Эта странная история произошла со мной несколько лет назад. Говорят, что более мрачное и неприятное запоминается лучше всего и надолго остается в сознании, поэтому, наверное, я до сих пор отчетливо помню каждую минуту того злого, невероятно жаркого и агрессивного дня. Я был шокирован бесконечной жестокостью и несправедливостью происходящих тогда событий, но больше всего меня поразила невероятная массовость и эмоциональность, которая тоннами обрушилась со всех сторон, и чуть было не поглотила меня полностью.
Все началось утром. Как я уже сказал, было довольно жарко. В Иерусалиме собралось огромное множество народа, люди пришли из других городов и окрестностей и все вместе собрались на Площади перед преторией римского наместника - Пилата. Мужчины и женщины во всем городе бросали свои обычные дела и бежали к его резиденции, некоторые просто сидели на крышах домов и от туда наблюдали за всем происходящим. В атмосфере чувствовалась напряженность, по всему городу витала злоба и ненависть, соседствуя с любовью и жалостью где-то между домами, улицы и переулки были заполнены страхом и ужасом, страдания и боль, исходящие из людских сердец, нависали огромным комом, казалось, что чаша отчаянья вот-вот переполнится и, если это произойдет, то Иерусалим расколется на три части и будет разрушен изнутри самими же жителями.
Неожиданно толпа на улице взорвалась, те, кто сидел дома, повыглядывали из своих окон и многие, стоявшие до этого момента в переулках, побежали к резиденции Пилата.
- Что там происходит? - спросил я у кучи лежащих рядом со мной гвоздей.
- Да, опять кого-то казнить будут. - ответили мне хором.
- Но почему так много людей на Площади?
- Да потому, что фигура больно известная. - отозвался от куда-то из-за угла топор. - Его почти вся Палестина знает.
- А кто это, если не секрет? - обратился я ко всезнающему топору, который постоянно ходил по рукам и которому было известно все, что происходит в городе и даже за пределами оного.
- Его называют Иешуа. - ответил он мне. - А некоторые просто Равви. Другие же считают, что Он Илия, а кто-то даже утверждает, будто бы это воскресший Иоанн.
- И кто же Он на самом деле?
- Не знаю. - ответил мне старый топор. Очень непривычно было слышать от него эти два слова, в сочетании друг с другом воплощающие собой неясность и безызвестность существующего.
- Но что же Он сделал?
- Его считают Царем. А как известно, это карается римским законом.
В этот момент толпа на улицах ожила. Послышались яростные крики, рыдания, женский плач и мольбы, наполненные страданием, все это перемешалось между собой и слилось в один большой котел.
- Будут распинать. - с предвкушением произнес кто-то из гвоздей.
Я же, однако, не был настроен так радостно, как этот железный малек. Меня совсем не радовала перспектива называться всю оставшуюся жизнь "деревом позора". В лучшем случае выбросят где-нибудь за городом, а в худшем - просто сожгут.
- Интересно, кого выберут сегодня. - размышлял вслух один из моих приятелей. - Нас осталось пятеро, а преступников, как известно в этот раз будет трое. Хотя, если честно, я бы хотел соединиться своим телом с Этим Парнем... как Его там... Иешуа, да. Лучшего все равно мне ничего не светит. Да к тому же, говорят, Он не виновен.
Не успел я опомниться, как ко мне уже подошли двое римских воинов, взяли меня на руки и взгромоздили на спину Того Самого Иешуа, заставив Его идти к какой-то горе. Наконец-то я смог разглядеть поближе Человека, о Котором, похоже, знала вся Римская Империя. Тело Этого Бедняги было изранено и избито, на голове в виде какого-то уродливого венца сидел мой старый терновый друг, лицо было опухшим и уставшим, залито кровью, оно выражало какую-то борьбу и вместе с этим усталость и отчаянье. Но Его глаза блестели какой-то непонятной любовью ко всем людям вокруг, причем в одинаковой степени и к тем, кто предлагал Ему воды из кувшина, и к тем, кто из другого кувшина выливал на Него помои, и даже к этим римским солдатам, что заставляли Его идти вперед.
- Привет. - поздоровался со мной терновник.
- Здорово. - отозвался я.
- Представляешь, эти людские твари надели меня Ему на голову. - в негодовании начал кустарник. - Даже я, привыкший к крови, не могу равнодушно отнестись к такому жестокому поступку. И слушай, по-моему, я Его уже где-то видел.
И на самом деле, Этот Иешуа казался почему-то мне очень знакомым, хотя я никогда прежде не видел Его лица в нашем городе.
Меня затащили на гору и положили на землю, привязав сверху Этого Парня. Один из воинов вытащил из мешка гвоздь, приставил его к левой кисти Иешуа и взял в руки молоток.
Еще одно мгновение, молоток завис в воздухе и затем точным ударом вогнал холодный гвоздь в руку. Брызнула кровь, одно из сухожилий порвалось и ушло под кожей к локтю, другое подвинулось и натянулось через толстый железный ствол, который, кстати, вошел и в меня. Затем последовал второй четкий удар, и другой малек окончательно присоединил человеческую плоть к деревянному телу. Полученное "скрещение" начали поднимать. Через пятнадцать минут процедура была закончена и я стоял в земле, а на мне висел Тот Самый Иешуа. Его стоны и стоны еще двух каких-то преступников, прорезая воздух, били по ушам стоящих вокруг людей. Некоторые из них не могли вынести вида подобного трансцендентного состояния человеческого существа и в ужасе уходили с горы, которая, как облаком, покрывалась страданиями, болью и плачем.
И вдруг я понял, почему мне казался знакомым Этот Человек, кровь Которого впитало мое тело. Мурашки пробежали у меня по спине, выступил холодный пот, и стружки посыпались на землю. Давно, когда я еще не был преобразован под действием человеческих рук при помощи топора и рубанка, я помню, как Некто, прищурившись и высунув из закрытого рта язык, осторожно и с большим увлечением лепил мои листья, наполнял их соком и обогащал кислородом. Это был Он... И я никак не мог понять и не могу до сих пор - почему Он распят на мне, как преступник и от куда у Него вообще человеческая плоть. Я был обескуражен, и в моем сознании никак не укладывалось все то, что мне приходилось видеть, слышать, чувствовать и переживать. Одно только я знал точно, что кровь, которую я впитал в себя - святая. И также я понимал - мой образ с этого момента тоже станет святым. Его будут носить на теле, рисовать на обложках, ставить на могилах и использовать в качестве галочки, а в конце XX века начнут вешать на серьги в ушах. Этот образ станет символом, и он будет известен по всему миру.