# 3 - После школы

Аноним Дженни

Итак, окончена школа. Надо было думать о том, что делать дальше. Конечно, поступать в институт - иного мы с мамой и не мыслили. И конечно - на вечернее отделение, ведь мама одна не вытянула бы нас на скромной зарплате библиотекаря. Поэтому одновременно решались две проблемы: трудоустройство и поступление.

Сначала про работу, потом про институт.

Первая работа была в той же школе, где я проучилась 8 лет - библиотекарем. А на какую должность перешла мама - не помню! Или школе было положено два библиотекаря? Но продержалась я там недолго, хотя мне и нравилась работа с детьми и книгами - но только не рядом с мамой, потому что хотелось самостоятельности. К тому же меня решили, было, избрать комсоргом (среди молодых сотрудников школы), этого я вынести не смогла и уволилась. На следующую работу меня устроила бабушка - она была уборщицей в Московском заочном техникуме пищевой промышленности, где преподавала ее племянница Нана.

Техникум располагался по адресу: Огарева, 9 - напротив МВД (Огарева, 6). Как раз вышел детективный фильм по роману Юлиана Семенова с таким названием, и я поражала друзей, щеголяя адресом работы. Я попала в лабораторию спецтехнологии и начала свою деятельность с мощного скандала: разбираясь в шкафах, я выкинула какие-то неимоверно ценные - уже разбитые! - предметные стеклышки, причем самым обидным было то, что скандалившая преподавательница не верила, что это не я их разбила. Не верила! Мне! Которая никогда не врет! Все остальные преподаватели меня утешали и призывали не обращать внимания. Но обидно до сих пор.

Украшала лабораторию чудной красоты корзиночка с разноцветными цветами из карамели. Меня первым делом предупредили, что красители там не пищевые, и не дай бог откусить - да мне бы и в голову не пришло, при всем моем обжорстве, рушить такую красоту. На корзиночку я не покушалась, но вообще совершила там много подвигов, например, устроила пожар в лаборатории, приклеивая парафином этикетки к банкам для химреактивов. Для тех, кто не знает, как это делается: парафин надо растопить, окунуть этикетку и пришлепнуть ее к банке. Умные люди растапливают парафин на водяной бане - так то умные. А остальные ставят фарфоровую чашку с парафином прямо на газ, после чего парафин немедленно испаряется в воздух и там весело загорается, а "остальные" в это время стоят, разинув рот, и смотрят на столб пламени высотой полтора метра - сантиметров 20 не хватило, чтобы достало до проводки. Пожар погас сам собой, как только парафин выгорел. То, что не выгорело, осело на всех возможных поверхностях, так что моя бабушка-уборщица долго ворчала: "И чем это ты так изгваздала раковину, что никак не отмоешь!". Я помалкивала.

Потом я рассыпала фенолфталеин. Это такой очень мелкий порошок, чрезвычайно летучий и способный просачиваться везде не хуже порошка марганцовки. Для чего он нужен, уже не помню, но знаю, что он меняет свой цвет при... при изменении каких-то условий. Пылесоса не было, так что я его собирала-собирала-собирала: и веником, и мокрой тряпкой. Мой халат, некогда относительно белый, стал впечатляюще разноцветным, а ладони - поскольку "остальные" всегда такую работу делают без перчаток - ладони еще год меняли свой цвет с ярко-красного на ярко-фиолетовый, когда я с холода заходила в тепло, и приходилось стыдливо прятать руки от глаз окружающих.

На самом деле работать там было интересно и вкусно - меня посылали в булочную на улицу Горького - я закупала ящик печенья и ящик карамели, и мы пили чай с этими "наглядными пособиями", а студенты проверяли их на сахаристость, жирность и еще не помню, на что. На занятиях пекли хлеб, делали мармелад - только не сладкий, жалко. Однажды на занятиях у пивоваров меня попросили намолоть хмель в кофемолке и я через три минуты совершенно сомлела и окосела, тогда преподавательница вызвала на подмогу студента - плотного мужчину, который ничуть не сомлел, а только радовался.

Общего языка с работавшими там девушками я не нашла: романы, замужества, аборты, тряпки - все это меня как-то не волновало, да и по возрасту я была младше всех. С одной из них связана смешная история про потерянный зонтик. Денег на новый не было, и они с подругой пошли в метро в отдел забытых вещей. Там Люда, которую вообще-то звали Намсун - она была из народностей Севера - изображала из себя японку, а подруга якобы переводила с японского про утерянный зонтик. Выбрали получше и ушли. На память от Люды-Намсун у меня осталась маленькая керамическая желтенькая вазочка - она что-то нужное у меня выпросила, а взамен принесла вазочку и я удивилась, так подумала, что это не равноценный обмен (не помню, что было взято у меня). Ты что, сказала Люда, посмотри, какая красивая! Сейчас вижу - и правда, красивая вазочка! Особенно ей идут ландыши.

Наверное, я была смешная - нескладная, длинноногая, наивная. Одевалась бог знает, во что - спасибо дяде Мише, изредка привозившему что-то из Германии, где он служил. Это что-то бывало весьма неожиданным: я, например, форсила в необыкновенных шерстяных колготках синего цвета с вывязанными красными щитами и мечами, заслужив своеобразный комплимент от дряхлого старичка, приходившего налаживать весы: "Экие у вас ноги-то разноцветные!" Старичок был прелестен, ходил в ботах "Прощай, молодость", носил в кармашке записку с адресом и телефоном, чтобы не забыть и не потеряться, но вот ноги - увидел. Еще были сапоги, про которые одна из техникумовских молодок сказала с завистью: "Рано тебе такие сапоги носить!"

Зимой я ходила в коротком сером пальто, пошитом как будто из той же ткани, из которой шилась школьная форма для мальчиков - меня привлекли большие пуговицы-бомбошки. Шапочка была вязаная с большим помпоном на шнурочке, и помпон весело болтался, когда я бежала на работу. Однажды добегалась - ходила в обед в соседний угловой универмаг, и за мной увязался какой-то маньяк, очевидно присмотревший меня на магазинной лестнице. Я его заметила только у дверей техникума: увидев, что я вхожу в учреждение, он, очевидно, струсил и ретировался, бросив напоследок что-то скабрезное насчет короткого подола, под которым все де видно. Я, как ошпаренная, вскочила в дверь и только потом сообразила, что на мне, вообще-то, рейтузы, так что ничего особенного он и увидеть не мог!

Как раз где-то в это время по Москве бродила страшилка про маньяка-убийцу в синей куртке, и, возвращаясь поздно, я слегка трусила, обходя за километр всех синекурточных мужчин. А на мою подругу и в самом деле напали в подъезде ее же дома - вор отнял портфель. Слава богу, этим и обошлось!

Обедать я ходила в чебуречную на Герцена: харчо, свежие чебуреки, просто мечта! И вообще очень много гуляла, узнавая Москву, ее бульвары и переулки, от которых сейчас практически ничего не осталось. Москва моей юности исчезла навсегда. Нет больше продуктового на улице Горького, где я по просьбе преподавательниц покупала к обеду сырки в шоколаде и нарезку докторской колбасы (нынешняя синтетическая с ней просто несравнима!); нет Филипповской булочной; нет кафетерия с пирожными; нет ресторана "Космос", где мы со школьными подругами отмечали двойной день рождения, а потом поехали на какой-то концерт в Сокольники, а его отменили...

Никогда не забуду, как в первый рабочий день я пошла пешком к Арбатскому метро, откуда мы с бабушкой пришли утром, и заблудилась, выйдя, в конце концов, на Смоленскую площадь - только что прошел ливень, и вся площадь была залита водой по щиколотку.

Потом я там заскучала, в техникуме. К тому же ко мне стал настырно приставать один из студентов - поскольку техникум был заочный, все студенты мне, восемнадцатилетней, казались пожилыми. Студенту от меня была нужна не любовь, а помощь с контрольными работами, и он никак не хотел поверить, что я, работая здесь, знать ничего не знаю про всякие крахмалы-сахариды.

Так что хватило меня не больше, чем на год - уж больно все это пищевое производство было далеко от моих духовных запросов, несмотря на то, что покушать я очень даже любила! Меня не хотели отпускать, и милая зав. лабораторией долго уговаривала меня, проча большую карьеру в этой области. Директор тоже кочевряжился, так что ушла я, как и пришла - со скандалом. К тому времени я уже поступила на подготовительные курсы МГУ и оправдывалась тем, что мне нужно работать по специальности.

У меня было два варианта: один более выигрышный в денежном отношении, другой - менее, оба через знакомых. От первого я отказалась, как только увидела будущее место работы: большой зал, полный взрослых теток, одна из которых как раз громогласно обсуждала свой визит к гинекологу. Даже не помню, что это было за учреждение. Что-то с номером почтового ящика вместо адреса. Второй вариант - место библиотекаря в Московском радиоприборостроительном техникуме - мне понравился гораздо больше: там меня взяла под крыло бывшая учительница физики, милейшая Ольга Игоревна.

Помню свой первый день там, как в тумане: я села и спряталась за каким-то журналом, не замечая недоуменных взглядов коллег, пока одна из них - Таня - не догадалась: да она стесняется! Я стеснялась. Но постепенно прижилась, и мне там, в общем-то, нравилось, а больше всего, конечно, привлекали книги. Это был мой мир! Кроме сугубо технической литературы, было много художественных, и даже редких старых изданий. Работали мы в три смены: с восьми утра до трех дня, с 10 до пяти и с часу дня - до восьми вечера. Мне нравилось вечером, когда можно было рыться на полках и спокойно читать.

Утром вставать было тяжело, особенно, когда я стала учиться по вечерам: занимались мы пять дней в неделю, а работали - шесть. Я так уставала, что иногда, едучи в метро на эскалаторе, переставала понимать, что сейчас: утро или вечер, куда я еду - домой, в институт, на работу. Однажды проспала и опоздала на 40 минут - ужас! Точное время было важно, так как библиотека зависела от расписания, выдавая некоторые учебники только на одно занятие - техникум имел статус особой секретности.

Кроме заведующей Ольги Игоревны, Тани и меня, работало еще три человека. За четыре года, что я там продержалась, некоторые уволились и пришли новые. Бессменной работницей была Александра Васильевна, которой в ту пору было около 80 лет. Невысокая, грузная чревоугодница, она и умерла, подавившись чем-то в столовой - но это было уже без меня. Она часто засыпала на абонементе, и мы порой слышали: вошел студент - и тишина. Потом острожное постукивание, покашливание и, наконец, жалобное: "Они спят...". Александра Васильевна жила одна и даже плохо помнила, что у нее есть дочь и внук, которому все так и было 9 лет - по ее мнению.

Она любила кино и красивых мужчин, гордо заявляя: "Я еще полноценная женщина и способна любить!", чем страшно веселила молодых сотрудниц. "Золото Маккены" она посмотрела раз двадцать - из-за крошечного, в пол секунды, эпизодика с голым Омаром Шарифом, которого обожала. Второй любовью был певец и актер Рафаель, прославившийся фильмом "Пусть говорят" - когда он приезжал с концертом, Александра Васильевна дежурила рядом с молодками, чтобы увидеть кумира.

Другим интересным персонажем была Валечка - патологическая врунья, я таких больше не встречала. Фантазерка, сочинявшая себе более выигрышную жизнь, хотя проверить ее было - раз плюнуть: мы жили в одном маленьком городе, где все друг друга знали. Так, она серьезно рассказывала, что ее папа - посол (шофер в посольстве), сестра - инженер (продавщица в универмаге напротив моего дома) и так далее. Так что, когда она мне по большому секрету сказала, что выходит замуж, я не поверила и всем растрепала, а это оказалось правдой. Она страшно завидовала, что я учусь в университете - сама окончила Пед, и сначала пыталась дразнить меня, растягивая слова и якобы имитируя мою манеру, хотя я так в жизни не говорила: "У нас в эм-ге-у-у...". Когда я с ясным взором спросила: "Валечка, а почему ты так это говоришь?", она заметалась и тут же что-то выдумала.

Еще работала молодая женщина несказанной красоты - как ее звали: Лена? Оля? Восточная прелестница с длиннейшими черными волосами - маленькая и хрупкая, очаровательная неимоверно. Студенты просто падали насмерть. Эти волосы чуть было не стоили ей жизни - она мылась в ванной с колонкой, огонь погас, а газ шел, оседая на мокрых волосах, и она упала в обморок. После этого перестала совсем расти. Еще с ней связан смешной случай - она куда-то ехала с мужем и на вокзале пошла в туалет, встав в мужскую очередь, в которой и достояла почти до конца, пока ее не выдернул разъяренный муж, а она только удивлялась: почему это мужчины при ней ширинки застегивают? Мужу она так объяснила происшедшее: там же буква "М"! Ее фамилия была, кажется, Миронова - и эту букву она воспринимала, как родную. Еще у нее были невообразимые колготки из белого мохера - только представьте, как смотрелись стройные женские ноги в белом пуху!

Таня из всех была самой милой. Она пребывала в состоянии безумной влюбленности в своего молодого человека, и когда из селектора доносился потусторонний голос секретарши - а то и самого директора! - звавший ее к телефону, который был только в дирекции, она вся заливалась краской, начинала метаться, потом стремглав неслась на первый этаж с нашего четвертого.

Представляю, как веселилась секретарша директора, слушая мой разговор с молодым человеком, с которым мы договаривались о свидании вслепую - откуда он взялся, не представляю! Мы с ним так и не встретились: я долго рассматривала всех молодых людей в черных куртках и красных шарфах - ни один мне не приглянулся. Очевидно, я ему тоже.

Одевалась я, конечно, чудовищно плохо - денег не было, да и вкуса тоже - откуда ему и взяться! Поэтому ходила в несуразном самошитом вельветовом сарафане, который топорщился на животе, вследствие чего меня заподозрили в беременности, и директор даже спрашивал у Ольги Игоревны, когда я уйду в декрет, чем она возмущалась, так как знала о моей чудовищной невинности. Меня даже в стенгазете изобразили в виде Мадонны Коннетабиле с младенцем и книгой, вклеив мою физиономию вместо ее лика, а я возгордилась - с книгой же! Потом все разъяснилось. Возможно, я работала бы там и до сих пор, но меня опять стали выдвигать в комсорги - в пищевом техникуме, очевидно, просто не успели. А парторгом здесь была такая злыдня, что просто ужас! Так что я ушла.

Ушла в Государственный исторический музей, где и проработала всю свою жизнь - с небольшим отступлением, но об этом позже.

А теперь про институт. Эпопея длилась три года: с упорством, достойным лучшего применения, я пыталась поступить в Институт иностранных языков имени Мориса Тореза. Эта идея зародилась еще во время обучения в школе - я всегда была способна к языкам. В детстве у меня была книжка на немецком языке с картинками, и мама, с грехом пополам понимая текст, что-то мне из нее "читала", по большей части просто выдумывая. Это оттуда пошла история про жабу, которую никто не любит - роль, примеряемая мною с типичным детским мазохизмом: а-а, никто меня не лю-убит, никому я не нужна-а, вот умру, тогда узнаете!

Еще шевелится смутное воспоминание, что я занималась немецким с какой-то тетенькой, возможно, дачницей? Во всяком случае, в пятом классе я сразу оказалась лучшей ученицей, и меня очень полюбил наш учитель немецкого - как же его звали, не помню! - джентльмен средних лет, который почему-то пудрился, вызывая наше недоумение. Потом на смену ему пришла молодая учительница - Светлана Евгеньевна, щеголявшая нарядами в стиле 1960-х, очевидно, своей мамы. Это была типичная комсомольская стерва, вроде той, с какой я потом столкнулась в техникуме. Она идеологически готовила нас к вступлению в славные ряды строителей коммунизма, сдирая по три шкуры.

Как-то мы в это дело все-таки вступили - не помню ничего о знаменательном событии, кроме физиономий первого секретаря, некоего Перинского, кудрявого белокурого красавца, и второго, фамилию коего забыла. Этот второй, тоже весьма симпатичный, спустя несколько лет пристал ко мне в электричке, когда я уже работала и ехала домой с тяжелой сумкой. Пошел со мной пешком в горку среди старинных лип бывшего имения и подбивал клинья, говоря что-то типа: "Ах, какие у вас красивые губы, вот бы поцеловать!" - а я тащила, внутренне чертыхаясь, свою тяжеленную авоську и вспоминала, как он принимал нас в комсомол.

Но вернемся к немецкому. В новой школе была замечательная учительница - интеллигентная, очаровательная, утонченная Изольда Матвеевна. Она еще вела кружок, где мы слушали литературно-музыкальные композиции. Никогда не забуду - а сколько лет прошло! - как читала купринский "Гранатовый браслет" невестка Изольды Матвеевны, очаровательная молодая женщина с выразительным голосом. Музыка была та же, что в фильме А. Роома, где так прелестна Ариадна Шенгелая в роли княгини Веры - соната ? 2 Бетховена, которую указал в тексте сам Куприн. Как было не плакать, представляя княгиню Веру, читающую предсмертную записку господина Желткова: "И в уме ее слагались слова. Они так совпадали в ее мысли с музыкой, что это были как будто бы куплеты, которые кончались словами: "Да святится имя Твое". До сих пор звучит в ушах: "Да святится имя Твое!", впрочем, как и отзыв одной из одноклассниц: "Бетховен - это такой ничтяк!". Проняло девочку.

С помощью Изольды Матвеевны меня пристроили на курсы немецкого языка при Инязе - по какой-то разнарядке для рабочих-колхозников, к чему я, собственно, никакого отношения не имела - мама была служащей. Мы ездили в Сокольники, где с нами занимались студенты старших курсов, не сильно радующиеся этой повинности.

Мы - это я и мальчик, в которого была влюблена с третьего класса. Девятый-десятый мы учились в разных школах, но он тоже попал на эти курсы. Застенчивость моя была столь сокрушительна, что мы с ним ехали параллельно: шли по разным сторонам улицы, и я даже не помню, разговаривали мы на занятиях или нет. Впрочем, и он ко мне не подходил - что я объясняла собственной непривлекательностью, а сейчас думаю: может, он тоже стеснялся.

Мальчика звали Игорь Кван, он был наполовину кореец. И сейчас пишу его имя с трепетом - так была влюблена, что чуть ли не носила его портфель! Зимой я вытаптывала в снегу первую букву его имени - "И", и обнаружила, что, если быстро-быстро произносить "Рига-Рига-Рига-Рига", получится "Игорь-Игорь-Игорь"...

Сидя на первой парте, я чуть шею не свернула, оглядываясь на него, и учительница, сжалившись, посадила нас вместе, что было прекрасно, но мучительно и при первой возможности я пересаживалась к подруге. Помню, как он придвигался все ближе, а я отодвигалась все дальше, пока уже просто не висела на краю парты, и учитель делал ему замечание. Но было так приятно, когда сидевшая впереди Наташа Халяпина вдруг - при нем - обратила внимание, какие у меня красивые ногти, а он сказал: "И пальцы длинные, как у пианистки..."

В начальных классах Игорь был совсем маленьким - я стояла второй на линейке, а он - вторым с конца. Потом выровнялся. Он был красив утонченной красотой, присущей восточным мужчинам, и ходил мягкой скользящей походкой - поступью крадущегося тигра. Его и звали Тигром, сейчас уже не помню почему - что-то из китайского фильма.

Был смешной случай: пришла новая учительница истории и вызвала его к доске, спросив: "Как фамилия?". Дальше разыгралась интермедия в духе Ильченко и Карцева - "Грузин по фамилии Годидзе, а зовут его Авас":

 Как фамилия?

 Кван (а ей слышится: "К вам?")

 Ко мне! Как фамилия?

 Кван.

 Я же сказала, ко мне! К доске выходи! Как фамилия?

 Кван!

И так минут десять.

Класс просто лежал от смеха.

Нас с Игорем не объединяло ничего, кроме общего детства - он жил дверь в дверь с моей подругой Таней. Вся моя жизнь была в книгах - его же, как большинства сверстников, ограничивалась девочками, танцами и выпивкой. В седьмом, что ли, классе мы писали сочинение на тему красоты (и с чего бы это?). И я написала, что главное - красота внутренняя, на что он совершенно серьезно спросил: это что - кишки что ли?! Еще как-то мы с ним обсуждали роман "Как закалялась сталь", где оба запомнили эротический эпизод в тюрьме - Павка с девушкой. Хотя, скорее всего, каждый видел там что-то свое: я была существом, в отличие от него, неискушенным.

Большинство моих одноклассников спились со временем. Игорь еще был лучше многих - вырос в приличной семье, получил высшее образование. Его отец, дядя Толя, бывал за границей, привозя сыну необыкновенной красоты тетрадки в ярко-синих обложках и на белой, чуть ли не мелованной бумаге - мы все писали на копеечных, с желтой бумагой, в быстро выцветавших зеленых обложках с таблицей умножения или гимном Советского Союза на обороте. У Игоря первого появилась шариковая ручка, а в седьмом классе отец привез ему ручку, в прозрачном корпусе которой плавала девица в купальнике - перевернешь, а она голая! И немолодая учительница биологии, которой Игорь очень нравился, увидела у него эту ручку и захотела посмотреть, а он, сгорая от стыда, не давал. Не помню, чем кончилось с ручкой, а с учительницей кончилось плохо - спустя лет 15 она совсем сошла с ума и бегала по улице раздетая в полном беспамятстве.

Еще помню, как я, уже довольно взрослая дурында, как-то пришла летом в "Холодильник" (так назывались дома, где жили мои друзья - два дома от холодильного комбината ?7, если не ошибаюсь) и мы играли в мяч большой компанией, в которой был Игорь и его и отец. А я надела мамин сарафан - довольно открытый, и не сразу сообразила, почему это именно мне приходится чаще других поднимать мяч: при наклоне, наверное, была видна грудь - хотя, что за грудь у меня могла быть в то время, ведь я даже лифчика еще не носила! А подавал таким образом мяч именно отец Игоря, и мне потом, когда я догадалась, в чем дело, стало очень неловко - не только за себя, дуру, но и за взрослого мужчину, так развлекавшегося.

Конечно, Игорь не мог не замечать моих чувств, но я была ему совсем не интересна. В детстве мы все просто дружили и играли вместе, а я так и вообще выросла в окружении мальчишек и особенных комплексов тогда не испытывала. В младших классах я, похоже, нравилась мальчикам, и двое даже приходили ко мне домой - с одним мы слегка тузили друг друга, с другим гуляли и даже пошли к нему в гости, где смотрели мультики и сломали телевизор.

Две мои подружки, обе Татьяны, Игорь и его приятель Сашка тоже приходили к нам поиграть, благо было где. Помню счастливые полчаса, когда мы, размахивая ракетками, посылали друг другу упругий волан бадминтона - я стояла против солнца и плохо видела Игоря, теперь мне кажется - меня ослепляла любовь. Потом мы посмотрели в летнем кинотеатре "Трех мушкетеров" - о, какое это было переживание! Долго потом в школе все с грохотом били друг друга портфелями по голове. На следующий день мы, полные впечатлений, играли в трех мушкетеров, и Игорь бегал за мной по полянке с криками: "Мадам Бонасье, мадам Бонасье". Я была счастлива.

А потом мы повзрослели. Чудовищная застенчивость, одолевавшая меня в самые неподходящие моменты, осознание собственной непривлекательности и неуклюжести (как теперь понимаю, сильно преувеличенной), а главное - непохожести на остальных, так осложняли жизнь! Молодость - ужасное время. В результате я только вздыхала, не надеясь на взаимность, и, мы, продолжая сидеть за одной партой, неудержимо удалялись друг от друга, словно парта была расколовшейся льдиной и осколки расплывались в разные стороны.

Осталось в памяти только два мгновенья счастья: один раз мы смотрели телевизор у Татьяны и он сидел на полу рядом со мной, иногда случайно прикасаясь плечом, другой раз - играли в жмурки, и я поймала Игоря. Ощущение от его теплого плеча в мягкой фланели рубашки живо до сих пор.

Он умер, не дожив до сорока пяти - так же, как и его отец.

Мы не виделись ни разу после окончания школы, но когда я, спустя тридцать с лишним лет, случайно увидела его школьное фото - у меня просто остановилось сердце.

...

Но я опять отвлеклась.

Уже не помню, каким образом сразу после школы я попала на летние курсы Иняза - наверное, теми же хлопотами Изольды Матвеевны. Мы занимались месяц. Из шести человек только трое еще как-то могли сойти за детей рабочих-колхозников, остальные три девицы были из спецшкол. Нам, простым смертным, приходилось туго. Но это было мощное погружение в язык: мы занимались часа по два-три, а потом домашнее занятие - до ночи. Посредине курса у меня даже был нервный срыв, но зато к концу я думала по-немецки и могла вести связную беседу с преподавателем - он рассмеялся моей шутке, и спец-девицы, не обращавшие до этого на нас никакого внимания, с удивлением на меня посмотрели.

Я подружилась с одной из девочек, кажется, ее звали Вера, и она донимала меня романтическими разговорами, влюбившись в нашего молодого и красивого преподавателя. Мы с ней даже переписывались одно время - она была с противоположного конца Московской области. Интересно бы сейчас прочесть эти письма, поскольку я - существо книжное и не имевшее вообще никакого опыта по этой части, писала ей в ответ целые трактаты с цитатами из классиков. Единственное, что помню: в ответ на ее прямой вопрос, есть ли у меня парень, я ответила словами Расула Гамзатова - "Если бы искала носящего папаху, давно бы нашла". Вот, мол, какие у меня высокие требования.

После курсов я сдала немецкий на "четыре" - это была высшая оценка, "пять", по слухам, не ставили вообще никому. Да, вспомнила: в первый год я поступала еще на дневное отделение. Литературу сдала на "отлично" - мне досталось любимое "Горе от ума", которое я знала наизусть, и одна из мам абитуриентов, стороживших за дверью, узнав о моей "пятерке", с завистью произнесла: "Откуда только такие берутся"!

Но ни пятерка, ни четверка не помогли - мне не хватило пол балла. Почему я сразу не перевелась на вечернее - туда баллов вроде бы хватало, не помню. Моя подруга, кстати сказать, поступила-таки и проучилась курс или два, после чего перевелась в Пед - прессинг в Инязе был чудовищный, и выживали сильнейшие.

Я поступала туда еще раз, параллельно - в МГУ на истфак, благо экзамены были в разное время. Конечно, рваться в "Мориса Тореза" было очень наивно с моей стороны. Я своими глазами видела, готовясь отвечать по билету, как одна из экзаменаторш открыла ящик стола и выразительно ткнула пальцем в лежащий там список, очевидно показывая своей напарнице фамилию отвечающей абитуриентки. Даже мне было понятно, что девица ни в зуб ногой. Поставили ей, кажется, чуть ли не "четыре". Я отвечала следом и получила... "два". Я испытала страшное потрясение от явной и вопиющей несправедливости: ведь я только что сдавала язык в МГУ, где заслужила "пять" и похвалу экзаменаторов! Я забормотала что-то на эту тему, глотая слезы, но меня и слушать не стали. Больше я в Иняз не совалась, сосредоточившись на МГУ.

Почему я пошла именно на истфак, до сих пор не знаю - ведь я была такая насквозь литературная? Я даже сходила на день открытых дверей факультета журналистики, но так испугалась этой публики, среди которой были люди с камерами и микрофонами, что позорно сбежала. Правда, первый раз меня понесло на искусствоведение: я наивно полагала, что литература - тоже искусство. Естественно, не сдала, потому что все мои знания об искусстве были на уровне художественного лото, по которому мама в детстве приобщала меня к сокровищам Третьяковки, и я впервые услышала имя Кандинского от одной из абитуриенток. Молодой экзаменатор мне симпатизировал и задавал наводящие вопросы, и я даже вполне вразумительно изобразила на листочке церковку в шатровом стиле, но - не далось.

Поступая на истфак во второй раз, к экзамену по истории я готовилась по учебнику для седьмого класса - и этого хватило. Не помню, что мне досталось, но передо мной сразу открылась страница учебника с текстом и картинками, я прочла текст и все ответила блестяще! Такое было раз в жизни. Конечно же, очень помогли и знаменитые подготовительные курсы МГУ, где я обрела своих будущих друзей - там училось много народу, работавшего в самом университете - библиотекари, лаборанты и т.п.

За три года "абитуры" я позанималась на самых разных разных курсах, но университетские считались лучшими, и попасть туда было не просто - директор лично, говорят, отбирал кадры, дружески похлопывая по коленкам смущающихся девиц. Я такого не помню, так что, скорее всего, не удостоилась. Самыми дорогими были курсы при Инязе - 80 рублей. При моей-то зарплате 60 рублей в месяц! Я походила туда пару раз и поняла, что не смогу. Каким-то образом, несмотря на крайнюю застенчивость и неприспособленность к жизни, мне удалось вернуть уже уплаченные деньги - до сих пор удивляюсь, вспоминая. Уходя, познакомилась с молодым человеком, который, наоборот, пришел туда устроиться, но, поскольку опоздал по срокам, его зачислили не сразу. Мы с ним разговорились - когда я забывала о себе, я бывала вполне сносной в общении, а тут я кинулась его просвещать по части разных подготовительных курсов. Оглядываясь назад, я понимаю, что понравилась ему, да и он мне тоже - но мы разошлись, "как в море корабли", без малейшей попытки как-то зацепиться друг за друга.

На курсах МГУ было чрезвычайно интересно. Самое большое впечатление произвела Нина Серафимовна - преподаватель русского языка. Невысокая, полноватая, обаятельная. Она пробудила в нас интерес к литературе - интерес не школьный, а насущный, жизненный. Диктанты мы писали по "Созвездию Козлотура" Фазиля Искандера: Нина Серафимовна считала, что у него чрезвычайно грамотная проза - с точки зрения правил русского языка. Да, верно - но какая умная и уморительно смешная! Поэтому диктанты занимали у нас вдвое больше времени, чем обычно: сначала мы хохотали над зачитанным предложением, а потом писали, стараясь правильно расставить все запятые в его фразах, изобилующих всякими там сложноподчиненными предложениями и распространенными определениями.

Она читала нам стихи Пастернака, объясняла, почему не считает Евтушенко настоящим поэтом, в день смерти Твардовского пришла в черном платье, заставила нас встать и почтить его память, а потом все занятие рассказывала нам про Твардовского, про "Новый мир" и читала его стихи.

Спасибо Вам, Нина Серафимовна! Прошло полжизни, а я помню Вас, помню этот урок, помню, как Вы заставили нас - по молодости лет еще равнодушных ко всему, кроме себя самих, глотать слезы и сопереживать. И понять, что литература - это не просто черные буковки на белой бумаге, нет: "строчки с кровью убивают - нахлынут горлом и убьют".

А от занятий по литературе - тоже была милейшая преподавательница! - не осталось в памяти ничего, кроме призыва читать "Антоновские яблоки" Ивана Бунина. Надо сказать, что для своего возраста я была довольно начитана (кстати, эта фраза пришла прямиком из Искандера). В школе-восьмилетке мне просто не было равных, и я даже победила литераторшу в игре-угадайке, задавив ее именами Заболоцкого и Ахматовой. Учительница вяло отбивалась при помощи программных Максима Танка и Демьяна Бедного. Стыдно до сих пор - и чего выпендривалась? В отместку за двойку, что ли - единственную, кстати! - полученную на уроке литературы за отказ учить наизусть "Слово о полку Игореве"? "Слово" пришлось-таки выучить. До сих пор помню: "Не лепо ли ны бяшеть братие начати старыми словесы трудный повестий о походе Игоря, Игоря Святославовича..."

На курсах довольно быстро выяснилось, что вся моя начитанность гроша ломаного не стоит - так много оказалось такого, о чем я даже и не слышала - тот же Искандер, к примеру. Но справедливости ради стоит сказать, что многих книг и достать было негде! Так что я лихорадочно принялась восполнять пробелы в образовании: например, переписывала от руки "Поэму горы" и "Поэму конца" Марины Цветаевой - тоже с рукописи (конечно, не цветаевской!), двадцать пять раз переписанной кем-то откуда-то с ошибками, описками и непонятками. Представляете, в какую головоломку превращалась поэзия Цветаевой, и сама по себе сложная для восприятия?

Кроме русского и литературы на курсах была, конечно, история и немецкий язык. По языку была замечательная молодая преподавательница, кажется, Алла. Мы, сдав экзамен, преподнесли ей огромный букет, от чего она страшно смутилась.

От лекций по истории не сохранилось в памяти ничего, кроме безумной Нины - она работала в библиотеке МГУ и каждый год пыталась поступить на истфак, и каждый год занималась на курсах, и каждый год не поступала, и так лет семь. Она действительно была слегка не в своем уме. Помню, как по окончании лекции она загнала в угол преподавательницу - а мы с жадным интересом зрителей на гладиаторских боях стояли кругом - и всерьез, очень обоснованно, доказывала, что Отечественная война 1812 года на самом деле была... революцией: "верхи не могут, низы не хотят" и т.д.

Преподаватели с курсов болели за нас, приходили на экзамены. Я до сих пор стыжусь своего гнусного поступка, совершенного, впрочем, с полнейшей бездумностью и осознанного как гнусный только какое-то время спустя: одна из девочек сдала на "отлично" экзамен, а я зачем-то ей сказала, что наша преподавательница с курсов подходила к экзаменаторам. Сама девочка этого не видела. Та действительно подходила, но мало ли зачем! Но девочка - очевидно, подсознательно и я, а то зачем бы это ей рассказала?! - сделала вывод, что за нее "замолвили слово". Пятерка сразу обесценилась в ее глазах - она страшно расстроилась.

После курсов сочинение на вступительных экзаменах я написала на четверку - пятерок редко кто удостаивался. Сделала одну ошибку - и до сих пор так и путаю эти все эти "не" и "ни". Тему не помню совершенно. На экзамене по литературе просто повезло, потому что на меня напал какой-то ступор, и я не смогла связно ответить на первый вопрос по пьесе А. Островского "Гроза", которую тоже знала практически наизусть. Такое бывает от избытка знаний - вот и я забормотала что-то совсем не по делу. Спас меня, как ни странно, второй вопрос - поэма В.Маяковского "В.И. Ленин", а ведь я даже не удосужилась прочесть ее до конца и знала только начало:

Я боюсь этих строчек тыщи

Как мальчишкой боишься фальши.

Я себя под Лениным чищу,

Чтобы плыть в революцию дальше...

Экзаменатор, не старый еще мужчина, утомленный вереницей трепещущих абитуриентов, уже прошедших перед ним, лениво произнес, скорее сам себе: "Никогда не понимал этих строк..." - и я, в каком-то озарении, иначе не скажешь, произнесла длинную тираду о том, что именно юности свойственно крайнее неприятие фальши, лжи и т.д. и т.п. Он меня вдруг услышал и отпустил с богом, поставив "четыре"! Спасибо ему.

В этот раз я набрала достаточное количество баллов, даже с хвостиком, но опять не была принята. Третий раз! У меня был шок, и я, вместо того, чтобы как-то бороться, сразу забрала документы. И, если бы не мама, которая написала министру высшего образования, приложив свое инвалидное удостоверение, не знаю, что со мной было бы дальше. А так - меня "зачислили в порядке исключения", и я заявилась на курс с опозданием на месяц, когда, наконец-таки, пришло второе письмо из деканата, а первое письмо пропало, и мы с мамой подозревали, что его выбросила вредная соседка.

Группа страшно развеселилась, когда на вопрос латинички, почему студентка так поздно пришла заниматься, студентка честно ответила: а я не знала, что зачислена!