое напускное достоинство, и обрадовавшись такому лестному предложению со стороны своего царственного гостя, с готовностью подставили под носик медного чайника свои тонкие и узкогорлые глинянные чашки.
  А когда царевич Навуходоносор с помощью танцовщицы Авишаг объяснил обоим старикам, что стоимость прянностей, потраченных им только что на приготовление этого напитка хеккат, намного превосходит цену самого выносливого и быстрого верблюда в их стаде, то старейшины вытаращив глаза от изумления и не проронив больше ни единого слова, едва ли не на перегонки допили остатки хекката из медного чайника, под завистливыми взглядами остальных членов племени.И тогда царевич Навуходоносор, по совету старшего караванщика Юзуфа, распечатав хурджум с ценными прянностями, и целый мех с ханаанским вином, отдал все эти ингридиенты своим телохранителям - братьям Мабруку с Гильменахом, приказав сварить им целый котел напитка "хеккат", для того, чтобы угостить им все племя амазигов и заручиться безоговорочной поддержкой не только их шейха и одного из старейшин, но и каждого простого воина в отдельности.
  Было уже совершенно темно и время перевалило далеко за полночь, когда поголовное питие амазигами драгоценного напитка "хеккат" окончилось, при этом каждому простому воину племени, по окончании всей этой церемонии все израильские караванщики, вавилонские байрумы и пустынные кочевники - амазиги, уже были совершенными друзьями и даже их шейх и старейшины, давно забыв о своем достоинстве, болтали с простыми вавилонскими воинами, словно давно не видевшиеся женщины, случайно встретившие друг друга на базаре. Даже недоверчивый и подозрительный телохранитель Вавилонского принца Мабрук, доселе как-то подозрительно поглядывавший на пустынных кочевников, и как будто опасаясь какого либо коварства с их стороны, теперь перестал смотреть хмурою ночью и разболтался с молодым и рослым воином - амазигом, дружески предлагая тому допить остатки своего хекката, и померяться с ним силами и меткостью в стрельбе из лука.
  Прослышавший про эту затею своего телохранителя Вавилонский принц, и необыкновенно воодушевившись ею, сам решил принять участие в их турнире в качестве участника, и предложил шейху амазигов разыграть на этом турнире целый мех душистого ханаанского вина и полный хурджум драгоценных прянностей и благовоний, для приготовления изысканных явств, в том числе и так понравившегося амазигам напитка хеккат. После того, как танцовщица Авишаг перевела шейху амазигов слова царевича Навуходоносора, глаза у старейшины кочевого пустынного племени, вспыхнули словно у юноши и он тут же ответил на ставку Вавилонского царевича, поставив в ответ двух своих лучших племенных верблюдов и выставив против байрума Мабрука, того самого рослого кочевника, который, как оказалось и был - лучшим стрелком из лука, среди всех воинов племени.
  По приказу шейха племени амазигов, на древко воткнутого в песчаную землю копья, был водружен обглоданный и высушенный пустынными ветрами череп барана, а само это копье отнесено от соревнующихся стрелков на дистанцию,приблизительно в один хет (египетский хет, или еще называемый сенусом, равнялся 25 оргиям, что составляло 52,35 метра - здесь и далее примечания автора). После чего оба соревнующихся стрелка вышли к барьеру - проведенной шейхом амазигов черты на песке, и приготовились произвести по своему первому выстрелу, которым им надлежало пропустить стрелу сквозь пустую глазницу бараньего черепа. Все племя амазигов, равно как и вся дюжина вавилонских байрумоввместе с караванщиками царевича Навуходоносора, затаили дыхание в тот момент, когда рослый кочевник первым наступив ногой на черту, нарисованную шейхом на песке, одним могучим рывком оттянул тетиву своего лука до самого правого уха и тщательно прицелился.
  И Вавилонский принц, и сидевший с ним рядом на расстеленной прямо на песке верблюжьей шкуре вождь племени амазигов, так же как и все затаив дыхание, впились глазами в белевший вдалеке бараний череп, насаженный на древко копья. Наконец, амазиг, выцелив в сгустившейся темноте белое пятно мишени, с тяжким гулом спустил тетиву своего лука и через секунду вонзившаяся прямо в правую глазницу бараньего черепа стрела, вызвала взрыв радостных воплей у его соплеменников - пустынных кочевников, а их седовласый шейх, довольно заулыбался, заерзав тощим задом по верблюжьей шкуре.
  Сменивший амазига у черты Мабрук, без всякой суеты и волнения так, словно бы он делал привычное и хорошо знакомое ему дело, натянул тетиву лука, с наложенной на нее стрелой и почти не целясь,сразу же вогнал ее в левую глазницу бараньего черепа. На этот раз криками и апплодисментами разразились уже дюжина вавилонских байрумов, приветствуя и поздравляя своего соотечественника, не посрамившего их воинской чести. И шейх племени амазигов, искренне радуясь за вавилонца Мабрука и предвкушая захватывающее зрелище, приказал передвинуть копье с насаженным на него бараньим черепом на дистанцию в два хета.
  И снова молодой рослый кочевник и опытный вавилонский байрум, по очереди выйдя к черте, проведенной на песке самим шейхом амазигов, без промаха поразили своими стрелами обе глазницы бараньего черепа, вызвав взрыв радостных воплей у своих соплеменников. Шейху же амазигов, пришлось снова повторить свое приказание, увеличив дистанцию до цели с двух хетов, до целого стадия (египетский стадий равнялся 174,5 метрам). Разумеется, что после этого интрига и азарт состязаний накалились до крайнего своего предела и теперь ни одна из сторон,будучи уже не в силах сдерживать своих эмоций, подбадривала своего соплеменника, отстаивающего их честь, требовательными криками, пронзительным свистом и взмахами рук. Однако, эти крики мгновенно стихли, едва только шейх амазигов поднял вверх свою смуглую сухую руку, со сморщенной от старости кожей и дождавшись наступления звенящей тишины, нарушаемой только храпением спящих на камнях верблюдов и звонкой переступью конских копыт по этим камням, дал команду к началу третьего этапа состязаний лучников.
  И в этой наступившей гробовой тишине, рослый пустынный кочевник, снова шагнул к черте и рывком натянув тетиву своего дальнобойного лука, тщательно прицелился, надолго задержав при этом дыхание. На этот раз его унесшаяся с пронзительным свистом в сторону белевшего вдали бараньего черепа стрела, уже не вызвала прежнего взрыва восторженный воплей у его соплеменников - амазигов, ибо никому из них со своих мест не было видно куда она попала, и попала ли вообще. И только после того, как один из амазигов, сбегав к копью и сняв насаженный на него бараний череп, из глазницы которого торчала глубоко вонзившаяся в затылочную кость стрела, с почтением возложил его на верблюжью шкуру, к ногам своего шейха, все племя пустынных кочевников, наконец то, взорвалось ликующими воплями.
  Когда череп был снова водружен на свое прежнее место, к черте шагнул Мабрук. Теперь вавилонский байрум уже совсем не торопился с выстрелом, а долго и тщательно выцеливая в темноте белеющий на древке копья бараний череп, успокаивал свое дыхание, настраиваясь таким образом на точный выстрел. Наконец, он с тяжким и раскатистым гулом спустил тетиву и вслед за унесшейся вдаль стрелой, тут же устремились сразу двое наблюдателей: амазиг и вавилонянин, взаимно не доверяя друг другу в оценке результата выстрела, сделанного Мабруком. Они вернулись спустя минуту, и по удрученному виду вавилонского байрума, всем сразу стало ясно, что Мабрук на этот раз - промахнулся. Ликующий же амазиг, радостно приплясывая, снова торжественно возложил бараний череп к ногам своего вождя и указал пальцем на глубокую царапину в его лобной части, оставленную скользнувшим по черепу наконечником стрелы Мабрука.
  Царевич Навуходоносор, учтиво поклонившись шейху амазигов, с радостной и спокойной улыбкой передал ему мех с вином и хурджум с прянностями, а подошедший к ним Мабрук, улучшив момент, шепнул на ухо своему господину:
  - Я промахнулся намеренно, поскольку мне показалось, что так будет лучше для всех, зато теперь, мой господин, эти пустынные кочевники нам друзья, и мы можем спокойно гостить у них столько, сколько нам вздумается, и спать спокойно, не опасаясь, что ночью они нас всех перережут спящими!
  - Ты все сделал правильно, друг мой - ведь воистину наше спокойствие в пути, стоит гораздо дороже, нежели один мех с ханаанским вином!
  Также тихо шепнул ему в ответ царевич Навуходоносор, оценив этот дипломатичный поступок своего верного телохранителя и совершенно не сожалея о части своего драгоценного груза, тем более, что основную его ценность составляли вовсе не хурджумы с редкими прянностями и благовониями, и даже не меха с выдержанным годами вином, а искуссно выполненные украшения из золота и серебра, которые он вез в качестве подношения Богине - Матери Иштар в далекие Орфейские земли Сабейского царства своей матери Балкинды.
  Страсти, бушевавшие в момент проведения состязания лучников, улеглись еще очень не скоро, ибо каждый из воинов - амазигов, считалсвоим долгом непременно подойти и поздравить победителя - соплеменника, выражая при этом свой бурный восторг и гордость за него, радостным воплем или громким смехом. Не забывали пустынные кочевники при этом отдать должное и искусству вавилонского байрума, также продемонстрировавшего им высочайшее искусство владения луком, и Мабрук, краснея от смущения вместе со своим бывшим соперником, долго принимал поздравления так, как если бы это он победил в турнире. Но, в конце концов, караванное стойбище затихло, погрузившись в блаженную дремоту, или же мечтательное созерцание звездного неба у себя над головой.
  Царевич Навуходоносор, давно уже потерял свое прежнее предубеждение против диких кочевников пустыни, владевшее им в последние двое суток, и теперь искренне смеялся над теми предосторожностями, которые караванщики и его охранная дюжина предпринимали ранее по его собственному приказу. Сейчас его не особо беспокоило даже откровенное предательство Бнаягу, который увел всю сотню своих израильских Крети и Плети, перед самой встречей каравана с племенем амазигов и теперь, очевидно опасался соваться к месту караванной стоянки, чтобы не держать ответ сразу перед обоими строгими судьями: Вавилонским принцем и шейхом племени пустынных кочевников.И тем не менее, несмотря на общую умиротворяющую обстановку в стоящих лагеремдвух караванов, и дружеское расположение к ним амазигов, спать Навуходоносор уже не мог, причем - именно из-за этого дружелюбия пустынных кочевников, поскольку компания сидящих около единственного в их лагере костра людей, была черезчур весела и говорлива!
  Было уже далеко за полночь и черное бархатное небо у них над головами ярко блистало мириадами звезд, а темный горизонт со всех сторон, замыкался едва видимой зубчатою линией горных кряжей, ближайший из которых, казался врезавшимсясвоей черною грозной массою и подпирающий теперь собой прозрачный и освещенный яркими звездами,хрустальный купол ночного неба. Нависшие над черными пиками гор звезды, складывались в причудливые созвездия и Вавилонский принц невольно устремил глаза с сухой и каменистой земли в бархатнуючерноту блистающего звездами неба, и теперь с наслаждением впивался взглядом в его чарующую и завораживающую душу красоту.
  Старый шейх племени амазигов, как и любой истинный сын пустыни, любивший небо до обожания, тотчас же заметил это и начал поучать царевича Навуходоносора, сообщая ему полезные знания из астрономии пустынных кочевников, которые тот слушал с большим усердием, стараясьзапомнить хотя бы названия самых крупных созвездий, так странно звучащих сейчас на диалекте амазигов, из уст этого седого и сморщенного от времени и пустынных ветров, старика.
  - Вон в тех семи звездах, говорил между тем седовласый старик, указывая на созвездие большой медведицы, - живет могучий страж неба, которого Великая и Всемогущая Машуешь родила и поселила там для того, чтобы он наблюдал за сохранностью всех небесных светил. С земли же жилище этого стража неба, похоже на горбатую спину корабля пустыни, и мы - амазиги, так и называем эти семь звезд - "Верблюдом". Гляди сам, благородный эффенди, как вытянул вперед свою шею этот небесный верблюд, ибо очень не легко ему нести на своей горбатой спине,могучего небесного стража! А вот там, немного повыше него, горит яркою звездою глаз небесной газели.
  Продолжал свой поучительный рассказ старик, направляя свой сухой и сморщенный перст, в сторону ярчайшей звезды Регул, входящей в созвездие Льва:
  - Уэтой небесной газели есть четыре детеныша, смотриуважаемый эффенди, как их глазки глядят на свою мать. А рядом с семейством этой небесной газели, светится хищный глаз небесного шакала - Денебола и он всегда выжидает момент и стремится схватить своими страшными зубами одного из небесных козлят, но Великий и Могущественный супруг Машуешь - Ашшур, поместил на небо охотника - амазига, который отгоняет его от стаданебесных газелей, и не дает небесному шакалу похитить у матери ее детеныша!
  - А вот тут, мой мудрый эффенди, - с увлечением продолжал свой рассказ старик, указывая царевичу Навуходоносору на созвездие Лиры.
  - Блестят глаза Небесной Красавицы, волосы которой сплошь усыпаны жемчугами. А немного повыше этой Небесной Красавицы, Великая Прародительница Машуешьпоместила могучего Льва, а ближе к концу неба - другого Небесного Верблюда, который служит ее божественному супругу - Ашшуру, в его странствиях по всему ночному небу.
  Под именами верблюда, носящего на своей спине бога Ашшура,и небесной газели со своими детенышами, старый шейх амазигов подразумевал созвездие, известное в Вавилоне под названием Четыреугольника Коня, а вместе с ним созвездия Бородача - Ягнятника (Ястреба) и Южной Рыбы. И царевич Навуходоносор, слыша сейчас от шейха амазигов эти чудные и по - детски наивные названия созвездий, тщательно прятал в свою густую черную бороду улыбку, чтобы ненароком не обидеть старика.
  - По всему небу раскинулаВеликая Прародительница всего сущего Машуешь,свой звездный пояс, украшенный алмазами, рубинами и другими самоцветами!
  Торжественно добавил старик - кочевник, проводя трясущейся рукой вдоль по направлению всего Млечного Пути и ярко сияющих вокруг негосозвездий, известных Навуходоносору под именами:Южной Рыбы, Тельца и Небесного Пастуха (так в древнем Вавилоне называли созвездие Ориона - здесь и далее примечания автора).
  - А по обеим сторонам от священного пояса своей божественной супруги, могущественный бог Ашшур, поставил двух стражей, которые верно охраняют его от посягательствразличных демонов.
  Наконец, закончил свое повествование о звездах шейх племени амазигов, указывая на блестящие, словно алмазы, созвездия Дуги, или Лука и Стрелы (под этими именами в древнем Вавилоне знали созвездия Прокиона и Сириуса). Немного отдышавшись и глотнув из своей глиняной плошки еще немного винного напитка хеккат, старик снова собрался, было пуститься в пространные объяснения о том, что видят амазиги пустыни на ночном небесном своде, и как рождающееся при созерцании всех этих звездных чудес,поэтическое чувство в их душах, заставляетвоинов и шейхов выдумывать различные цветистые и берущие за душу истории, которые таинственными нитями легенд связывают небесный свод и земную твердь, населяя звездные кущи вполне земными существами.
  Однако, второй старейшина кочевого пустынного племени, который во время пространного рассказа своего шейха, слушал его не перебивая, на этот раз, решительно прервал его словесные излияния:
  - Да простит меня почтенный шейх Сулеймание!
  Осторожно произнес он, прижав такую же, как и у своего шейха, высохшую и сморщенную руку с коричневой пергаментной кожей, к своей впалой старческой груди:
  - Неужели ты не заметил того, что наш уважаемый гость вавилонский эфенди - мудр, словнодесяток самых мудрых старцев из священного города Эль-Кудса, и он, конечно же знает, как и к чему Всевышний устроил и весь наш мир, и звезды в нем, и в том числе знает он и то - как называют все эти звезды и их сочетания амазиги пустыни... Пусть лучше молодежь увеселит сердце нашего гостя музыкой, песнями и пляскою, не прав ли я, брат мой?
  Шейх амазигов, которого старейшина только что назвал почтенным Сулеймание, только важно кивнул головою в знак своего согласия и неспешно затянулся душистым дымом наргилэ из глиняного высокого кальяна. И не успели еще лопнуть пузырьки в кальяне шейха Сулеймание, как несколько молодых амазигов его племени вскочили на ноги, держа при этом в руках какие-то инструменты, напоминающие нечто среднее между вавилонской флейтой и израильским праздничным рогом - шофаром. Юношитрижды обошли вокруг костра и стали наигрывать на своих музыкальных инструментах, совершенно невообразимую смесь несочетающихся друг с другомдиких мелодий, и их оригинальные звуки с какимито неведомыми царевичу Навуходоносору тонами, то страстно чарующие, то заставляющие его вздрагивать, то нежно певучие, то поражающие своей невероятной гармонией с этой дикой пустыней, быстро следовали одни за другими, не давая Вавилонскому царевичуни возможности опомниться, и оценить каждую из этих мелодий, в отдельности, ни пресытиться этими звуками до отвращения.
  С четверть часа еще плыла над остывшими камнямискалистого ущелья эта странная музыка, краткое эхо от котороймногократно отдавалось в ущельях Идумейских Гор, и прокатившись по ним, замирало по ту их сторону, котораявыходила на берег Чёрмного Моря. Наконец, эта музыкальная какофония завершилась слитными и высокими нотами, которые музыканты дружно выдули из своих инструментов, и едва смолкли ее последние звуки, как около двух десятков чистых и сильных голосов молодых певцов из племени амазигов, затянули тягучую и заунывную песню, посылая ее как бы вдогонку только что умолкшим в камнях звукам, выжатым музыкантами из своих оригинальных духовых инструментов.
  Трудно сказать, что произвело на царевича Навуходоносора большее впечатление - дикая ли мелодия этой музыки, или, поражающие ухо Вавилонского царевича мотивы заунывных песен амазигов, гармоничность которых во время исполнения нередко переходила в дисгармонию, резавшую его притязательный и развитый музыкальный слух. А исполнители этого концерта в Синайской пустыне, под звездным небом, в своих длинных синих бурнусах с навьюченными на головы пышными тюрбанами, с длинными кривыми кинжалами за поясами и с флейтами в зубах, освещаемые багровыми отсветамискудного костерка, горевшего у ног Вавилонского принца, производили на него еще более сильное впечатление, нежели сам этот спонтанный концерт под звездным небом Вади Цугеррах.
  А если прибавить ко всему этому грозные декорации в виде смыкающейся вокруг их караванного лагеря,в сплошное кольцо, горной цепи с силуэтами нагроможденных без всякого порядка диких остроконечных скал, несколько сотен развьюченных верблюдов, спящих прямо на земле, груду оружиясложенную на камнях, и двух седовласых шейхов пустынного кочевого племени, погрузившихся в свой сладкий кейф, над едва дымящимся наргилэ, тоцаревич Навуходоносор вынужден был сам себе сознаться в том, что и мелодии, извлекаемые из грубых инструментов пустынных кочевников - на первый взгляд совершенно дикие, и их странные песни, сопровождаемые резкими телодвижениями и вскриками - не только вполне гармонировали между собой и с окружающей их скалистой пустошью, но и взаимно дополняли друг друга, сливаясь в одну затейливую природную симфонию скал, песка и звездного неба над головой!
  Царевич Навуходоносор, сидел молча, совершенно завороженныймощью и грациозностью сынов пустыни внимательно наблюдая за всем, что происходило вокруг него. Еще приблизительно с полчаса продолжалось пение амазигов, под аккомпанемент флейт и шофаров. Однако, постепенно мотивы исполняемых пустынными кочевниками песен, делались все более дикими и завывающими, и временами Навуходоносору начинало казаться, что он слышит вовсе не звуки человеческого голоса, а вой бури, завывающей в этих каменистых ущельях Идумейских Гор, окружающих пустынную Вади Цугеррах. Наконец, пение приняло настолько бурный и порывистый характер, что стало походить уже не на веселье, а на яростную кровавую битву со смертельным врагом, и певцы с танцорами, схватив друг друга за руки, быстро закружились вокруг догорающего костра, не переставая испускать дикие гортанные вопли, похожие больше на боевой клич.
  К пляшущим пустынным воинам скоро присоединились и другие амазиги, до сих пор не принимавшие участия в этом общем бурном веселье, предоставляя возможность показать свое отточенное искусство признанным танцорам и певцам своего племени. Присоединившиеся к уже пляшущим танцорам их соплеменники, образовали другой - более широкий круг, замкнувшийся вокруг первого и также завертевшийся вокруг почти прогоревшего костра. Некоторые воины, из второго - внешнего круга танцоров, в припадке захватившего их буйного ликования, повыхватывали из ножен и завертели над головами обнаженными клинками своих кривых мечей, и при виде обнаженного и готового к бою оружия,широкие концентрические круги пляшущих амазигов, завертелись вокруг костра еще быстрее, и еще заунывнее полились над дикими скалами Идумейских Гор, надрывающиедушу, мотивы флейт и шофаров. И царевичу Навуходоносору стало казаться, что даже звезды, вняв этому всеобщему людскому порыву, сошли со своих определенных богами мест, и закружились у него над головой в такт этому дикому танцу сынов пустыни Рамэлле.
  Спустя четверть часа, уже все племя амазигов, захваченное столь бурным и искренним ликованием, повскакивало со своих мест и бросилось в этот дикий пляс, и даже многие из старейшин племени, забыв о приличествующей их почтенному возрасту степенности, тоже вскочили на ноги и присоединились к молодым воинам, также как и они, похватав с камней свое оружие и принявшись остервенело размахивать им, подчинившись буйному и разгульному духу свирепого боевого танца. И Вавилонскому принцу, временами начинало казаться, что это уже вовсе не люди кружаться сейчас перед ним в своем диком боевом танце, а сами духи Синайской пустыни, вселившись в голые и бесплодные серые камни Идумейских Гор и оживив их, скачут теперь вокруг него, отбрасывая на песок причудливые рваные тени, разрываемые бликами вспыхивающими на отточенных обнаженных клинках их кривых мечей.
  Царевич Навуходоносор, впервые в своей жизни видел такое нечеловеческое беснование, и даже дикие пляски жрецов Анубиса в Нижнем Египте, казались ему теперь детскою игрой в сравнении с этими грандиозными танцами кочевников Синайской пустыни, ибо настолько причудливы и вместе с тем так дики были их телодвижения, так безумно было их веселье и так нечеловечески звучали их странные песни, раздающиеся в скалистых утесах неприступных гор, поражающими его душу и сердце мотивами, что временами Вавилонского принца начинали посещать сомнения в человеческой природе амазигов.
  Перед глазами Навуходоносора, сквозь бурую дымку догорающего костра, мелькали темные фигуры скачущих и кружащихся в своем боевом танце пустынных кочевников, которые напоминали ему рой призраков в ночь превозношения Иштар у заколдованного ее жрицами места на свежевспаханном поле, но никак не живых веселящихся людей, и в противуположность этим быстро мелькающим теням рядом с ними вырисовывались силуэты двух, неподвижно сидящих, шейхов племени амазигов, которые со своими источающим сладкий дым наргилэ, казалось, составляли одно неодушевленное целое, словно высеченные из темно - серых камней, истуканы.
  Совершенно пораженный настолько дикою картиной, он не отрывал глаз от этого зрелища и не замечал, как проходило время. И только оглядевшись вокруг, царевич Навуходоносор заметил, что все его спутники, кроме танцовщицы Авишаг - уже спали, и даже его верный телохранитель Мабрук, который торжественно поклялся бодрствовать над своим господином во время ночных стоянок их каравана, охраняя его от любых опасностей, подстерегающих их в пустыне, теперь спал беспробудным сном, распластавшись прямо на остывших камнях. И Вавилонский принц не захотел будить его, поскольку прекрасно помнил, как Мабрук со своим братом Гильменахом не спали всю прошлую ночь, еще со вчерашнего вечера почуяв опасную близость кочевников пустыни.
  В противоположность своему верному телохранителю, которого дикие пляски и песни амазигов, ввергли в глубокий и крепкий сон, танцовщица Авишаг расширенными и горящими от возбуждения глазами, следила за буйным весельем своих соплеменников и все ее молодое, гибкое и упругое тело, было напряжено до предела, словно натянутая тетива боевого лука. И царевичу Навуходоносору, исподволь наблюдавшему за ней, порой казалось, что девушку связывали с ее соплеменниками некие невидимые нити, которые вот - вот должны были сорвать ее со своего места подле него, и бросить в самую гущу дикого танца амазигов.
  Далеко за полночь продолжалось это бесноватое упоение воинским танцем у амазигов, при этом и костер и наргилэ пустынных шейхов уже успели прогореть и потухнуть, а пустынные кочевники всееще вертелись в своих концентрических кругах, беспрестанно сменяя друг друга и Навуходоносору, наблюдавшему за их танцами временамиказалось, что амазиги обессилили уже настолько, что вот вот должно затихнуть и дикое их пение, сопровождаемое не менее диким аккомпаниментом флейт и шофаров, и распасться сам круг танцующих. Но,все это временное затишье происходило только для того, чтобы начаться через несколько минут с удвоенною силой и буйным порывом.
  Наконец, видимо даже самые неистовые амазиги начали уставать, и старший шейх племени своей рукою подал сигнал к окончанию этой дикой оргии, и к удивлению царевича Навуходоносора, который уже и не надеялся на то, что амазиги успокоятся до самого рассвета, их пляски и песни мгновенно стихли, едва толькораздалось слабое, но повелительное слово шейха пустынного племени. И в тот момент, когда распался круг танцующих воинов, а тяжело дышащие и взмокшие от усталости кочевники повалились прямо на камни, в эту рваную цепочку из сидящих и лежащих на земле мужчин, вдруг легкой и гибкой тенью скользнула танцовщица Авишаг.
  Это было настолько неожиданно и для Навуходоносора и для самих амазигов, что все они, раскрыв от удивления рты и вытаращив глаза, посверкивающие в темноте своими яркими белками, принялись поедать глазами каждое движение стройного и пластичного тела девушки. А танцовщица Авишаг, закрыв глаза и подпевая сама себе своим сильным и чистым голосом, принялась кружиться на камнях, в каком то странном и удивительно прекрасном танце, и танец этот был настолько гармоничен и так разительно отличался от исполняемых только что диких воинских танцев амазигов, что всем кто сейчас наблюдал за ней начало казаться, будто само звездное небо ниспослало на землю этот стройный силуэт небесной красавицы, для того чтобы обвенчать в единой гармонии вечного движения, и упорядоченную стройность звездного неба и дикую хаотичность каменистой пустыни, простирающейся под ним.
  Между тем, округлые бедра девушки заходили крупной и упругой волной под тонкой шелковой тканью ее накидки, создавая впечатление перекатывавшихся под порывами ветра морских волн, и в то же время, тонкие гибкие руки танцовщицы Авишагзаколебались подобно гибким ветвям оливы на этом ветру. Вавилонский принц, который еще совсем недавно находил танцы рабыни Авишаг недостаточно пластичными и не в меру вульгарными, теперь не мог отрвать от девушки своего восхищенного взгляда, завороженный ее невероятной пластикой и грацией. Как будто сама эта сухая и каменистая земля, из которой она когда то вышла, теперь вдохнула в ее сильное и гибкое тело всю эту гармонию и грацию, которой были пропитаны и эти дикие скалы Идумейских Гор, и обнимающая их со всех сторон жаркая и знойная пустыня Рамэлле свенчающим все это хрустальным куполом звездного неба.
  Шейх амазигов по имени Сулеймание, не пожалев последнего припасенного для особо холодных ночей, пучка сухой травы и охапки тонких кривых сучьев, вновь разжег костер и его багровые отблески заплясали на оливковой коже обнаженных плеч Авишаг, а она продолжала свое гармоничное и умиротворяющее движение по кругу, вселяя в души любующихся сейчас ее танцем мужчин, мир и покой. И царевич Навуходоносор, не в силах оторвать взгляда от ее божественного танца, вдруг обнаружил на своих глазах слезы, какие обычно выступают от резкого пустынного ветра - хамсина. Смахнув их украдкой со своихщек, Навуходоносор оглянуся вокруг и обнаружил точно такие же слезы на лицах шейха Сулеймание и второго старейшины амазигов, которые оба седовласых старика, даже не пытались скрыть от окружающих их гостей и соплеменников.
  Волшебный и наполненный необыкновенной грацией танец Авишаг продолжался до тех пор, пока полностью не прогорел и не потух костер, и как только темнота вновь укрыла своим бархатным черным покрывалом весь караванный лагерь, нисколько не уставшая от своего танца Авишаг, снова легкой и почти бесплотной тенью скользнула к ногам Вавилонского царевича. И тот, совершенно покоренный ее необыкновенным танцем, и совершенно расчувствовавшись, снова повторил ей на ухо свое предложение немедленно отпустить ее на свободу и оставить с родственным ей племенем амазигов пустыни, если та этого захочет. Однако, танцовщица Авишаг снова решительно и непреклонно отвергла предложение Навуходоносора и повторила свое желание остаться с ним до конца его путешествия, и дойти с его караваном до далеких Орфейских земель Сабейского царства, дабы поклониться Святилищу Богини - Матери Иштар. И старый шейх амазигов, который слышал их тихий разговор и очевидно по глазам Авишаг догадавшись о чем идет речь, тяжело вздохнул, но, не посмев перечить решению девушки, повелительно взмахнул своей сухой и сморщенной рукой, подавая всему своему племени команду к отбою.
  И повинуясь велению своего вождя амазиги, еще незадолго перед этим бесновавшиеся в своем воинском танце среди камней, и даже не успевшие как следует перевести дух после своих диких плясок, начали покорно завертываться в своишерстяные бурнусы и укладываться прямо на песок, все еще не успевший остыть после полуденного зноя. Несмотря на сон, неумолимо и властно одолевавший всем существом Навуходоносора, Вавилонский принц не решался засыпать, оставляя лагерь совершенно без охраны, ибо сами амазиги вдоволь наплясавшись с оружием вокруг костра и совершенно выбившись из сил, теперь побросали его в беспорядке прямо на камни и сами, все, как один полегли следом, забывшись беспробудным сном и даже не помышляя об элементарной безопасности и о том, чтобы выставить вокруг своего лагеря бодрствующие караулы из вооруженных воинов.
  И в то же время, царевичу Навуходоносору ужасно не хотелось заставлять бодрствовать кого либо из дюжины своих вавилонских телохранителей - байрумов, ибо он прекрасно понимал всю степень усталости своих людей, равно, как и то, что они могут ему очень понадобиться с освеженными силами уже на следующий день. А потому, Вавилонский принц не ложась на землю,упорно сидел на большом плоском камне у прогоревшего и потухшего костра, завернувшись в свой шерстяной бурнус, и боролся всеми силами с одолевающей его дремотою, одновременно с этим, прислушиваясь к звукам, доносящимся из окружавшей лагерь каменистой пустоши.
  Не прошло и получаса, как в караванном стойбище смолкло и затихливсе звуки, и теперь первозданная тишина окружающей эту каменистую Вади, пустыни Рамэлле, не нарушалась ни единым посторонним звуком, так, словно бы в этой, обнесенной со всех сторон выветренными скалами песчаной котловине, не было ни единой живой души. И в тот же миг, разбуженный этой повисшей над скалами звенящей тишиной, проснулся и мгновенно вскочил на ноги телохранитель Вавилонского принца, Мабрук. Привычным движением опоясавшись своим широким кожаным ремнем с подвешанными к нему ножнами с вложенным в них мечом, и сжав в мозолистой руке древко тяжелого боевого копья, вавилонский байрум застыл в напряженной позе, с тревогой вглядываясь в ночной мрак.
  И увидав его, царевич Навуходоносор облегченно вздохнув, мгновенно опустился на песок и тут же провалился в глубокий богатырский сон, не проснувшись даже тогда, когда высвободившаяся из под его тяжелой руки примостившаяся рядом с ним танцовщица Авишаг, стыдливо отошла к дальним скалам для того, чтобы в этом укромном и скрытом от мужских глаз месте, поменять повязки, пропитанныелечебным земляным маслом, на своих потревоженных недавним танцем,и еще не до конца заживших бедрах...
  ...Вавилонский принц проснулся от страшного жара, весь залитый собственным потом, и с дикой ломотой в висках и в затылке своей головы, напеченной едва коснувшимисяее лучами только что взошедшего утреннего солнца. Однако, несколько глотков свежей воды из принесенного накануне вечером амазигами неведомого горного источника, и умывание ею своего разгоряченного и пылающего лица, освежили царевича Навуходоносора настолько, что он стал подумывать о немедленном выступлении в путь. Караванщики Рамманэх с Джерабом, видимо также как и он торопились расстаться с гостепреимными амазигами, и поскорее перевалить через хребет Идумейских Гор, чтобы спуститься к самому берегу Чёрмного Моря. И только старший кавас Юзуф, казалось, хотел подольше остаться и поболтать с разговорчивыми старейшинами пустынных кочевников, за беседой с которыми Навуходоносор застал его в момент своего пробуждения.
  Посоветовавшись с обоими своими телохранителями - братьями Мабруком и Гильменахом, Вавилонский принц приказал им отблагодарить шейха амазигов, а с ними - и все племя пустынных кочевников за оказанное ими гостеприимство, предложив им в качестве ценного прощального подарка, еще один хурджум с драгоценными прянностями, и мех с душистым и выдержанным ханаанским вином для приготовления, так понравившегося пустынным кочевникам,бодрящего напитка хеккат, а старшему караванщику Юзуфу с его кавасами - велел немедленно начать сборы в дорогу.
  Огромные и могучие караванные верблюды - дромедары, более привыкшие к голосу своего хозяина - Юзуфа, плохо слушались его помощников Рамманэха с Джерабом, которые в свою очередь, желая показать, что и они могут быть верблюдовожатыми не хуже старшего каваса каравана Юзуфа, хлопотали изо всех сил то с верблюдами, то с поклажей, навьючеваемой на их горбатые спины. А все племя амазигов по сигналу своего шейха, бросилось помогать им в погрузке и сборах каравана Вавилонского принца в дальнюю дорогу.
  Навуходоносор, стоя вместе с танцовщицей Авишаг несколько поодаль от них, внимательно наблюдал и за ходом прощальных переговоров старшего караванщика Юзуфа с шейхом амазигов, несколько затянувшихся по времени, и одновременно за погрузкою верблюдов, бросая при этом тревожные взгляды, то на помогавших в погрузке амазигов, то на массивные вьюки с драгоценными дарами, посвященными богине Иштар. Как раз в этот момент, один из амазигов, помогавших кавасу Рамманэху навьючивать на горбатую спину верблюда плетеные из тростника корзины с редкими по своей красоте серебряными украшениями, пожертвованные царем Соломоном в дар Богине - Матери, полюбопытствовал взглянуть на их содержимое и приподнял крышку одной из них. Из туго набитой серебряными украшениями корзины, тотчас же выпал и подкатился к ногам любопытногоамазига, редкий по своей красоте витой браслет, искусно выполненный в виде змеи со вставленными вместо его глаз граненными изумрудами.
  И до крайности озадаченный и изумленный этим пустынный кочевник, немедленно выронил от волнения всю корзину, рассыпав по пескувсе ее содержимое, которое тут же засверкало и заискрилось на солнце полированными кольцами золотых и серебряных цепей и гранями вставленных в золотые оправы самоцветов. Глаза у амазига алчно сверкнули и он, шагнув к упавшей на песок корзине, немедленно набрал в обе пригоршни едва ли не целый гекат (один египетский гекат составлял 2,14 килограмма) драгоценных украшений и воровато оглянувшись по сторонам, сунул их к себе за пазуху. Его примеру немедленно последовали и другиемолодые амазиги, а верные телохранители Вавилонского принца, при виде такого откровенного грабежа имущества своего царевича, решительно схватившись за гарды своих мечей, обратили взоры на своего господина, ожидая от него приказа обнажить оружие и немедленно вступить в смертельную схватку со своими недавними друзьями.
  Однако, самому царевичу Навуходоносору, не хватило смелости отдать подобный приказ, ибо он отлично понимал, что это будет означать немедленную и страшную смерть для всех его людей и для него самого! Все амазиги, помогавшие в погрузке каравана Навуходоносора, мгновенно побросав корзины, тюки и корзины, вслед за своими гостями схватились за оружие, также как и вавилонские байрумы выжидательно поглядывая на своего шейха Сулеймание, в ожидании приказа начать кровавую резню за богатства каравана Вавилонского принца.Авсе караванные кавасы, во главе со старшим караванщиком Юзуфом, тут же поспешили отойти в сторону, понимая - чем все это может кончиться для них, тогда как вся дюжина телохранителей Навуходоносора, напротив - тут же собралась вокруг своего господина, готовая если нужно, умереть за него в неравном бою.
  Секунды тягостного молчания, повисшего над каменистой Вади Цугеррах, тянулись медленно, словно долгие часы и царевич Навуходоносор, стоя напротив старика Сулеймание и глядя в выцветшие глаза шейха племени пустынных кочевников, никак не мог прочесть в них свою судьбу, а заодно с ней и судьбывсех своих людей. Одно ему теперь было совершенно ясно: амазиги уже не выпустят его караван просто так из этого скалистого ущелья,поскольку все они, до самого последнего своего воина, теперь прекрасно поняли, насколько непомерное первозимое им богатство, которое может в один краткий миг и на долгие годы вперед, обогатить все их маленькое племя, позволив ему в несколько раз увеличить поголовье своих верблюдов и накупить у ассирийских и вавилонских купцов массу дорогого оружия из настоящей дамасской стали, взамен бронзовому и каменному, каким воины амазигов были вооружены ныне.
  И вдруг, в тот самый миг, когда пустынные кочевники уже готовы были броситься на защитников каравана, из круга ощетинившихся копьями вавилонских воинов, прямо к шейху амазигов, выступила танцовщица Авишаг, которая до сих пор скрывалась за широкой спиной царевича Навуходоносора. И никто из опешивших от смелости девушки пустынных кочевников, не посмел преградить ей дорогу, а бывшая рабыня, приблизившись к сморщенному старику Сулеймание вплотную, неожиданно заговорила с таким жаром, время от времени указывая своими тонкими и гибкими руками то на Вавилонского принца, то куда то на небо, что и суровые вавилонские байрумы и обветренные знойным хамсином пустынные кочевники, все как один залюбовалисьточеной фигуройдевушки, с рассыпавшимися по ее обнаженным смуглым плечам, густыми иссиня - черными волосами, и совершенно открыто стоявшей среди обнаженного оружия в руках у десятков грозных мужчин, готовых по приказу своих вождей ринуться в смертельную схватку.
  Авишаг продолжала что то с жаром говорить сморщенному старику - амазигу, и снова решившийся приблизиться к царевичу Навуходоносору старший караванщик Юзуф, принялся переводить Вавилонскому принцу ее вдохновенную речь, едва успевая за звонкими, словно плеск горного ручья, словами девушки, серебристым эхом рассыпавшимися вокруг нее и дробящимися на осколки эха об окрестные скалы:
  -Она объясняет шейху амазигов - кому предназначены все эти несметные богатства и предупреждает его о том, что каждый покусившийся на святые дары для божественной Прародительницы всего сущего на земле, будет проклят во веки веков и прервет род свой в беспросветной нищете и страшных, изъедающих гнильювсе тело,болезнях!
  Прошептал караванщик Юзуф, приподнимаясь на носках, чтобы достать до уха рослого Вавилонского принца и Навуходоносор, наклонившись к старшему кавасу своего каравана принялся допытываться у него о том, что ответил на вдохновенную речь Авишаг, шейх племени амазигов. Однако, в этот момент сама танцовщица Авишаг решительно шагнула в круг вавилонских байрумов, окруживших своего господина, и протолкавшись через них, подошла к царевичу Навуходоносору.
  -Царевич Навуходоносор! Шейх пустынных амазигов Сулеймание, согласен пропустить твой караванчерез Вади Цугеррах и не чинить впредь препятсвий для твоего прохода по землям амазигов, вплоть до самого побережья Чёрмного Моря. При этом, он согласен не зариться на дары, предназначенные Богине - Матери Иштар...но, с одним условием.
  С этими словами, Авишаг внезапно погрустнев, опустила перед ним взгляд, не решаясь произнести выдвинутые стариком - амазигом условия, вслух.
  - И что же с меня запросил этот старый и сморщенный пустынный стервятник, за проход моего каравана по его землям?!
  Подозрительно осведомился у своей недавней рабыни царевич Навуходоносор, почувствовав в словах девушки некую недосказанность.
  - Шейх амазигов, потребовал у тебя отдать ему за беспрепятственный проход твоего каравана по его землям...меня.
  Авишаг, смутившись залилась краской до самых корней своих волос, уже будучи не в силах договорить до конца то условие, на котором она выторговала у старейшины амазигов жизнь для царевича Навуходоносора и всех сопровождавших его людей.
  - Наша Авишаг сказала старому шейху, что она - жрица божественной Прародительницы всего сущего на земле и с детства посвящена в тайны Богини - Матери, а если старый шейх Сулеймание отпустит нашкараван и не будет препятствовать его проходу через свои земли, то она станет женой одного из его младших сыновей и тогда род шейха Сулеймание станет самым могучим и славным во всех пределах Синайской пустыни!
  Неожиданно вступил в их разговор караванщик Юзуф, который отлично слышал все, что Авишаг говорила вождю племени амазигов, и весть о том, что он вот - вот может лишиться Авишаг, которую спасал из позорного Иерусалимского рабства и двое суток вез больную на своем верблюде, баюкая на руках, словно ребенка, поразила Вавилонского принца в самое сердце! Разумеется, что царевич Навуходоносор прекрасно понимал, что другого выхода у него просто нет и без сотни мечей Крети и Плети предавшего его израильтянина Бнаягу, у дюжины его верных вавилонских байрумов в бою с амазигами не будет ни единого шанса. Но, в то же самое время понимал Вавилонский принц и иное: то что он за эти сутки путешествия по Синайской пустыне, настолько прикипел душой к танцовщице Авишаг, что отдать ее сейчас в качестве платы за собственную жизнь и за проход своего каравана по землям амазигов - это для него форменное предательство, и едва ли не кощунство!
  И тогда проницательная и мудрая Авишаг, разгадав какие чувства сейчас боролись в душе у ее господина, мягко коснулась напряженного предплечья царевича Навуходоносора и едва слышно шепнула ему на ухо:
  - Не нужно жалеть меня, царевич Навуходоносор, ведь это - мой добровольный выбор. И потом, разве не ты сам еще вчера предлагал мне навсегда остаться с амазигами, великодушно даровав мне свободу послепребывания в израильском рабстве?!
  - Да, все это так, однако, вчера я предлагал тебе остаться у амазигов в качестве гостьи, а не жены отпрыска этой старой презренной обезьяны! А так получается, что едва освободившись из израильского рабства ты попадаешь в рабство к пустынным кочевникам!
  Немедленно возразил девушке царевич Навуходоносор, но та его уже не слушала, твердо решив пожертвовать своей свободой, в уплату жизни своего бывшего господина и двеннадцати его верных телохранителей. Низко поклонившись Навуходоносору в знак своего последнего привета, танцовщица Авишаг, с гордо поднятой головой подошла к шейху амазигов и громко произнесла что-то на их диалекте, вероятно озвучивая Сулеймание свое решение, и судя по расплывшейся в широкой улыбке сморщенном лице старика, царевич Навуходоносор догадался о том, что шейх вполне удовлетворен этим решением и позволит каравану Вавилонского принца беспрепятсвенно покинуть эту скалистую лощинупустынной Вади Цугеррах.
  После того, как все дипломатические затруднения были улаженны таким неожиданным для всех образом, несколько десятков пустынных кочевников по приказу своего шейха Сулеймание, немедленно опустили оружие и расступились в стороны, истарший караванщик Юзуф, при помощи дюжины вавилонских байрумов, быстро снарядил в путь караван Вавилонского принца, а сам царевич Навуходоносор, ставшим за трое суток пути уже привычным для него движением, взобрался на широкую горбатую спину своего огромного дромедара. Однако, не удовлетворенный этой погрузкой старший кавас Юзуф, еще какое-то время носился на своем верблюде вдоль всей вереницы готового выступить в путь каравана, и распекал неопытных в погрузке вавилонских воинов, заставляя их на ходу исправлять свои огрехи и лучше крепить тюки, корзины и хурджумы к верблюжьим спинам.
  Наконец, еще раз объехав весь караван из конца в начало, Юзуф поднял свою обветренную коричневую руку и звучным "Чуу" тронул всю длинную колонну навьюченных верблюдов в путь, при этом проводник каравана Джераб, по прежнему выступал пешком впереди всей этой длинной вереницы груженых одно и двугорбых верблюдов. А старый шейх амазигов Сулеймание, провожал караван царевича Навуходоносора милостивой улыбкой на своем обветренном и сморщенном лице, сопровождая свою умильную гримассу прикладыванием рук ко лбу и груди по своему пустынному обычаю, так, словно бы это вовсе не он готовился еще с четверть часа назад отдать приказ вырезать всех до одного людей, идущих с этим караваном!
  Теперь же, по его милостивому приказу,десятка два молодых амазигов без оружия, сопровождали караван до входа его в дикое и тесное скалистое ущелье, с которого начинался подъем в гору, ведущую на самый гребень Идумейского горного хребта.И перед тем, как серые каменные стены скрыли от Вывилонского принца плоскую чашу горной котловины Вади Цугеррах, в которой осталась танцовщица Авишаг, Навуходоносор не выдержав, круто обернулся назад, пытаясь в последний раз запечатлеть в своей памяти черты девушки, спасшей его сегодня от быстрой и мучительной смерти. Однако, на том самом месте, где еще совсем недавно стояла бывшая лучшая танцовщица Израильского царства, стоившая некогда царю Соломону десятину всего его долга перед его другом - фиванским царем Хирамом, теперьпустынный хамсин разносил по песку остатки пепла из прогоревшего за ночь костра...
  ...верблюды едва ступали по узкой горной тропе, заваленной огромными камнями, порой лежавшими у них прямо поперег дороги, и даже широкого шага могучего караванного верблюда было недостаточно, чтобы перешагнуть их. Бедные животные тщательно обходили эти неожиданные препятствия, временами цепляясь ногами об гребни огромных валунов, отчего балансирование на верблюжьей спине, превратилось для Вавилонского принца в настоящее искусство. Еще с утра, после печального инцидента с амазигами, повлекшего за собой потерю танцовщицы Авишаг, у Навуходоносора от волнения и печали разболелась голова, и теперь, под неотразимо - жгучими лучами солнца, от которых его не защищали ни плотно намотанный вокруг головы платок, ни сплетенная из тростника шляпа с широченными полями, покрытая поверху еще одним платком, в затылке и висках у Вавилонского принца заломило до того сильно, что он едва удерживался от падения со своего верблюда.
  Тошнота и тяжесть в груди, а также беспрестанные толчки верблюжьей спины снизу, скоро сделали положениецаревича Навуходоносора поистине страдальческим, и несмотря на то, что их караван медленно полз по узкой горной тропе, с обеих сторон от которой возвышались каменные стены в целый стадий высотой, они не только не давали ни малейшей тени, но и вдобавок отражали от себя палящие лучи полуденного солнца, накаляясь от них, словно стены раскаленной печи, только усиливая ужас его положения. Блуждающим взором он окинул своих телохранителей, которые повидимому, несмотря на привычку к длительным военным переходам по пустыне, также не меньше него страдали и мучались от зноя, и даже опытные кавасы - караванщики Рамманэх, Джераб и их страршина Юзуф, потеряли нынче свои гордые и решительные физиономии и ехали, угрюмо понуря головы.
  Справедливости ради, следует отметить, что Вавилонский принц Навуходоносор, страдал от невыносимого зноя раскаленных каменных стен и плавной качки верблюжьей гораздо больше караванщиков, происходящих из кочевых пустынных племен. Да и вообще, балансирование на верблюде для многих, садящихся в первый раз на горб корабля пустыни, как правило уже в первые же часы пути, производит впечатление морской качки и очень часто влечет за собой припадки, схожие по своим симптомам с морскою болезнью. Сразу же по выезду царевича Навуходоносора из Яффских Врат Иерусалима, весь первый день пути он чувствовал приступы тошноты и головной боли, правда за последующую неделю своего путешествия по пустыне, не сходя с верблюда по шестнадцать, а то и по восемнадцать часов кряду, он успел настолько свыкнуться с этой медленной, но в то же время - неумолимой качкою, что она постепенно перестала вызывать у Навуходоносора рвотные рефлексы, бывших непременными спутниками всех первопроходцев караванных троп.
  Однако сегодня условия были настолько невыносимыми, а физические силы Вавилонского царевича так сильно истощились от зноя и пережитых за это утро волнений и горечи потери танцовщицы Авишаг, к которой он успел очень привязаться за неделю своего странствия по пустыне Рамэлле, что Навуходоносорснова почувствовал уже хорошо знакомые ему по первым суткам пути, приступы выворачивающей все его нутро тошноты.
  И в первый раз за все время своего пути, а возможно, что и в первый раз за всю свою недолгую молодую жизнь,царевич Навуходоносор, будучи невероятно угнетенный утратой близкого ему человека, и уже не видя конца своим нынешним страданиям от невероятного зноя, онв конце концов потерял присутствие духа, а вместе с ним и свою прежнюю физическую твердость. Как и накануне его встречи с амазигами, впав в то же сонное и почти бесчувственное оцепенение, в котором для человека нет ничего поражающего его чувства настолько, чтобы пробудить его к жизни из этой предсмертной спячки, и когда даже самая смерть уже не представляется ему чем то страшным и неестественным, а напротив - становится приятной и даже в какой то степени желанной, ибо в ней его измученная душа и изнуренное зноем и безводьем тело,начинает видеть конец пути и долгожданный заслуженный отдых!
  И если вчера царевич Навуходоносор, еще мог трезво мыслить и хотя бы с большой задержкой, но все же принимать верные решения, понимая коечто из происходящего вокруг него, то сегодня ему казалось, будто его черепная коробкабыла до самого темени залита кипящимв ней земляным маслом - тем самым, остро пахнущим расплавленной серой маслом, которым лечили танцовщицу Авишаг, и которое теперь при каждом толчке его сердца со страшной силой ударяло Навуходоносору то в виски, то в затылочную кость его черепа, так, словно бы пробуя их на прочность! Это навязчивое чувство внутренних ударов крови в голову было настолько убийственно, что от них царевич Навуходоносор временами впадал в тяжелое, подавляющее самое его дыхание и сердцебиение, болезненное забытие.
  И продолжалсяэтот болезненный бред настолько долго, пока, в конце концов навязчивые бредовые идеи по возвращению силой танцовщицы Авишаг, преследовавшие царевича Навуходоносора с самого утра, еще с того момента, когда его караван покинул скалистую котловину Вади Цугеррах, под этими жуткими толчками загустевшей и обезвоженной крови внутри его черепа, не начали сменяться чемто неопределенным, бесконечным и ярко - блистающим. Это было то самое предсмертное впечатление, производимое притоком густеющей крови к перегретому солнцем мозгу, то неопределенное, невыразимое и подавляющее своею напряженностью ощущение, которое чувствует путник, теряющий сознание от солнечного удара и в конце концов умирающий от него посреди знойной пустыни.
  Ощущение это было похоже на некий,невероятно быстро сменяющий друг друга калейдоскоп цветов и оттенков, от бесконечного бардово - красного, тут же стремительно переходящего в голубовато - зеленый с золотистыми искорками оттенок, до затем быстро сменявшегося черною и непроглядной бездною непроглядного мрака, представавшегоперед очами Вавилонского принца, и будучи созданного затрудненной работой его мысли, в захлебывающемся в загустевшей от жара крови, мозгу.
  И в какой то миг, все это бредовое соцветие красок и оттенков вдруг кануло в какое то серое небытие его угасшего сознания, а когда царевич Навуходоносор снова очнулся и открыл глаза, то в лицо ему пахнуло уже вовсе не знойным дрожащим от жара воздухом, отраженным от разогретых на солнце каменных стен, но свежим и солоноватым на вкус морским бризом. Окончательно придя в себя и оглядевшись вокруг, Вавилонский принц с удивлением обнаружил, что его караван спускался по довольно отлогому каменистому склону, оставив у себя за спиной серые громады Идумейских Гор, высившиеся до самого неба отвесными и совершенно неприступными стенами.
  - Наш уважаемый эффенди был очень болен пустынной болезнью, и спал, не замечая ничего вокруг, а мы за это время перешли через горы Назбах, и сейчас нашему взору наконец представится Чёрмное Море во всей его красе!
  Пояснил ему старший кавас каравана Юзуф, заметивший что царевич Навуходоносор окончательно пришел в себя, и подъезжая к нему на своем верблюде.
  Тут только Навуходоносор понял, что с ним было во время этого трудного перехода через Идумейские Горы: егобанально сразил легкий солнечный удар, от которого он сам же и сумел оправиться, едва только ему в лицо пахнула струйка свежего воздуха, в тот момент, когда его караван перевалив через горный хребет, стал спускаться вниз к побережью Идумейского залива. Пустынные кавасы - проводники караванов, вероятно заметили такое плачевное положение Вавилонского царевича, но привыкнув, вероятно, к подобного рода случаям, не обратили на него должного внимания, и даже не полилилица Навуходоносора той родниковой водой из источника амазигов, что сохранилась еще у нихв бурдюках с момента последней стоянки каравана в ущелье Вади Цугеррах, и все это не смотря на то, что, засыпая таким образом, можно очень легко перейти в вечное успокоениеи не проснуться вовсе, тогда как значимость Вавилонского царевича для их каравана и для них самих, переоценить было крайне сложно!
  А менее опытные в подобных вещах вавилонские байрумы, так и вовсе не заметили странностей, творящихся с их господином, тем более, что они сами, хотя и с большим трудом, но все же выдержали переход через горный хребет и не лишились при этом сознания, а потому и не подумали заподозрить в подобной слабости своего господина, который обычно всегда превосходил их по силе и выносливости. И царевичу Навуходоносору, во избежании подобных эксцессов в будущем, пришлось объяснять своим караванщикамосновы оказания первой помощи пострадавшему от солнечного удара, а кроме того, он велел им пристально наблюдать за собой, равно как и за своими байрумами, и немедленно реагировать, если подобные припадки повторятся у него, или у кого нибудь из его телохранителей и впредь.
  Весь следующий час, царевич Навуходоносор был занят тем, что размышлял над тем: какое удивительное влияние оказывает одна лишь близость моря, не только на человека, но и на всех животных, ведь даже их караванные верблюды, едва ступавшие на каменистом подъеме по ту сторону хребта Идумейских Гор, теперь же, несмотря на свои окровавленные ноги, значительно ускорили шаг в тот момент, когда на встречу их каравану подул свежий морской бриз. Да и сам Вавилонский царевич, бывший невероятно близко к смерти всего лишь каких нибудь пару часов тому назад, сказочно быстро оправился, едва только удушливая атмосфера горных ущелий сменилась свежим, и слегка солоноватым воздухом, доносящимся до него с восточного берега Синайского полуострова.
  Еще два или три затяжных поворота по петляющему серпантину горной тропы, и преграждавшее их каравану взор, серое нагромождение унылых и пышущих жаром скал, послушно расступилось в стороны, и взгляд Вавилонского принца, которому ничто уже не препятствовало, сразу же упал на волшебную серебрящуюся солнечными бликами, поверхность Идумейскогозалива. Он предстал перед ним спокойным и гладким, словно зеркало, а легкая зыбь временами пробегавшая по поверхности воды, только увеличивала прелесть морского пейзажа. Весь залив казался похож более на озеро, нежели на море, так как он был стиснут со всех сторон гористыми берегами, обрывавшими свои скалистые склоны прямо в пену морского прибоя, а удивительная чистота воздуха позволяладостаточно зоркому глазу путника обозревать всю ширь морской перспективы Идумейского залива.
  Его продолговатое и слегка расширяющееся к югу серебристое зеркало спокойных вод, окаймленное темными скалистыми берегами, замыкалось с севера верхушками Идумейских Гор, с возвышающимся и превосходящим их всех пиком горы Сеар, у подножия которой располагался благословенный город Феман, славящийся мудростью своих жителей,и откуда издревле кочевали по всему Синайскому полуострову маданитянские племена. А с юга, врезавшись глубоко в лазурные воды залива, его венчал своим неприступным каменистым мысом Рас-Асейр, естественным продолжением которому служили острова Тиран и Санафир, замыкавшие залив с юга.
  С востока берег залива составляли отроги Идумейских и Ханаанских прибрежных горных цепей, тогда как с запада шла высокая в три и более стадия высотой, зубчатая каменная стена, сквозь которую и пробирался караван царевича Навуходоносора, огибая неприступные скалы к северу от благодатного оазиса Вади Цугеррах приблизительно там, где во "Гробах Прихоти" лежал жалкий прах израильтян, павших жертвами моровой язвы во время своего исхода из Египта.И теперь, как оказалось, кавасы вывели караван Вавилонского принца именно туда, куда пришли праотцы его собственного отца - царя Соломона, ведомые пророком Моше (так на иврите звучит имя иудейского пророка Моисея) и покинувшие по велению Яхве горы Синая и Хорива.
  Так как караванные верблюды, да и сами кавасы - караванщики были страшно изнурены тяжелою горною дорогой и солнечным зноем, отражавшимся от разогретых скал и камней, то с разрешения царевича Навуходоносора, старший кавас Юзуф решил остановиться с караваном на ночлег на самом берегу Чёрмного Моря, даже невзирая на то, что они так и не дошли еще до обещанного проводником Джерабом, источникасладкой родниковой воды,бьющего из таинственной пещеры, в которой по преданиям пустынных кочевников - обитают могучие демоны пустыни, дарующие всякому их победителю бессмертие и исполнение любых его желаний. Идаже несмотря на то, что желание испить свежей воды сделалось для всех не только настоятельной, но и поистине - вопиющейжизненной потребностью, непомерная усталость трудного перехода через горы, все же превозмогла эту жажду и остановила их караван, не доходя до источника!
  Длинная, извивающаяся между скал вереницаконей и верблюдов, еще около двух часов продолжала осторожно спускаться к побережью Чёрмного Моря, пока, наконец, старший кавас Юзуф, при помощи своего проводника Джераба, не нащупал довольно хороший и широкий спуск, ведущий к самому берегу Идумейского залива, по которому караванные верблюды пошли уже своим размеренным и широким шагом, с каждой минутой наращивая темп. Вдруг, караванный проводник Джераб, шедший все время впереди, сперва вскрикнул от радости, а потом и от изумления, причем светлое облачко счастья и какого то совершенно детского восторга, пробежало по его обыкновенно спокойному и суровому лицу кочевника пустыни.
  - Выслушай меня, уважаемый эффенди!
  Начал он странным голосом, подбегая к царевичу Навуходоносору и дергая того за ногу, свешивающуюся с горбатой спины его огромного двугорбого бактрийца, на которого Вавилонского принца пересадили после его внезапного обморока, вызванного солнечным ударом. При этом теперь на суровом и внешне непроницаемом лице каваса, кроме радости от нахождения источника родниковой воды, сквозила какая то невнятная тревога, которую Джераб разъяснил Навуходоносору своей следующей фразой:
  - Наш источник совсем близко - гораздо ближе чем мы думали, ибо мы ошиблись немного в пути, и потому боги гор и Великой пустыни Рамэлле, сами направили наши глаза и стопы к этому благословенному источнику, и вот мы нашли его, уважаемый эффенди, а вместе со сладкой водой, струящейся из волшебной пещеры - обиталищем демонов, мы нашли еще и следы пребывания здесь кочевников. Не хочет ли уважаемый эффенди сам взглянуть на них?
  Любезно осведомился у царевича Навуходоносора караванщик Джераб, тыча пальцем куда то в сторону прибрежныхгорных отрогов, скальными нагромождениями сбегавшими к самой линии морского прибоя. И невероятно заинтригованный этим сообщением своего проводника Вавилонский принц, спрыгнув со своего верблюда и придерживая колотившие его по бедру ножны с мечом, быстрым шагом направился в указанном караванным кавасом направлении. На песчаной отмели, действительно виднелось множество следов и валялись остатки скудной трапезы и еще более скудного потухшего костра, очевидно, недавнего происхождения. При этом, судя по прогоревшим до тла остаткам верблюжьеого кизяка, тонких кривых сучьев и колючек гибискуса - этот костер на морском берегу жгли именно пустынные кочевники и никто иной!
  Нужно признать, что на этот раз Вавилонский принц полностью разделял столь явно заметное беспокойство проводника своего каравана, написанное у того на лице, поскольку он на вчерашнем своем горьком опыте убедился, что у них всех теперь был повод бояться кочевников пустыни, ибо весть о несметных богатствах следующего из Иерусалима каравана, могла разнестись от амазигов и их шейха Сулеймание, по всей Синайской пустыне. И если вчера от страшной и кровавой резни с амазигами за золото и серебро, нагруженное в полотняные хурджумы, их спасла одна лишь танцовщица Авишаг, пожертвовав ради них своей свободой, то сегодня сделать это будет уже некому и дюжина вавилонских байрумов не продержится против целого племени кочевников и четверти часа! А предавшая Вавилонского принца сотня израильских воинов Крети и Плети, во главе с Бнаягу, теперь уже скорее сама представляла для него опасность, причем - пожалуй даже, гораздо большую, нежели все кочевники Синайской пустыни вместе взятые!
  Впрочем, очень скоро и эти необоснованные страхи царевича Навуходоносора, и смущение самого проводника Джераба рассеялось, когда они заметили, что не было видно ни одного следа верблюда или лошади, а весь берег испещрен был однимилишь человеческими следами, которые не вели никуда, обрываясь в песчанной полосе берега, уже наполовину зализанные морским прибоем.
  - Послушай, уважаемый эффенди! Я думаю, что эти следы оставили вовсе не пустынные кочевники, подобные встреченным наминедавно в Вади Цугеррах, амазигам.
  Осторожно начал Джераб, бросая быстрые и подозрительные взгляды в сторону моря:
  - Судя по следам, их оставили не кочевники пустыни, а кочевники моря - они были здесь, а потом погрузились на свои большие лодки и уплыли. Я думаю, что здесь они отдыхали, пополняя запасы пресной воды, и больше уже сюда не придут, поэтому уважаемый эффенди может не беспокоиться за свою безопасность и сохранность своего каравана и его драгоценного груза!
  Подошедший на звуки их голосов старший караванщик Юзуф, и будучи вежливо и осторожно спрошенный о его личном мнении, по поводу обнаруженных на берегу следов, также с готовностью подтвердил слова своего товарища, хотя и все еще продолжал внимательно осматривать и сами эти следына песке, и чистый морской горизонт, на котором не маячило ни единого силуэта, даже отдаленно напоминающего лодку, или корабль.
  И пока Вавилонский принц на пару с одним из проводниковего каравана, изучали следы, оставленные неизвестными людьми на прибрежном морском песке, старший кавас Юзуф успел не только остановить и разгрузить всех верблюдов, но и при помощи вавилонских байрумов, из их копий, круглых щитов и широких шерстяных плащей, снарядить нечто вроде просторной палатки, поскольку с позволения царевича Навуходоносора, он рассчитывал задержать здесь караван на несколько дней, для того чтобы как следует отпоить лошадей и верблюдов и дать людям отойти от изнуряющего перехода через Идумейские Горы.
  Все трое караванных кавасов, необыкновенно заинтересовавшись найденными на берегу следами, тут же затеяли жаркий спор по поводу того, кто и когда их мог здесь оставить, а царевич Навуходоносор, успокоенный их абсолютной уверенностью в том, что кто бы ни оставил эти следы на морском берегу, а сюда он больше уже не вернется, снявши с себя свое оружие и доспехи, поспешил окунуться в прохладную и соленую морскую воду. И те невыразимо сладостные ощущения от мгновенного перехода из палящего зноя пустыни, в живительную прохладу набегающих на берег волн,которые сейчас были явственно написанны на млеющем лице Вавилонского принца, плававшего в пенном морском прибое,лениво омывающем прибрежные камни, в конце концов сподвигли его спутников - кавасов, отбросив все свои споры по поводу следов, и поддавшись искушению, начать раздеваться, поборов традиционное отвращение абборигенов пустыни к окунанию в воду. Вавилонские же воины, с грохотом поскидывав на прибрежный песок свои тяжелые бронзовые панцири, оказались в волнах Идумейского залива, едва ли не раньше своего господина!
  В первые несколько минутпребывания в незнакомой для пустынных кочевников морской стихии, перепуганные кавасы, не решаясь следовать за Вавилонским царевичем, оказавшимся не в пример им - прекрасным пловцом, и буквально в несколько взмахов своих могучих рук отплывшего от берега на целый стадий, принялись издалека хором предостерегать его, а заодно с ним и всех его байрумов - телохранителей, не заплывать так далеко в коварное Чёрмное Море, посколькус их слов в его водах водились страшные морские чудовища, которые могут не только унести человека в своих огромных и страшных зубах в морскую пучину, но и перекусить его этими зубами пополам!
  Однако, никто из вавилонян не внял предостережениям перепуганных кавасов, и не прошло и десяти минут, как вся дюжина телохранителей во главе со своим господином, уже плавала в прохладной морской стихии, в добрых двух стадиях от берега, не заботясь ни о страшных спрутах, которые по рассказам моряков могут утащить на дно целую лодку с шестью гребцами, ни о кровожадных белых акулах, способных одним лишь движением своих могучих челюстей, перекусить человека пополам, ни о каких либо других морских чудовищах, обитающих в таинственных глубинах Чёрмного Моря.
  Несмотря на сильную жажду и голод, терзавший людей, никто из вавилонян даже и не подумал о том, чтобы выйти на берег - настолько сильны были их страдания от пустынного зноя, и одни только караванщики, во главе со старшим кавасом Юзуфом, выбрались на берег сразу после первого окунания, и сталиторопливо готовить обед, а проводник каравана Джераб вместе с помощником старшего караванщика Рамманэхом, обвешавшись глинянными кувшинами для воды, пошли к своему таинственному источнику, якобы расположенному в волшебной пещере, населенной демонами.
  А царевич Навуходоносор, со сладострастным наслаждением своего измученного зноем тела, отмеряв могучими взмахами рук расстояние, отделявшее его от берега, теперь не в силах совсем покинуть морскую стихию сидел, погрузившись по шею в воду, и играя, как ребенок, с золотыми и серебряными рыбками, которые поблескивая своей яркой чешуей, словно драгоценными украшениями,целыми стаями плавали вокруг него. Неизвестно, как долго Вавилонский царевич пробыл бы еще в воде, если бы по его спине не скользнуло нечто, произведшее на него впечатление длинной извивающейся и скользкой ленты. Навуходоносор вскочил, как ужаленный, и, обернувшись, увидел, что какоето змееобразное животное завертелось в воде вокруг него. Кристальная прозрачность морской воды, позволяла ему видеть его испещренную темными пятнами кожу, большую и уродливую голову, украшенную какимито странными придатками и широкие могучие плавники, переносящие это скользкое веретенообразное тело сквозь водную толщу.
  С быстротою молнии Вавилонский принц бросился к берегу, и через несколько секунд он уже сидел на плоском прибрежном камне, к подошве которого прилепилась целая колония морских губок, самых разнообразных цветов. И как ни манила его своею прохладою чудная лазурная стихия, омывавшая своими пенными волнами ему ноги, царевич Навуходоносор все же не решался более довериться ей, поскольку среди прелестей населяющего этот кристально - чистый водный оазис, животного и растительного мира, копошились столь отвратительные чудовища. И теперь уже единожды узрев их и составив для себянеприятное впечатление от их торчащих наружу клыков и острых шипов, обрамляющих огромные и уродливые головы этих морских чудовищ, он уже больше не сомневался в реальности их существования. И даже все эти маленькие и мягкотелые ракообразные морские паучки, самозабвенно копошившиеся в живых цветах зоофитов и роскошных соцветиях водорослей, стали казаться ему чемто ужасным, хотя онпрекрасно осознавал для себя всю их очевидную безобидность.
  Сидя на плоском, гладко обточенном волнами камне, и отрешившись, казалось бы, от всего остального на свете, Вавилонский принц до одури любовался этим прекрасным водным миром, которым было так богато Чёрмное Море, и чем дольше он всматривался в прозрачную глубину этой загадочной и завораживающей лазурной стихии, тем разнообразнее становились обитатели ее вод, и тем роскошнее и причудливее были их формы. Бесконечной чередой, с поражающей глаз своим разнообразием, то и дело появлялись все новые и новые существа, словно выскакивающие из-за кулис на театральную сцену артисты, стремящиеся поразить притязательный и избалованный взор зрителя, красотой своих нарядов, с той только разницей, что эти морские артисты своею красотою затмевалидаже самые яркие и насыщенные краски всех обитателей суши.
  Акалефы, радиомарии, трубчатники, раковинчатые слизняки и множество других животных самых разнообразных морских семейств, видов и родов, имели здесь своих ярких представителей, в этой чудной, живой и беспрестанно меняющейся водной фантасмагории, роскошными и естесственными декорациями для которой служили подводные части камней, облепленные гирляндами губок, водорослей и зоофитов. Морские анемоны, лилии, астры и ветви белых и розовых кораллов, составляли общий фон, где на пробивающемся в глубину снопе солнечных лучей, веселился и переливался мириадами разнообразных оттенков, этот восхитительно - блестящий и чудесный морской мир.
  Царевич Навуходоносор, еще долго любовался невиданным им доселе зрелищем, представившимся его удивленному и восторженному взору, в этой кристально - чистой и прозрачнойводной среде, которую только слегка оттеняли огромные подводные камни. Уже и ушедшие по воду кавасы Джераб с Рамманэхом, давно успели вернуться из скалистого ущелья, неся на себе по дваполных глинянных кувшина холодной родниковой воды, а старший караванщик Юзуф детально осмотрев и даже обнюхав следы на песке, уселся у самой черты морского прибоя и начал готовить свойзнаменитый "джай" из принесенной его кавасами свежей родниковой воды. А Вавилонский принц все сидел и любовался завораживающе прекрасным водным миром, пока кроваво - багровое солнце не начало садиться за морской горизонт и вся поверхность Чёрмного Моря, освещенная лучами багрянного заката, действительно стала казаться залитой свежей кровью, яркий и насыщенный багрянец которой, ближе к подножью береговых скал переходил в густой коричневый цвет.
  - Да простит меня почтенный эффенди за то, что я отрываю его от созерцания морского заката!
  Наконец решился отвлечь царевича Навуходоносора от его мечтательного состояния, старший кавас Юзуф, и пояснил ему выводы, сделанные из своих наблюдений за следами человеческих ног, густо испещрявших песок вдоль линии морского прибоя:
  - Кочевники моря были здесь не одни, а с захваченными ими рабынями, и эти морские кочевники, я полагаю, есть никто иные, как торговцы живым товаром, вот и Рамманэх - мой помощник, тоже разглядел следы ног молодых невольниц на морском песке. Уважаемый эффенди может и сам посмотреть, прочитав эти следы на песке, словно раскрытую страницу книги.
  Эта интересная новость вывела Навуходоносора из его мечтательного созерцания моря, и он резво вскочив со своего плоского камня, служившего ему скамьей, стремительно подбежал в Рамманэху, который в доказательство своего предположения, указал ему наотпечатки красивых босых ног и маленьких туфлей, не оставлявших сомнения, что они принадлежали именно женщинам.
  - Но отчего, уважаемый Рамманэх, ты решил, что это - следы именно невольниц, а вовсе не жен морских кочевников?
  Удивленно спросил у проводника своего каравана, царевич Навуходоносор, которому эти отпечатки маленьких ног на песке не сказали ровным счетом ничего, кроме того, что они действительно принадлежали женщинам.
  - Жены кочевников, будь то кочевники пустыни, или кочевники моря, никогда не ходят за своими мужьями, ибо в их шатрах для них всегда найдется женская работа. И потом, жены амазигов, или иных кочевых племен, населяющих Синайскую пустыню, никогда не пришли и не ушли бы морем, поскольку их пути пролагаютсяверхом на надежной спине верблюде, а вовсе не на борту качающейся на волнах утлой лодки. Я уверен, что в этом месте разбойники - ассирийцы, погрузили на свои лодки добытый ими в пустыне живой товар, который они потом продадут в разные царства, может быть даже и в Иудею, где вскоре собираешься царствовать ты, благородный эффенди Навуходоносор!
  Уверенно ответил Вавилонскому царевичу кавас Рамманэх,и его старший товарищ Юзуф, утвердительно кивнул головой в знак того, что он полностью согласен с умозаключениями своего помощника.
  Мысль о целых ассирийских караванах, нагруженных вереницамизахваченных рабов, передвигающихся по Синайской пустыне и пересекающих затем на своих кораблях воды Чёрмного и Средиземного морей, немедленно вернула царевича Навуходоносора к несчастной рабыне Авишаг, оставшейся с амзигами в пустыне и не дошедшей с ним до побережья Идумейского залива. И теперь все постыдное ремесло ассирийских разбойников - этих извечных врагов Вавилонского царства, представилось Вавилонскому принцу как на ладони. Нет, царевич Навуходоносор вовсе не считал рабство и работорговлю чем-то постыдным, ибо видел это постыдное проявление человеческих взаимоотношений с самого раннего детства и впитал с молоком матери своей Балкинды основное и непреложное правило жизни: "Лишаясь свободы - лишаешься и своей бессмертной души, а потому лучше расстаться с собственной жизнью, чем со своей свободой!"
  Однако, несмотря на то, что царевич Навуходоносор с детства привык видеть рабов вокруг себя, он с того же раннего детства привык и к другому: все эти рабы были бывшими воинами, которым просто не хватило мужества дорого продать свою жизнь врагам и которые сохранили эту свою жалкую жизнь ценой собственной свободы, сдавшись на милость врагу и попав к нему в рабство. После чего, враг по праву победителя получал право распоряжаться этой жизнью своего пленника, торгуя своим рабом словно скотиной. Но, такой подход Навуходоносор считал по крайней мере честным, поскольку в бою и будущий раб и его будущий хозяин - победитель, рисковали своей жизнью, равно как и своей свободой, в равной мере.
  И совсем с иной стороны представлялось ему теперь рабство, навязываемое ассирийцами, и их царем Тиглатпаласаром, всем окружающим их народам, поскольку шайки его воинов, набрасывались на ничего не подозревающих женщин, и ни о какой справедливости и взаимном риске в бою, здесь речи не шло даже близко, поскольку ассирийские воины, нападая на безоружных женщин, абсолютно ничем не рисковали, кроме разве что - ненароком убить или искалечить свою пленницу, и испортить тем самым этот нежный и хрупкий живой товар!
  Сидя за приготовленным Юзуфом из сладкой родниковой воды, необыкновенно вкусным ужином и таким же вкусным чаем, царевич Навуходоносор с интересом принялся расспрашивать своих караванщиков - кавасов, об этой отвратительной торговле людьми, и они рассказали ему много интересного. Так, с их слов выходило, что в настоящее время в торговле людьми разбойничьи ассирийские отряды предпочитают иметь дело вовсе не с невольниками - мужчинами, а именно с невольницами - рабынями, поскольку подобная работорговля сулила для них гораздо меньше риска, а женский материал для наполнения гаремов сластолюбивых царей и их приближенных из многочисленных царств, разбросанных по всему Синайскому полуострову, приносил ассирийским воинам и их царственному Владыке, гораздо большие барыши.
  Их контингент обычно составляли евнухи, молодые женщины и совсем юные невинные девушки, как правило - краденные и реже добытые в бою в качестве трофея, и только совсем уж изредка - добровольно отдающиеся в нечестивые и жадные руки торговцев человеческими телами. Евнухи обыкновенно привозятся из Абиссинии, где выращивание подобных моральных и физических уродов специально для служения в гаремах, давно и прочно было поставленно на поток. В царстве Шоа, вокруг Денбеа и вплоть до самой Асаны (древнее название Адена - столицы современного Иемена) можно было любому нуждающемуся в услугах этих полу - мужчин, добыть себе евнуха за сходную цену и там же можно было купить и любую невольницу, как из белых, так и из чернокожих девушек и женщин.
  Контингент евнухов составляют не только пленные и захваченные при разбойничьих набегах ассирийцев и абиссинцев бывшие воины или торговцы, но такжеисами обитатели Габеша - самого большого базара рабов, еще с малолетства попавшиеся в руки подобного рода торговцев. Области же, из которых добываются чернокожие рабыни - невольницы, гораздо обширнее, и обширные невольничьи базары можно встретить повсеместно по всему Синайскому полуострову, особенно на западном берегу Священного Нила. Все абиссинские племена чернокожихлюдей, доставляют хотя и небольшой, но необычайно ценный контингент рабынь, добываемых работорговцами при набегах и междоусобных войнах. Черные красавицы очень высоко ценятся в некоторых гаремах Египта, Израиля, Фиванского и Ассирийского царств, и особенно дорого стоят пышногрудые девственницы с бархатистою черною кожей!
  По словам каваса Рамманэха выходило, что эти последние, попадают в руки ассирийских торговцев самыми различными нечистыми путями. Но, всего интереснее, что в числе невольниц, имеющихся в запасе ассирийских разбойников - торговцев живым товаром, можно встретить также женщин из Колхидского царства и загадочного государства Урарту, которые попадают на суда торговцев женскими телами, совершенно непостижимым путем. По всей вероятности, их крадут также, как и всех остальных женщин из государств Синайского полуострова - внезапными и жестокими набегами на деревни, разбойничих ассирийских отрядов.
  Старший караванщик Юзуф, уверенным кивком головы подтверждая слова своего помощника, приводил в пример случай из своей собственной жизни, когда в бытность его в Палестине, пустынные кочевники, пришедшие вместе с ним в составе одногоиз торговых караванов, украли красавицу - еврейку и увезли ее в пустыню аж за Эль-Ариш, где их и след простыл. Ведь стоит только любому отряду работорговцев добраться со своим живым товаром до берегов Чёрмного Моря, и там всегда можно сбыть его с максимальной выгодой для себя и без всякого риска того, что оскорбленное пропажей своих женщин племя, бросится за ними в погоню.
  С его слов также выходило, что весь восточный и западный берега Идумейского Залива, начиная от столицы Идумейского царства - Воссоры, и вплоть до самых"Врат Скорби" (древнее название Баб-эль-Мандебского пролива), служат пристанищами для этих презренных торговцев женскими телами, а в диких и неприступных скалистых дюнах Идумейского Залива их особенно много. Так, за мысом Рас-Ассейра по западному берегу Аравии, по словам Рамманэха, расположен целый обширнейший базар торговцев женскими телами, где выбор может быть очень велик и разнообразен, а продаваемыми на этом базаре женщинами можно было бы при желании заселить такой город, как Иерусалим!
  Туда, на этот страшный и отвратительный базар отправляются иногда посланцы из гаремов различных царств, подбирающие красавиц для своих царей и господ, и уполномоченные ими платить за особо ценных и девственных невольниц, нереально бешеные деньги. Так, за одну невольницу - эдомитянку, опять же по словам Рамманэха, купленную в гарем Ашшареда - сына Ассирийского Владыки Тиглатпаласара, было заплачено около тысячи золотых талантов, и выше этой платы он никогда еще не слыхал.
  И снова, при упоминании о торговле покорными жестокой и грубой мужской силе, женскими телами, жестокая боль утраты танцовщицы Авишаг, кольнула царевича Навуходоносора прямо в сердце, и все то мечтательное настроение, владевшее душой Вавилонского принца после созерцания сказочных красот Чёрмного Моря, мгновенно сменилось угрюмой скорбью, написанной на его юном и мужественном лице.
  - Вот, почтенный эффенди, взгляни-ка лучше вон туда, наверх!
  Вдруг вдохновенно заговорил старший караванщик Юзуф, очевидно прочитавший на лице Вавилонского принца, причину его внезапной скорби, и показывая пальцем на одинокую скалу, далеко врезавшуюся своею темно - коричневой массою в морскую гладь Идумейского Залива.
  - Это скала Жемчужной Красавицы и здесь, в одной из еескальных расщелин, словно в гробу, покоится бессмертная и неприкаянная душа прекраснейшей в мире девушки, которая когда либо появлялась под солнцем. Аумерла она на вершине этой - самой скалы, от руки своего страшного мучителя Джасара, и хотя наш почтенный эффенди и мудр, как и его достославный отец - мудрейший из всех смертныхшейхов,Сулейман ибн Дауд (царь Соломон), но верно,что и он ничего не знает, ни о жестоком и кровавом Джасаре, ни о Жемчужной Красавице, один лишьтолько Юзуф во время своих странствий по Великой пустыне Рамэлле, с мноочисленными торговыми караванами слышал, как пели о них песни вокруг своих шатров, пустынные кочевники.
  Пояснил царевичу Навуходоносору старший караванщик Юзуф, и Вавилонский принц, в силу своего живого и горячего юношеского темперамента, мгновенно отвлекшийся от своих печалей, связанных с утратой Авишаг, немедленно заинтересовался этой древней легендой и попросил Юзуфа рассказать ему и об этом страшном герое пустыни, и о его прекрасной жертве. А оба молодых караванщика, Рамманэх с Джерабом, тут же решительно поддержали царевича Навуходоносора, даже несмотря на то, что в глазах у обоих было написанно то, что они не раз уже слышали эту древнюю легенду, с незапамятных времен кочующую по Синайской пустыне. Старший кавас же, немного поломавшись для приличия, и напустив на себя побольше важности, которая тем не менее не могла скрыть того, что он был необыкновенно польщен просьбой Вавилонского принца, начал свой рассказ:
  - Этот Джасар, почтенный эффенди - был великим шейхомвсех пустынных кочевников, и вся Великая пустыня Рамэлле, от Хоррива (ныне известный как мыс Рас-Мухамеда на самой южной оконечности Синайского полуострова, вдающегося в Эйлатский Залив Красного Моря) до самого Шама (местности, известной ныне как Бахр-эль-Лута на восточном побережье Мертвого Моря) знала шейха Джасара и неукоснительно повиновалась ему. Он повелевал всеми племенами пустынных кочевников, словно женами из своего гарема, и никто из шейхов и старейшин этих племен не смел ослушаться его приказов, ибо никто лучше шейха Джасара не знал так прекрасно каждый парасанг Великой пустыни Рамэлле, никто не стрелял из лука дальше и точнее него, никто не был так свиреп и могуч в бою, как великий шейх Джасар, и в конце - концов, никто не был так мудр и хитер, как он!
  Отныне кавасы всех торговых караванов,стали бояться ходить по пустынев тех местах, где зоркий глаз Джасара не пропускал мимо себя не только что одинокого верблюда, но даже ни единой птицы, пролетающей по небу на недосягаемой для его стрел высоте, и не единого гада, бесшумно ползущего в песке. И тогда все купцы просто перестали ходить со своими караванами прежней удобной и проторенной дорогой, ибо все они страшно боялись и избегали встреч с Джасаром, которая как правило заканчивалась для них либо полным разорением, в том случае, если Джасарр был благосклонен к ним, либо даже смертью, если пустынный шейх был зол на скудость взятой добычи. А потому и шли все их караваны теперь уже через Ринокорур и Лебгем, а не через Вади - Раам (нынешнюю Акабу).
  Однако, нашелся как-то один отчаянный храбрец, который не убоялся страшного пустынного шейха Джасара, и пришел за его головою в самое сердце пустыни Рамэлле, туда, где на всех караванных путях, следующих из плодородных долин ВерхнегоЕгипта и Вади Финикийского царства, денно и нощно стояли быстроногие верблюды свирепых воинов Джасара. То был отважный иониец (так древние ассирийцы называли греков) из города Бирота (Бейрута, получившего свое название от древнего названия "бирот" - колодец), славный ховлим (название кормчего на корабле - с иврита) и могучий воин, сравнимый в силе и своем искусстве владеть оружием с самим Великим пустынным шейхом, который обещал фараону Египта и царю Финикии, изловить страшного Джасара и повесить его отрубленную голову сушиться на воротах своего родного города, либо отдать ее в качестве подарка фараону. И с этиммеллахимом (моряком - иврит) фараон Египта снарядил целый караван египетских воинов - спахов, самых могучих и отважных, какие только нашлись во всем Верхнем и Нижнем Египте.
  Однако, Джасар не убоялся ни отважного ионийского ховлима, ни его египетских спахов и не ушел от нихв горы Джебель-эль-Тиха, не угнавсвоих верблюдов в глубину пустыни Рамэлле, а сам добровольно вышел сразиться со своими врагами. И выйдя навстречу друг другу, страшно бились воины ионийского ховлима с воинами Великого шейха кочевников пустыни. Вот толькооружие уотважного ионийца и его верных египетских спахов - было железным, а не каменным и медным, как у воинов Великого шейха Джасара, к тому же египтян было гораздо больше, нежели кочевников пустыни, и в результате этой битвы, войска пустынных кочевников были наголову разгромленны, а сам их Великий и грозный шейх Джасар попал живым в руки своего врага, когда все его воины, один за другим, полегли замертво вокруг своего раненного вождя.
  И тогда страшно надругался над Великим шейхом Джасаром, пленивший его отважный ионийский ховлим:сначала он отрезал у него уши и нос, а затем, привязав полумертвого Джасара к хвосту своего верблюда, тащил Великого шейха много дней по каменистым горным тропам и пескам пустыни Рамэлле, пока наконец, караван его не вышел вот сюда, к этой - самой скале, которая тогда еще не знала Жемчужной Красавицы и не видела ее неземной красоты.
  Тут только отважный ионийский ховлим остановился и повелел своим египетским спахамвознести связанного Джасара на эту прибрежную скалу, раздеть его на самой вершине до нага, и нещадно бить по спине курбашами, свитыми из крепких верблюжьих жил (курбашем назывался толстый ременный бич, который имел не один, а сразу несколько плетенных ременных хвостов, часто окованных стальными, или медными шипами), пока из под кожи и мяса не покажутся обнаженные ребра и позвоночник, а после этого - отрубить ему голову. Обезглавленное же тело Джасара, отважный иониец повелел поднять над вершиной скалы, привязав его к древкам копий, чтобы кочевники пустыни могли всегда видеть высушенные и обветренные кости своего Великого шейха и помнить о том, что бывает когда кочевники пустыни пытаются подорвать торговлю, которую ведет фараон Египта с другими царствами!
  И свирепые египетские воины - спахи, в точности исполнили волю своего предводителя - отважного ионийца: они подняли великого шейха пустынных кочевников Джасара,на самую вершину скалы и нещадно били его там своими ременными курбашами до тех пор, пока из под его рассеченной кожи и кровавого мяса не показались обнаженные белые ребра, но едва только палачи великого Джассара отошли от него, чтобынемного отдохнув, отрубить ему голову по приказу своего предводителя - ионийца, как Великий шейх пустынных кочевников, страшно избитый ременными бичами до самых костей, собрав все свои последние силы, бросился, в море с этой скалы.
  Такой невероятной смелости и выносливости, поразился не только сам ионийский ховлим, но и его верные египетские спахи, немало повидавшие на своем веку боли и мучений, и оттого прекрасно знавшие предел человеческой прочности. Однако, искренне подивившись отваге и стойкости Великого шейха пустынных кочевников, ни иониец, ни его верные воины, даже и предположить себе не могли того, что настолько жестоко избитый ременными бичами Джасар, бросившись со скалы высотой в целый стадий, мог спастись и остаться в живых!
  Но, тем не менее, Великая Прародительница Машуешь, пожалела Джасара и сохранила ему жизнь, весь остаток которой шейх пустынных кочевников решил посвятить своей жестокой мести. Спасся же Джасар действительно чудесным образом, упав в море между выпиравших с его дна острых прибрежных рифов и сумев благополучно выплыть из морской пучины Идумейского Залива, после чего, спрятавшись между скалами на берегу моря, Великий шейх пролежалтам целых три дня, питаясь мидиями и сырыми креветками, и на исходе третьих суток оправился настолько, что смог самостоятельно ползти.
  И едва только Джасар нашел в себе силы взобраться на ту самую скалу, с которой он три дня назад бросился в воды Идумейского Залива, как он тут же вполз на место своего недавнего истязания и лежа на камнях, забрызганных его собственной кровью, уже успевшей высохнуть и почернеть, Великий шейх поклялся самою страшною клятвою, из когда либо произносимых под солнцем пустыни Рамэлле: Джасар поклялсяперед небесами и морем, костями своего деда и прадеда, отомстить своему мучителю - ионийцу, и до того момента как свершит он праведную и жестокую месть над своим палачом, Великий шейх поклялся не возвращаться более в пустыню Рамэлле, в которой прожил всю свою жизнь!
  Произнеся свою страшную клятву, Джасар принялся разыскивать своего врага - ионийца по всему Ближнему Востоку и Малой Азии, однако пять долгих лет бывший Великий шейх пустынных кочевников, не мог разыскать своего врага, но тем не менее, он был непреклонен в своей мести и ни на единый миг не прекращал своих поисков, ибо ярость и жажда мести продолжали сжигать изнутри душу Джасара. Наконец, узнав, что ионийский ховлимпосле победы над ним поселился в городе Бируте (Бейруте), Джасар отправился в Газу, где жил его друг - филистимлянин, поведал ему о своем горе и они вместе пустились на маленькой и утлой лодчонке в плавание по Чёрмному Морю, к берегам на которых стоял город Бирот.
  Долго плыли они по бурному морю, рискуя перевернуться и пойти ко дну на утлой и ненадежной посудине филистимлянина, однако, друг его был необычайно искусен в мореплавании, а сам Джасар, ради своей мести вынес все невзгоды их плавания, и выйдя на берег у города Бирота, он горячо возблагодарил Ашшура и Прародительницу Машуешь за то, что они позволили сыну пустыни, с детства привычному к горбатой и такой надежной спине верблюда, вынести несколько дней качки на утлой посудине посреди пенистых морских волн. Теперь, ведомому собственной жгучей местью Джасару, уже не трудно было отыскать дом своего врага - ионийца, однако найдя пристанище своего мучителя, его самого Джасар дома не застал, поскольку сын моря снова ушел в дальнее плавание и в Бироте оставалась только его престарелая мать, да красавицадочь.
  И Джасар, ждавший встречи со своим врагом пять долгих лет, решил не торопиться со свершением своей жестокой мести, а дождаться возвращения ионийца из его дальнего плавания. Но, зато ничто не мешало Джасару следить за домом своего врага, злобно посматривая на его прекрасную юную дочь, так, как голодный лев высматривает в пустыне свою жертву среди стада быстроногих газелей. Долгих сорок дней и ночей ожидал Джасар прибытия своего врага, бесцельно бродя по морскому берегу и пристально всматриваясь в каждый прибывающий в Бирот корабль,однако,на сорок первый день пришло, наконец, известие о том, что его враг - иониец, пал в битве с троянцами, сражаясь под неприступными стенами Трои за своих друзей из Микен.
  И вот тогда Джасар, с каждым днем обуреваемый своей жаждой мести все сильнее, решил перенести всю ее тяжесть и злобу на дочь своего врага - ионийца, Жемчужную Красавицу. Именно так называли ее люди, любуясь на неземную красоту девушки, на ее темные, как глаза газели, грустные очи, на ее стройный, словно пальма пустыни, стан и на ее роскошные густые волосы, унизанные дивными и крупными жемчужинами, которые достал для нее с морского дна ее храбрый отец. Темною ночью Джасар прокрался в дом к своему врагу - ионийцу, когда весь город Бирот спал мирным и тихим сном, тихонько пробрался в спальню к молодой красавице, заткнул ей рот куском своего полотняного бурнуса, обмотал ее голову своим широким поясом, свитым из верблюжьей шерсти, и осторожно вынес полумертвую от страха девушку из дома, после чего, пронесяее через весь город в своих могучих объятиях, дотащил до морского берега, где дожидался в лодке его друг, и отправился со своею пленницею в открытое море, держа курс обратно в Газу.
  Страшную месть задумал Джасар, но никому, даже своему лучшему другу, помогавшему ему во всем, ничего не поведал о ней. И всю дорогу страшно билась Жемчужная Красавица и на дне их утлой лодки в море, и на широкой спине караванного верблюда в пустыне, когда свирепый Джасар вез ее к берегу Чёрмного Моря через всю пустыню Рамэлле к той - самой скале, на которой он сам пострадал от жестокой руки своего врага - ионийца. Никто, кроме его друга - филистимлянина, не знал пока о Жемчужной Красавице, но когда Джасар прибыл к скалистым берегам Идумейского Залива вместе со своей жертвой, то он немедленно созвал к этой одинокой скале все подчиненные ему племена пустынных кочевников, дабы показать им всем, как он умеет мстить за себя и за свой позор.
  И в ужасе собирались сыны пустыни Рамэлле от Далекого Керака (нынешнее становище арабов к востоку от Мертвого Моря) до самых высоких гор Джебель - Турфа (название горного кряжа, которым оканчивается Синайский полуостров) по приказанию своего страшно изуродованного и уже почти забытого всеми Великого шейха, которого они давно считали мертвым, и не зная, что он собирается им показать, со страхом смотрели они то на страшное лицо Джасара, то на сияющее красотою лицо плененной им Жемчужной Красавицы. Когда у этой одинокой скалы собрались посланцы всех кочевых пустынных племен, Джасар рассказал им о том, как страшно истязали его на вершине этой скалы по приказу своего предводителя, египетские спахи, о том как он выжил и поклялся отмстить своему мучителю, и наконец, о том, как он добыл дочь своего врага - ионийца.
  После вступительного слова к своим соплеменникам, Великий шейх Джасар взял на руки свою пленницу и понес ее на самую вершину скалы, камни которой еще помнили его собственные мучения, а двое амазигов помогали ему. Швырнувбедную Жемчужную Красавицу на тосамое место, в котором пролилась его собственная кровь от руки ионийца, Джасар решил прелюдно пролить неповинную кровь юной дочери своего врага, чтобы ее кровь, смешавшись с его собственною кровью, затушила бы в его черной и неприкаянной душе, сжигающий ее огонь неутоленной лютой мести.
  Страшен был Джасар в то мгновение, когда он объявилЖемчужной Красавице о своем решении покарать дочь за деяния ее отца! И в тот миг, когда он произнес эти страшные слова над головой своей связанной пленницы, та, горько зарыдав, немедленно лишилась чувств, лежа на холодных камнях. Однако, изъеденное жаждой мести сердце Великого шейха Джасара, не дрогнуло при этом, несмотря на то, что окружавшие его амазиги трепетали от жалости и умоляли своего изуродованного шейха не казнить юную красавицу, а на худой конец - взять ее в наложницы, или продать в рабство. Но, Великий шейх Джасар, оставшись непреклонным в своем решении отомстить дочери своего врага за свои унижения пятилетней давности, снял все одежды с лежавшей у его ног юной красавицы, оставив только дорогие жемчужины, блиставшие в ее роскошных черных волосах, и золотые украшения на шее, руках и ногах своей пленницы, и в таком виде он велел поднять ее над вершиной скалы, дабы показать всему своему народу будущую жертву своей жестокой мести.
  Несчастная Жемчужная Красавица была все это время без чувств, но когда при виде ее дивной красоты, ее роскошного юного тела, черных, украшенных драгоценнейшими перлами моря локонов волос, раздался в толпе пустынных кочевников голос сожаления к неповинной жертве и негодования к своему Великому шейху Джассару, то девушка внезапно открыла свои прекрасные глаза, чтобы в скорости закрыть их уже на веки. И взгляд этих огненных глаз настолько сильно обжег и без того обугленное местью сердце Великого шейха, что после этого проснувшеесяв озлобленной душе Джасара сострадание, или иное чувство к этой дивной, трепещущей на его руках, красавице, уже непозволило его занесенной руке, с зажатым в ней тяжелым ременным курбашем, свитом из верблюжьих жил, опуститься на это прекрасное тело.
  Несколько минут Джасар простоял молча, пожирая глазами свою жертву и борясь с проснувшимся у него в душе состраданием, пока, наконец, поборов возникшее нежное чувство к беспомощной и ни в чем неповинной прекрасной юной деве, он с размаху опустил на нее свой свистящий курбаш. Однако, удар его пал лишь на мертвое тело, не причинив ему ни капли боли и страдания, ибо Жемчужная Красавица уже была мертва...
  Отныне, задуманная Джасаром месть уже не могла свершиться, ибо Великий шейх кочевников пустыни был отважным и благородным воином, и не мог допустить урона своей воинской чести от надругательства над обнаженным трупом своего врага, хотя бы вместо этого врага у ног его и лежала мертвая девушка, прекраснее которой он не встречал в своей жизни. И поняв, что он уже никогда не в состоянии будет исполнить свою клятву, данную пять лет назад Ашшуру на этой прибрежной скале, Великий шейх Джасар в отчаянииснова бросился с этой скалы в бушующие волны Идумейского Залива, и тут же разбился насмерть о камни внизу, ибо возмущенная его жестокостью Прародительница Всего Сущего на земле, богиня Машуешь,уже больше не захотела сохранить ему жизнь!
  И в ужасе смотрели старейшины племен всех пустынных кочевников, населяющих Великую пустыню Рамэлле, то на забрызганные кровью великого шейха Джасара прибрежные камни, то на прекрасное тело мертвой красавицы, замученной безвинно своим страшным мучителем. После чего, вознеся искренние и горячие молитвы Прародительнице Всего Сущего Машуешь, за чистую и невинную душу Жемчужной Красавицы, старейшины пустынных племен схоронили ее прекрасное тело в каменной трещине той скалы, на которую вознес ее для своей лютой казни Джасар, прозвав скалу эту именем погубленной им несчастной девушки, и разнесли далеко по своим шатрам, разбросанным по всей пустыне Рамэлле, песнь о Жемчужной Красавице.
  И старый одинокий дервиш, целых три годамолившийся Ашшуру и Прародительнице Машуешь на этой скале, видел не раз в час полночный, как белая тень Жемчужной Красавицы, поднималась легким облаком из дикого скалистого ущелья над морем, и медленно проносилась над этой скалой. Одинокий бродяга рассказывал, как она подплывала к тому самому месту обрыва, где свергнулся вниз на острые камни Джасар, и наклоняла свою воздушную голову, как бы ища своего мучителя и палача в бушующих волнах Идумейского Залива, и, наконец, исчезала с первыми лучами благодатной утренней зари, снова возвращаясь к своему каменному гробу...
  Наконец, закончил свою длинную и печальную повесть старший караванщик Юзуф, поникнув своей седой головою так, словно задумавшись над горькой участью давно погибшей юной красавицы, а оба его помощника - Рамманэх с Джерабом, все еще находясь под впечатлением от берущего за душу рассказа своего старшего товарища, сидели молча опустив головы, и не в состоянии вымолвить в ответ ни единого слова.Как, вдруг разом встрепенувшийся Рамманэх, вскочив на ноги и указывая пальцем куда то на самую вершину скалы, прозванной пристанищем Жемчужной Красавицы, прервал повисшее над костром молчание, тревожным и отчаянным шепотом:
  - Неужели наш мудрый эффенди не поверил рассказу почтенного Юзуфа, и не замечает, что как раз в этот самый миг, Жемчужная Красавица пришла смотреть вниз на море и искать своего палача Джасара?! Вот, смотри благородный Вавилонский принц, как она нагибает свою голову, тихо покачиваясь над пенными гребнями волн, и поднимаясь все выше и выше. Узри же своими собственными очами Жемчужную Красавицу, благородный Вавилонский эффенди!
  И взволнованный рассказом каваса царевич Навуходоносор, принялся пристально вглядываться в невесомую и бесплотную тень, застывшую в виде легкого белесого облачка, над ущельемэтой угрюмой скалы, носящей столь поэтическое название. Сам Вавилонский принц, не испытывал чувства страха перед призраком давно ушедшей эпохи, тогда как все его спутники пребывали в настоящем благоговейном ужасе. И этот ужас перед неизведанными и потусторонними силами, еще больше усугубляла уже наступившая темнотаи практически прогоревший костер, отбрасывающий теперь на прибрежные скалы причудливые подрагивающие и меняющие свои очертания черные тени.
  Легкий лунный свет, прорывавшийся сквозь дымку легких облаков, а главное, поэтическое настроение владевшее душами всех собравшихся вокруг прогоревшего костра, после рассказа Юзуфа, действительно позволяло принять столб ночных испарений моря, за воздушный образ незримой Жемчужной Красавицы. И царевич Навуходоносор, не желая нарушать лирического и благоговейного настроя своих спутников обыденной природной действительностью и объяснением этого морского миража игрой теней и испарениями остывающих волн, утвердительно кивнул головой в знак того, что он видит вышедшую из своего каменного склепа Жемчужную Красавицу, также как и все остальные.
  Да,с его стороны, сейчас было бы совершенно напрасным занятием, убеждать своих спутников в обратном, поскольку после рассказа старшего каваса Юзуфа, никто не поверил бы словам Вавилонского царевича, и ни за что не согласился бы с ним в том, что дивный образ Жемчужной Красавицы, возникший над волнами Иумейского Залива - есть ни что иное, как столб испарений от какогонибудь неведомого, источника, бьющего из глубокой скальной расселины.Вместо этого, царевич Навуходоносор, также как и все его спутники, погрузился в благоговейное созерцание бесплотного образа юной и прекрасной девы, повисшего в своем неровном дрожании над острыми кромками темных скал, резко очерченных на фоне моря.Вот только, вместо бесплотного образа неведомой ему Жемчужной Красавицы, трагически сгинувшей несколько веков тому назад, Вавилонскому принцу представлялся такой живой и близкий ему образ танцовщицы Авишаг, оставшейся в диких и неприступных скалах Вади Цугеррах, как минимум в пяти парасангах позади их каравана, пускай и без нее, но все же вышедшего к берегам Идумейского Залива.
  И долго еще Вавилонский принц сидел, молча понурив голову,и словно боясь нарушить первозданную тишину, царившую и над поверхностью хрустальных вод Идумейского Залива, и над остывающими скалами пустыни Рамэлле, смело бросавшей здесь вызов своими песками и скалами, этому повсеместному в этих местах, морскому господству. Покрытая легкой рябью поверхность Чёрмного Моря, блистала теперь совершенно другим сиянием, нежели это было при свете солнца - фосфорически зеленоватым, и это сияние уже не было тем ослепительным блеском отражающей яркий солнечный свет зеркальной водной поверхности, то было мягкое, ласкающее глаз зеленоватое сияние, с которым так гармонировала и насквозь пронизанная лунным светом атмосфера и, причудливыми формами врезавшаяся в бархатную черноту неба, зубчатая линия Идумейских Гор, черные подножия которых, замыкали блистающую, словно расплавленное серебро, поверхность едва колышущегося моря.
  Было уже довольно поздно, когда Навуходоносор, наконец, заснул, убаюканный мерным шумом морского прибоя и зарывшись наполовину в сырой прибрежный песок, еще хранящий в себе жар ушедшего знойного дня. И сон принял в свои распростертые объятия его растревоженную рассказом караванщика Юзуфа душу, только после того, как на высоком скальном обломке, причудливо нависавшем в виде отлогого и искривленного птичьего клюва над самой линией морского прибоя, замаячила фигура его телохранителя Мабрука, занявшего свой боевой пост, и собиравшегося бдить там до самого рассвета.
  Несмотря на благодатную близость моря, освежавшего все вокруг прохладным и напоенным терпкой солью бризом, сны у Вавилонского царевича были отнюдь не такими радужными и спокойными, как в сердце пустыни Рамэлле, ибо, невзирая на тот здравый скепсис просвещенного науками человека, с которым царевич Навуходоносор воспринял рассказ простоватого пустынного кочевника Юзуфа, он все же оставил в душе у Вавилонского принца глубокую кровоточащую отметину, умножавшуюся на горечь потери Авишаг. И до самого рассвета, в своих тревожных и обрывчатых снах, царевич Навуходоносор, то карабкался на высокую скалу, для того, чтобы освободить пленную Жемчужную Красавицу, то настигал в знойной пустыни ее коварного похитителя, и жестоко рубился с ним насмерть на отточенных словно бритва, тежелых изогнутых мечах - хипешах.
  Одно в этих снах для Навуходоносора оставалось неизменным: в образе неведомой ему Жемчужной Красавицы, почему всегда перед ним представала танцовщица Авишаг, все время пытаясь то предупредить его, а то и вовсе - заслонить его собой от какой то страшной и неведомой ему пока опасности. И Вавилонский царевич, даже нисколько не удивился, когда растолкавший его перед самым рассветом Мабрук, молча, указал ему на закутанную в шерстяной бурнус Авишаг, терпеливо дожидавшуюся его пробуждения у самой кромки морского прибоя. Навуходоносор обратился к девушке так же естественно, как если бы они расстались с ней, всего лишь час назад, а вовсе не простились навеки посреди диких скал пустынной Вади Цугеррах:
  - Как ты нашла мой караван, и каким образом тебе удалось сбежать от амазигов шейха Сулеймание?!
  Совершенно искренне воскликнул пораженный неожиданным появлением девушки, Навуходоносор, но та, порывисто вскочив с влажного песка, отмеченного пенистой линией морского прибоя, лишь торопливо произнесла в ответ:
  - Потом, царевич, все вопросы - потом! А сейчас тебе нужно торопиться, ибо твоему каравану угрожает страшная опасность, которая надвигается на него с севера, и я могу лишь сказать тебе то, что я сбежала вовсе не от амазигов шейха Сулеймание, а от воинов старшего сына ассирийского владыки Тиглатпаласара - Ашшареда, который жестоко истребил в Вади Цугеррах все племя амазигов, вместе с их старым шейхом Сулеймание.
  - Вот как?! Но, откуда здесь, на берегах Чёрмного Моря, в такой дали от караванных путей, вдруг взялись воины Тиглатпаласара, не на крыльях же они сюда прилетели?!
  Вскочил на ноги пораженный словами танцовщицы Авишаг, царевич Навуходоносор и не замечая даже того, что девушка, преодолевшая за ночь больше пяти парасангов верхом и снова потревожив свои еще не до конца зажившие бедра, держится из последних сил и вот вот готова снова упасть перед ним без чувств.
  - Я думаю, что этот отряд ассирийцев навел на твой караван, проклятый начальник Соломоновой стражи - Бнаягу, поскольку он вместе со своей сотней израильских Крети и Плети, тоже был замечен мной в рядах воинов ассирийского царевича Ашшареда.
  Угасающим голосом ответила царевичу Навуходоносору танцовщица Авишаг, в изнеможении опускаясь на влажный песок.
  - Мой господин, если девушка говорит правду, в чем лично я нисколько не сомневаюсь, то тебе следует немедленно уходить отсюда, поскольку к рассвету Ашшаред вместе со своими воинами будет здесь и тогда мы со своим караваном, рискуем разделить судьбу пустынных амазигов, вместе с их шейхом Сулеймание!
  Подхватив на руки шатающуюся от усталости Авишаг и усадив ее на песок, вступил в разговор телохранитель царевича Навуходоносора, вавилонец Мабрук.
  - Хорошо, мы немедленно выступаем в сторону царства моей матери, царицы Савской - Сабе (древнее, еще домусульманское название Йемена - здесь и далее примечание автора), Мабрук, срочно поднимай от моего имени весь караван, и прикажи нашим кавасам Юзуфу, Рамманэху и Джерабу, без промедления вьючить верблюдов!
  Распорядился царевич Навуходоносор, возбужденно раздувая широкие крылья своего горбатого носа, и несмотря на тревожность положения в котором все они оказались, излучая решительность истинного полководца, и едва ли не счастье, от столь неожиданной встречи с вернувшейся к нему снова танцовщицей Авишаг, с которой он мысленно уже распрощался навсегда!
  - Прости, мой господин, но мне кажется, что это - не лучший выход из создавшегося положения, ведь твой караван, невероятно отягощенный гружеными на верблюдов драгоценными дарами для твоей матери царицы Савской,от воинов ассирийского царевича Ашшареда, далеко по пустыне не уйдет, а ты сам в этом случае сделаешься легкой добычей для ассирийцев!
  Мрачно покачал головой байрум Мабрук, и вновь пришедшая в себя после кратковременного обморока танцовщица Авишаг, с готовностью подтвердила слова верного телохранителя Вавилонского принца:
  - Твой верный слуга совершенно прав, царевич Навуходоносор, ибо отряд у Ашшареда - исключительно конный и ему ничего не будет стоить догнать медлительных и навьюченных тяжелой поклажей верблюдов на караванной тропе, тянущейся по пустыне Рамэлле, вдоль побережья Идумейского Залива. К тому же, не забывай, что вместе с ассирийцами идет весь отряд телохранителей царя Соломона Крети и Плети, а их предводитель Бнаягу - прекрасно знает весь твой маршрут, и то где тебя встречать в конце пути!
  - Будь проклят, этот лживый израильский пес, нужно было мне еще в первый же день по выходу из Яффских Врат Иерусалима, выпустить ему кишки и бросить его на съедение пустынным шакалам!
  В бешенстве прорычал царевич Навуходоносор, сверкая огненным взглядом своих черных глаз, и хватая с песка свой широкий кожаный пояс с прицепленными к нему ножнами, ипокоящимся в них тяжелым боевым кинжалом - акинаком, и сжимая его рукоять так, что хрустнули и побелели костяшки его пальцев.
  - Сколько воинов ведет за собой ассирийский царевич Ашшаред?
  Немного успокоившись после внезапной вспышки бешенства, торопливо спросил царевич Навуходоносор у танцовщицы Авишаг, спешно опоясываясь при этом своим кожаным ремнем с привешанными к нему ножнами в которых покоился его тяжелый боевой акинак, так и не покинувший пока ножен, и одновременно лихорадочно обдумывая всевозможные варианты спасения своего каравана и верных ему людей.
  - Вчерашней ночью, когда ассирийцы Ашшареда полностью вырезали племя пустынных кочевников шейха Сулеймание, в Вади Цугеррах, их отряд насчитывал более тысячи копий, и я не думаю, что после этой битвы с застигнутыми врасплох амазигами, их число убавилось настолько, чтобы тебе можно было решиться вступать с ними в бойвсего лишь с дюжиной твоих телохранителей, царевич Навуходоносор!
  Печально покачала головой танцовщица Авишаг, и царевич Навуходоносор глубоко задумался, задавая себе необычайно мучавшие его вопросы: "Как мог старший сын ассирийского Владыки Тиглатпаласара - Ашшаред, оказаться с тысячью своих отборных воинов, в такой дали от проторенных караванных путей? И как он мог безнаказанно пройти со своим конным отрядом сквозь Израильское царство моего отца - царя Соломона, ведь только он один знал о том, что я собираюсь отправиться со своим караваном в сторону Сабы, а вовсе не возвращаться назад в Вавилон!" Про себя лихорадочно размышлял Вавилонский царевич, и наконец, приняв решение, сообщил его своему телохранителю Мабруку:
  - Я приказываю всем моим байрумам седлать коней, которых мы ведем за своим караваном неоседланными, и быть готовыми к выступлению на юг в сторону Сабы через четверть часа! Мы оставим груженый драгоценными дарами караван, вместе со всем его грузомздесь, на берегу Идумейского Залива, забрав с собой только наших кавасов - Юзуфа, Рамманэха и Джераба, которые укажут нам путь через Синайскую пустыню в Сабу, при этом разграбление богатых даров, которые мы везли в царство моей матери - царицы Савской, надолго задержит наших преследователей ассирийцев, и мы за это время успеем уйти от погони.
  - Я так не думаю, мой господин!
  Печально покачал головой Мабрук, и пояснил царевичу Навуходоносору свои опасения:
  - Если бы нас преследовала разбойничья шайка ассирийцев, тогда можно было бы быть уверенными в том, что грабеж нашего каравана, брошенного на берегу Идумейского Залива, надолго их задержит, а то и вовсе остановит погоню. Но, судя по словам нашей умницы Авишаг - нас преследует отборная кавалерия царя Тиглатпаласара, возглавляемая его старшим сыном Ашшаредом, а это означает, что им нужны вовсе не богатства твоего каравана, мой господин, а ты сам и ради того, чтобы добыть твою голову, ассирийский царевич Ашшаред не станет надолго задерживаться на берегу Чёрмного Моря, грабя там твой караван, а сразу же, немедля ни единой минуты,бросится за тобой в погоню, а этот подлый израильский шакал Бнаягу - укажет ему путь, ибо он знает конечную точку твоего маршрута!
  В ответ, царевич Навуходоносор, обуянный новым приступом ярости, наконец выхватил из ножен свой боевой акинак и прорычал, гневно сверкая вокруг себя очами:
  - О, Богиня - Мать, Великая Иштар! Куда смотрела ты, рожая на свет отребье, подобное этому смердячему псу Бнаягу?! И хоть ты и заповедала нам любить всех тварей земных, произошедших из твоего божественного лона и семени всемогущего супруга твоего Ану, но я клянусь жизнью моей матери, родившей меня на свет, что убью этого выродка, если он только встретися мне на пути!
  - Прости меня, мой премудрый и отважный господин, но вовсе не о том сейчас мысли твои, ибо тебе должно нынче подумать, как поскорее убраться с пути ассирийцев, ведомых по нашим следам этим израильским псом. Авот о справедливом возмездии этому нечестивцу, можно будет спокойно поразмыслить тогда, когда ты,наконец, окажешься в безопасности в царстве твоей матери царицы Савской Балкинды!
  Уже в третий раз, за эту короткую и насыщенную эмоциями беседу, осмелился возразить царевичу Навуходоносору, начальник его личных телохранителей, Мабрук, и Вавилонский принц, в очередной раз, признавая его правоту, бессильно опустил руку с зажатым в ней кинжалом и поднял глаза на своего преданного слугу:
  - И что же ты мне можешь посоветовать в подобной ситуации, мой верный Мабрук?
  Устало спросил Навуходоносор, исчерпав весь свой запас умных мыслей.
  - Я вижу лишь один путь к твоему спасению, мой господин, и этот путь заключается в том, что ты отдашь мне свои боевые доспехи, щит, меч и копье, а сам, облачившись в мои, уйдешь вместе с нашими кавасами Юзуфом, Рамманэхом и Джерабом через пустыню на верблюдах, избавленных от своей поклажи.
  Спокойно ответил своему господину байрум Мабрук, так, словно он вынашивал в своей голове подобный план, уже не один день.
  - А как же ты, а как же твой брат Гильменах, а как же все мои байрумы, ведь оставшись здесь, на берегу, вы все неминуемо погибнете под мечами ассирийцев?!
  Мгновенно сообразив, куда клонит его телохранитель Мабрук, воскликнул царевич Навуходоносор, на что суровый вавилонский воин с достоинством ответил юному Вавилонскому царевичу:
  - Я лучше погибну в неравном бою с ассирийцами, нежели навеки опозорю свою воинскую честь позором предательства своего господина! Об одном лишь прошу тебя, царевич Навуходоносор - забери с собой Гильменаха, мой младший брат еще очень молод и не успел пока обзавестись женой и сыном, к тому же, в пустыне Рамэлле, в окружении трех пустынных кочевников, чуждых тебе по крови, каковыми являются кавасы Юзуф, Рамманэх и Джераб, мой младший брат Гильменах - будет для тебя надежной защитой и опорой, в случае чего.
  Царевич Навуходоносор, тяжело вздохнув, поднял глаза к побледневшему предрассветному небу и снова глубоко задумался. Разумеется, что Вавилонский принц прекрасно осознавал, что оставляя Мабрука, вместе с дюжиной своих верных телохранителей здесь, на берегу Идумейского Залива, он обрекает их всех на быструю и мучительную смерть, но смерть их ждет и в том случае, если они попытаются уйти от преследования своих врагов и будут затем настигнуты посреди пустыни ассирийским отрядом царевича Ашшареда.
  - Хорошо, Мабрук, я принимаю твое предложение, возьми мои доспехи, щит и копье, и прикажи своему младшему брату Гильменаху поторопить наших кавасов!
  Наконец, очнувшись от своих тяжких раздумий, объявил своему телохранителю царевич Навуходоносор, и суровый вавилонский байрум искренне и радостно улыбнулсяему в ответ:
  - Я знал, что ты примешь единственно верное решение, мой господин, ибо никто не сравнится с тобой в мудрости, достойной мудрости твоего прославленного отца - царя Соломона! Поэтому наши кавасы уже выбрали и оседлали самых быстрых верблюдов твоего каравана, погрузив на них запасы воды и провизии для перехода по пустыне, и теперь ожидают только твоего приказа о немедленном выступлении в путь.
  И царевич Навуходоносор, взглянув в направлении взгляда своего телохранителя Мабрука, действительно увидел пять снареженных в дальний путь одногорбых дромедаров, которые имели гораздо более резвый и быстрый шаг, нежели огромные и медлительные двугорбые верблюды бактрийской породы. На их крутые, покачивающиеся при каждом шаге горбы, кавасы Юзуф, Рамманэх и Джераб, и вправду, уже погрузили все необходимое для дальнего странствия через Синайскую пустыню и сами, восседая на их горбытых спинах, только и ждали приказа немедленно выступить в путь. На одном из них, уютно устроившись между двумя полотняными хурджумами, сидела бледная танцовщица Авишаг, которой очень нелегко далась бешенная ночная скачка по крутым серпантинам Идумейских Гор в своей отчаянной попытке нагнать караван Вавилонского принца. И только байрум Гильменах, все еще нерешительно топтался рядом со своим верблюдом, в ожидании возможности проститься со своим старшим братом Мабруком.
  Сообразив это, царевич Навуходоносор, решительно шагнув к своему верному телохранителю Мабруку, крепко обнял его и прошептал ему на ухо:
  - Спасибо тебе, мой дорогой Мабрук, я никогда не забуду того, что ты для меня сделал и обещаю тебе, что если я останусь жив и займу трон по праву принадлежащей мне Иудеи, то твой старший сын станет моим наместником, вознесясь на одну из высших ступеней власти в моем царстве, после меня самого!
  - Для меня будет высшей честью сражаться и умереть за тебя, мой господин!
  С суровым достоинством ответил Мабрук, и шагнувший к своему брату вслед за Вавилонским царевичем, Гильменах, в свою очередь, заключив его в объятия, по примеру Навуходоносора прошептал ему на ухо, тщательно сдерживая, рвущиеся из его горла рыдания:
  - Прощай, Мабрук, и знай, что для меня всегда высшей честью было жить рядом с тобой и называть тебя своим старшим братом!
  ...спустя четверть часа, едва заметная в серой предрассветной дымке, короткая цепочка погонщиков верблюдов, резко изменив направление своего движения с юга на юго - восток, стремительной и широкой рысью уходила в разверстые перед ними объятия пустыни Рамэлле, держа свой путь в самое сердце жаркого Хадраммаута (древнее название Саудовской Аравии), граничившим с Сабой.
  Стремительным и безостановочным маршем отойдя от места ночной стоянки своего каравана на целый парасанг, царевич Навуходоносор,наконец, властным жестом остановил свой крохотный караван и, спрыгнув со своего верблюда, припал ухом к остывшему за ночь и уже успевшему снова разогреться на солнце песчаному бархану. И несмотря на то, что стоявшее уже довольно высоко солнце, успело раскалить песок до такой степени, что Навуходоносор грозил обжечь себе ухо, неосторожно прикоснувшегося к нему щекой, Вавилонский царевич продолжал настороженно вслушиваться в звуки, доносящиеся до него из таинственных глубин земли, сокрытой под толщей горячего песка. В какой то момент, ему почудилось, будто он слышит отзвуки далекого неравного боя, кипевшего в прибрежных скалах Идумейского Залива. Царевичу Навуходоносору, даже показалось, что он различает отчаянный боевой клич Мабрука, перекликающегося со своими воинами, укрывшимися в прибрежных скалах...
  И отныне, для его сильно поредевшего каравана, снова потекли тягучие и однообразные дни скитаний по пустыне Рамэлле, свивающиеся в клубок монотонной двухцветной лентой, в которой на равных боролись за преобладание над всеми остальными красками мира - желтизна раскаленного песка, и прозрачная лазурь нависающего над ним небесного купола. Старший кавас Юзуф, не без оснований опасаясь того, что их каравану не хватит ни воды, ни провизии до Сабы, решил свернуть в сторону столицы Химьярского царства - Зафару, где он рассчитывал пополнить запасы, для того, чтобы затем снова продолжить путь на Сабу, и царевичу Навуходоносору ничего не оставалось делать, как повернуть своего дромедара на юго - запад, и снова зашагать к берегам Чёрмного Моря.
  Однако, наряду с этими приятными хлопотами, связанными с пополнением запасов воды и еды, а попутно и насыщение впрок всеми этими естественными человеческими благами, спутников Вавилонского принца в портовом городе Зафаре ждало одно тревожное известие: старший сын ассирийского Владыки Тиглатпаласара - Ашшаред, упустивший царевича Навуходоносора на берегу Идумейского Залива, поступил очень прозорливо, разослав своих лазутчиков вдоль по всему побережью Чёрмного Моря на юг, в надежде, что Навуходоносор по пути в Сабу рано, или поздно зайдет в один из портовых городов, расположенных вдоль побережья. И маленький караван царевича Навуходоносора, сам того не ведая, снова навел на свой след погоню жестоких ассирийцев во главе с жадным до воинской славы Ашшаредом.
  Старший кавас Юзуф почувствовал эту погоню на четвертые сутки пути, по выходу каравана Навуходоносора из Зафара. При этом, пустынный кочевник несколько раз тревожно оглядывал простиравшуюся вокруг них на десятки парасангов Синайскую пустыню, загнав своего верблюда на возвышающиеся над всеми остальными, песчаные барханы, он надолго прикладывал ухо к песку на редких стоянках их каравана, и, наконец, не выдержав, обратился к Вавилонскому принцу, напрямую:
  - Мой благородный эффенди, разве ты сам не чувствуешь приближение страшного и беспощадного врага, который вот уже целые сутки идет по нашим следам, словно пустынная гиена по следам раненной газели?
  Озадаченный вопросом своего каваса, царевич Навуходоносор, настороженно оглянулся, однако ничего, кроме стелящегося до самого горизонта желтого песка, он там не увидел.
  - Откуда в твоей голове появились такие тревожные мысли, уважаемый Юзуф, ведь мы оторвались от воинов Ашшареда еще на берегу Идумейского Залива?
  Искренне удивился вопросу своего каваса Вавилонский принц, еще раз оборачиваясь всем корпусом назад и оглядывая горизонт, плывущий и зыбко покачивающийся в дрожащем мареве поднимавшегося от раскаленного песка, воздуха.
  - Прости меня, уважаемый эффенди, но я уже не один десяток лет вожу караваны по пустыне Рамэлле и за эти долгие годы сжился с ней настолько, что всегда чувствую, когда ее покой тревожит какой нибудь чужак, замысливший недоброе! К тому же, торговцы на базаре портового города Зафара, говорили о каких то странных людях, прибывших туда морем, но тем не менее - не похожих ни на кочевников моря, ни на морских купцов, ни даже на пиратов, промышляющих в этих местах морским разбоем!Кроме того, все кто их видел - однозначно сходились во мнении, что эти люди, судя по их диалекту - ассирийцы, и прибыли они морем вовсе не для того, чтобы торговать, или даже грабить, а для того, чтобы следить за кем-то, и я тогда еще подумал: что уж не за нами ли они прибыли следить, благородный эффенди?!
  - Да, возможно, что это действительно были лазутчики, посланные по нашим следам Ашшаредом, но, в то же время мы вошли и беспрепятсвенно вышли из портового города Зафар, разве не так, мой дорогой Юзуф?!
  Вопросом на вопрос ответил своему кавасу царевич Навуходоносор, однако, престарелый и умудренный долгими десятилетиями своих дальних странствий пустынный кочевник, вовсе не собирался так легко отступать от своих логических умозаключений, сделанных на основании множества мелких, и зачастую одному лишь ему заметных и понятных признаков, настигающей их караван ассирийской погони. Он немедленно возразил Навуходоносору, высказав мысль, которая уже несколько суток крутилась у него в голове:
  -А что, если ассирийский царевич Ашшаред с побережья Идумейского Залива, вовсе не тронулся следом за нами, ведь он и так знает от предателя Бнаягу - куда держал путь твой караван до его нападения? Что, если сын ассирийского Владыки Тиглатпаласара не поверил в то, что уничтожил тебя на берегу Чёрмного Моря и решил догнать наш караван, завершив начатое им злодеяние в сердце пустыни Рамэлле?! И вот тогда, царевич Ашшаред, наверняка, не пошел бы вслед за нами через всю пустыню, а разбросал бы лазутчиков по всему побережью Чёрмного Моря в ожидании, что кто нибудь из его шпионов нападет на след нашего каравана и известит об этом Ашшареда, который придет к этому месту морем и высадившись на побережье, за сутки - другие легко нагонит наш караван в пустыне!
  - Так ты полагаешь, что ассирийцы Ашшареда уже идут за нами от самого Зафара?
  Встревоженно переспросил своего каваса царевич Навуходоносор, разом поверив в худшее и уже не пытаясь как то усомниться в опасениях, высказанных своим проводником Юзуфом.
  - Я полагаю, что ассирийский царевич Ашшаред отстает от нашего каравана всего лишь на сутки, или максимум - на двое суток пути, а если учесть то, что до границ Сабы нам идти еще около трех суток, то это означает, что ассирийцы царевича Ашшареда нагонят наш караван где-то в окрестностях Хемьяра, то есть - в двух дневных переходах от столицы Сабейского царства твоей матери - Марибы.
  Печально покачал головой старший караванщик Юзуф, признавая перед Вавилонским царевичем всю тщетность их попыток оторваться от лютого врага в пустыне, и надвигающееся на них неизбежное. Однако, юный и восполненный горячей отваги царевич Навуходоносор, даже и не думал смиряться перед неизбежой мрачной участью, ожидающей их всех впереди, а если точнее, то надвигающейся по их следам с северо - запада.
  -Ассирийский царевич Ашшаред, наверняка переправил сюда по морю, не всю тысячу своих отборных воинов, а самое большее, сотню - другую!
  Оптимистично заявил Навуходоносор, на что старший караванщик Юзуф немедленно ответил Вавилонскому принцу саркастической усмешкой:
  -Зато нас здесь, в этой пустыне, всего лишь шестеро, из которых одна - слабая и к тому же больнаяженщина, не владеющая никаким иным оружием, кроме своих соблазнительных танцев. Иассирийскому царевичу Ашшареду, хватит всего лишь одной дюжины конных всадников для того, чтобы догнав, изрубить нас на куски, или же захватить в плен для того, чтобы выставить потом тебя в клетке, точно дикого зверя на потеху своему отцу Владыке Тиглатпаласару, в его дворце в Нинневии! Эх, если бы можно было хоть как нибудь послать весть твоей царственной матери Балкинде в Марибу, мой благородный эффенди, то тогда высланный царицей Савской нам навстречу отряд воинов, как раз успел бы воссоединиться с нами до того момента, когда нас нагонят ассирийцы царевича Ашшареда!
  Сокрушенно добавил старый кавас, покачивая головой и прекрасно осознавая, что подать весть о себе из сердца пустыни Рамэлле - есть предприятие, заранее обреченное на провал, ибо ни один гонец, на чем бы он не передвигался, никогда не успеет достичь Сабы и вернуться с подмогой всего лишь за одни сутки!
  - Хоть я по вашим словам и слабая женщина, владеющая единственным доступным мне оружием - соблазнительным танцем, но именно я могла бы помочь вам в этом!
  Неожиданно ровным и спокойным голосом, произнесла танцовщица Авишаг и все пятеро мужчин, одновременно вздрогнув, разом обернулись к ней.
  - Да, именно я могла бы помочь!
  Снова с вызовом в голосе, повторила танцовщица Авишаг и пояснила пятерым опешившим от ее слов мужчинам:
  - Ведь я - дочь великого фукара (так у африканских бедуинов, называется шаман племени - здесь и далее примечания автора) племени троглодитов (древнее название одной из ветви туарегов, дословно переводившееся как "пещерные жители", так как эти полукочевые племена Синайской пустыни, предпочитали жить исключительно в карстовых пещерах) и несмотря на то, что мой отец - Великий Фукар нашего племени, не успел передать мне перед своей смертью и моим пленением, все таинства своего искусства общения с нижним миром демонов и духов, тем не менее, я с раннего детства владею умением "зикра" (зикра - методика вхождения в шаманский транс и общения с душами умерших, либо живых людей, посредством телепатической связи).
  Тем же ровным и спокойным голосом, подтвердилатанцовщица Авишаг и царевич Навуходоносор, в ответ, только покатился от веселого и заливистого хохота:
  - Неужели ты собралась направить на воинов ассирийского царевича Ашшареда свирепый пустынный хамсин для того, чтобы он бесследно похоронил их всех под толщей песка, либо обрушить на его ассирийцев небесную твердь, расплющив их ею о песчаные барханы?!
  Сквозь смех, с трудом вымолвил он, однако старший кавас Юзуф, не разделяябезнадежного и саркастического веселья Вавилонского принца, с совершенно серьезным видом принялся распрашивать у Авишаг, что ей нужно для того, чтобы проникнуть разумом в нижний мир демонов и уговорить их связаться с душой царицы Савской, находящейся сейчас за несколько десятков парасангов от них.
  - Нужно не так и много: разыскать подходящую нору, или пещеру в песке, не занятую змеями, или шакалами, а еще нужно чтобы царевич Навуходоносор, постоянно думал о матери, вспоминая самые приятные для себя мгновения в жизни, связанные с ней. И тогда, проникнув в нижний мир демонов, я смогу уговорить их соединить мою душу с душой царицы Савской Балкинды.
  Царевич Навуходоносор, враз перестав смеяться, совершенно серьезно обратился к девушке:
  - Так давай мы выкопаем для тебя такую нору в песке, зачем нам тратить время на ее поиски?!
  И порывистый, деятельный юноша, действительно спрыгнув со своего верблюда, уже до половины вынул из ножен свой боевой акинак, намереваясь им начать копать требуемую для танцовщицы Авишаг нору в песке, но бывшая рабыня и танцовщица, решительно остановила его словами:
  - Не трудись зря, царевич Навуходоносор, ибо в нижний мир невозможно проникнуть через рукотворную нору! Только лишь там, где горячее дыхание земли,тысячелетиями вырывается на поверхность, можно проникнуть во внутренний, скрытый от глаз большинства людей мир, и низринуться в обиталище демонов.
  - Девушка права, почтенный эффенди, поскольку фукару (шаману) для проникновения в нижний мир действительно нужна нерукотворная пещера, и я как раз знаю место через которое древнее море, некогда заполнявшее всю пустыню Рамэлле, в древности бывшую дном морским, ушло в землю. И до сих пор, если как следует прислушаться, то в глубине этих узких, словно змеиные норы пещер, можно услышать как шумят глубоко под землей морские волны.
  Подтвердил слова Авишаг старший кавас, и царевич Навуходоносор немедленно обернувшись к Юзуфу, принялся допытываться у него о том, сколько им еще придеться идти до этого места.
  - До этих пещер всего лишь полдня пути, и если мы поторопимся, то к заходу солнца уже будем на месте.
  Степенно ответил царевич Навуходоносору старший караванщик Юзуф, и подчиненные ему младшие кавасы Рамманэх с Джерабом, не учавствовавшие в их разговоре, однако понявшие слова Юзуфа мгновенно и однозначно, немедленно повернули верблюдов к востоку и, подгоняя их резкими гортанными возгласами "Чуу", погнали своих дромедаров по пустыне широкой размашистой рысью...
  ...буроепятно солнца, просвечивая сквозь далекие тучи песка, поднятые пустынным хамсином и повисших на горизонте словно шелковая кисея, медленно гасло, растворяясь в окутывающих пустыню Рамэлле, вечерних сумерках. Однако, в противоположность горам, ночь в пустыне наступает не мгновенно, совпадая с моментом в который последняя полоска солнечного диска скроется за иззубренным гребнем скал, а плавно накрывает остывающие после дневного жара пески сначала легкой кисеей бесплотной тени, которая постепенно меняет свои оттенки, от цвета грязной паутины, до непроглядного покрывала хиджаба. И тогда, каждый провал между песчаными барханами, каждая нора на этой песчаной равнине, казалось впитывает в себя чуть больше тени, нежели вся остальная серая пустошь и этот мрак шевелясь в углублении, словно готовый к сметрельному броску тарантул, готовиться вот вот материализоваться в страшного пустынного дэва.
  Танцовщица Авишаг, извиваясь всем телом и издавая горлом какие то странные и совсем немелодичные звуки, танцевала на песке, вблизи разверстого прямо у нее под ногами бездонного провала, и наблюдавший за ее странным танцем царевич Навуходоносор, даже несколько раз порывался бросившись вперед, подхватить ее в тот момент, когда узкие стопы босых ног девушки, опасно нависали над краем непроглядной бездны. Однако, всякий раз, старший кавас Юзуф бесцеремонно подхватывал его под локоть и оттаскивал назад, опасаясь что благородный порыв юноши нарушит, а то и вовсе прервет мистический экстаз Авишаг, связывающий сейчас душу девушки с незримыми демонами нижнего мира.
  В какой то момент, танцовщица Авишаг одним неуловимым движением скинула с себя все свои одежды и словно подкошенная рухнула на песок, подле самого провала, принявшись биться в конвульсиях, которые очень быстро перешли в ритмичные стоны, сопровождавшиеся сладострастными содроганиями обнаженного тела девушки. Дыхание Авишаг становилось все чаще и чаще и в такт ему быстрее задвигались ее широко раздвинутые бедра, выбрасывая кверху ее трепещущее от сладострастия лоно, так словно бы оно в этот момент принимало в себя упругий мужской фалос. А с губ танцовщицы Авишаг, стали то и дело срываться протяжные стоны, которые свидетельствовали о том, что девушка подходит к порогу наивысшего плотского блаженства, и длинные пальцы бывшей танцовщицы неистово терзали еще не остывший песок так, словно бы под ними был мягкий шелк смятой в порыве страсти, постели.
  Снова попытавшегося было шагнуть к ней царевича Навуходоносора, опять грубо перехватил старший кавас Юзуф, и оттащив его от бьющейся в экстазе Авишаг назад, горячо зашептал ему в ухо:
  - Назад, благородный эффенди! Не смей сейчас подходить к ней близко, ибо в этот момент душа нашей Авишаг низринулась в самую бездну нижнего мира и общается там с демонами, котрые необыкновенно охочи до плотских забав. Но, если в этот момент потревожить их, нарушив это призрачное соитие, то жажда плотских утех у них может мгновенно смениться жаждой человеческой крови, и тогда нам всем здесь не поздоровиться, ибо от демонов, свитых из сгустков подземного огня, нам в пустыне не укрыться!
  В этот момент, танцовщица Авишаг издав свой последний протяжный и наполненный страстью и одновременно невообразимой мукой вопль, внезапно открыла глаза и тогда под этим страшным взглядом ее помутневших белков, с закатившимися под лоб зрачкам, уже без всяких уговоров отпрянули разом все пятеро мужчин. А девушка, поведя вокруг себя невидящим взглядом, уставилась куда то в пустое пространство между Вавилонским принцем и его телохранителем Гильменахом, на всякий случай, обнажившего свой тяжелый и изогнутый меч - хипеш. Несколько мгновений, впавшая в мистический транс танцовщица Авишаг, пронзала взглядом своих пустых и помутненных глаз пустоту, а затем, вдруг совершенно отчетливо произнесла каким то чужим, надтреснутым и старческим голосом:
  -Кудурру! Где ты, драгоценный сын мой, я чувствую твое приближение, но не вижу тебя, отзовись и поведай мне о своих печалях!
  И царевич Навуходоносор, вздрогнув от неожиданности, равно как и от узнавания своего детского прозвища, произнесенного таким знакомым материнским голосом, непроизвольно сделал шаг навстречу распростертой на песке Авишаг.
  - Я здесь, мама, я совсем рядом с тобой и из последних сил спешу к тебе, но проклятый ассириец Ашшаред, идущий за мною по пятам, может сделать нашу встречу в этом мире невозможной. Поэтому, прошу тебя, мама - помоги мне, пока еще не поздно!
  ***
  Ассирийский царевич Ашшаред, сложенным вчетверо ременным курбашем, принялся изо всех сил нахлестывать по тощему, поджарому крупу своего одногорбого бегового дромедара, и тот, храпя от ярости и возмущения, все же еще больше наддал в своем и без того широком и стремительном беге.С этого стремительного бега по раскаленным барханам Синайской пустыни полусотни одногорбых верблюдов, дико храпящих и злобно плюющихся на хлещущих их сложенными впополам, а то и вчетверо ременными бичами всадников, для воинского отряда возглавляемого старшим сыном Ассирийского Владыки Тиглатпаласара - царевича Ашшареда, начался четвертый день погони за крохотным караваном Вавилонского принца Навуходоносора.
  При этом, каждый из отборных ассирийских воинов "царского отряда", уже без всяких понужаний со стороны своего господина - царевича Ашшареда, выжимал из своего бегового одногорбого дромедара, купленного у пустынных кочевников - амазигов, за полсотни золотых талантов каждый, а заодно и из самого себя последние силы, поскольку всеми фибрами своей измученной зноем и безводьем души, чувствовал конец этой дикой и изматывающей погони, который возможно настанет для негоуже за следующим песчаным барханом, за которым наконец-то покажется настигнутый ими караван неуловимого Вавилонского принца Навуходоносора.
  В сущности, каждый ассирийский воин из гвардейского "царского отряда" личных телохранителей Ассирийского Владыки Тиглатпаласара, прекрасно понимал, что враг старшего сына их господина - уже давно обречен, и шансов на спасения в этой дикой пустыне у него нет совсем, поскольку до столицы Сабейского царства - Марибы, где царевич Навуходоносор мог бы найти для себя убежище и защиту, оставалось еще целых два полноценных дневных перехода по безводной пустыне, в то время как костер ночной стоянки его каравана еще дымился не до конца прогоревшими углями. Это означало то, что ассирийцы настигнут караван Вавилонского принца уже сегодня, буквально с часа на час, и от этого, каждый из них, стремясь отличиться перед своим молодым господином Ашшаредом и заслужить похвалу Владыки Тиглатпаласара, теперь изо всех сил нахлестывал своего хрипящего и плюющегося от негодования верблюда, пристально вглядываясь в пышащую зноем песчаную равнину.
  При этом, спины ассирийских всадников нещадно пеклоуже довольно высоко взошедшее над гороизонтом солнце, однако никто из воинов и уж тем более их юный господин и повелитель - младший сын Ассирийского Владыки Тиглатпаласара - царевич Ашшаред, не замечал этого, всецело сосредоточившись на извивающейся полоске свежих следов на песке, которые с самого утра неожиданно изменив направление с южного на западное, теперь снова уводили их к побережью Чёрмного Моря. Подушки седел под всеми всадниками, неприятно взмокли от пота, а бурые и огрубевшие от пустынного ветра хамсина щеки ассирийцев, теперь еще резче и злее царапал мелкий и колючий песок, разносимый ветром на многие парасанги вокруг. Иногда, вместе с порывами раскаленного хамсина прилетал с запада и легкий морской бриз, оставаясь у них на губах едва уловимым налетом соли с запахом моря, который смешиваясь с терпким запахом верблюжьего пота, еще резче колол ноздри всадникам из ассирийской "царской сотни".
  В какой то неуловимый момент, далеко на горизонте в том его месте, где сливалась воедино неровная полоска желтых песчаных барханов, с опирающимся на них лазурным куполом неба, выделились и стали стремительно расти в размерах несколько едва заметных черных точек. А спустя четверть часа, уже любому воину из отряда царевича Ашшареда, даже невооруженным глазом стало видно, что эти точки есть ни что иное, как пытающиеся уйти от погони всадники, иникому из них в этот момент не нужно было быть провидцем и мудрецом для того, чтобы догадаться, что там впереди, всего лишь в каких-то десяти жалких стадиях от них, в отчаянной попытке спастись от неумолимой погони, безжалостно нахлестывает курбашами своих верблюдов, Вавилонский царевич Навуходоносор, со своими спутниками.
  Дико оскалившийся и подвывающий от возбуждения своей близившейся к развязке погони, ассирийский царевич Ашшаред, вел свою полусотню всадников, выгнутой к востоку широкой дугой, походящей с высоты птичьего полета на узкий хорошо отбитый и отточенный серп, которым он отрезал для своего врага путь на юг - к спасительной Марибе, и до которой ему оставалось еще как минимум около десяти парасангов пути. В какой то момент, ассирийский отряд поровнялся с караваном Вавилонского царевича Навуходоносора и теперь ассирийский царевич Ашшаред, кося в его сторону хищным взглядом, все время видел, как короткая цепочка всадников, верхом на своих загнанных дикой скачкой по пустыне одногорбых дромедарах, то скрывается, то вновь появляется из за гребней песчаных барханов.
  И вдруг там, вдали, от этой короткой цепочки бегущих друг за другом верблюдов, отделился и круто свернув на восток, стал стремительно сближаться с ассирийским отрядом одинокий всадник.Это могло означать только одно - отчаявшийся спастись от ассирийской погони, Вавилонский царевич Навуходоносор, решил сойтись в смертельном поединке со своим врагом - царевичем Ашшаредом, обменяв свою собственную жизнь на жизни своих спутников, которых после его гибели никто уже не должен был трогать по свято чтимым законам воинской чести.
  Разумеется, что Ассирийский царевич Ашшаред, вовсе не обязан был принимать этого брошенного ему его врагом вызова на смертельный поединок, поскольку участь Вавилонского царевича Навуходоносора в любом случае уже была предрешена и смерть настойчиво дышала ему в затылок. Однако,настолько дерзкий и смелый вызов, брошенный ему врагом на глазах у его собственных воинов, вынудил Ассирийского царевича действовать иначе и тогда, отделившись от полусотни своих всадников, Ашшаред крупным волчьим скоком вывел своего верблюда, на отдельностоящий, нанесенный пустынными хамсинами песчаный бархан, и обнажив свой длинный и слегка изогнутый меч, стал ждать приближения врага.
  Ассирийский царевич видел, как короткая цепочка верблюдов в нерешительности остановилась под своими всадниками в отдалении, и тут же, повторяя этот маневр противника, позадизастывшего на гребне песчанного бархана царевича Ашшареда, полусотня его ассирийских воинов разом замерла на месте, обратившись своими обветренными и разгоряченными скачкой лицами, в ту сторону, где с минуты на минуту должен был состояться смертельный поединок двух царевичей - ассирийского и вавилонского, завершая тем самым долгую и напряженную эпопею многодневной погони по раскаленным пескам пустыни Рамэлле.
  Меньше одного стадия расстояния отделяло царевича Навуходоносора от своего лютого и заклятого врага Ашшареда, застывшего на гребне бархана с обнаженным мечом в руке и поигрывающего теперь тяжелым боевым клинком с целью подготовить кисть и плечо своей руки, для одного единственного смертельного удара. И тогда царевич Навуходоносор, изо всех сил сдерживая резвый бег своего верблюда, почувствовавшего рядом с собой соперника и врага и оттого сразу ускорившего шаг, вырвал из ножен свой динный изогнутый меч - хипеш, зашептав себе под нос молитву Матери - Богине:
  - О, Всемогущая Богиня - Мать и Прародительница всего сущего на земле - Иштар, молю - не оставь меня в трудный миг милостью своей, и дай одоления над врагом! Тебе вверяю жизнь свою, над честью же моей - никто кроме меня не властен!
  Однако, уже в следующую секунду, сначала на ум, а затем и на язык Вавилонскому принцу, пришли совсем иные слова, никак не вязавшиеся с тем божественным откровением священного поединка, и Навуходоносор произнес кривя губы и с ненавистью глядя на стремительно приближающегося к нему врага:
  - Так значит ты и есть тот самый царевич Ашшаред, за одну из наложниц которого, его отец Тиглатпаласар заплатил такую фантастическую сумму торговцам рабами?! Ну, что же, сейчас я сделаю твоего папашу беднее на целую тысячу золотых талантов!
  В первую же секунду после того, как Навуходоносор осадил прыть своего дромедара, верблюд неожиданно споткнулся под ним, попав ногой в занесенную песком нору варана, давно оставленную своим хозяином. И царевич Навуходоносор, вздрогнув и покачнувшись, немедленно выпрямился на верблюжьем горбу, и побледнев от злости на себя, а еще больше - на неловкое животное под собой, сильно ударил своего верблюда по крупу, голоменью своего меча (плашмя). Ныне, под Вавилонским принцем был вовсе не его добрый, строевой коньпо кличке Махир, к которому Навуходоносор привык настолько, что чувствовал каждое его движение так, словно бы это было движением его собственного тела, а одногорбый дикий верблюд пустыни Рамэлле, кое как прирученный пустынными кочевниками - амазигами, и онвполне естесственно относился к нему с затаенной недоверчивостью.
  Навуходоносор знал, что его дромедар за неделю путешествия по Синайской пустыне,еще не успел привыкнуть к нему настолько, чтобы беспрекословно слушаться его в бою, да и сам Вавилонский царевичпока еще не изучил ни его повадок,ни его характера и теперь очень боялся того, что в самый ответственный момент его сшибки с Ашшаредом, верблюд не в состоянии будет понять его тактического замысла по крохотному движению поводьями так, как обычно понимал его вышколенный множеством битв и походов боевой конь Махир. Кроме того, положение Вавилонского царевича осложнялось еще и тем, что матерчатая подушка с войлочной попоной, заменявшая седло его одногорбому дромедару, по обыкновению пустынных кочевников, была лишена подпруги и стремян, а следовательноцаревич Навуходоносор в бою, лишался такого важнейшего инструмента в управлении животным, как ноги! Впрочем, в таких же условиях находился и его противник - Ассирийский царевич Ашшаред, который восседал точно на таком же беговом пустынном дромедаре, а потому исход скоротечного кавалерийского поединка для обоих царевичей, должно было решить не столько умение управляться со своим верблюдом, сколько искусство владения мечом, и один единственный, правильно и точно нанесенный смертельный удар.
  После того как чувствительный шлепок голоменью кривого меча по крупу верблюда, не остудил, а напротив - до предела взгорячил дромедара и он, уже больше не слушаясь поводьев, захватил своего седока в широкую наметистую рысь, царевич Навуходоносор, внутренне похолодел и даже слегка растерялся.
  "Подведет он меня - вынесет прямо под удар меча Ашшареда!" Полохнулась в его мозгу колючая мысль. Но чем дальше и ровнее стлался над песком в своем размашистом беге его верблюд, чем больше повиновался он едва заметному движению руки своего седока, направлявшей его ровный и размашистый бег, тем увереннее и холоднее становился рассудок царевича Навуходоносора.
  На секунду оторвавшись взглядом от ринувшегося с гиканьем и свистом, ему навстречу противника, Навуходоносорскользнул глазами по шее своего дромедара: небольшие желто - пегие, опушенные мягкой шерстью верблюжьи уши, были сейчас плотно и зло прижаты к голове, а его длинная шея, вытянутая, словнобы на плаху - под взмах топора, ритмично вздрагивала от каждого удара широкой кожистой стопы о горячий песок. И царевич Навуходоносор, выпрямившись в своем непривычно - мягком войлочном седле, жадно набрал в легкие раскаленного пустынного воздуха, пышущего от разогретых на солнце барханов и изо всех сил сжав высоко поднятыми коленями широкие и крутые верблюжьи бока, оглянулся.
  Сколько раз доводилось Вавилонскому царевичу видеть позади себя грохочущую, слитую воедино из всадников и лошадей лавину вавилонских байрумов, ведомых им в бой, и каждый раз в эти мгновения, его сердце сжималось леденящим душу страхом, перед надвигающимся на него каким-то необъяснимым чувством дикого, почти животного возбуждения. И от момента, когда он срывал своего коня в наметистый галоп, и до того момента, как дорывался он до своего противника, яростно врубаясь в его конный строй и принимаясь неистово крушить все вокруг себя тяжелым отточенным мечом, был для царевича Навуходоносора неуловимым мигомего внутреннего преображения.
  Разум, хладнокровие и расчетливость - все покидало Навуходоносора в этот страшный и одновременно возбуждающе - прекрасный миг, и один лишь звериный инстинкт властно и неодолимо вступал в управление всей его волей и напряженным до предела могучим телом. Если бы кто мог взглянуть на царевича Навуходоносора со стороны, в час его лихой кавалерийской атаки, то тот, наверно, подумал бы, что движениями Вавилонского принца управляет холодный, и никогда ни перед чем не теряющийся ум, так были с виду уверенны, выверенны и расчетливы все его движения!
  Однако, сейчас, в первый и скорее всего - уже в последний раз в его короткой молодой жизни, позади него не скакали с грохотом и лязгом, слитые единым бешенным порывом и брошенные в атаку его непреклонной волей, вавилонские байрумы. И Вавилонский принц - этот избалованный любимец богов и неизменный победитель всех своих многочисленных битв, ныне оказавшийся за тридевять земель от поймы родного и Священного Нила, шел на верную смерть вовсе не под свист и гиканье тысяч своих верных воинов, а под унылый вой пустынного ветра в ушах, совершенно один, прекрасно осознавая при этом то, что даже если ему и суждено выйти невредимым из схватки с Ашшаредом, то ринувшаяся на него следом за своим убитым царевичем полусотня разъяренных ассирийцев, мгновенно изрубит его на куски!
  Короткий кусок ровной, словно обеденный стол Синайской пустыни, будто специально созданной богами для этого кровавого пиршества, и лишенной ими даже малейшего намека на холмы и барханы, поглощался теперь широкими кожистыми подошвами обоих стремительно несущихся друг на друга одногорбых дромедаров, и расстояние между обоими царственными поединщиками сокращалось с поражающейвзгляд быстротой, при этом прямо на глазах у Навуходоносора крупнела фигура его врага - Ашшареда, ловко и как будто влито сидевшего на горбатой спине своего дромедара.И царевич Навуходоносор, уже даже не напрягая зрения видел сейчас хищный блеск в глазах своего врага, который избоченясь и слегка свесившись на правый бок верблюда вместе с войлочным седлом, бешенно вращал кистью полыхающий на солнце яркими бликами клинок, стремясь замаскировать от него свой взмах,предназначенный для единственного смертельного удара. И тогда, оскалив плотно стиснутые зубы, царевич Навуходоносор приподнял поводья, и его дромедар послушно наддал ходу, весь вытянувшись над песком в одном стремительном порыве, словно спущенная с тетивы стрела.
  Был у Вавилонского принца некий, ему лишь одному свойственный маневр, которому обучил когда-то Навуходоносора его царственный приемный отец Вавилонский Владыка Набопаласар, и который он с огромным успехом применял обычно в конной атаке. Он прибегал к нему в тот момент, когда своим чутьем и наметанным взглядом опытного рубаки, распознавал перед собой во вражеском конном строе, сильного и грозного противника, или же тогда, когда хотел сразить своего врага наверняка, насмерть, сразить одним единственным ударом меча, во что бы то ни стало. Все дело было в том, что с детства царевич Навуходоносор был левшой. Он и ложку брал левой рукой и ею же забавлялся с подаренными ему его царственным дядей игрушками, а позже свое первое детское копьецо и легкий нарядный кинжал Навуходоносор тоже взял - в левую руку. За это все его названные братья - родные сыновья Вавилонского Владыки Набопаласара, звали царевича Навуходоносора - Кудурру, что на аккадском означало - криворукий.
  С разрешения его приемного отца, мальчишку жестоко трепал за это и даже случалось - порол ременным курбашем, его верный наставник - Мабрук. Порка и ругань наставника, надо думать, возымели действие на малолетнего царевича, поскольку с десяти лет вместе с кличкой "криворукий" отпала у него и привычка заменять свою правую руку левой. Однако, до самого последнего времени Навуходоносор мог с успехом делать своей левой рукой все то, что он делал и правой, при этом левая рука была у него, пожалуй - даже сильнее!Много позже, когда царевич Навуходоносор возмужав, стал участвовать вместе с царем Набопаласаром в военных походах вавилонян против Египетского фараона и эдомитян, его наставник и одновременно с этим - телохранитель Мабрук, разглядев в юноше эту необычную способность одинаково владеть обеими руками, указал ему на это преимущество и научил пользоваться им в бою.
  С тех пор, в любой конной атаке, ведя в бой своих верных байрумов, Вавилонский царевич пользовался всегда и с неизменным успехом этим преимуществом, сражая насмерть любого - даже самого опытного и сильного врага!Секрет же его боевых побед заключался в том, что Навуходоносорв начале боя, еще задолго до сшибки, вел своего коня на выбранного им заранее противника, так же, как это обычно делали все вавилонские байрумы, или египетские спахи - то есть заходя слеваот него для того, чтобы правой рукой обрушить на голову своего врага страшный и с потягом удар клинка, точно так же, как норовил это сделать и выбранный им враг, который должен был сшибиться с Навуходоносором.
  И вот, когда до его противника оставался всего лишь какойнибудь жалкий десяток оргий (один египетский оргий равнялся 1/3 ксилона, что составляло 2, 094 метра - здесь и далее примечания автора) и тот уже готовясь нанести ему свой смертельный удар, заметно свешивался с седла набок, занося над головой свой меч, царевич Навуходоносор крутым, но практически неуловимым для глаза врага поворотом, заходил справа от коня своего противника, мгновенно перебрасывая клинок в свою левую руку. И в тот момент, когда его обескураженный врагпытался поменять свое неудобное положение, для того чтобы избежать неудобства рубить справа налево, через голову своей лошади, и вместе с потерянным удобством своего положения, мгновенно терял и всякое присутствие духа, уже чувствуя ледяное дыхание смерти прямо в лицо, царевич Навуходоносор внезапно обрушивал ему на голову, или плечо,стремительный и страшный по своей силе, режущий удар с потягом, который разваливал его противника пополам, зачастую - аж до самого седла!
  Со времени, когда его наставник и телохранитель вавилонец Мабрук, учил юного царевичаприемам кавалерийской рубки, утекло много воды, и за множество совершенных им военных походов и выигранных сражений, Навуходоносор до совершенства отточил жестокое и кровавое воинское искусство, и многое уже самостоятельно, без помощи своего наставника, а одним лишь личным опытом, постигнув в технике кавалерийской рубки, которая сильно отличалась от приемов владения коротким пехотным мечом - акинаком, в пешем строю фаланги.
  Так, к примеру, обнажив перед боем свой меч, Навуходоносор никогда уже не продевал как прежде кисти своей правой руки в темляк - узкую ременную петлю, прикрепленную кяблоку верхней гарды рукояти, для того, чтобы легче было перекинуть на скаку рукоять клинка из руки в руку, в тот короткий и неуловимый миг, который обычно и даровал ему победу над врагом в бою. Знал Вавилонский принц и то, что если при сильном режущем ударе с потягом, неправильным будет угол наклона клинка к цели, то его может запросто выбить из руки, с риском вывихнуть при этом из сустава кисть. Знал и владел Навуходоносор и приемом, дающимся очень и очень немногим,даже из самых опытных и бывалых рубак: как едва заметным,круговым движением кисти, выбить у своего врага оружие прямо на скаку, или же коротким, несильным прикосновениемконцом лезвия к плечу - парализовать ему всю руку, заставив ее повиснуть беспомощной плетью и выронить наземь свой клинок.
  Очень многое знал царевич Навуходоносор из той науки, что учит мгновенно умерщвлять своего врага мечом в бою, и когда на пиру у своего отца - царя Соломона в Иерусалиме, он заявлял о том, что в совершенстве владеет искусством безболезненного отделения головы от тела с одного быстрого удара меча, он нисколько не преувеличивал, поскольку действительно уже не раз и не два проделывал подобное в бою со своими врагами, правда, без приживления отсеченных голов на место и их последующего воскрешения!
  Вот и на этот раз, все произошло ровно так, как и задумывал Навуходоносор: вопреки опасениям Вавилонского принца, его дромедар прекрасно понял своего хозяина с одного, едва уловимого движения поводьев, и изменил направление своего бега, когда это и следовало сделать, то есть - практически перед самой мордой верблюда Ассирийского царевича Ашшареда, отчего обескураженный подобным приемом Ассирийский царевич, мгновенно потеряв из видимости своего врага, которого он уже готовился срубить мечом с войлочного седла, сам в то же самое мгновение получил страшный режущий удар вражеского меча, обрушившийся ему на ничем не прикрытое левое плечо и наискось, через всю грудь, разваливший его молодое тело, до самой матерчатой подушки седла.
  И как при рубке пучка тростниковых стеблей, на состязаниях, устраиваемых в честь дня урожая Вавилонским Владыкой Набопаласаром, от лихого удара Навуходоносора обыкновенно падал косо срезанный отточенным лезвием его хипеша,связанный воедино пучок тростникового хвороста, не дрогнув, и даже не покачнувсвоей плоской подставки, а только простояв секунду, после того, как мимо него пронесся стремительный всадник, мягко втыкалсясвоим острымобрубленным концом в песок рядом с основанием пучка, от которого молниеносно отделило ее отточенное лезвие кривого меча.
  Вот так теперь и юный Ассирийский царевич Ашшаред,внезапно опустившись на залитую собственной кровью матерчатую подушку, покрытую войлочной попоной, тихо сполз с седласвоего замедлевшего бег дромедара, будучи еще жив и изо всех сил пытаясь зажать ладонями свою наискось разрубленную грудь, из которой словно пух из порванной перины, лезли наружу сизые и пульсирующие внутренности. Но, уже в следующий миг леденящим смертным холодом оделось все его молодое тело, и молодой царевич Ашшаред, старший сын Ассирийского Владыки Тиглатпаласара и обладатель самой дорогой наложницы на всем Ближнем Востоке, вялым окровавленным мешком, рухнул на раскаленный песок пустыни Рамэлле...
  Царевич Навуходоносор, в ту же секунду выпрямился в седле и умерив стремительный широкий бег своего дромедара, направил его дальше по инерции, заставив выскочить и замереть на гребне того - самого бархана, с которого только что бросился на него его враг - Ассирийский царевич Ашшаред. Только теперь, когда стремительный их поединок с царевичем Ашшаредом закончился, Навуходоносорснова мог видеть и ощущать все, что творилось вокруг него: и сбившихся в жалкую и беспомощную кучку своих спутников, покорно ожидающих своей участи, в трех стадиях позади него, и устремившуюся на него самого с диким гиканьем и свистом полусотню ассирийцев, взбешенных победой Навуходоносора, и смертью своего царевича от его меча, прямо у них на глазах.И с подступающей к горлу смертной тоской, Вавилонский принц ощущал, как горячий хамсин в последний раз царапал его разгоряченное боем лицо, своими колючими песчинками, и как по темным долам кривого меча, замершего в его поднятой в победном жесте руки,скатываются на гарду, а с нее - ему прямо на пальцы, скупые капли густеющей и еще теплой крови его врага, тягуче срываясь с них вниз, прямо на раскаленный песок под ногами у его застывшего на бархане дромедара.
  Не в силах уже что либо сделать для своего спасения, царевич Навуходоносор просто стоял на гребне бархана и следил за тем, как полусотня ассирийцев, стремительно приближаясь к нему, вытягивалась в одну длинную линию, словно стрела, спущенная с тетивыдальнобойного лука. Расстояние, которое отделяло его от переднего из всадников, бывших очевидно командиром у этого ассирийского отряда, равнялось приблизительно одному стадию, и Вавилонскому принцу уже было слышно, как он на скаку перебрасывается с товарищами следующими сразу за ним, короткими отрывистыми фразами, из которых выходило, что ассирийцы хотят взять его живьем, для того чтобы после пленения, предать Навуходоносора жестокой казни за своего убитого царевича.
  - Ну, уж нет - живым вы меня не возьмете, клянусь всемогущим Ашшуром!
  Прошептал себе под нос царевич Навуходоносор, снова вздымая в руке свой испачканный в крови Ашшареда меч, и готовясь срубить им первого из ассирийцев,рискнувшего подняться к нему на гребень пустынного бархана.
  Однако, когда до ближайшего к нему ассирийского всадника, оставалось каких нибудь жалких тридцать - сорок оргий, и царевич Навуходоносор уже совершенно отчетливо различал черты его перекошенного от ярости лица, весь ассирийский отряд, внезапно изменил направлениеи описывая широкую дугу, огибавшую бархан, на котром застыл на своем верблюде Вавилонский принц, с тем же самым диким гиканьем и свистом устремился на север в самое сердце пышущей зноем пустыни Рамэлле, откуда он и появился, преследуя маленький караван Навуходоносора.
  Обомлевший царевич Навуходоносор, уже успевший мысленно распрощаться с жизнью, и готовившийся достойно принять свою смерть под кривыми клинками ассирийцев, так как это и подобает Вавилонскому царевичу, теперь с удивлением смотрел на длинный шлейфгустой пыли, поднятый сабейской конницей, стремительно шедшей к нему на выручку с юга. А в том, что летящие на рослых тонконогих жеребцах и потрясающие в воздухе длинными копьями и кривыми мечами всадники, были именно из Сабы, убеждало Навуходоносора то обстоятельство, что на трепещущем в руках у одного из передовых воинов знамени, был изображен священный символ Богини - Матери Иштар - вписанный в треугольник, и разделенный пополам вертикальной чертой круг, который он привык видеть с детства на ритуальных одеждах своей матери - царицы Савской...
  ***
  -Прости меня, моя дорогая Авишаг за то, что позволил себе усомниться в твоих способностях взывать к демонам нижнего мира, и оскорбить тебя этим недоверием! Ты, вот уже в который раз, спасаешь мне жизнь в этой пустыне и заставляешь меня чувствовать себя твоим вечным должником.
  Начал свою возвышенную и выспреннюю речь царевич Навуходоносор, сидя у жарко пылающего костра с большим кубком из бараньего рога, наполненным прекрасным рецинскимвином, привезенным с собой сабейскими воинами, высланными царицей Савской на помощь своему сыну.
  - А разве это не есть обязанность любой рабыни по отношению к своему доброму господину?!
  Блаженно улыбнулась в ответ царевичу Навуходоносору девушка, которая избежав смертельной опасности, теперь откровенно наслаждалась покоем этой дивной ночи, раскинувшей у нее над головой свое звездное покрывало, и той мягкой дремотной истомой, которую разлило по ее усталому телу, терпкая и тягучая рецина, полученная совместным сбраживанием меда с виноградным соком.
  - Разве ты забыла о том, что являешься свободной еще с той самой, памятной ночи, проведенной нами в гостях у племени амазигов, в Вади Цугеррах?!
  Немедленно возразил ей царевич Навуходоносор, тут же сбиваясь с темы выражения своей искренней благодарности, смешанной с изумлением столь явно проявленному девушкой дару, проникать своим сознанием в нижние миры, населенные демонами, которое, несмотря на множественные заверения льстивых "очевидцев", так никогда и не дался самому Вавилонскому принцу.
  - Но, согласно закону Израильского царства, свобода, дарованная рабу его хозяином, должна кроме него самого подтверждаться еще как минимум одним свидетелем из высокородных и свободных людей. А единственный свидетельтвоего твоего благородного поступка - шейх пустынных амазигов Сулеймание, погиб как раз в той самой Вади Цугеррах, от рук ассирийских воиновцаревича Ашшареда. Поэтому, ты уж не взыщи на мою дерзость, благородный царевич Навуходоносор, но мне придеться еще какое-то время побыть твоей рабыней до тех самых пор, пока не сыщется новый свидетель моего освобождения из рабства!
  На этот раз с лукавой улыбкой ответила ему бывшая танцовщица Авишаг, продолжая, жмурясь от наслаждения, словно разомлевшая от сытости кошка, медленными глотками потягивать из поданного ей походного рога, тягучее и темное, как земляное масло, рецинское вино.
  - У меня все никак не было времени спросить - как тебе удалось тогда сбежать от ассирийцев царевича Ашшареда из Вади Цугеррах, да еще и нагнать мой караван на берегу Идумейского Залива?
  Спросил у девушки царевич Навуходоносор, окончательно сменивший чрезвычайно неудобную для него тему выражения благодарности, так несвойственную обычно царственным особам, привыкшим к безвозмездному подчинению и самопожертвованию своих подданных.
  - Своему спасению из ассирийского плена, я обязана тому самому дару, который невольно открыл во мне ассирийский владыка Тиглатпаласар, десять лет тому назад у меня на глазах убивший моих отца и мать в пустыне Рамэлле, у подножья горы Фурейа, где кочевало наше маленькое племя троглодитов.
  Мгновенно согнав со своего побледневшего, но все же оставшегося очень красивым лица блаженную улыбку, неистово сверкнула глазами бывшая танцовщица Авишаг, и даже видавший виды Вавилонский царевич, содрогнулся от той страшной и таинственной бездны, всколыхнувшейся сейчас в огненном взгляде ее черных и сделавшихся вдруг невероятно огромными, глаз.
  - Как ты уже верно слышал от наших достойных кавасов, царевич Навуходоносор, мой отец был великим фукаром (жрецом, или шаманом) пустынного кочевого племени троглодитов, что бороздило пустыню Рамэлле, к восходу солнца от Эдома, по ту сторону хребта Эт-Тиха.
  Немного успокоившись после мгновенной вспышки неистового гнева и тяжело вздохнув, начала свой печальный рассказ Авишаг, а заинтригованный до крайности Навуходоносор при этом, весь обратился в слух.
  -Мой отец, еще с раннего моего детства разглядев во мне этот дар, всячески пытался развить его, приобщая меня к таинственной науке сношения с демонами нижних миров. Однако, по настоящему мне удалось постичь это искусство только в тот миг, когда Ассирийский Владыка Тиглатпаласар, лично у меня на глазах зарубил моих отца и мать, и в этот миг, в первый раз в моей жизни, мне удалось низринуться своим сознанием в нижние миры и покинув духом свое тело, вселиться в то тело, которое пожелало впустить мой дух в себя, оставив при этом свое собственное тело лежать без всяких признаков жизни на земле, залитой кровью моих родителей. Именно этот трюк я и проделала в этот раз в Вади Цугеррах, и Ассирийский царевич Ашшаред, посчитав меня мертвой - не тронул меня, оставив лежать мое бездыханное тело в камнях. После этого, дождаться когда его воины уснули и, отвязав коня, отправиться по следам твоего каравана - было не так и сложно!
  Закончила свой краткий но насыщенный невероятными эмоциями рассказ,бывшая танцовщица Авишаг, устремив свой задумчивый взгляд на пляшущие у ее вытянутых ног, языки пламени маленького костра. А потрясенный ее коротким, но выразительным рассказом царевич Навуходоносор, надолго замолчал, поновому бросая взгляд на все события, произошедшие с ним за эти полгода, со дня выхода его посольского каравана из Вавилона и вплоть до сегодняшней ночи. И все те чувства к прекрасной Суламифи, которые снедали и переворачивали его чувствительную душу в Иерусалиме, и в конечном счете, заставили отправиться в этот полный опасностей поход через пустыню Рамэлле, а также и все то, что казалось ему таким высоким и незыблемым там, во дворце царя Соломона - тот акт самопожертвования, который готова была совершить ради него Суламифь, казался теперь царевичу Навуходоносору совершенно ничтожным, по сравнению с тем, что уже сделала на пути сюда вот эта девушка, сидевшая сейчас у его ног и задумчиво глядящая на огонь.
  "Неужели моя любовь к прекрасной Суламифи, достойна того, чтобы приносить ради нее в жертву эту благородную и глубоко трагичную натуру, которая самой своей жизнью доказала право быть любимой мною?! Так может быть мне не стоит противиться своей судьбе, которая сама дается мне в руки и уговорить свою царственную мать сочетать нас с Авишаг таинственными узами брака той властью, которая была дарованна ей самой Богиней - Матерью Иштар? Что если моя судьба, начертанная на небесах таинственными росчерками далекихзвезд, навеки связана именно с Авишаг, а вовсе не с Суламифью?!"
  Про себя, мучительно размышлял Вавилонский царевич, искоса поглядывая на задумчивое лицо бывшей танцовщицы и своей новой рабыни Авишаг, в черных глазах которой, сейчас плясали багровые отблески пылающего у ее ног костра.И именно с этими, так мучившими его по дороге мыслями, царевич Навуходоносор спустя два дня въехал в ворота города Марибы - столицы Сабейского царства его матери царицы Савской Балкинды...
  ***
  Вавилонскому царевичу Навуходоносору, как впрочем и любому из воинов его победоносной армии, проводившему свою жизнь в походах и битвах, множество раз за его недолгую молодую жизнь, доводилось встречать рассветы и над морем, и над песчаной равниной, и над островерхими пиками гор, и тем не менее, в отличии от грубых и непритязательных натур своих верных байрумов, Вавилонский царевич, каждый встреченный им восход, с затаенным в душе волнением воспринимал не иначе, как рождение новой жизни, точнее нового крохотного отрезка своей жизни, называемого новым днем.
  Вот и сейчас, круто осадив своего коня и бросив поводья, предоставляя тем самым ему полную свободу, Вавилонский принц с восторгом замер, следя за тем, как солнце медленно поднимается над темной каменной громадой пятиглавой горы, бывшей конечной целью их долгого многомесячного путешествия на восток, отчетливо вырисовывающейся теперь на просветленном утренней зарею горизонте.Его слепящий диск, вначале узкой огненной нитью, все более и болеепревращающейся в правильную окружность, появлялся на горизонте, пока совсем не оторвался от темной, зубчатой линии гор и не повис на обагренном его светом, небосклоне. Но, даже и после своего триумфального восхода, солнце было еще очень сонным и вялым, а его лучи не приобрели пока своей положенной силы, способной превратить непроглядный мрак ночи в яркий и насыщенный красками день.
  При этом, сам солнечный диск был уже полностью виден, но вот силы света в нем все ещё не было и царевичу Навуходоносору сейчас очень интересно было наблюдать за непостижимым таинством его движения по небу, совершенно не щурясь и не прикрывая глаза ладонью от его слепящего света.И Вавилонский принц, завороженно отмечал про себя все вехи зарождения нового дня, хорошо ему знакомые с самого детства: вот - встаёт над дальними горами солнце, точнее, егосамого пока ещё не видно, а в начале появляются только лишь его предвестники - сиреневые лучи на фоне серого неба. Ещё звёзды с месяцемполноправно висят на бледно - сером и будто изможденном тяжелой болезнью утреннем небе, да и само это небо ещё по ночному тёмное и лишь слегка подкрашенное багрянцем восходящего из-за горизонта светила.
  И вот, наконец, из-за зубчатого гребня гор, появляется маленький и тонкий язычок солнечного диска, и небо тут же начинает стремительно меняться, так словно бы в жилы умирающего, вливают свежую кровь и его бледно - серые щеки мгновенно расцветают живым и здоровым румянцем. Всё больше и больше восстает над земной твердью огненное светило, и его лучи, словно щупальцами трогают края еще холодных, остывших за ночь, облаков. Ещё минута и эти лучи начнут играть в облаках, но не на всех, а только лишь на самых краешках этих облаков, и свет от озаренного солнцем края облака,начнет рассеивать эти лучиотвесно вниз, прямо на сонную и остывшую за ночь землю, и тогда по детски восхищенному царевичу Навуходоносору покажется, что это вовсе не облака, а распахнувшиеся ресницы огненного солнечного ока!
  -Ещё всего лишь одна минута...
  Словно молитву шепчет он, вцепившись в выгнутую луку своего седла и зачарованно глядя на восток.
  Вот, солнце появилось из-за горизонта уже наполовину и хотя его прекрасно видно, но сила его света ещё очень слаба, так как солнечные лучи пока еще бьют по касательной к краю горизонта, и можно запросто смотреть на его пылающий огонь, совсем не прикрывая глаз ладонью. Однако, чем выше подымается огненное светило, тем больше его лучей попадают на облака и тем интересней меняется картина света на них.
  А что же в этот момент происходит с небом? Оно, из бархатно - черного, окрашивается сначала в темно - синий, затем в бледно - сиреневый и наконец, в нежно голубой цвет и звёзды постепенно гаснут, исчезая со стремительно светлеющего небосклона, пока в конце - концов на нем стирается след даже самых ярких из них. А вот месяц уходит с небесной сцены самым последним, словно бы провожая все звёзды и когда, он удостовериться, что они все ушли, то только тогда побледневший но все еще хорошо видимый месяц, медленно и величественно покидает небо, которое вместо него занимает полностью взошедшее солнце!
  И вот, по мере того, какдневное светилоподнимается все выше и выше, и все дальше и дальше разбрасывая по лазурному небосклону огненные стрелы своих горячих лучей, тем стремительнее оно набирает свою полную силу. А те солнечные лучи, которые упали на редкие кучевые облака, видятсятеперь поразномуи там, где облачная толща накопила в себе больше тяжелой дождевой влаги, то там лучи, пронзающие ее,выглядят, словно обожженные на костре толстые древки копий, косо воткнутые в землю, а там где меньше влаги в облаках, там эти лучи светлеют, походя на узкие и прямые клинки боевых кинжалов. К тому же, чем тоньше облачная прослойка, тем легче клинки солнечных лучей пронизывают эти щиты, сплетенные из облаков и проходя сквозь них, рассеиваются по небу, словно разбившаяся о скалы волна морского прибоя.
  А что же в этот драмматичный момент борьбы ночи и дня, происходит на земле? А на земле, прохладный ночной воздух свернувшись тугими клубками, все еще дремлет в траве и в трещинах скал, и в тот момент, когда солнце начинает прощупывать клинками своих лучей остывшую за ночь землю, эти клубки слежавшегося в низкой траве и под камнями, остывшего воздуха, словно перепуганные змеи, начинают с шипением расползаться от них в разные стороны, выбрасывая над собой клочья своей слезшей от солнечного тепла шкуры, мгновенно превратившейся в седые лохмотья тумана. А косые клинки солнечных лучей, разогнав по сторонам всех этих холодных воздушных змеев и обратив их всех в капли прозрачнойутренней росы, теперь принимаются искритьсяи играть в этих кристальных каплях, празднуя свою заслуженную победу. И от этой игры солнечных лучей, капли росы начинают переливаться в траве, словно алмазы, загадочно мерцая всем спектром солнечного света, который все это время, казалось дремал внутри них.
  В эти неповторимые мгновения зарождения нового дня, царевич Навуходоносор обычно переставал ощущать себя не только принцем и особой монаршей крови, но даже и человеком, как таковым, полностью сливаясь с природой и растворяясь в её волшебной красоте и неповторимости. Почему неповторимости? Да потому, что каждый новый рассвет для него не был похожим на предыдущий, ведь это были воистину - шедевральные картины природы в их единственном экземпляре, те самые короткие и яркие отрезки его жизни, в которые он рождался вместе с утреней зарей и умирал вместе с догорающим вечерним закатом. И Вавилонскому царевичу искренне казалось, что если он не встретил вчерашнего рассвета, то один из ярких и неповторимых кусочков бесследно и безвозвратно выпал из той мозаики, которая зовется его жизнью!
  И вот, наконец, наступило начало новой маленькой и счастливой жизни, которая обещала царевичу Навуходоносору, положить собой зарождение целой череды подобных маленьких жизней, состоящей из многих тысяч рассветов, проведенных в блеске царственной славы Иудейского Владыки, наслаждаясь любовью женщины, ближе и дороже которой для Вавилонского царевича отныне не было во всем свете! И если бы только Навуходоносор мог знать - каким черным станет для него этот день, и в какое беспросветное горе погрузит он его душу в тот час, когда солнце начнет клониться к горизонту в своем западном пределе, то он бы немедля развернул своего коня прочь от этого восставшего над горными пиками дневного светила и устремился бы назад в Сабу...
  ***
  Маленький конный отряд, состоящий из десятка вооруженных мужчин и двух закутанных в тончайшие шелковые покрывала женщин, приблизился к подножью пятиглавой горы, вокруг которой, извиваясь словно змея, шумела в проточенной ейкаменистом русле бурная и холодная горная река Яксарт. И тогда каждый из всадников, глядящий сейчас на взметнувшиеся к небу скалистые пики, почувствовал в своей душе небывалай подъем, поскольку эта гора, именовавшаяся на языке согдов Барра - Кух (Барра - Кух древнее название Сулейман - Горы, дословно переводившееся с языка согдов как Красивая Гора), в каменном сердце которой таилось святилище Богини - Матери Иштар, и была конечной целью их долгого и трудного пути, ради которой каждый из них вынес и нестерпимый зной пустыни Рамэлле, и смертельный страх идущей за ними по пятам ассирийской погони, и подкатывающую к горлу тошноту на шаткой, уходящей во время бури из под ног, палубе утлого и ненадежного суденышка, бороздившего пенистые волны Нижнего Моря (так во времена Ветхого Завета израильтяне называли Персидский Залив - здесь и далее примечания автора).
  И вот теперь, царевичу Навуходоносору вместе с его матерью Балкиндой, оставалось совершить лишь то самое таинство, ради которого все эти люди пришли с ними сюда, преодолев бесчисленные страхи, тяготы и лишения своего долгого и трудного пути. И таинство это должно было свершиться в самом сердце горы Барра - Кух. Однако сейчас, у самого подножья Священной горы, царевич Навуходоносор, сделавший было движение следовать за своей матерью, был остановлен решительным и властным жестом Балкинды:
  - Нет, мой любимый Кудурру, прости, но в святилище Богини - Матери для тебя хода нет, ибо никто из мужчин, способных отнимать человеческие жизни, но в то же время не умеющий порождать эти жизни на свет, не может попрать ногой своей, ее божественного чертога!
  Тихим но твердым голосом произнесла царица Савская, и глядя на искреннее смятение, отразившееся на лице своего сына от этих слов, уже мягче добавила:
  - Жди нас с Авишаг здесь, а нам предстоит войти в лоно священной горы Барра - Кух и причаститься великих и сокровенных тайн Матери - Богини. Мы явимся к тебе снова, исполненные великой благодати Прародительницы Иштар, в тот час, когда дневное светило, замыкая свой извечный круг, начнет клониться к закату. И тогда, познав от земной дочери священной благодати, дарованной ей ее небесной Прародительницей, ты понесешь эту благость в своем сердце назад, к порогу отца своего, для того, чтобы исполнилось радостью за сына сердце старого царя Соломона, и наделил бы он тебя властью и мудростью править царством своим до скончания твоего века!
  После чего, обернувшись к бывшей танцовщице Авишаг, царица Савская кивнула девушке в сторону возвышавшейся перед ними горы:
  - Идем со мной, дочь и преемница моя! Ибо я чувствую, что это - последний мой поход в святилище Прародительницы, и для меня наступило самое время передать свою власть Верховной Жрицы Иштар, в руки более молодой своей преемницы. Мне думается, что ты достойна того, чтобы нести в этот дикий мир алчных до крови и славы мужчин, свет истинной любвии доброты ко всему сущему на земле!
  И бывшая танцовщица и рабыня израильского царя Соломона Авишаг, тщательно сдерживая свое учащенное дыхание, которое вызвали произнесенные царицей Савской слова, и бережно поддерживая престарелую Балкинду под локоть, медленно зашагала по извилистой горной тропе, к Священной горе Барра - Кух...
  ...солнце устало, и покидая свой небесный пост, начало медленно растворяться в закатном зареве, расплескавшемся вдольвсей линии горизонта и рассеивая свой свет в цепочке перистых облаков, ползущих с востока.А эти облака, словно благодарные дети, обласканные своей доброй матерью и не смея перечить ей, послушно впитывали в себя эти последние частички лучезарной солнечной улыбки. И даже насупленные и угрюмые клубы серых дождевых туч, повисших над самыми вершинами горы Барра - Кух и впитав в себя остатки догорающего на западе дня, теперь превратились в небесные цветы, сотканные из самого прекрасного и удивительного в мире цвета,искрящегося и переливающегося всеми цветами радуги!
  И в этот миг, при взгляде на эти внезапно расцветшие над острыми вершинами скал небесные цветы, щедро окрашенные пламенеющим солнечным диском, уже почти коснувшимся дальней зубчатой кромки гор на горизонте, сердце царевича Навуходоносора забилось настолько быстро, что его громкий стук, казалось, отдавался гулким эхом в вечерней тишине, а на лице Вавилонского принца заиграла радостная мальчишеская улыбка. Эта юношеская улыбка была вызвана вовсе не одной только радостью любования этой неповторимой красотой заката, которая для его поэтической души была наполненна не меньшим таинством, нежели рождение зари, ибо хранила в себе неповторимую прелесть приближающейся ночи. Но, главным образом эта улыбка на лице Навуходоносора была рождена ощущением возвращения к нему близких и родных людей.
  Он не мог точно объяснить, откуда в нем взялось это чувство, но тем не менее, определенно мог утверждать, что уже в следующее мгновение из-за поворота горной тропы появится его мать под руку с Авишаг. И когда вдали, освещенная косыми лучами гаснущего за горизонтом солнца, показалась одинокая женская фигура, закутанная в тончайшее шелковое покрывало, царевич Навуходоносор нисколько не удивился столь точному своему предчувствию, и во все глаза принялся вглядываться в приближавшуюся к нему танцовщицу Авишаг.
  В самом начале этого обещанного ему царицей Савской возвращения, то обстоятельство, что девушка появилась на тропе одна, без его матери Балкинды, с которой поднялась сегодня утром на гору Барра - Кух, не сильно встревожило царевича Навуходоносора. Однако, по мере ее приближения, радостная улыбка на лице Вавилонского принца, сменялась гримассой искреннего недоумения, а после даже и откровенной боли, поскольку по порванной одежде и отрешенному взгляду девушки, Навуходоносор без труда догадался о том, что на вершине горы Барра - Кух с ними обеими произошло нечто ужасное. И первые же слова, произнесенные подошедшей Авишаг, подтвердили это:
  - Прости меня, благородный царевич Навуходоносор, но отнюдь не с радостью спустилась я из святилища Богини - Матери, а напротив - с горькой для тебя и для всех нас вестью: святилище Иштар ныне разграбленно и осквернено, а твоя мать в плену ожидает своей дальнейшей участи, которая теперь зависит единственно лишь от твоего решения!
  Произнесла бывшая танцовщица Авишаг, не поднимая на царевича Навуходоносора глаз, и тот порывисто шагнув к девушке, сгреб ее в свои могучие объятия и будучи уже не в состоянии контролировать себя, прокричал ей прямо в лицо:
  - Но, кто посмел все это сделать?! Кто дерзнул поднять руку на мою мать, зная, что месть моя за это будет страшна и жестока?! Назови мне его имя, и я клянусь жизнью своей матери, что это имя ему не долго останется носить по этой земле, а только лишь до тех пор, пока я со своими воинами не поднимусь на вершину горы Барра - Кух, и не размажу его там по скалам!
  - Все это сделал израильтянин Бнаягу, и он же послал меня к тебе для того чтобы передать, что если ты до заката солнца не поднимешься вместе со мной на гору Барра - Кух, оставив всех своих телохранителей внизу, то он сбросит твою мать вниз, на скалы!
  Печально произнесла Авишаг, поднимая на Вавилонского принца глаза, полные слез, и царевич Навуходоносор даже задохнулся от столь неожиданных известий:
  -Как Бнаягу?! Неужели снова на моем пути появился этот лживый израильский пес, служивший моему отцу в Иерусалиме и предавший меня по дороге в Сабу! Я думал, что он пал в бою с амазигами шейха Сулейманиееще там, в Вади Цугеррах, недалеко от побережья Идумейского Залива. Но, для чего он проделал такой долгий путь, преследуя меня, аж до самого святилища Иштар в землях Согдианы?!
  Искренне изумился царевич Навуходоносор, заглядывая в глаза танцовщицы Авишаг так, будто пытался прочесть ответ в ее заплаканных глазах.
  - Прости, царевич Навуходоносор, но то неведомо мне. Одно лишь я знаю точно, что Бнаягу - вовсе не тот человек, который станет понапрасну бросаться пустыми угрозами, и если он пообещал убить царицу Савскую Балкинду, не дождавшись тебя на вершине горы Барра - Кух до заката солнца, то он это непременно сделает!
  Тихим и печальным голосом произнесла Авишаг, изо всех сил сдерживая слезы, дрожавшие на концах ее длинных ресниц, словно на краях переполненной чаши.
  - Ладно, стоя здесь, у подножия горы Барра - Кух, я все равно ничего не узнаю, а только погублю свою мать своим промедлением, а потому - веди меня сейчас же в святилище Иштар, и пусть там,наверху, сама Богиня - Мать решает мою судьбу и судьбу моей дорогой матери Балкинды, а я буду лишь уповать на ее любовь и милосердие по отношению к нам!
  Решительно тряхнул головой царевич Навуходоносор, собираясь следовать за девушкой. Однако, в этот момент, из почтительно застывшей в отдалении группы сабейских воинов, вперед шагнул один, отличающийся от всех остальных необычайно крепким телосложением и своими доспехами. То был младший брат погибшего на берегах Идумейского Залива вавилонского байрума и телохранителя Мабрука -Гильменах.
  - Прошу простить меня за дерзость, мой господин, но мне кажется, что так ты только обречешь себя на гибель, и вместе с тем не сможешь спасти свою мать, ибо вовсе не для того этот недостойный израильский выродок вызывает тебя одного на вершину горы Барра - Кух, чтобы вести там с тобой умные беседы, а после них отпустить тебя невредимым вместе с твоей матерью!
  Обратился он с короткой, но в то же время, прочувственной речью к обернувшемуся к нему на мгновение царевичу Навуходоносору.
  - Но, ты же сам только что слышал от нашей дорогой Авишаг, то условие, которое поставил мне этот израильский шакал Бнаягу! Так как же я смогу его теперь обойти, не погубив тем самым своей матери?!
  Недоуменно пожал своими широкими плечами Вавилонский принц, отворачиваясь от своего верного телохранителя и снова делая движение следовать за танцовщицей Авишаг,вверх по горной тропе.
  - Ты можешь обмануть израильтянина Бнаягу здесь, на вершине горы Барра - Кух, так же ловко, как провел с помощью моего брата Мабрука, Ассирийского царевича Ашшареда, на берегу Идумейского Залива!
  Уверенно прогорил вслед своему отвернувшемуся господину Гильменах, заставив царевича Навуходоносора вновь замереть и с вопросительным видом обернуться к своему верному телохранителю.
  - Что ты хочешь этим сказать, Гильменах? Каким это образом я смогу обмануть этого шакала Бнаягу, если он ожидает меня на вершине горы Барра - Кух до заката солнца, который уже совсем близок?!
  Искренне поразился царевич Навуходоносор, все мысли и устремления которого были уже в святилище Иштар на вершине горы Барра - Кух, рядом со своей предательски плененной матерью, и который при этом даже не помышлял о собственном спасении.
  - Все очень просто, мой господин.
  Уверенно ответил ему Гильменах, и принялся коротко излагать свой план:
  - Ни предатель Бнаягу, ни его люди не тронут царицу Савскую до тех пор, пока ты не поднимешься на вершину и не отдашься им в руки, поскольку в противном случае ты можешь повернуть обратно с полпути и вернуться назад уже с отрядом своих воинов, котрые без всякой жалости перережут всех Соломоновых Крети и Плети. А значит, нам необходимо всего лишь продемонстрировать им то, что ты презрев грозящую тебе смертельную опасность, все же принял их условие и поднимаешься на вершину горы Барра - Кух. Вместе с тем, в быстро сгущающихся сумерках, никто из этих израильских псов не разглядит кто именно поднимается к ним - ты или я, и одев твои доспехи, я запросто сойду издалека за тебя, тогда как ты сам сможешь подняться на вершину горы другим путем, котрый наверняка имеется, и о котором не знает ни Бнаягу, ни его люди.
  - Я знаю такой путь! Мне его показала Балкинда еще утром, когда мы с ней поднимались в святилище Иштар: чуть выше по течению Яксарта, есть грот, который скрыт скалистым выступом и совершенно не виден с вершины. От этого грота и до самого сердца горы Барра - Кух ведет длинный и узкий тоннель, прорубленный за тысячелетия стремительным горным потоком Яксарта.
  Внезапно радостно воскликнула танцовщица Авишаг, вмешиваясь в разговор Вавилонского принца со своим телохранителем, и с надеждой переводя взгляд с Гильменаха на Навуходоносора.
  Царевич Навуходоносор, с минуту напряженно размышлял, пристально вглядываясь в вершину горы Барра - Кух, медленно погружающуюся в вечерние сумерки и, наконец,глубоко вздохнув, решительным жестом рванул за ременную перевязь тяжелого бронзового панциря своих боевых доспехов...
  ***
  ...тяжелый трехслойный кожаный панцирь, обшитый толстой медной чешуей, взятый им у Гильменаха, сейчас сильно стеснял и без того неловкие движения царевича Навуходоносора в этой узкой каменной кишке, проточенной за тысячелетия подземным притоком горной реки Яксарт, и откровенно мешал ему в тех местах подземного тоннеля, в которых Вавилонскому царевичу приходилось протискиваться в особенно узкие лазы, стиснутые со всех сторон выступами мокрых и склизских камней.К тому же, Навуходоносору постоянно приходилось брести по этому тоннелю, то по колено, а то даже ивовсе - по пояс в воде, преодолевая мощь подземного притока Яксарта, катящего ему навстречу свои бурные ледяные воды, то и дело норовящие сбить его с ног и утащить по отшлифованным за тысячелетия камням вниз, в непроглядный мрак, в котором несколькими минутами ранее,уже успел бесследно кануть его погасший факел, а после и сорванный у него с головы тяжелый бронзовый шлем.
  В конце концов, эти громоздкие и стесняющие движения боевые доспехи так надоели ему, чтоцаревич Навуходоносор с отвращением сбросил их прямо в воду, подрезав своим кинжалом намокшие и неподдающиеся его пальцам ременные перевязи кожаного панциря с медными наплечниками, и бурный горный поток с нескрываемой радостью уволок их вниз, гулко грохоча медной чешуей по острым выступам камней.
  Царевич Навуходоносор, еще в самом начале своего подземного путиутратил свой факел, а вместе с ним напрочь утратил и чувство времени, и теперь ему казалось, что он ползет по этому узкому каменному лазу уже несколько часовкрядуи там, на поверхности, на землю уже давно опустилась ночь, а все, что должно было свершиться на вершине горы Барра - Кух, уже давно свершилось без его участия. А между тем, там на поверхности, прошло всего лишь каких-то четверть часа и Авишаг с Гильменахом успели пройти только четверть своего пути до вершины горы, на которой их ждал Бнаягу со своими Крети и Плети и плененная им царица Савская.
  В одном месте подземелья, Вавилонский принц набрел на довольно общирную и просторную пещеру, которая превратилась в настоящее подземное озеро, практически под самые свои своды затопленная кристально чистой ледяной водой, и в нерешительности остановился, поскольку на противоположной стене пещеры зиял только один проход, ведущий дальше. Скудного света, просачивающегося через узкие трещины в своде пещеры, царевичу Навуходоносору хватило для того, чтобы рассмотреть как следует этот проход и выяснить, что он заполнен водой только лишь на несколько локтей в глубину, а дальше этот лаз резко сужаясь, уводит куда-то вверх.
  Памятуя наставление танцовщицы Авишаг, которая особо предупреждала его о том, что ему следует двигаться, все время придерживаясь направления подземного потока, который и должен вывести его в самое чрево горы Барра - Кух, из которого он легко найдет путь на ее вершину, царевич Навуходоносор снова погрузившись в воду по грудь, принялся бродить по дну этого подземного озера в поисках выхода на поверхность водного потока, который это озеро и образовал, и в одном месте он действительно обнаружил довольно мощный ключ, бьющий прямо из под воды с самого дна затопленной горным озером пещеры. Нырнув в этом месте с головой, Навуходоносор тщательно исследовал на ощупь место выхода подземного ручья, который бурля и пенясь воздушными пузырями, выкатывал свои воды из-под навеса массивной каменной стены, на противоположной стороне пещеры, сокрытой под водой на глубине в три локтя.
  Судя по обильным пузырькам воздуха, выносимым бурным водным потоком из-под скалы, за этой каменной стеной река текла по подземному коридору, заполненному воздухом, как минимум наполовину. А это в свою очередь означало, что удачно поднырнув под нависшую над дном пещеры скалу,царевич Навуходоносор сможет выбраться на другой ее стороне и не задохнувшись, продолжить свой путь, ведущий в самое сердце горы Барра - Кух.
  Вавилонский принц на мгновение замер, стоя по грудь в ледяной воде подземной пещеры, и колеблясь перед выбором нырять под скалу, или повернуть обратно, поскольку его - человека, выросшего в пустынных оазисах междуречья Тигра и Евфрата, и привычному, разве только к плаванию в спокойных водах широкого Нила, или в безбрежных волнах Средиземного Моря, откровенно пугала перспектива бороться с бурным водным потоком, будучи со всех сторон зажатым теснотами скал и осклизлых, обточенных водой камней. Однако, смертельная угроза, нависшая сейчас над его родной матерью - Балкиндой, а заодно с ней, еще и над его невестой Авишаг, пересилила страх царевича Навуходоносора перед нырком под скалув темень и неизвестность и он, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, решительно нырнул в глубину подземного озера и ухватившись руками за гладко обтесанные бурным Яксартом края скалы, принялся напрягая все силы, протискивать свое крупное и мускулистое тело под этот каменный выступ, преодолевая всю мощь и практически непреодолимое сопротивление подземного водного потока.
  К удивлению и искренней радости царевича Навуходоносора, как только он поднырнул под скалу и до половины втиснул в узкую каменную нишу свое крупное тело, его руки немедленно почувствовали наверху вместо плотного водяного потока перед собой, невесомую пустоту наполненнойживительным воздухом очередной подземной пещеры. И тогда Вавилонский принц, извиваясь всем телом и обдирая в кровь свои колени и локти, рванулся к этому желанному и спасительному воздуху по ту сторону глухой каменной преграды, при этом его непривыкшие к подводному плаванию и долгой задержке дыхания легкие, уже начало нестерпимо жечь внутренним огнем, а перед глазами запульсировали оранжевые круги. Однако, несмотря на титанические усилия, предпринимаемые царевичем Навуходоносором, его мускулистое тело не продвинулось вперед, к спасительному воздуху, ни на единый тефах (ладонь в системе единиц измерения древнего Вавилона).
  От мучительной смерти в залитой водой каменной норе, Вавилонского царевича спасла исключительно его воинская выдержка, следуя которой он на одно короткое мгновение оставил свои бесплодные попытки протиснуться сквозь каменную щель, позволив водному потоку оттолкнуть его назад, в сторону подземной пещеры из которой он сюда нырнул.В результате чего царевич Навуходоносор с удивлением обнаружил, что и в обратном направлении он также не сдвинулся ни на единый тефах, тут же установив, что причиной тому был его боевой кинжал - акинак, зацепившийся ножнами за выступы камней. Задыхаясь и уже почти теряя сознание, царевич Навуходоносор принялся судорожно шарить ладонями по своему телу, отыскивая на себе пряжку ремня на которой висели ножны с кинжалом и,наконец, найдя ее, отчаянно дернул, сбрасывая со своих бедер, опоясывавший их широкий кожаный ремень с привешанными к нему ножнами.
  И уже в следующий миг, его освобожденное от этого непредвиденного якоря тело, свободно заскользило по скользким камням, а спустя несколько секунд, голова Навуходоносора показалась над водой, в пещере, освещенной мягким багряным светом догорающего дня и находящейся,судя по всему, в самом основании горы Барра - Кух. Выбравшись на сушу и оглядевшись, царевич Навуходоносор обнаружил узкую спиральную рампу, круто уходящую куда-то вверх к самой вершине горы, и сбросив прямо в воду мешающую ему сейчас мокрую и прилипшую к телу одежду, Вавилонский принц хищной кошкой бесшумно заскользил по ней, оставляя на камнях мокрые отпечатки своих босых ног.
  Несмотря на то, что в борьбе с бурным водным потоком, он утратил свое единственное оружие - боевой кинжал, царевич Навуходоносор, подпитываемый яростью и праведным гневом на израильтянина Бнаягу, чувствовал в себе силы для того, чтобы справиться со всеми своими врагами одними лишь голыми руками, сколько бы их теперь перед ним не оказалось. А втом, что они окажутся перед ним уже в течении ближайших нескольких минут, он теперь нисколько не сомневался, поскольку пробираясь по спирали узкой рампы, вьющейся изнутри горы Барра - Кух, он отчетливо слышал их голоса, раздающиеся на самой вершине, и будучи многократно отраженные от каменных стен, доносящиеся до него сейчас, в виде невнятного подземного гула...
  ***
  ...поднимаясь по узкой горной тропе к вершине горы, на которой их ждал израильтянин Бнаягу, вместе со своими Крети и Плети и захваченной ими в плен царицей Балкиндой, танцовщица Авишаг с вавилонским байрумом Гильменахом,так ни разу и не перекинулись между собой даже единым словом, вместо разговоров напряженно вслушиваясь в тревожную тишину окутывающихся вечерним сумраком скал. И вот теперь, замерев перед очередным поворотом горной тропы, и предчувствуя, что как раз за ним их и ждут воины израильтянина Бнаягу, скорее всего получившие от своего господина приказ немедленно убить их, Авишаг остановилась и обернулась к Гильменаху с вопросом:
  - Скажи мне, вавилонянин - а тебе не страшно умирать, или может быть ты все еще надеешься на то, что нам удасться спуститься живыми с вершины горы Барра - Кух?
  И суровый вавилонский байрум Гильменах, взглянув девушке в глаза из под широкой стрелы шлема своего господина, прямым и откровенным взглядом, в котором сейчас легко читалась его готовность к немедленной смерти, ответил ей ровным и спокойным голосом, так не вязавшимся с тревожной обстановкой вокруг них:
  - Я воин, и мой удел - сражаться и умирать за своего господина, что я и собираюсь сейчас сделать, к тому же, у семи врат сумрачного Иркалла (название загробного мира в шумерской мифологии) меня уже давно дожидается мой старший брат Мабрук. А вот по какой причине в этот сумрачный мир так настойчиво стремишься попасть ты - женщина в самом рассвете своей молодости и красоты, мне не совсем понятно: зачем тебе идти на верную смерть за царевича Навуходоносора, когда ты теперь свободна и вольна уйти отсюда, не подвергая риску свою жизнь?!
  Встречным вопросом к девушке, закончил свою речь вавилонский байрум и бывшая танцовщица Авишаг, задумавшись на несколько мгновений, снова подняла глаза на Гильменаха и ответила на его вопрос, относительно ожидающей ее впереди, за поворотом горной тропы, участи:
  - Лучшую половину своей молодой жизни, я провела во дворце царя Соломона, в качестве бесправной рабыни, развлекая его самого и его гостей песнями и танцами. При этом и сам Соломон, и каждый из его сыновей пользовался усладами моего тела так, как пользуются услугами тела хорошо объезженной лошади, совершенно не замечая в этом теле даже намека на бессмертную душу! И только один царевич Навуходоносор, впервые взглянул на меня не как на рабыню, но как на женщину, которую можно полюбить не на час, а на всю жизнь, и вот за эту любовь я теперь и плачу ему своей жизнью, потому что знаю, что если не сделаю этого, то ни в этом, ни в каком ином мире, я никогда уже не испытаю такого блаженстваощущать себя по настоящему любимой!
  Услышав от девушки подобную исповедь, суровый вавилонский байрум поспешно отвернулся, делая вид, что он осматривает погрузившиеся в вечерний сумрак скалы, тогда как на самом деле он пытался скрыть от танцовщицы Авишаг выступившие у него на глазах слезы, видимые даже из-под опущенной на лицо, широкой бронзовой стрелы его шлема.
  - Ты не струсил и действительно пришел сюда один, царевич Навуходоносор, видимо в твоих жилах и вправду течет благородная царская кровь рода Давидова!
  Неожиданно раздался голос из скал, и Гильменах, резко вскинув голову в направлении раздавшихся слов, увидел стоявшего на скальном выступе, приблизительно в одном сенусе (египетский сенус равнялся двадцати пяти оргиям, что составляло 52,35 метра) от себя, бывшего начальника личной охраны царя Соломона и предводителя его верных Крети и Плети, израильтянина Бнаягу.
  - Отпусти мою мать, Бнаягу, ведь я пришел к тебе один, как и обещал!
  Прокричал ему в ответ Гильменах и его голос, искаженный тесным бронзовым шлемом, который он так и не снял со своей головы, обрывками гулкого эха раскатился по окрестным скалам, вызваввзрыв радостного хохотау стоявшего на скальном выступе израильтянина.
  - А я и так уже отпустил ее, как и обещал это шлюхе Авишаг, что привела тебя сюда! Если не веришь мне, то можешь поискать свою мать на дне этой пропасти, если только тело царицы Савской еще не унесло Яксартом в долину.
  Откровенно издеваясь над Гильменахом, которого он действительно принял за царевича Навуходоносора, проорал со своего камня Бнаягу, и переведя дух, продолжил:
  -Только ты уж не обессудь, царевич Навуходоносор, но найдешь ты свою мамашу не всю целиком, поскольку перед тем, как выбросить в пропасть тело этой старой, сморщенной шлюхи, я вырезал у нее сердце и отрезал ей голову - хотел, знаешь ли, сделать подарок моему царю Соломону. Да вот теперь, думаю, что я не довезу его через пустыни и горы до Иерусалима, а потому - дарю его тебе, ибо ты этот подарок заслужил своей смелостью!
  С этими словами израильтянин, размахнувшись, швырнул со скалы на тропу нечто, завернутое в окровавленную холстину и его страшный подарок, глухо стукнувшись о камни, замер в дюжине шагов выше по тропе, как бы призывая Гильменаха выйти из своего скального укрытия и подойдя ближе, поднять с земли и развернуть холст, убедившись в том, что там - действительно лежит отрезанная голова царицы Савской. Однако, истошный визг бывшей танцовщицы Авишаг, раздавшийся из-за спины Гильменаха, заставил его вздрогнуть и попятиться назад, ибо этот отчаянный крик, на мгновение заглушил не толькоиздевательскую речьизраильтянина Бнаягу, но даже и рев Яксарта, бьющегося в теснине своего скального русла, далеко внизу у подножья горы Барра - Кух.
  - Ты - грязныйпредатель и убийца, и за смерть царицы Савской, будет проклят весь твой подлый род до седьмого колена, а сам ты уже не спустишься живым с вершины горы Барра - Кух!
  В бешенстве выкрикнула девушка, выступив вперед из-за широкой спины Гильменаха, и новый взрыв хохота израильтянина, был ей ответом:
  - Я никогда не предавал моего настоящего господина и царя, коим является великий и мудрый израильский царь Соломон, и это по его приказу я убил царицу Савскую, а теперь убью и ее ублюдка - сына, дерзнувшего претендовать на трон Иудеи и Израиля! А что до проклятия какой-то жалкой рабыни, то оно будет легко снято первосвященником Садоком в Иерусалиме, как только я доберусь туда и переступлю порог Священного Храма, а я туда - обязательно доберусь, ведь не смогут же меня остановить слова глупой и блудной женщины, которая умрет спустя каких нибудь несколько секунд?!
  Отсмеявшись, прокричал ей со своей скалы Бнаягу, махнув при этом рукой куда-то себе за спину, откуда тотчас же показались воины с натянутыми луками в руках.
  - Царицу Савскую нам, похоже, уже не спасти, а царевич Навуходоносор сейчас находится вне досягаемости этого подлого пса, так давай хотя бы попытаемся спастись сами!
  Прошептал танцовщице Авишаг через плечо вавилонский байрум Гильменах, и стремительно развернувшись, прикрывая при этом девушку собственной спиной, облаченной в доспехи царевича Навуходоносора, ринулся вниз по горной тропе. Однако, спустя секунду, им вслед, с противным змеиным посвистом, рванулись длинные тяжелые стрелы, спущенные с тетив дальнобойных луков Соломоновых Крети и Плети...
  ***
  ...боги отвернулись от него и явили ему свое презрение самым страшным знамением, из когда либо посылаемых смертному: матьцаревича Навуходоносора - Верховная Жрица Прародительницы Иштар, была убита практически у него на глазах, прямо в ее святилище, к которому престарелую царицу Савскую Балкинду, привел ее собственный сын, фактически отдав свою родную мать на заклание, словно жертвенного агнца!
  Не в силах уже что либо предпринять, Вавилонский царевич безмолвно стоял на самой вершине горы Барра - Кух, куда он поднялся по ее восточному склону, и слыша каждое слово, произнесенное внизу израильтянином Бнаягу, безучастно смотрел на замерших посреди горной тропы танцовщицу Авишаг со своим верным телохранителем Гильменахом, навсегда прощаясь с ними, поскольку вся тропа до самого поворота за скальным выступом внизу, была под прицелом лучников Бнаягу, притаившихся в камнях вокруг своего предводителя и готовых спустить тетивы своих луков по его приказу.
  Своим человеческим разумом царевич Навуходоносор прекрасно понимал, что он должен что нибудь сделать для того, чтобы попытаться спасти хотя бы танцовщицу Авишаг, которую еще на рассвете при всех назвал своей невестой и попросил у матери благословение на обручение с ней. Но, в том-то все было и дело, что разум у Вавилонского принца, не выдержав тяжести свалившегося на него горя, и внезапно оборванных вместе со смертью своей матери, нитей надежды - был уже не вполне человеческим.
  Несмотря на опустившуюся на гору Барра - Кух ночь, царевич Навуходоносор видел все так же ясно, как будто это происходило при свете дня. И в тот миг, когда там внизу, на изгибе узкой горной тропы, выпущенные израильтянами стрелы, пронзили тело убегавшей от них его невесты Авишаг, тело самого Навуходоносора выгнулось в жестокой агонии так, словно бы каленые стальные наконечники, рвали сейчас его собственную плоть. Испустив страшный, и воистину звериный вопль, голый и мокрый Вавилонский принц упал на остывающие камни и забился в жестоких, сотрясавших все его тело конвульсиях.
  Когда сознание вновь понемногу стало возвращаться к нему, и царевич Навуходоносор снова взглянул на окружающий его мир сквозь мерцающую перед глазами багровую пелену, его поразил вид собственных рук, точнее - когтистых и покрытых густой бурой шерстью звериных лап, в которые они теперь превратились. И хотя он был сейчас лишен возможности ощупать ими собственное лицо, чтобы понять, как его затронуло это неожиданное превращение, тем не менее, Навуходоносор мог бы поклясться чем угодно в том, что вязкая и тягучая слюна, капавшая сейчас у него изо рта, стекала вовсе не по человеческим зубам, а по страшным звериным клыкам, торчавших из его разверстойволчьей пасти.
  И в его помутившемся сознании, теперь настойчиво билась лишь одна единственная мысль, вытеснившая из-под сузившегося и покато опустившегося на глаза лба, все остальные мысли чувства и желания. Точнее это была даже не совсем мысль, каковой принято выражать свои чувства и желания любому человеческому существу, наделенному бессмертными богами разумом, подобным себе. Это был звериный инстинкт убийства, продиктованный яростью утраты собственной самки, убитой охотником, вторгшимся в его владения и неразумно разорившим его волчье логово. Это был тот самый инстинкт, который заставляет потерявшего свою самку волка, или волчицу, на глазах которой убили весь ее выводок щенков, без устали преследовать охотников, а настигнув их - безжалостно рвать клыками, невзирая на собственные раны, до тех пор, пока от них не останутся одни лишь бесформенные кровавые ошметки!
  Он пристально огляделся вокруг себя, и даже не напрягая своего обоняния, легко уловил запах своего врага Бнаягу, по духу той скверны, что сейчас исходила от него, и которую ему предстояло сейчас выгрызть из его тела, вместе с трепещущим сердцем. Двинувшегося вниз по горной тропе царевича Навуходоносора, мгновенно обуял дикий и неуемный восторг от того, насколько мягко и бесшумно сейчас ступали по острым камням его когтистые лапы, и от того, какой невообразимой и непередаваемой никаким из человеческих языков силой и ловкостью, налилось ныне его гибкое молодое тело, и как враз обострились все его чувства, за исключением, пожалуй, только человеческих, которым отныне не было места в его пылавшей жаждой мести и убийства, звериной душе.
  А спустя всего лишь несколько минут, откуда-то снизу, с заваленной острыми скальными обломками горной тропы, раздался дикий и перепуганный вопль, в котором сейчас, только с большим трудом, можно было узнать некогда надменный голос начальника личной стражи Израильского царя Соломона и предводителя его телохранителей Крети и Плети, Бнаягу:
  - Спасите, на меня напал настоящий Эдимму (в мифологии древнего Вавилона этим именем обозначали мятущуюся и неприкаянную злую душу, скитавшуюся по свету и убивавшую своих жертв, с их обязательным последующим обескровливанием. Именно поэтому миф о вавилонскомзлом духеЭдимму, можно по праву считать прообразом и родоночальником более поздних европейских мифов и поверий о вампирах и оборотнях), воины мои ко мне, бегом! А не то он сейчас выгрызет мне своими зубами сердце, он уже его выгрыза - а - а - а...
  Истошный вопль Бнаягу, взлетел до невообразимо высокой ноты, достигнув самой вершины горы Барра - Кух, и внезапно оборвался, сменившись тревожной перекличкой израильских Крети иПлети- бывших Соломоновых телохранителей, никому из которых теперь уже не суждено было вернуться назад, в благословенный град Давидов.Да, и над самим Градом Давидовым, отныне нависло страшное смертельное проклятие, надвигающееся на него с восхода солнца, вместе с почерневшей от горя и ненависти, неприкаянной душой бывшего Вавилонского принца, превратившегося в Эдимму на скалистых склонах Священной горы Барра - Кух...
  ***
  Пыль бесконечных дорог, зной раскаленной Синайской пустыни, с ее непрерывными пустынными суховеями - хамсинами, царапающими открытые лицо и рукипутников, миллионами игл крохотных и острых песчинок, да еще, пожалуй, голод и неприкаянность - вот два извечных спутника странствующего по Земле Обетованной божьего человека - левита, которому Господь - Бог Яхве, за всю его верность себе при разделе завоеванных двенадцатью коленами израилевыми благодатного Ханаана, не даровал ни единого клочка земельного надела,на котором можно было бы возложить камень на камень, возведя для себя дом. А вместо этого, указав несчастному и неприкаянному левиту,нести народу своему свет истинной веры и быть связующим звеном между ним и Богом, при служении ему в Скинии (так у древних евреев назывался походный храм, в описываемых в Ветхом Завете странствиях евреев по пустыне после их исхода из Египта, вслед за пророком Моисеем).
  "И сказал тогда Господь Аарону: в земле их не получишь ты надела, и доли не будет у тебя среди них. Я - твоя доля и твой надел среди сынов Израилевых! А сыновьям Леви, вот, дал Я всякую десятину от Израиля в надел за службу их, которую они несут у соборного шатра по уставу вечному в роды ваши, но среди сынов Израилевых никогда не получат они надела..."
  Эта вечная печать богоизбранности, равно как и вечное проклятие неприкаянности, легшая драгоценным хошеном (так назывался нагрудник первосвященника - отличительный знак священнослужителей - коэнов, на котором находились три ряда драгоценных и полудрагоценных камней, по четыре камня в каждом ряду, всего - двенадцать камней по числу колен Израилевых), заставляла отпрысков колена Ааронова, скитаться по всему Израилю, кормлясь подаянием остальных одиннадцати колен израилевых, согласно Закону, прописанному в Священной Торе.
  Радость от этого служения, и гордость ощущать себя избранным для него Всемогущим и Всеблагим Яхве, застит взор твой. Однако, застит не настолько, чтобы не видеть, как наплевав на Закон Божий, давно уже отпал от Истинной Веры тот, в чьих руках и под чьим неусыпным оком, находится Священный для всех иудеев Ковчег Завета, покоящийся в Священном Храме. Как тот, кого считают собирателем всех двенадцати колен Израилевых, под благодатной сенью выстроенного им Храма, строит мерзкие капища чужим богам, в угоду своим иноплеменным женам. Как тот, чьей богоподобной мудростью и царским словом, цветет и ширится Израиль, позволяет чужим племенам угнетать сынов израилевых в угоду чужим коммерческим интересам.
  И, наконец, как тот, кто отнял у него все, изгнав его - прямого потомка из рода самого Аарона, и бывшего первосвященника Израильского царства Эвьятара, из Священного Храма и даже из самого своего царства, жестокосердно осудив его тем самым до конца дней своих влачить жалкое и нищенское существование, словно безродного шакала, на задворках своей империи в Эфроимских горах, возвел ныне в ранг первосвященника Израиля безродного выскочку Садока, полностью покорного его воле и готового потакать любому богомерзкому капризу царя Соломона!
  "И все это сотворил он - Израильский царь Соломон, мудрейший из мудрых, и славнейший из славных, которому я доселе, так верно и праведно служил первосвященником при его Храме, и который ныне отплатил мне за эту верную службу позором, изгнанием и нищетой!"
  Глухо роптал про себя на свою незавидную участь, бывший первосвященник Израильского царства, словно больное дитя, лелея и холя в своей душе горькую обиду и заодно с этим, размышляя над несправедливым устройством этого мира.
  Однако, к этим несправедливым, на его взляд гонениям обрушенным на него егособственным царем, низложенный и изгнанный из пределов Израиля первосвященник Эвьятар, уже успел притерпетьсяза столько лет своих скитаний по задворкам империи, в которой некогда его голос звучал сразу же после голоса царя Соломона. Но, теперь, в довершение всех его мытарств и страданий, на Эвьятара обрушилась новая беда: его любимая и единственная на сегодняшний день наложница - последняя услада на этом унылом и полном лишений и нищеты пути низринутого первосвященника и отверженного коэна. Его юная и кроткая подруга Нехама, впервые за несколько лет возроптав на притеснения мужа своего, оставила его и тайком сбежала в Бейт - Лехем (библейское название Вифлиема), укрывшись там в доме своего отца.
  Эта горькая обида, побудила изгнанного коэна Эвьятара, покинуть Эфраимовы Горы, где он скрывался от преследований царя Соломонаи верных людей его первосвященника - Садока, все последние годы, и пуститься на поиски сбежавшей от него строптивой пилегеш (наложницы - иврит), позволившей себе ослушаться своего мужа. И тогда, обуянный своей местью и обидой Эвьятар, отправился в Бейт - Лехем, презрев даже опасность попасть в руки к Соломоновым воинам, которые согласно указу своего царя, обязаны были изловить его, буде он появится в пределах Израильского, либо Иудейского царств, и доставить его на суд к Соломону, в Иерусалим.
  Именно по этой причине Эвьятар, угрозами и уговорами в конце концоввернувший себе свою единственную наложницу Нехаму, и вышедший вместе с ней к Яффским вратам Иерусалима на закате солнца четвертого дня своих скитаний, не посмел стучаться в них, просясь на ночлег, обещанный согласно Закону Божьему всякому странствующему левиту, а направил своего осла прочь от этого богоизбранного города, принесшего ему некогда столько унижения и позора. Уже затемно, оба путника - изгнанный из Израильского царства левит Эвьятариз сословия коэнов (высших иерархов Храма), и еле сидящая на осле девушка - его наложница Нехама, вышли к городу Гива, что расположен был в одном шеме (один шем в системе мер древнего Израиля равнялся 1 1/5 атура и составлял 6,98 километра)пути от Иерусалима.
  Здесь, девушке сделалось совсем плохо, ибо сказалось ее крайнее утомление от длительного пути по знойной пустыне, усугубляемое страхом за свою участь по возвращению в дом своего хозяина, расположенный в Эфроимских горах. Бедная Нехама не строила абсолютно никаких иллюзий по поводу того, как будет с ней обращаться домамстительный и жестокий ее господин, который по своему обыкновению вымещал все свое раздражение и страх на несчастной,и к тому же еще и единственной своей своей наложнице. И несчастная Нехама, державшаяся в седле весь световой день и сохранявшая показную бодрость духа под жарким солнцем исключительно лишь для того, чтобы не разозлить раньше времени своего господина, теперь окончательно лишилась ее с закатом солнца и при виде крайних домов Гивы, в беспамятсве сползла с седла на землю, не в силах продолжать свой дальнейший путь. И как не бился ее господин Эвьятар над своей несчастной обессилившей наложницей, однако никакие уговоры, угрозы и даже побои с его стороны, не заставили бедную Нехаму подняться с пыльной земли, на которой она беспомощно распласталась, мелко вздрагивая всем своим худым телом.
  Левит Эвьятар, окончательно отчаившись уговорить свою утомленную пелегеш подняться и продолжить путь, в бешенстве пнул по торчащему из песка камню, и немедленно ничком рухнул наземь, посклольку этот камень, как оказалось - глубоко врос в песчаную землю, и не пожелал выворачиваться из нее даже от такого сильного удара, какой нанес по нему низложенный и отверженный коэн. Едва не сломав себе ногу о проклятый камень, бывший первосвященник Израильского царства, почтенный левит, коэн и прямой потомок богоизбранного и благословленного на служение Ему Аарона, изрыгая страшные проклятия и своей измотанной пелегеш, и всему белому свету, катался теперь в пыли, и морщился от боли в своей ушибленной ноге.
  - Ты не ушибся, почтенный странник? Позволь мне помочь тебе подняться и довести тебя до источника сладкой родниковой воды, где ты сможешь утолить свою жажду, и смыть пыль со своих одежд?
  Неожиданно раздался у него над самым ухом, мелодичный женский голос, заставивший Эвьятара мгновенно умолкнуть и, подняв голову от земли, взглянуть на свою случайную благодетельницу.
  Над ним стояла совсем еще юная и довольно привлекательная особа, с искренним участием глядящая на негосвоими большими и печальными, словно у стельной коровы, карими глазами. Не дожидаясь, пока Эвьятар ей ответит, девушка подбежала к лежащей в пыли Нехаме и напрягая все свои силы, попыталась поднять ее на ноги. Ей удалось это сделать лишь с большим трудом и обе девушки теперь обнявшись чтобы не упасть, стояли опираясь на спину топчащегося в пыли осла, со сползшим набок седлом.
  Поднявшийся на ноги, без посторонней помощи левит Эвьятар, подошел к ним поближе и обратился с вопросом к сердобольной девушке:
  - Как тебя зовут, добрая женщина, и почему в столь поздний час ты покинула дом своего хозяина?
  Девушка, по прежнему не выпуская несчастную Нехаму из своих заботливых объятий, ответила странствующему левиту, кротко опустив при этом глаза, как и полагалось девице, при виде незнакомого мужчины:
  - Меня зовут Леей, и я даже и не думала покидать дом отца своего - почтенного Елеазара, а просто заметила из окна мучения ближнего своего и поспешила ему, то есть тебе, на помощь!
  - Оно и видно, что ты - Лея! (имя Лея с иврита переводится как "слабая")
  Снисходительно усмехнулся Эвьятар, в ответ на слова своей неожиданной спасительницы, кивая при этом на подрагивающие от напряжения коленки девушки, и продолжил задавать ей вопросы:
  - Так значит это дом отца твоего, Елеазара?
  С этими словами, Эвьятар новым кивком головы, указал на дом, маячивший в темноте своим массивным и высоким, глиняным забором из-за которого вглядывала плоская, крытая тростником крыша.
  - Да, это и есть его дом, почтенный странник.
  Легко согласилась девушка и тут же учтиво осведомилась у Эвьятара:
  - Если ты назовешь мне свое имя и скажешь какого ты роду - племени, то я могу поговорить со своим отцом, чтобы он приютил тебя и твою женщину в своем доме на эту ночь.
  И Эвьятар, немедленно проанализировав в уме ситуацию, в которую он попал, по вине своей строптивой пелегеш, а кроме того сообразивший, что ночевка под кровом гостеприимного дома Елеазара - это для него самая лучшая альтернатива ночевке в пустыне, под открытым небом и хохотом гиены вместо колыбельной, ответил сердобольной девушке, напустив для начала на себя чрезвычайно степенный и важный вид, и указывая при этом на болтавшийся у него на груди знак хошен с крупным квадратным изумрудом - знаком своего рода коэнов (коэны считались высшим сословием колена левитов, ведущее свой род от самого первого первосвященника Аарона, служившего в походном Храме - Скинии во время исхода евреев из Египта):
  - А разве ты сама не видишь, кто стоит перед тобой? Или, может быть, твой отец не соблюдает Закона Божьего и не чтит Священной Торы, если он не признает права левитов, на достойное его сану и положению богоизбранного рода, на воздаяние от каждого из двеннадцати израильских колен, живущих в царстве царя Соломона - сына Давидова?!
  Загадочно и необыкновенно витиевато ответил Лее Эвьятар и сердобольная, но недалекая девушка мгновенно смутилась и покраснела, тем не менее, так до конца и не сообразив - кто такой этот странный путник, носящий на груди столь драгоценный знак, и как ей надлежит себя вести по отношению к нему: пригласить ли его в дом вместе с его обессилевшей спутницей, или же лучше кликнуть на помощь отцовских слуг, чтобы они прогнали незнакомца прочь. Однако, не посмев сознаться в собственном невежестве, Лея поспешно мелко закивала в ответ и выпустив из своих объятий Нехаму, которая уже достаточно оправилась для того, чтобы самостоятельно стоять на ногах, опираясь на спину осла, повернулась для того, чтобы немедленно бежать к своему дому.
  - Скажи своему отцу, почтенному Елеазару, что его дом посетил левит по имени Нафан, ведущий свой род прямиком от самого Аарона и состоящий в родстве с нынешним первосвященником Израильского царства - Садоком, надеюсь, что хоть это имя ему о чем-то говорит?!
  Бросил вдогонку девушке Эвьятар, из осторожности, не посмев назваться ей своим настоящим именем из опасения привлечь к себе внимание шпионов царя Соломона, толпами шаставших в предместьях Иерусалима, или того же первосвященника Садока, родством с которым он только что похвалился перед этой молодой дурехой Леей.
  Не прошло и нескольких минут, как из ворот дома появился седой благообразный старик с густой окладистой бородой, в сопровождении двух своих слуг, державших в руках дымно чадящие факелы. Подойдя к Эвьятару вплотную, он пристальным и недоверчивым взглядом, окинул всю его согбенную годами, усталостью и несправедливыми обидами фигуру, и уже намеревался было открыть рот для того, чтобы задать незнакомцу вопрос по поводу отсутствия рядом со столь почтенным левитом,его слуг и челяди, которая обычно сопровождает сынов одного из колен израилевых, выбранных для служения Богу. Однако, старик немедленно осекся и переменился в лице, едва только его взгляд упал на драгоценный хошен, болтавшийся на груди у Эвьятара, который имел право носить исключительно - коэн (священник - иврит), относящийся к высшей ступени храмовой иерархии, ведущий свой род непременно от колена Ааронова.
  А после того, как Эвьятар, сложив особым образом попарно пальцы своих рук, и соединив их в жесте традиционного благословения коэнов своей паствы в Храме, при этом сделав это настолько величественно, и в то же время так привычно и естесственно, что не оставил у старика ни единого сомнения в происхождении своего вечернего гостя. Все ненужные формальности были немедленно опущенны и Эвьятара, вместе с его пелегеш, торжественно проводили в дом Елеазара, сам же хозяин дома, необыкновенно гордясь тем обстоятельством, что именно в его доме заночевал левит, столь высокого ранга, немедленно отправил своих слуг по своим родственникам и соседям, дабы придя к нему в дом, они бы все приобщились к благодати, исходящей от странствующего божьего человека. И бывший высокородный коэн Эвьятар, не смея отказывать жителям города Гивы в благословении и беседе на вечные темы, крепясь из последних сил и борясь с наваливающимся на него сном, вынужден был учтиво приветсввовать всех жителей Гивы, пожаловавших в этот поздний полуночный час в дом к Елеазару, благословляя каждого из них в отдельности так, словно бы он служил в Иерусалимском Храме.
  Именно это обстоятельство отправления своих прямых храмовых обязанностей, и сыграло с бывшим первосвященником Израиля Эвьятаром, свою злую шутку, ибо один из соседей, бывший в одних годах с хозяином дома, и посетивших в этот вечер Елеазара для возвышенной беседы с заезжим странствующим левитом, неожиданно узналв почтенном коэне, представившимся им Нафаном - беглого и отлученного от служения в Храме первосвященника Эвьятара, бывшего личным врагом царя Соломона, за голову которого в Иерусалиме была обещанна щедрая награда - не больше не меньше, как целый талант серебром!
  Ни словом не обмолвившийся с хозяином дома старик, тайком покинул собравшихся на беседу с мудрым левитом горожан, и привел к дому бедного Елеазара всех мужчин, которых только встретил на улицах Гивы, в столь поздний час. И спустя всего какой нибудь час, вся улица напротив дома старика Елеазара, уже кишела взбудораженным народом, выкрикивавшим оскорбления в адрес гостя старика Елеазара и требовавшим выдать его им на расправу. Около семисот разъяренных мужчин, размахивая пылающими факелами и подбадривая сами себя своими же воплями, начавшие свои требования с ареста и доставления незадачливого левита в Иерусалим поутру следующего дня, постепенно договорились уже до того, что перед доставлением Эвьятара пред очи мудрого израильского царя, им непременно следует вначале познатьсхваченного беглого левита, а уж потом доставлять его к царю Соломону на его справедливый суд и расправу (здесь следует отметить, что во всех оригинальных текстах Ветхого Завета, понятие познать - однозначно трактовалось как акт полового сношения, при этом изнасилование мужчины являлось высшей формой его унижения)
  Бедняга Елеазар, навлекший на себя такие невообразимые бедствия своей сердобольностью и почитанием Закона Божьего, скрепя сердце, отправился на переговоры с собравшимися под стенами его дома горожанами и вернувшись с улицы, первым делом бросился в покои, в которых томился в ожидании своей участи перепуганный Эвьятар. А вбежав в них, старик подрагивающим от волнения голосом, обратился к своему гостю:
  - Как твое имя, почтенный левит, и почему толпа на улице так беснуется, утверждая, что ты - вовсе не тот, за кого себя выдаешь?!
  И Эвьятар, поднаторевший за долгие годы изгнания и преследований со стороны своего бывшего царя Соломона, немедленно соврал Елеазару, даже не моргнув глазом:
  - Я называл свое имя твоей дочери Лее, почтенный Елеазар, и могу, если нужно, повторить его тебе: меня зовут Нафаном и я действительно состою в родстве с нынешним первосвященником Израильского царства Садоком, происходя из благословенного на службу Яхве, колена левитов. А если твоим соседям и прочим жителям города Гивы, вздумается учинить надо мной беззакониеи познать меня, как они вознамерились это сделать, то их ждет суровое возмездие как со стороны самого Израильского царя Соломона, так и со стороны моего дальнего родича - нынешнего первосвященника Израиля Садока, которые не простит им этого!
  С жаром закончил свою речь беглый коэн Эвьятар, и Елеазар немедленно поинтересовался у него, ехидно прищурив свой правый глаз:
  - Да, но почему же тогда, все жители Гивы, собравшиеся у стен моего дома, в один голос утверждают, что твое имя вовсе не Нафан, а Эвьятар, и ты - беглый коэн, отлученный от служения в Иерусалимском Храме, за поимку которого сам царь Соломон назначил награду в целых десять талантов серебром?!
  Эвьятар, задумался на несколько долгих минут и все это время старик Елеазар, терпеливо ждал его ответа. Наконец, подняв голову и впившись в хозяина дома пристальным немигающим взлядом, бывший первосвященник Израиля ответил ему:
  - Скажи мне, почтенный Елеазар, а кто нибудь из собравшихся под стенами твоего дома, знает в лицо этого отлученного от служения в Иерусалимском Храме и отпавшего от Истинной Веры, бывшего коэна Эвьятара?
  - Нет, никто из них не знает и никогда не знал его в лицо.
  Нехотя сознался хозяин дома, и задумчиво добавил:
  - Вот только, одному из них показалось, будто он видел тебя в Иерусалимском Храме двадцать пять лет тому назад, во время отправления тобою службы.
  - Ха!
  Тут же злобно и презрительно фыркнул в ответ Эвьятар на это замечание старика, и насмешливо процедил сквозь зубы:
  - Так передай этому одному из них, что он - настоящий осел! Потому что ни один израильский левит, отлученный от служения в Иерусалимском Храме и объявленный царем Соломоном и его первосвященникомвне Закона Божьего, просто не выживет в пустыне без обязательного подаяния, какое полагается любому мужу из колена леви, от остальных одиннадцати колен израилевых, в то время как я не просто живу этим подаянием, но еще и могу содержать на него мою пелегеш! Да ты посуди сам, почтенный Елеазар: будь я этим презренным отступником истинной веры Эвьятаром, и являясь личным врагом царя Соломона, которым за мою голову объявленна столь высокая награда, стал бы я у всех на глазах, средь бела дня, пробираться в Иерусалим, рискуя при этом быть узнанным и пойманным Соломоновыми телохранителями Крети и Плети, мимо которых во Граде Давидовом не прошмыгнет даже мышь?!
  Сраженный превосходством логики своего гостя Елеазар, запустил пятерни обеих рук в свою густую и серебрянную от седины бороду, мучительно размышляя при этом вслух:
  - Все это так, почтенный левит Нафан, и в твоих словах я чувствую истинную мудрость и правду, вот только я боюсь, что никто из них сейчас не поверит ни мне, ни тебе, ведь многие из них горят желанием познать тебя, и если ты сейчас покинешь стены моего дома, выйдя к ним на улицу, то никто из них даже и слушать тебя не станет! Что же мне делать, и как отвести беду и позор оскорбления гостя от меня и от моего дома?
  Так ничего и не придумав, поднял наполненный душевной мукой и тоской взгляд на своего полуночного гостя, старик Елеазар.
  - Так пускай к ним выйдет моя пелегеш и развеет все сомнения твоих соплеменников, ведь в присутствии стольких разгневанных мужчин, ни одна женщина не посмеет лгать и назовет им мое настощее имя?!
  Немедленно предложил старику Эвьятар, абсолютно уверенный в том, чтоего наложница Нехама никогда не скажет толпе разгневанных мужчин настоящее имя своего господина, поскольку она просто не знает его, пребывая в святой уверенности в том, что все последние три года она прожила с никому не знакомым левитом, по имени Нафан, а вовсе не с бывшим первосвященником Израильского царства, Эвьятаром.
  - Ты воистину мудр, почтенный левит Нафан! Я преклоняюсь перед твоим умом и выполню все в точности, как ты мне посоветовал, вот только я прошу тебя самому объяснить своей пелегеш Нехаме, суть нашей с тобой просьбы.
  Просиял старик Елеазар, чрезвычайно обрадованный такой простой и надежной возможностью отвести беду и позор от своего дома, ибо гул семисот глоток его разъяренных соплеменников, был сейчас слышен даже в самых удаленных покояхего дома, и прокатываясь из конца в конец узкой гиванской улицы, сотрясал ветхие, саманные стены ее домов, словно налетающие яростные порывы пустынного суховея - хамсина...
  ...вытолканная за ворота дома Елеазара заспанная Нехама, перепуганно прижалась своей худой спиной к грязной глинянной стене, увидев перед собой колышащуюся толпу из нескольких сотен разъяренных и распаленных собственным гневом мужчин, освещаемую дрожащим светом факелов. Ее господин ни слова не сказал ей о том, зачем он гонит свою пелегеш из дома, посреди ночи и почему сам он при этом остался в доме. Женщина, вздрагивая всем телом от ночной прохлады и еще больше - от громовых воплей, которыми то и дело разражалась окружавшая дом Елеазара, толпа незнакомых ей мужчин, покорно ждала своей участи, явственно предчувствуя непоправимую беду, которая просто витала в дрожащем от гула мужских голосов, воздухе. И эта беда не преминула явиться к ней, в образе низкорослого и кривоногого мужчины, который отделившись от вмиг утихшей толпы, подошел к ней и осветил ее лицо факелом, зажатом в его худой и волосатой руке.
  - Кто ты такая и откуда пришла в Гиву?
  Спросил он у Нехамы, подозрительно прищурив один глаз, на своем изрытом оспой, рябом лице, покрытом клоками пегой шерсти, долженствующих, как видно, обозначать бороду незнакомца.
  - Я верная пелегеш моего господина Нафана и иду вместе с ним из Бейт - Лехема. А вот куда держит путь мой господин, про то мне - женщине неведомо, да и не положено знать.
  Пролепетала в ответ перепуганная Нехама, чем повергла щуплого мужчину в глубокое раздумье. Обернувшись к застывшей у него за спиной толпе, он вопросительно пожал плечами и недоуменно произнес:
  - Она говорит, что ее господина зовут Нафаном, а вовсе не Эвьятаром и идут они из Бейт - Лехема, в который низверженный из служителей Священного Иерусалимского Храма и беглый коэн, никогда бы не посмел сунуться!
  В толпе разом угомонившихся и безмерно удивленных мужчин, на несколько секунд воцарилось неловкое молчание, повисшее над передними рядами сгрудившихся вокруг допрашиваемой женщиныжителей Гивы, прерываемое только лишь возгласами тех из горожан, которым не было слышно ответа напуганной Нехамы из-за спин своих соплеменников:
  - А может быть ее господин нарочно заставил свою пелегеш сказать нам неправду? Что, если в доме Елеазара на самом деле скрывается враг нашего царя, беглый низложенный первосвященник Эвьятар, а вовсе никакой не странствующий левит Нафан?!
  Наконец, раздался разумный ответ на слова Нехамы, который тут же подхватили несколько десятков возмущенных мужских голосов, соревнуясь друг с другом в своих гнусных предположениях:
  - Верно! И теперь, эта типша (дура - с иврита) просто лопочет то, что ей велел ее господин, а мы ей верим как последние дафук (дебилы - с иврита).
  - А может быть это вовсе и не какая не пелегеш этого бродячего левита, а просто - первая встреченная им зона (проститутка - с иврита), которую он взял с собой просто для отвода глаз, чтобы не путешествовать по землям царя Соломона в одиночку и не привлекать к себе излишнего внимания его наместников и солдат!
  - Правильно! Нужно раздеть ее донага и посмотреть - нет ли на ее теле какого-нибудь клейма, может быть даже на клейме будет написано имя ее настоящего хозяина!
  - Тащи ее сюда, Яфет и мы сейчас узнаем как на самом деле зовут этого бродячего левита: Нафан, или же все таки Эвьятар!
  Разом осмелевшая толпа мужчин, бросилась к застывшей от ужаса Нехаме и уже через несколько секунд, несчастная пелегеш бывшего первосвященника израильского царстваЭвьятара, забилась словно пойманная львом газель, схваченная десятком крепких мужских рук, увлекающих ее прочь от дома Елеазара, в котором скрывался ее господин, и попутно срывающих с нее всю ее одежду. А спустя еще с четверть часа, до вышедшего во двор дома Эвьятара, донеслись жалостные вопли его пелегеш, жестоко насилуемой сразу несколькими десятками жителей Гивы. И тогда бывший первосвященник Израиля, еще некотрое время постояв на улице и дождавшись, пока крики его наложницы Нехамы не стихли в отдалении улицы, тяжело вздохнув и возздав хвалу Всевышнему за свое чудесное избавление от физических мук и позора, отправился в гостевые покои дома Елеазара, где его уже ждала приготовленная дочерью хозяина дома Леей, постель...
  ***
  ...грязная и пыльная дорога неприятно покачивалась у нее под ногами, временами и вовсе уходя из-под них, словно дно утлой рыбачьей лодчонки, вышедшей в открытое море. А перед застывшим и потухшим взором несчастной Нехамы, в каком-то мутном буро - коричневом мареве, плыли глинянные стены окружавших ее домов, вперемежку с низкорослыми кустами тамариска и скрюченными серыми стволами сикомор. И еле живая женщина, спроси ее сейчас кто-нибудь о том, как она оказалась в такой дали от дома в котором остановился вчера ночью ее господин Нафан, вряд ли дала бы ему вразумительный ответ на этот вопрос, ибо она и сама не вполне помнила все, что произошло с ней в эту ночь. Положа руку на сердце, несчастная Нехама вообще, помнила себя только лишь с той минуты, когда она с четверть часа назад, очнулась и обнаружила себя лежащей навзничь, совершенно нагую, прямо на грязной каменистой земле, застеленной ее собственной растерзанной и покрытой грязными пятнами, одеждой.
  С трудом поднявшись на ноги и кое-как прикрывшись своими изодранными и пыльными лохмотьями, которые до сегодняшней ночи, были вполне приличной одеждой, Нехама шатаясь двинулась куда глаза глядят. На ее счастье, в столь ранний час на пустынной улице Гивы, не было ни единого прохожего, а все те насильники, которые так жестоко надругались над ней всю ночь напролет, теперь утратив всякий интерес к растерзанной и потерявшей всяческую женскую привлекательность Нехаме, разбрелись по своим домам, оставив несчастную изнасилованную не один десяток раз женщину, лежать в пыли на окраинной улице Гивы. И истерзанная женщина, невыносимо страдая от физических мучений своего жестоко истерзанного и многократно истоптанного молодого тела, избежала хотя бы стыда и угрызенийсовести из-за своей опороченной женской чести.
  Дойдя до дома старика Елеазара, из которого вчерашней ночью ее господин Нафан вытолкнул ее словно жертвенного агнца на съедение стае гиен, Нехама собиралась уже было постучать в массивные ворота, и ей даже показалось, будто она успела занестинад головой свою худую руку, сжатую в сухой кулачок для первого удара, когда покачивающееся у нее перед глазами багрово - красное марево, вдруг полыхнуло чем-то ослепительно белым и мгновенно сменилось непроглядным мраком, а выглянувший минуту спустя из ворот, на истошный собачий лай, один из слуг Елеазара, обнаружил наложницу вчерашнего гостя Нехаму, лежавшую бездыханнойвсего в паре шагов от глинянного забора дома своего хозяина.
  ***
  ...он снова служил в Иерусалимском Храме, и все те ощущения торжественности и некой сакральной тайны всего происходящего вокруг него, равно, как и в нем самом, почти забытые им за двадцать пять лет скитаний по пустыне, сейчас опять владели Эвьятаром, словно в те далекие дни его молодости. А ведь это воспоминание было связано с самым счастливым днем в его жизни: тогда,двадцать пять лет назад, согласно брошенному коэнами жребию, именно ему - самому молодому из всех коэнов Иерусалима,в этот светлый и Святой праздник Йиом Киппур (один из главных праздников у иудеев, называемый "Судным Днем"), досталась честь каждения (процесс воскурения ладана в кадильном жертвеннике Храма) в Святая - Святых Храма и принесения священной жертвы (Святая - Святых - помещение, отделенное от остальной части Иерусалимского Храма специальной завесой, в котором помещалась главная святыня всех иудеев - Ковчег Завета).
  И вот он стоит перед подготовленным храмовыми левитами мизбеахом (жертвенником) в котором жарко пылают кедровые поленья, распространяя по всем пределам азара (внутренний двор Храма с золотым жертвенником на котором сжигались туши и внутренние органы принесенных в жертву животных) терпкий смолистый дух, который щекочет ноздри крупного горбатого носа Эвьятара,