Цель настоящих заметок можно обозначить как критику статьи А.Попова, критикующего статью М.Дунаева, критикующего статью С.Логинова, критикующего Л.Толстого. Это предельное логически осмысляемое вложение родительных падежей, а потому, надеюсь, данная критика -- окончательная и новой критике неподсудна. :)
Статья Логинова появилась в самиздате много лет назад. Тогда ее просто "не заметили": "Ай, Моська..." Если попытаться проанализировать, почему именно сейчас вокруг нее разгорелся такой яростный спор, то, вероятно, можно прийти к выводу, что во всем виноват общий, системный кризис России, страх потерять даже то, что от нее осталось, и соответственно резкое неприятие многими любой критики, подвергающей сомнению былые достижения. Так ли это, утверждать все же не рискну и хочу лишь возразить на некоторые положения статьи Александра Попова, предварив возражения небольшим вступлением.
Лет двадцать пять назад я немножко гордился тем, что, единственный из довольно большой группы абитуриентов, заработал "отлично" за вступительное сочинение по литературе. Это действительно было редкостью, тем более что проверял работы известный и сейчас филолог и литературовед. Тема была выбрана по Льву Толстому, и мне удалось "раскрыть", как он хорош в том-то и том-то (не хочется конкретизировать). Позже я перестал гордиться и мне стало немножко стыдно, ведь я никогда ни восхищался им, ни получал удовольствие от чтения его книг, хотя и осилил (с третьей попытки, из упрямства, что ли) не только третий-четвертый тома "Войны и мира", но и "Анну Каренину" и даже "Воскресение". (Что редко кому удается из старшеклассников, и учителя их прекрасно понимают.) А коли так, следовательно, я лицемерил.
Собственно, выбора у меня не было: второй темой предложили "Что делать?" Чернышевского, которого я не читал по причине засыпания на снах Веры Павловны, третьей -- не помню, что именно, но нечто столь же неудобное. А тут я хоть материалом владел. И вот я "вжился в образ" человека, любящего Толстого, и вполне искренне -- на тот момент -- расхвалил Льва Николаевича. Позже я понял, что не видел достоинств, которые разбирал, не оттого, что чего-то недопонимал, а оттого, что достоинств, в сущности, не было.
Ну ладно, расхвалил и расхвалил, пусть даже чуточку наврал. Дело прошлое. И все же было немного не по себе.
Потом я перестал стыдиться, представив, как мог бы написать о Толстом, если б мое понимание оформилось раньше. Допустимо ли было написать сочинение в критическом ключе? И помыслить нельзя. Недавнему школьнику это просто не пришло бы в голову. А если бы вдруг пришло, то стопроцентная вероятность отсева вследствие реализации подобного умысла мигом охладила бы пыл.
Но главным и неопровержимым оправданием было и останется то, что самовнушенная на время, отчасти меркантильная вера в надуманные достоинства произведений классика подкреплялась действительно искренней, всей предыдущей учебой выпестованной верой в принципиальное величие писателя.
К чему я изложил эту скучную историю? Всего лишь для иллюстрации того, что, переоценивая ценности, трудно совершить крутой поворот. Зашоренность не позволяет. Повернуть удается лишь медленно, по плавной дуге.
В этом отношении нынешняя ситуация с Толстым очень напоминает ситуацию с Лениным в эпоху гласности конца восьмидесятых, когда широкой публике были представлены материалы и доказательства преступных деяний вождя революции. Вроде бы всем, кто даже не знал этого раньше, уже ясно, что -- злодей. А все-таки -- все еще немножечко гений.
Но перейдем, наконец, к возражениям Александру Попову. Остановлюсь лишь на спорных, с моей точки зрения, высказываниях; с остальными согласен.
С.Логинов [...] перешёл к обобщениям, поставил под сомнение ценность всего литературного наследия классика. Назвал Толстого умненькой, поучающей бездарностью...
Это слишком. Толстого нельзя назвать бездарностью, -- его имени не применительны эпитеты с уменьшительно-ласкательными суффиксами "еньк", "оньк": он -- это общепризнанное мнение -- "глыба", "матёрый человечище".
Согласно автору, получается, что общее мнение непременно справедливо. Во-первых, это само по себе спорно. Во-вторых, общепринятым следует называть мнение, совпадающее у всех составных частей общества или хотя бы у подавляющего их большинства. В данном случае это мнение можно назвать разве что преобладающим, и спорить с ним, конечно же, можно.
И, если уж на то пошло, "глыба" и "матерый человечище" -- слова Ленина, который сам не только не следовал учению Толстого, но просто вытер об него ноги. Нам же эту цитату вдалбливали в советских школах, лишний раз намекая на то, каким Ильич был добряком, едва не толстовцем. Целиком-то статью про "зеркало русской революции" почти никто, кроме отличниц, не читал.
Недаром среди диссидентствующей публики был столь знаменит анекдот на эту тему.
Итак, для А.Попова Толстой, хотя и оплошал в отдельных детских рассказах, остается великим талантом.
С другой стороны... приведённые Логиновым примеры в качестве аргументации своего мнения -- литературно-неуклюжие цитаты из "Крейцеровой сонаты", "Поликушки", "Войны и мира" -- звучат очень убедительно",
-- пишет автор, забывая при этом о предупреждении Логинова: он не собирается разбирать творчество Толстого "для взрослых". Эти цитаты -- случайные, "навскидку", а следовательно, только копни -- и найдутся другие.
(Копать я тоже не собираюсь, поскольку здесь ставлю себе другую задачу.)
Вопрос: при каком количестве ляпсусов писатель теряет право на звание одаренного? Сколько их можно приписать временным неудачам?
Чуть ниже А.Попов пишет, что М.Дунаев
...возмущён прежде всего тем, что Логинов продолжил традицию нападок на устоявшиеся авторитеты! Нечего сказать, достойная позиция -- защищать тех, о ком высказано немеренное количество лестных мнений! При этом автор не замечает, что противоречит сам себе...
Тем самым и А.Попов тоже не замечает, что противоречит собственному высказыванию об ощепринятом мнении, приведенному выше.
Идем далее.
За сто лет изменились языковые предпочтения читателя, психология читательского интереса. [...] Ясность, простота, доступность, подвижная эмоциональность, смысловая гибкость -- вот знаковые отличительные особенности прозы, появления которой ожидает сегодня читатель. [...] И конечно, он полюбил более строгий и точный язык, нежели тот, который использовали литераторы сто лет назад. [...] Ему ближе стала живая игра ума. Тяжеловесные размышления и этические банальности теперь мало кого привлекают. Наверно, не надо приводить примеры того, что ни ясность, ни простота, ни динамичность, ни ментальная гибкость, ни остросюжетность, ни смысловая прозрачность, ни оригинальность -- ни одно из востребуемых сегодня качеств литературного письма не присуще прозе Толстого? И не потому, что он бездарь. Просто век назад он работал в системе совершенно других литературных приоритетов.
А почему, собственно, "не потому"? По-моему, и век, и полтора, и более назад приоритеты были вполне на современном уровне. Все перечисленное -- и ясность и простота, и доступность, и гибкость, и строгий точный язык, и прочее -- ценилось тогда, как и сейчас. Разве что сам язык понемногу меняется. Мало того, Лев Толстой писал не в пустом литературном пространстве, и его есть с кем сравнить. Надо ли говорить, что всеми перечисленными качествами обладали произведения множества писателей начиная с Пушкина и Гоголя и кончая Чеховым -- современником Толстого. Гениальны и востребованы. Куда лучше, яснее, глубже Толстого писал Достоевский. Причем остросюжетно и без прямолинейных этических банальностей. Восхищаемся. Даже Тургенев, чьи романы, будь они написаны сегодня, назвали бы "любовными", писал несравненно лучше. Читаем. Да что говорить -- все писатели XIX века, кого мы достаточно хорошо помним и до сих пор перечитываем, составили бы конкуренцию любому нашему современнику, посему довод о новом веке и новом читателе несостоятелен. Толстой же крупнее названных лишь по количеству томов. Тут уместнее говорить не о даровитости -- о плодовитости.
Логинов смотрит на творчество Толстого именно с этой позиции. Вряд ли он ставит под сомнение гениальность великого писателя. Он говорит только о том, что в творчестве светила русской словесности не удовлетворяет критериям современного читателя, стараясь -- и мне кажется, вполне удачно -- это обосновать.
Именно, что ставит. Зачем защищать Логинова, приписывая ему столь половинчатый подход? Разве Логинов в этом нуждается?
Далее автор справедливо замечает, что
Граф Толстой, по натуре своей ментор -- дидактик милостью Божьей, ординарный и прямолинейный...
-- и не слишком последовательно -- что
Сто лет назад всё, что творил Толстой, было оправдано по разным причинам. Сегодня такое неприемлемо.
Почему -- всё? Неужели лишь потому, что он -- Толстой? Так следует из контекста полного абзаца. А ведь это то самое, что вызывает недоумение Попова в отношении Дунаева: мол, что же, совсем нельзя критиковать, раз он -- Толстой?
[Кстати, потом А.Попов приводит слова Дунаева:
...На основании этих критериев я берусь сбросить с пьедестала любого классика". Воспроизвожу их исключительно ради удовольствия предложить ниспровергателю еще один убойный довод против Пушкина, которого он развенчивает. Итак: нота бене. В первых же стихах первой же строфы "Евгения Онегина" содержится весьма серьезная, по нормам литературного языка, стилистическая погрешность, чтобы не сказать -- ошибка. Она почти очевидна.]
[Еще кстати. Попов:
Мне очень жаль, что приходится защищать чистоту русского языка, ставя под сомнение достоинства творчества великого русского писателя Л.Н. Толстого и оппонируя профессору Московской Духовной Академии Михаилу Дунаеву.
(Странно... Разве РПЦ уже отменила отлучение графа Л.Н.Толстого? Не в курсе.)]
Александр Попов:
Я совершенно согласен с мнением Логинова: Толстой, создавая произведения для детей, совершает грубейшие ошибки воспитательного и этического характера. Он, воистину, не ведает, что творит. Увлечённый одной идеей (как это в духе Толстого!)...
(Это и тогда называлось идефиксом!)
...задавшись единственной целью, донести эту идею до читателя, он не может контролировать смысловую нагрузку текста в целом... [...]
(Это и сейчас называется графоманией!)
Тяжёлая слепая поступь дидактики "матёрого человечища" -- не для детей. Толстой тяжело мыслил, тяжело творил (приведу ставшее классическим упоминание о том, что граф переписывал роман "Война и мир" семь раз)...
(А сколько -- Софья Андреевна, которую ЛН под занавес так своеобразно поблагодарил?)
...жил напряжённой, тяжёлой внутренней жизнью. Вряд ли он был стопроцентно психически здоров. Знаменитый социолог и психолог Игорь Кон в своей известной работе "Открытие "Я" в нескольких строках обсуждает дневники Толстого и делает предположительный вывод о том, что Лев Николаевич страдал неврозом навязчивости.
Кроме того, многие произведения ЛНТ несут на себе печать нездорового сексуального воспитания автора в юности. Рискну предположить, что Кон не назвал это заболевание психозом по соображениям, близким Попову и не учтенным Логиновым: перемену общественного мнения следует подготовить.
И далее Попов делает неожиданный вывод, что потому-то Толстой и велик, что сумел всесторонне самовыразиться даже при его литературной (и не только литературной) безграмотности и жестокости.
...он сумел поднять громаду своего сложнейшего и противоречивого внутреннего мира, своих трудных отношений с Богом и людьми на высоту творческой реализации. Значимость его творчества надо оценивать не в категории высокого, а в категории великого.
(Словом, глыба, но плоская. Плоская, но глыба.)
Ну вот и ответ. Великими (большими) бывают труженик и бездельник, человеколюбец и мизантроп, герой и подлец, воин и монарх. Только они не бывают гениальными, потому что гениальное, талантливое, одаренное -- это высокое, и никакое другое. А вот в применении к писателю, поэту, художнику, актеру, словом, человеку искусства, великое есть синоним гениального и талантливого. Так устоялось в языке. Поэтому творчество нельзя оценивать в категории великого, но не высокого, и наоборот. Разве что в количественном отношении.
Александр Попов остановился на полпути: его Толстой уже не гениален, но все еще немножечко велик.
P.S. Две декларации и один постулат.
1. Я не считаю Л.Толстого круглым нулем в литературе. У него достаточно много вещей среднего уровня и несколько неплохих.
2. Я считаю духовную философию Толстого огарниченно справедливой и даже частично более христианской, нежели отдельные церковные догматы.
3. Существуют не гениальные и не талантливые, однако великие и высокие произведения искусства. Их автор -- Зураб Церетели.