# 1 - Школа-восьмилетка

Аноним Дженни

Самое первое 1 сентября я совершенно не помню. Наверняка оно было, но, очевидно, от ужаса не запомнилось...

Самое первое 1 сентября я совершенно не помню. Наверняка оно было, но, очевидно, от ужаса не запомнилось - я была дитя домашнее, но дикое: росла сама по себе, без никакого детского сада. Попытка сдать меня туда не увенчалась успехом: детсад был далеко, меня возили на саночках, а я рыдала всю дорогу, кто это выдержит?! От двух недель пребывания в детском саду не осталось в памяти ничего, кроме страха перед толпой детей. Помню такое же примерно ощущение от посещения группы детского дома для дошкольников, где работала мама - огромная комната, заставленная одинаковыми кроватями, стойкий запах детских тел и несвежего постельного белья.

Поэтому школа явилась для меня шоком - столько детей сразу! Да и учительница первая моя была... ну, в общем, еще та была учительница! Она дорабатывала два года до пенсии, и мы не учились, а мучились. Помню, кто-то таки пролил чернильницу-непроливайку, и она ругалась: "В следующий раз штаны снимешь и подотрешь!" А дети же все буквально воспринимают...

Все время она проверяла какие-то тетради. Наверное, наши - и чего мы столько там писали в 1-2 классах, уж и не знаю. А пока проверяла, вызывала хорошо читающих детей читать классу вслух - таких было двое: мальчик Саша и я. Книжки бывали разные - запомнилась история про девочку, переодетую мальчиком, которая участвовала во французском Сопротивлении - эдакий парафраз Гавроша. Я долго в нее играла - кроме военной романтики там присутствовал и намек на романтику любовную: девочка вроде как влюбилась в старшего товарища. Однажды откуда-то взялась "Тысяча и одна ночь", причем неадаптированная (подозреваю, принес мальчик Саша). А кто читал - там есть очень сильные страницы в эротическом смысле. И когда я доходила до подобного эпизода и замолкала в смущении, учительница говорила:

 Ну, что там? Прочесть не можешь? Дай я...

 Нет, нет!

И, пропуская опасное место, я гнала дальше.

После второго класса наш класс разделили на два, и я попала к Алевтине Федоровне, очень хорошей учительнице. Училась я хорошо - за четверки мама ругала. Правда, до сих пор иной раз думаю, какой бы я была ученицей при моей чудовищной застенчивости, если бы не мама, в этой же школе работавшая и дружившая с Алевтиной Федоровной. К тому же я была ленивая: я могла часами мечтать неизвестно о чем, сидеть у подруги Таньки, которая за время моего сидения успевала сделать все домашние задания и даже склеить из картона какую-нибудь ветряную мельницу для урока труда, а у меня еще и конь не валялся, и я шла домой, рыдая от безнадежности.


Семья Тани была гораздо более обеспеченная, чем наша - мама работала на ЗИЛе, папа - на холодильном комбинате. Папа Василий очень был похож на Маяковского - у меня была марка с поэтом, из коллекции марок дяди Жени. У них дома - по сравнению с нами - просто шикарно: парчовые красно-золотые занавески и скатерть, на которой ваза с цветами из разноцветных перьев (тогда это было модно), телевизор с большим экраном, не то, что у нас - КВН с линзой. Мы с мамой приобрели хороший телевизор, только когда я перешла в восьмой класс. Папа устроил Таньке дневной свет над письменным столом - тогда белое свечение люминесцентных ламп казалось верхом технической мысли! А у меня и стола письменного толкового не было, и стеллаж для книг мама сделала из досок и кирпичей.

Не удивительно, что я проводила у Татьяны много времени - смотрела телевизор или читала, благо книг у них тоже хватало, была вся пионерская серия в оранжевых обложках: "Васек Трубачев и его товарищи" и все такое прочее. Иногда мы читали вместе, и я помню, как Танька удивилась, когда я велела ей "читать про себя" - она умела только вслух. Все зимние каникулы я ошивалась у Таньки, к которой приезжала старшая двоюродная сестра Нина, нами верховодившая - собиралась довольно большая компания одноклассников и соседских детей. Мы играли в карты - "Кинга", в фанты, жмурки, просто болтали, катались на лыжах, смотрели телевизор.

Но вернемся к школе. Самым мучительным для меня было замещение учительницы: уходя куда-нибудь по своим делам, Алевтина Федоровна ставила меня перед классом в качестве надзирателя! Старостой я, что ли, была? Не помню. Это было чудовищно! От смущения я вообще ничего не видела, кроме тумана, в котором неясно двигались и звучали фигуры одноклассников.

Однажды произошел вообще для меня страшный случай, от которого я не могла оправиться очень долго: учительница ушла прямо с начала урока, оставив меня на "Лобном месте". Она не обратила никакого внимания на то, что пока она давала нам наставления не шуметь и не баловаться без нее, я судорожно тянула вверх руку, надеясь отпроситься в туалет. Так и ушла. Я долго стояла, мучаясь, перед классом - не знала, что делать. Мысль о том, чтобы просто взять и выйти по своим делам, даже не пришла мне в голову. Ну, и достоялась: по ногам потекло, я в панике выскочила в коридор и побежала к соседнему классу - попросить чужую учительницу о помощи, хотя мне, собственно говоря, уже никуда и не надо было. На мое счастье прозвенел звонок, и ребята высыпали на перемену - никто ничего не заметил. Но я-то знала! И учительница та знала, и Алевтине Федоровне рассказала, и они надо мной посмеивались - еще бы, как смешно: описалась девочка! А я очень долго была зациклена на этой проблеме, и везде первым делом искала туалет, чтобы знать, куда бежать в случае надобности.

Кстати, о туалетах. Школьный туалет - это был кошмар моего детства. Мы все жили в одинаковых условиях, пользуясь классическими туалетами типа "сортир" с дырой в полу - даже у тех, кто жил в двухэтажных рабочих бараках, удобства были во дворе. Может, им было не привыкать пользоваться общественным туалетом, не знаю. Но меня так угнетала необходимость делать свои насущные дела прямо перед глазами других детей - никаких кабинок и в помине не было, ничего, кроме ряда круглых дырок. И страшная вонь от хлорки.

Общественный туалет долго оставался кошмаром моих снов - отвратительно-реалистичных. И не только снов - помню, как в туалете Павелецкого вокзала, где концентрация хлорки достигала уровня нервно-паралитического газа, стояла деревенская старуха-нищенка и пела надтреснутым слабым голоском, собирая милостыню - тогда нищих и бомжей официально не существовало в природе и побирушек гоняли.

Школа наша была двухэтажная. Весной и осенью на переменах бы выходили во двор, откуда нас вызванивала нянечка, гремя на крыльце большим медным колокольчиком. Потом появился электрический звонок, черные неподъемные парты сменились более легкими зелеными, а синие гимнастерки с ремнями у мальчиков - серыми неуклюжими пиджачками. А девочкины платья так и остались шерстяными, коричневыми. И два фартука - черный и парадный белый. А, еще такая вещь, как нарукавники - черные, сатиновые, чтобы не протирались локти.

К платью пришивались белые манжеты и воротничок, у некоторых кружевные, у меня же всегда какие-то самодельные и кривоватые. И пионерский галстук у меня был обычный, сатиновый, который надо было гладить каждый день, а у других девочек - из чего же? Синтетический, что ли? Из искусственного шелка, вот! В отличие от моего, он не превращался к концу дня в жеваную тряпочку, а гордо сохранял свою пионерскую сущность.

А все потому, что жили мы очень бедно, форму мне оплачивала школа, а потом мама устроила мне и бесплатные завтраки. Это был кошмар моей жизни! Почему-то было чудовищно стыдно есть эти завтраки, а мама не ленилась отлавливать меня на переменах и напоминать - при одноклассниках! Я грубила и нервничала. На завтрак бывала обычно какая-нибудь рисовая каша. Конечно, пирожки были куда вкуснее! А еще слоеные язычки, молочные коржики и - самые дорогие, по 11 копеек! - вафельные трубочки с кремом, правда, крем там был только по концам трубочек, а середина - пустая. Но все равно, так хотелось этих трубочек! А тут каша...

Я обожала школьные жареные пирожки. В школьном буфете, на перемене, ты хватаешь, отталкивая одноклассников, два пирожка (по пятачку каждый) - пережаренные, сплющенные и подгоревшие. Когда кусаешь, повидло вылезает из них и стекает на подбородок, а руки потом целый день масляные, и противные мальчишки норовят вытереть их о твой фартук.

Потом, где-то в конце 1960-х, появились жареные пирожки, приготовленные машинным способом - похожие на аккуратные ровные палочки. Как большой специалист по пирожкам, я была просто возмущена, когда увидела в замечательном фильме Тодоровского "Военно-полевой роман", что героиня торгует - и это сразу после войны! -такими машинными пирожками! Не было тогда таких пирожков, не бы-ло! Сделаю, пожалуй, отступление про еду вообще - надо же где-то об этом написать, так почему бы не здесь?

Я всегда любила поесть. Впрочем, не всегда. Я помню, что в далеком детстве мама прикладывала неимоверные усилия (о, зачем, зачем!), чтобы впихнуть в меня какую-нибудь комкастую манную кашу или молоко с пенками (ужас!). Однажды она даже облила меня куриным супом с вермишелью - не нарочно, а в сердцах стукнув кулаком по столу: она так старалась, а эта зараза не ест! Конечно, кто бы стал есть этот суп - ведь в нем плавали огромные куски вареного склизкого лука! Бр-р-р! Мелко резать лук она так и не научилась никогда. Суп из курицы, надо сказать, редко присутствовал в нашем меню - не понимаю, почему, мы же сами держали кур? Гораздо чаще мама готовила суп из вареной колбасы. С картошкой и вермишелью. А что, вполне вкусно! Позднее, прочтя у Андерсена про суп из колбасной палочки (до сих пор не знаю, что это такое!), я так и представляла себе мамин колбасный суп. Потом появились суповые концентраты: кубики в жестяных коробочках и порошок в бумажном стаканчике.

Любимые сладости детства были пряники. Эту страсть я, очевидно, унаследовала от мамы, которая на первую свою зарплату накупила мешок пряников и все их сразу съела! После чего долго не могла смотреть на пряники без отвращения. Пряники привозил из Москвы дедушка: тульские - с кисленьким повидлом внутри, на них сверху тиснением и белой глазурью было выведено: "Тульский"; вяземские - узенькие и высокие, трехслойные, вку-у-усные! Они канули в небытие вместе с петушками на палочке, ленинградским мороженым за 22 копейки и 4-х-копеечной газировкой с сиропом, наливавшейся в граненые стаканы из разноцветных стеклянных сифонов тетенькой в белом фартуке с наколкой на голове - такая тетенька с газировкой стояла, как сейчас помню, на углу Валовой, около магазина "Ткани".

А мятные пряники? Белые, жесткие, их надо было долго мусолить во рту, который сразу же наполнялся мятной терпкостью и сладостью. Помню: поздний вечер, я уже в постели, приехал дедушка и несет мне белую пряничную рыбку. То, что сейчас продается под названием пряников, имеет к настоящим пряникам такое же отношение, какое современное порошковое молоко имеет к парному коровьему. Впрочем, я выросла на козьем. Когда я впервые попробовала коровье молоко, оно мне показалось совсем невкусным. Наигравшись до одурения жарким июльским днем, забегаешь в темную кладовку, наливаешь в кружку прохладное сладкое молоко и пьешь его от пуза, оставляя на лице белые усы. Еще вкуснее запивать молоком кусок, отломанный - непременно отломанный! - от буханки свежего черного хлеба и посыпанный солью.

Да здравствует коза! У нас была белая, звали ее соответственно Белка. Она паслась на лужке, привязанная веревкой к колышку. Завидев кого-нибудь, она поднимала голову, смотрела бессмысленными желтыми глазами и вопросительно ме-мекала. Козу я любила, а свинью боялась - однажды дедушка принес и выпустил из мешка на кухне совсем маленького поросеночка, а я вскочила на лавку и завизжала не хуже поросенка, так напугалась! Поэтому, когда какие-то официальные люди пришли к нам проводить учет домашнего скота, я решила козу спасти. Дело в том, что хлев был двойной: в переднем обитала коза, а во втором - заднем - жила в полутьме свинья, ворочаясь там и грозно хрюкая. Официальные лица свинью бы не увидели, а коза - вот, пожалуйста, вот она. Возьмут, и отберут Белку! И дедушка на их вопрос так и сказал:

 Вот, коза есть.

 А свинья?

 А свиньи нет.

И тут я, как настоящий Павлик Морозов, завопила:

 Неправда, неправда, козы нету, а свинья есть!

Не помню, чем сей эпизод кончился. Посмеялись, наверное. И Белку не отобрали, и свинья осталась. Свинью зарезали к зиме - меня куда-то уводили на это время, и вернувшись я видела лежащую в овраге огромную свиную тушу, которую деловито опаливали горелкой приглашенные мужики-резчики. Потом они пили с дедушкой водку, закусывая жареной свиной печенкой, и мне давали погрызть жареное свиное ухо. Свинью мне жалко не было совсем.

А Белка к осени окотилась, и на зиму козлят забрали в дом, выкармливали молоком из бутылочки. Мама рассказывала, что я, тогда уже довольно большая - трех- или четырехлетняя девица - за компанию с козлятами тоже запросила бутылочку. Козлята бегали по комнатам, прыгали по кроватям и диванам, бодались, и я вместе с ними - только что не бодалась. А весной подросших козлят резали. Это была трагедия. Я рыдала, отказывалась есть козлятину, и мама обманывала меня, говоря, что это курица.

- Да-а, у курицы не бывает четыре ноги! - ревела я.

Кстати, о хлебе с солью. Вы знаете, что такое еврейский бутерброд? Вы этого не знаете? Так вот. Летом у нас жили дачники. У нас и у наших соседей по дому. В то лето у нас жила семья с маленьким Алюкой, а у соседей - с девочкой Соней, постарше меня. Я не вылезала от своих дачников - больше всего меня привлекали у них кубики: яркие, красные, синие, зеленые и, кажется, даже желтые! Они были гладкие, блестящие, самых разных форм, и я, усевшись на пол по-лягушачьи, самозабвенно строила замки. Наверное, я сидела у них в печенках, но выгнать меня они не могли - хозяйская внучка! Когда они садились обедать, я и не думала уходить, и мама-дачница давала мне кусок белого хлеба, намазанный маслом и посыпанный сахарным песком. Было очень вкусно.

Я привыкла к белому хлебу с маслом и сахаром, так что когда девочка Соня угостила меня куском черного хлеба с маслом и солью, была так поражена, что понесла его бабушке. Бабушка сказала: "Это еврейский бутерброд!". Так я и узнала, что на свете есть евреи, которые питаются черным хлебом с маслом и солью.

Другое любимое лакомство детства - пироги. Бабушка пекла их знатно - с капустой, повидлом, с яйцом и рисом, а еще ватрушки с творогом и булочки с корицей. Эти самые булочки с корицей были ее фирменным секретом. Не столько сами булочки, сколько их форма. Казалось бы, все предельно просто: берешь кусок теста, делаешь из него лепешечку, мажешь ее постным маслом, посыпаешь сахаром и корицей... А дальше и начинаются хитрости! Эту посыпанную лепешечку бабушка ловко сворачивала начинкой внутрь, защипывала, и разрезала с другой стороны, чтобы нутрь была видна. Получалось так красиво - словно розочка! Я много лет билась, пытаясь достичь бабушкиного идеала, но напрасно: все мои булочки были какие-то кривые и некрасивые.

Помню: зимний вечер. Я иду на лыжах по заснеженному лугу. Снег хрустит и блестит, я иду прямо в закат - круглое красное солнце закатывается за дальний лесок, черные силуэты сосен прорезают багровое небо. Мороз. Потом, вернувшись домой, в темную теплоту - я почему-то не зажгла свет - я стоя ем горячий еще пирожок с повидлом, только что испеченный бабушкой. Так это все и соединилось: красное круглое солнце, круглый горячий пирожок, тепло дома, морозный закат...

Больше, чем собственно учиться, я любила готовиться к школе - покупать всякие карандаши-ручки-тетрадки-обложки-ластики-линейки. Начинали мы писать карандашом, потом перьевой ручкой - макали ее в чернильницу, перо чистили перочисткой. Писали по прописям. Помню, как в третьем классе мечтала о ручке - не шариковой, нет, их тогда и в помине не было. Шариковую ручку моему однокласснику папа привез из социалистической заграницы, когда мы учились в 7 классе. А я мечтала об обычной авторучке, чернильной - но у нее колпачок был словно покрыт инеем! Как сорока - так я западала на все блестящее. Ручка была дорогая, я долго копила денежки, когда купила - столько было счастья! Потом, лет 20 спустя, нашла ее случайно и удивилась невзрачности. Еще в Детском мире продавались дивные закладки: полоски из блестящей металлической фольги в дырочку - красные, синие, зеленые.

В школе бывали и развлечения - осенью мы ходили в "походы", собирали желуди, из которых потом на уроках труда делали всяких человечков с конечностями из спичек. А однажды, когда мы тихо сидели на уроке, из коридора раздался пронзительный визг, и в класс вкатилась какая-то маленькая кругленькая зеленая женщина, она вертелась и верещала. Мы напугались сначала, но потом поняли: это была актриса, которая разыграла перед нами сказку про тыкву. Ни содержания сказки, ни того, почему вдруг это случилось, не помню.

Еще я ходила в кружок народных танцев, где мы безуспешно разучивали чардаш - вечно пьяный учитель заводил пластинку и засыпал, а мы делали вид, что танцуем. А танцевать мне нравилось, но так за всю жизнь толком и не научилась. Помню - лет 15 мне уже было - прямо посреди улицы взрослый молодой человек стал меня соблазнять вступить в танцевальный кружок. Как я застеснялась! Ну и не пошла, о чем до сих пор жалею. Даже мечта была: вот выйду на пенсию и... Мечту охладила подруга, которая как раз и пошла в такой кружок - с кем танцевать-то, друг с дружкой? Мужиков нету!

Мы участвовали в праздниках, строя из самих себя живые пирамиды под руководством пионервожатой: "Делай - раз! Делай - два!". По вечерам в школе бывал открыт физкультурный зал, можно было приходить и делать, что угодно: я лучше всего прыгала через козла - благодаря длинным ногам, а во всем остальном была полным валенком. Кувыркаться так никогда не научилась: кружилась голова в дополнение к общей нескладности. А кульбит - это вообще было сверх моих сил. Я пыталась тренироваться дома на матрасе, и так повредила шею, что потом долго боялась всего, хотя бы приблизительно напоминающего кувырок-кульбит, поэтому в девятом классе вечно мыла зал после занятий: завершающим этапом пробежки всегда был кувырок, кто не делал - тому торжественно вручалась швабра.

Потом в физкультурном зале стали показывать кино: "Операция "Ы", "Кавказская пленница", "Человек проходит через стену" и какой-то зарубежный фильм про человека, волею случая втянутого в шпионаж - очень смешная комедия. Кино, кстати, еще можно было смотреть в летнем открытом кинотеатре, в ДК на Видном ("Спартак", "Фантомас", "Доживем до понедельника"), совершали выезды всем классом в Москву, в широкоэкранный кинотеатр "Россия", где смотрели "Дневник Печорина", и все девочки влюбились во Владимира Ивашова. Нас вывозили и в Третьяковку, и в Исторический музей, от которого в памяти не осталось ничего, кроме бивней мамонта, и в Детскую библиотеку на День книги.

Когда я была в четвертом классе, мама надолго легла в больницу - знаменитый тогда доктор Сиваш ставил ей бедренный протез. Сохранились мои письма к маме, полные любви, тоски и желания как-то ее развлечь: пересказывала все события, отчитывалась за школьные дела, рисовала картинки, загадки. Мама мои письма сохранила, а ее - нет, жалко.

Без мамы было плохо. Для бабушки главное дело, чтобы я поела и помыла руки перед едой, и я иногда жаловалась маме: "Мама, напиши этой бабушке, зачем она меня не пускает гулять? Было восемь часов и даже меньше, а я сделала арифметику на черновике и русский, и спросилась гулять, а она закричала: Не пущу, не пущу, темно! Знаешь, как обидно! По расписанию мне можно гулять с восьми до девяти! Ты напиши, когда мне можно гулять". По расписанию... Мама все пыталась устроить мою жизнь правильно. Мы бесконечно составляли разные расписания, которым я честно пыталась следовать - но не всегда это получалось, особенно без маминого присмотра: "зубы чищу", "зарядку не делаю, но, мамочка, я обязательно буду делать!"

Писала обо всем подряд: про кота Мишку, который выпил всю валерьянку и вылизал пол; про письма родственников, про красное закатное солнце - на него совсем не больно смотреть! Про поездку в Москву на елку - "а подарки в Лужниках были так себе: несколько конфет, вафли и леденцы". Не то, что другой подарок из тех же Лужников, только на пару лет раньше: там был необыкновенный мармеладный заяц и самолетик из "постного сахара" голубого цвета!

Нашла в письмах много смешных эпизодов, вот один: на уроке литературы Алевтина Федоровна вызвала Гришу Северина прочесть "На Волге" Некрасова, а он вместо "О Волга, колыбель моя..." прочел "О Волга, мать моя родная!", вызвав истерику в классе. Дальше тоже что-то придумал. Получил "кол" в дневник, и когда класс читал хором это стихотворение со строчками "И горько, горько я рыдал", бедный Гришка вытирал слезы.

Почему-то не нашла ни одного упоминания о Хохлове, наверно, не все письма сохранились, потому что помню, как писала - не могла не писать! Мальчик проучился с нами всего два года, потом его отца-военного куда-то перевели, и он исчез из моей жизни навсегда. Хохлов все время чем-то отличался и был прирожденный комик: он так прочел Маяковского "Крошка сын к отцу пришел", что рыдал от смеха не только весь класс, но и учительница!

Именно в это время случилась история с газовиком - тогда ходила страшилка про преступника по кличке "Мосгаз", который приходил под видом работника газовой службы, грабил и убивал. Так вот и ко мне пришел - значит, у нас тогда уже был газ (включили 2 октября 1963 года, нашла в письме). Я его спокойно впустила, он все проверил и, уходя, сказал: "Надо же, какая смелая девочка! А соседка твоя меня не пустила!". Соседка - тетя Аня - прибежала через 10 минут, и долго ахала, а я гордилась своей смелостью.

Зато в другой раз струсила: в компании девчонок мы повадились залезать на чужой сарай, довольно высокий, с покатой крышей - съезжая по ней, мы потом прыгали в сугроб. Нас заметил хозяин и закричал, что сейчас выйдет с ружьем и всех перестреляет - мы разбежались, девчонки - с хохотом, а я - со слезами. Напугалась! Хотя - какое ружье?!

И, наоборот, совершенно не испугалась, когда внезапно в темноте мне в руку ткнулся холодный собачий нос - я шла домой от подруги по темной улице: фонари на нашем конце Ольгинской не горели, а свет из двора "Холодильника" только усугублял темноту. После мгновенного короткого испуга - от неожиданности - я поняла, что это собака и заговорила с ней, а та радостно облизала мне руки. Собак не боялась никогда - выросла с ними: мохнатый Дозор возил меня в санках, а Рекса я дрессировала, заставляя прыгать через столы для пинг-понга на территории детского дома.

Мы с бабушкой ездили навещать маму в "Моники" - больницу, где она лежала. Поездка представляла собой проблему: меня укачивало везде, кроме метро, а бабушку - как раз в метро. Как-то мы справлялись. Помню, что в трамвае ехала, положив голову к бабушке на колени. Зато у метро Скольники продавали всякие разные штучки - глиняную обезьянку, трясущую конечностями на пружинках, или разноцветный мячик на резиночке.

Кстати, о покупках. Судя по письмам, бабушка все время куда-то ездила за картошкой и капустой, а в одном из писем я рассказываю, что приезжала тетя Тоня: "Она говорила, что у них ничего там в Орехове-Зуеве нет" - это 1964-й год. Каждая покупка была проблемой: и сапожки серые (вот такого цвета - и рядом выкраска акварелью!), и обложка для тетради - красная, и авторучка взамен утерянной, и любимый торт "Абрикотин" - песочный, с розовой глазурью. Оказывается - я совсем об этом забыла! - у нас в это время жила семейная пара, что давало небольшой доход, но не понимаю, где именно они жили, свободных комнат не было, если только в кухне. Уточнила у мамы, и выяснилось, что пара-то была и не семейная вовсе! Женщина-врач и ее любовник - приходили на выходные или - редко - в будни. Вон что, а я и не догадывалась!

Иногда бабушка уезжала к маме, а я оставалась одна. Однажды я целый зимний день провела на горке, научившись прыгать на лыжах с трамплина - конечно невысокого, но все же побольше моего обычного. Снег был укатан до звонкости, сияло солнце, а я все прыгала и прыгала, в полном упоении.

Конечно, я много читала, все подряд. Вот книжки, попадающиеся в моих письмах к маме: рассказы о Сереже Кострикове (Кирове), "Повесть о дружных", "Над Тиссой", "Маугли", "Вечера на хуторе близ Диканьки", рассказы Сеттон-Томпсона и какая-то "Схватка со смертью", купленная за 5 копеек - "очень интересная, пошлю с бабушкой тебе". Читала газеты, журналы - "Огонек", "Наука и жизнь", в которой я с интересом следила за жизнью атомов, изображенных в виде шариков с ручками и ножками. К тому времени я уже прочла "Как закалялась сталь", которая мне даже понравилась, и пыталась читать "Молодую гвардию", но споткнулась на ужасающе реалистичной сцене бомбежки, и не стала продолжать.

Уже тогда ярко проявились мои задатки зануды - помню, как приставала к учительнице, что надо теперь Сталинград называть Волгоградом, и почему в учебнике неправильно? В другой раз разъясняла ей, из-за чего большевики называются большевиками, а меньшевики - меньшевиками: из-за простого большинства-меньшинства при голосовании. И где я могла это прочесть, просто не представляю, а она не знала, и даже, по-моему, мне не поверила.

В пятом классе наша жизнь круто поменялась: на каждый предмет теперь был свой учитель. У нас случилось что-то вроде культурного шока, особенно от математички, Клары Иосифовны. Кроме нее, несомненно, в школе были и другие учителя-евреи, но они ничем особенным не выделялись, а Клара Иосифовна - о, это была песня! Просто живая "Хава Нагила". Маленькая, кругленькая как тыковка, с черными непослушными кудрями, она говорила с таким местечковым акцентом, что мы ее поначалу просто не понимали! Даже, насколько я помню, кто-то из родителей ходил в школу жаловаться - а на что, собственно? Учительница она была хорошая, только очень темпераментная - как сейчас слышу ее страстные вопли:

 Идьёты! Опьять ничего не сделали!

И очень редко можно было услышать: "Молодец, пьять!". У нее было две дочери - красавица Соня и Марьяна с длинной косой, слегка странная. Сравниться темпераментом с Кларой Иосифовной мог только учитель рисования-черчения Николай Павлович, прозванный, как и следовало ожидать, Палкиным. Он был художник, ходил в берете, внешне напоминал Репина - востроносый, с седым хохолком. Когда у него кончалось терпение, он впадал в истерику, крича:

 Уроды! Я художник, артист! Дебилы!

Однажды выкинул за шкирку из класса Борьку, который уже тогда был выше его ростом - добродушного Борьку, вся вина которого заключалась в том, что он постоянно улыбался. Почему-то это раздражало учителей. Точно так же на уроке русского языка учительница выгнала девочку - за то, что та громко вздохнула.

Нервная работа!

А Борька был, между прочим, у Палкина лучшим учеником - у него от природы поставлена рука, как бывает поставленный от природы голос у певцов. Нигде никогда не учась специально, он рисовал совершенно профессионально. Художника из него не вышло - закончил "Пятку" и стал реставратором. Я встречала его иногда, когда он работал у нас в Новодевичьем - идет, улыбаясь, и кисточка торчит из кармана рубашки.

Мне тоже однажды удалось поразить Николая Павловича, правда, не собственными успехами. Приехавший в гости дядя Женя, который тоже в свое время учился в этой же школе, нарисовал мне никак не дававшийся чертеж. Я не скрывала, кто автор - просто принесла показать. Николай Павлович был в восторге: это я его так научил! Дядя Женя, окончил Бауманку - ему ли не уметь хорошо чертить.

Хуже всего мы вели себя на географии - бедная Вевея Константиновна! В придачу к странному имени, она и внешность имела неординарную: редеющие волосы она красила - очевидно, хной - в ярко-красный цвет, который только подчеркивал скудость ее шевелюры. Мы ее не слушались совершенно! Ей не раз намекали коллеги, что учительское дело - не ее призвание, но Вевея Константиновна стояла на своем: я очень люблю свою работу. Так что с географией у меня плохо. Позже, в 9-м классе, у сильной учительницы, я исправилась и даже сделала какой-то доклад - и о чем он был, интересно? - который прочла не только в своем классе, но и в параллельном.

Классной руководительницей у нас была тоже мамина подруга, Тамара Петровна, преподававшая литературу и русский. Она растила сына одна, и была неплохим человеком, но замотанным и раздражительным. Читала я больше, чем она, это уж точно. Мы любили физику - Ольга Игоревна умела подать материал интересно и не срывалась на нас попусту. Химию не помню, история была никакая, ботаника средняя - помню, как я, читая летом учебник следующего класса (ну, что я говорила - зануда!), наткнулась на слово семяпОчки, которое прочла как "семЯпочки", и долго радовалась этим семЯпочкам, пока мы не дошли до них на ботанике.

Еще был труд, где мы шили ужасающей красоты ночные рубашки и фартуки, учились чистить следку и делать винегрет, а иногда - вот было счастье! - занимались вместе с мальчишками в мастерских: мне так нравилось просверливать дырочки в металлических ушках.

И физкультура! Преподавал ее совсем молодой учитель, Альберт Николаевич, тут же раз и навсегда перекрещенный ученицами в Алика - он был хорош собой, и его очень скоро захомутала одна из учительниц, гораздо старше по возрасту. Старшеклассницы кокетничали с ним напропалую, а одна даже, обнаглев, сделала ему "саечку" - поддев снизу подбородок большим пальцем. Мы его тоже доводили до белого каления: когда он проводил кроссы на улице, отлынивали, как могли. Бегали мы вокруг монгольских дач и, забежав за угол, садились на траву и трепались, пока не прибегал разъяренный Алик и не разгонял нас. В физкультуре я, как уже писала, не достигла никаких успехов, кроме прыжков через козла. Ни на канате, ни на брусьях, ни на шведской стенке, ни при игре в волейбол-баскетбол - нигде я не могла похвастаться ни малейшими достижениями, а в школьных лыжных спартакиадах всегда приходила первой с конца.

А еще были уроки пения: когда учитель с баяном подходил к моей парте, я у себя выключала звук, просто рот разевала. Он слушает-слушает: ничего, говорит, не разберу, как ты поешь? Слуха у меня не было никакого - мамино наследство, но петь обожала и даже в хоре пела! С удовольствием и громко: "Школьные годы чудесные..." и все такое прочее. В младших классах пела безо всяких комплексов: в письме к маме хвасталась, что вызывали по пению и поставили "5" - пела перед классом "Гайдар шагает впереди", так что, похоже, я сильно преувеличила собственную застенчивость!

Кроме собственно учебы был еще целый круг всяких октябрятско-пионерско-комсомольских занятий, про которые, честно говоря, и вспоминать не хочется: все эти линейки, трубы-барабаны, пилотки и флажки, идеологическое и патриотическое воспитание. Даже не помню, как меня принимали в пионеры - почему-то во вторую, менее торжественную очередь. Мы дружно ходили на демонстрации - пешком от расторгуевской школы до площади в Видном, с шариками, бумажными цветами на ветках и транспарантами. Конечно, собирали макулатуру-металлолом. И еще - ландыши. Наверно, я ландыши не собирала, а то запомнила бы. Но мама, работавшая в окружении пионеров и прочих комсомольцев в библиотеке расторгуевской школы, уверяет, что таки да, собирали - вся пионерская комната была завалена ландышами, и такой аромат стоял в школе! Наверно, это было уже после меня. Но макулатуру и металлолом - собирала, и даже хвалилась маме в письме, что набрала больше всех - 159 кг!

Но я - про металлолом.

Сначала надо сделать такое краеведческое отступление: станция Расторгуево Павелецкой железной дороги знаменита тем, что здесь находится Екатерининская пустынь - монастырь, построенный некогда, как говорят, царем Алексеем Михалычем в честь дочери Екатерины, известие о рождении которой он получил аккурат тогда, когда охотился в местных сосновых лесах на медведя. Сейчас медведей у нас нет, сосны пока еще есть. Корабельные, между прочим. В советские времена там была тюрьма, знаменитая Сухановка - по названию соседнего имения Волконских "Суханово", о чем мы узнали только из книги забытого мною теперь сухановского сидельца, книга которого вышла во времена хрущевской оттепели. То есть, те, кто там работал - все знали. Не говоря уж о тех, кто там сидел. Кто выжил, конечно. Потом очень долго монастырь стоял в руинах. Теперь он восстановлен и действует - только мужской. Хотя изначально, вроде бы был женский. Но - какая разница. Я там, между прочим, участвовала в крещении младенца - обряд длился чуть не два часа, в отличие от скоропалительных оптовых крещений в простых церквах!

При монастыре было кладбище, и в моем пионерском детстве еще видны были каменные надгробия, покрытые церковно-славянской вязью. Кроме каменных, были и чугунные надгробия, вероятно, более поздние. Предприимчивые аборигены растащили их по хозяйству. Для чего может пригодиться в хозяйстве чугунное надгробие? Ну, мало ли... Например, подпереть стожок сена, чтоб не разваливался. Там это надгробие и обнаружили юные пионеры. Сколько тяжелого металла! Пионеры в лице меня и еще кого-то - сейчас уже не помню, но было нас человека три-четыре, а то бы не справились - побежали ко мне домой и сперли бабушкину тележку. Тележка - низкая, на колесах-подшипниках. Погрузили надгробие на тележку - и как только взгромоздили-то! И радостно повезли в школу.

Чем это все кончилось? Хозяин надгробия... в этом месте самые впечатлительные читатели представляют обычно скелетообразного мертвеца в истлевшей хламиде, рыщущего по округе в поисках родного надгробия! Так вот, хозяин надгробия пришел за ним по нашим следам и, матерясь, на чем свет стоит, забрал его обратно. Подпирать стожок. Так мы и не заняли первое место по сбору металлолома. А тележка сломалась и бабушка ругалась.

Вовлеченная в процесс патриотического воспитания, еще в четвертом классе я сочинила поэму "Бородино". Ну и что, что ее уже написал Лермонтов?! Он - про 1812 год, я - про 1941. Он про Бородино, я - про Брест. Тот же размер, те же рифмы. И даже прочла вслух на встрече с ветераном ВОВ, вызвав уважительное удивление старшеклассника: "Это ты сама сочинила?!". Нашла сей опус в письме к маме, вот он:

Вы крепость Бреста охраняли,

И смело жизнь свою отдали,

Чтоб дальше не прошел фашист.

На стенах кровью вы писали:

"Умрем, но не уйдем!"

И клятву твердо вы сдержали

Под вражеским огнем.

Была разрушена вся крепость -

Вы не сдались. И еще долго

Чья-то неведома рука

На стенах крепости писала

Такие грозные слова:

"Долой фашизм! Мы победим!"

Там много воинов погибло,

Но знает наша вся страна

Героев Бреста имена.

Мы с победой дошли до Берлина,

Мы фашистов разбили совсем

И знамя свое водрузили

Над столицей немецкой страны.

Наша Родина помнит и чтит

Имена всех героев отважных.

Мы клянемся так жить и дружить,

И Отчизной своей дорожить,

Чтобы не было войн ужасных.

Встречались мы, как выяснилось из письма, с героем Брестской крепости Федором Филипповичем Журавлевым. Я повязала ему пионерский галстук, прочла стих, а он пожал мне руку. Стих сочинялся по заказу учительницы - откликнулась я и еще одна девочка, она тоже читала. Конечно, это ужасающий набор советских штампов, но писала я совершенно искренне - даже сейчас, переписывая, почувствовала свое детское волнение, а было мне 11 лет.

Это второе мое стихотворение - первое родилось под впечатлением от полета Юрия Гагарина, так что автору - 8 лет:

Летит, летит ракета

Под самый свод небес,

А на ракете этой

Не Белка и не Стрелка,

А на ракете этой -

Советский человек.

А вы говорите - патриотическое воспитание!

Уже в седьмом или восьмом классе мы небольшой компанией - и даже без учителя! - ездили в город Люберцы с визитом к матери героя, погибшего во время войны. Она нам не обрадовалась - я прекрасно ее понимаю. Мы привезли тортик, но чаем нас не угостили. Почему надо было ехать именно в Люберцы, на другой конец области, не знаю: своих героев, что ли, не было?!

Были, были свои герои - у одного из них я даже "брала интервью" для школьного сочинения. Писательницей я решила стать еще классе во втором, когда старательно переписывала книжку Любови Воронковой "Девочка ищет отца", в твердой уверенности, что сочиняю сама. У меня была богатая фантазия, как у всякого ребенка, выросшего в одиночестве - я часами бродила под дождем, мечтая неизвестно о чем, или придумывала целые миры, пуская кораблики по весенним ручьям. Но почему-то мне не приходило в голову записывать свои вымыслы. Может быть, внутренний мир настолько не сопрягался с окружающей жизнью, что из него ничего и не могло прорасти наружу? Для творчества - я убеждена! - нужна очень большая внутренняя свобода и независимость от чужого мнения, а у меня с этим всегда было плохо.

Уже сейчас, перечитав свои письма к маме, я поняла - вот где находил выход писательский зуд! Письма я писала ей всю жизнь, куда бы не она или я ни уезжали - письма заменяли дневник, который я тоже вела, но не регулярно. В дневнике прочла, кстати, что еще писала какие-то фельетоны на злобу дня для стенгазеты и просто для собственного удовольствия, а в восьмом классе впервые написала совершенно самостоятельное сочинение на вольную тему, без цитат и опоры на чужие мысли. Но тоже вполне идейно-выдержанное, что-то о войне и мире - не о романе Толстого. Очень смешно читать в дневнике собственные размышления и описания чудес природы - про какой-то необыкновенный солнечный дождь, наполнивший меня ощущением счастья. Забавно, как строила планы на летние каникулы: надо было, среди прочего, написать сочинение - и вот, до школы осталось четыре дня, а сочинение так и не написано!

Кроме идеологических праздников, у нас бывали и просто праздники - Новый год, 8-е марта, КВН (хотя КВН тоже не без идеологии), классные вечера, на которых мы что-то представляли художественно-самодеятельное, играли в ручеек и танцевали, как умели. Я - не умела и часто чувствовала себя лишней. На восьмое марта покупали традиционные подарки учительницам - наши мамы, конечно, покупали! Дарили сервизы, комбинации и вечную мимозу, а мальчишки тоже дарили нам подарки, как и мы - им на 23 февраля.

В младших классах мама изображала из меня снежинку с помощью накрахмаленной марли, в старших я наряжалась сама по мере сил. У меня был костюмчик цвета брусники с молоком - пиджачок и короткая узкая юбка, к этому прилагались красные туфельки, черные простые чулки и две косички с бантами, остриженные только к восьмому классу. И еще полфлакона духов, вылитых на себя по случайности. Капроновые чулки были нам с мамой не по карману, а цветных эластичных колготок - синих, красных - у меня так никогда и не было.

В это время модные девочки нашей школы, подражая старшей пионервожатой, носили юбки со встречной складкой, по центру которой нашивалось множество мелких пуговок. Длинные волосы закреплялись резинкой в высокий хвост, хвост заплетали в косу, украшая двумя сооруженными из капроновой ленты бантами: наверху, где резинка, и внизу, у конца косы. Мы все такие смешные на школьных фотографиях! Гадкие утята.

Себя я считала самым гадким из всех утят: как теперь вижу, в младших классах была очень хорошенькой девочкой, может слегка нескладной и толстенькой: ноги длинные, а спина короткая. Став постарше, я поменялась: как-то вдруг выросли ступни, нос и подбородок, что меня приводило просто в ужас. Куча комплексов, патологическая застенчивость, невозможность найти общий язык с одноклассниками, интересы которых мне были чужды - все это усугубляло мое одиночество, хотя, как сейчас понимаю, некоторым мальчикам я нравилась. Они, наверное, тоже не понимали, как со мной обращаться. Мама пыталась как-то нас сдружить, даже собирала у нас ребят из класса, но так ничего и не вышло.

Уже спустя лет 30 после окончания школы я случайно узнала, что меня считали высокомерной, а я просто была стеснительной. До такой степени стеснительной, что могла пройти мимо своей учительницы, разговаривающей с какими-то тетеньками, и не поздороваться - в надежде, что она меня не заметит, увлеченная разговором. Заметила, да еще как - потом маме нажаловалась.

Хотя, конечно, я не могла не видеть, что отличаюсь от одноклассников, так что определенный снобизм у меня был. Чудовищное время взросления, когда, с одной стороны, ты жаждешь быть как все, не выделяться из толпы, не быть белой вороной, а с другой - все больше и больше убеждаешься: я не такой, как все! Я - единственный и неповторимый, то, что со мной происходит, ни с кем больше никогда не происходило...

Когда я перешла в восьмой класс, мы переехали в видновскую часть города, а потом, закончив восьмилетку, я перешла в другую школу. Все это вместе усугубило мое одиночество и привело к настоящему экзистенциальному кризису.

Экзистенциальный кризис, как нам разъясняет философский словарь, это "состояние тревоги, чувство глубокого психологического дискомфорта при вопросе о смысле существования, возможными причинами которого могут являться чувство изолированности и одиночества; осознание собственной смертности, или осознание отсутствия загробной жизни; осознание, что собственная жизнь не имеет цели или смысла. Человек сталкивается с парадоксом, когда он верит, что его жизнь важна, и в то же время понимает, что человеческое существование само по себе не имеет ни предназначения, ни смысла. В этот момент возникает когнитивный диссонанс".

Конечно, в то время я и слов-то таких не знала: "экзистенциальный", "когнитивный". Но кризис был налицо. Началось все однажды ночью, когда я, лежа без сна, вдруг представила себе бесконечность вселенной и осознала необязательность собственного в ней существования - и даже необязательность существования человечества в целом. Это все мне представилось в виде ярких цветных картин, как если бы камера улетала куда-то в космос, и человек в кадре все уменьшался и уменьшался до стадии муравья, а потом и сама Земля стала меньше горошины. В общем, что-то вполне в швейковском духе: какое место занимает поручик Дуб в мироздании и что такое поручик Дуб по сравнению с красотами природы. На уроке астрономии я насмешила класс и преподавателя, сказав, что вполне способна представить себе бесконечность: "Ученые не представляют, а она, видите ли, может!", а я не понимала, из-за чего сыр-бор - я же ее видела.

Меня сильно потрясло не только осознание собственной смертности, но и понимание случайности человеческой жизни вообще. Я как-то умудрялась вычитать из существующего мироздания свое "я", свою душу - и понимала, что ничего от этого не меняется: равнодушная природа продолжала красою вечною сиять - по Пушкину. Еще меня сильно занимал вопрос: почему "я" - это именно "я", вот это существо, которое я вижу в зеркале? Настолько мое представление о себе, о своем внутреннем мире не соответствовало внешней оболочке.

Длилось такое состояние довольно долго: я везде видела смерть и не могла смотреть даже дурацкие комедии типа "Свадьбы в Малиновке" - там же убивают! Поговорить мне на такие темы было абсолютно не с кем - возможно, если бы я встретила в этот момент человека верующего, то обрела бы искомое в православии, но этого не случилось. И, хотя к концу десятого класса я как-то пришла в себя, ощущение бессмысленности человеческого существования еще долго отравляло мне жизнь: я не очень понимала, зачем вообще жить, зачем стараться, если все равно умрешь? И все умрут. Понадобилось почти тридцать лет, чтобы восстановить гармонию между собой и миром - и мир внутри себя, и я, наконец, впервые написала в дневнике: "Я собой довольна".

Надо сказать, что я и на самом деле чуть было не умерла - еще до начала всякого кризиса, когда училась в восьмом классе и ходила пешком в школу. По дороге - железнодорожный переезд со шлагбаумом. Я подошла, шлагбаум закрыт, поезд из Москвы приближается. Стою, мечтаю. Машины с обеих сторон гудят, тетка из домика выскочила, тоже что-то кричит. Я ничего не слышу, стою себе. Потом, все пребывая в задумчивости, отступила назад на пару шагов - и тут мимо с грохотом и свистом пронесся состав, в полуметре от меня. Я, дура, стояла практически на рельсах. Мечтательница! Поезд прошел, я отправилась дальше, и только минут через 10 до меня дошло, чего это они все гудели и кричали - это мне они гудели и кричали!