Петраков Игорь Александрович: другие произведения.

Набоков. Осень жизни. Часть 14

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
 Ваша оценка:


   Писатель задумывается над загадкой времени. Эта тема времени была начата еще в "Других берегах". В романе "Ада, или радости страсти", вышедшем в шестидесятых годах, тему времени развивает трактат героя - Ван Вина.
   Трактат называется "Ткань времени", что просто-таки заставляет вспомнить фразу Набокова о том, что время представляет собой легкий персидский ковер, который он научился складывать так, чтобы один узор приходился на другой.
   Приведем здесь фрагмент рассуждений Ван Вина: "Чистое Время, Перцептуальное Время, Осязаемое Время, Время, свободное от содержания, контекста и комментария - вот мои время и тема. Все остальное представляет собой числовой символ или некий аспект Пространства. Ткань Пространства есть не ткань Времени, но вскормленное релятивистами разномастное четырехмерное посмешище - четвероногое, которому одну из ног заменили на призрак ноги. То Время, которым я занимаюсь, это всего только Время, остановленное мной и пристально изучаемое моим привычным к времениизъявлению сознанием.
   Диковинная это затея - пытаться определить природу чего-то, образованного фантомными фазами. И все же я верю, что мой читатель, который уже хмурит чело над этими строками (забывши, впрочем, о завтраке, и на этом спасибо), согласится со мной, что ничего нет прекраснее одинокой мысли.. Прежде чем двигаться дальше, нам надлежит избавиться от двух заблуждений. Первое состоит в смешении временных и пространственных элементов. Пространству, притворе и самозванцу, уже предъявлено обвинение в этих заметках (которые я теперь начал набрасывать, прервав на полдня важнейшую в моей жизни поездку); суд над ним состоится на более позднем этапе расследования. Теперь же нам должно изгнать невесть когда вкоренившееся в наш обиход речение. Мы взираем на Время как на некий поток, мало имеющий общего с настоящим горным ручьем, пенно белеющим на черном утесе, или с большой, тусклой рекой в пронизанной ветром долине, и все же неизменно бегущий сквозь наши хронометрические ландшафты. Мы настолько привыкли к этому мифическому спектаклю, настолько склонны разжижать каждый кусок нашей жизни, что уже не способны, говоря о Времени, не говорить о физическом движении. В действительности ощущение такого движения извлечено, разумеется, из множества природных или по крайней мере привычных источников - врожденного телу сознания своего кровотока, древнего головокружения при виде встающих звезд и, разумеется, общепринятых способов измерения, ползущей теневой нити гномона, струйки песочных часов, рысистой трусцы секундной стрелки - вот мы и вернулись в Пространство. Отметьте остовы и вместилища. Представление о том, что Время "течет", с естественностью яблока, глухо плюхающегося на садовый столик, подразумевает, будто течет оно сквозь нечто иное, и приняв за это "нечто" Пространство, мы получим всего лишь метафору, стекающую по мерной линейке.
   Мы меряем время (трусит секундная стрелка или дробно скачет минутная от одной раскрашенной меты к другой) в понятиях Пространства (не зная природы ни того ни другого), однако охват Пространства не всегда требует Времени - во всяком случае, не большего, чем содержит в своей лунке принадлежащая драгоценному настоящему точка "сейчас". Перцептуальное овладение единицей пространства происходит почти мгновенно, когда, к примеру, глаз опытного водителя замечает дорожный символ - черную пасть с аккуратным архивольтом в красном треугольнике (смесь форм и цветов, при правильном взгляде "с ходу" опознаваемая как предвестие туннеля), - или нечто не столь существенное, скажем, очаровательный знак Венеры, T, который можно ошибочно истолковать как разрешение здешним лахудрам "голосовать" большим пальцем на дороге, но который указывает верующему или любителю достопримечательностей, что в местной реке отразилась церковь. Я бы добавил еще значок абзаца для любителей почитать за рулем.
   Пространство соотнесено с нашими чувствами зрения, осязания, мускульного усилия; Время - неуловимо связано со слухом (и все же глухой воспринимает идею "хода" времени куда отчетливее, чем безногий слепец идею "хода" как такового). "Пространство - толчея в глазах, а Время - гудение в ушах", - говорит Джон Шейд, современный поэт, цитируемый выдуманным философом (Мартином Гардинье) в "Двуликой вселенной", с. 165. Когда мсье Бергсон принимается чикать ножничками, Пространство летит на землю, но Время так и остается маячить между мыслителем и его большим пальцем. Пространство откладывает яйца в свитое Временем гнездо: сюда "до", туда "после" - рябой выводок "мировых точек" Минковского. Обнять умом отрезок Пространства изначально легче, чем проделать то же с "отрезком" Времени. Понятие Пространства сформировалось, по-видимому, раньше понятия Времени (Гюйо у Уитроу). Невнятная нелепица (Локк) бесконечного пространства становится внятной уму по аналогии (а иначе его и вообразить невозможно) с овальным "вакуумом" Времени. Пространство вскормлено иррациональными величинами, Время несводимо к аспидной доске с ее квадратными корнями и галочками. Один и тот же отрезок Пространства может представляться мухе более протяженными, нежели С. Александеру, однако то, что представляется мигом ему, отнюдь не "кажется мухе часом", потому что будь оно так, ни одна муха не стала бы дожидаться, когда ее прихлопнут. Я не могу вообразить Пространство без Времени, но очень даже могу - Время без Пространства. "Пространство-Время" - это гиблый гибрид, в котором дефис, и тот смотрит мошенником. Можно ненавидеть Пространство и нежно любить Время.
   Существуют люди, умеющие сложить дорожную карту. Автор этих строк не из их числа.
   Полагаю, стоит именно здесь сказать кое-что о моем отношении к "относительности". Оно далеко не сочувственно. То, что многие космогонисты склонны принимать за объективную истину, на деле представляет собой гордо изображающий истину врожденный порок математики. Тело изумленного человека, движущегося в Пространстве, сжимается в направлении движения и катастрофически усыхает по мере приближения скорости к пределу, за которым, по увереньям увертливой формулы, и вовсе нет никаких скоростей. Такова его злая судьба - его, но не моя, поскольку я отвергаю все эти россказни о замедляющих ход часах. Время, требующее для правильного его восприятия чрезвычайной чистоты сознания, является самым рациональным из элементов существования, и мой разум чувствует себя оскорбленным подобными взлетами технической фантастики. Одно особенно фарсовое следствие, выведенное (по-моему, Энгельвейном) из теории относительности, - и при правильном выводе способное ее уничтожить, - сводится к тому, что галактонавт и его домашняя живность, шустро проехавшись по скоростным курортам Пространства, возвратятся к себе, став намного моложе, чем если б они просидели все это время дома. Вообразите, как они вываливаются из своего космоковчега - вроде тех омоложенных спортивными костюмами "Львов", что вытекают из громадного заказного автобуса, который, мерзко мигая, замер перед нетерпеливым "Седаном" и именно там, где шоссе съежилось, чтобы протиснуться сквозь узкую горную деревушку.
   Прошлое неизменно, неосязаемо и "не подлежит пересмотру" - слова, не применимые к той или этой части Пространства, которое я вижу, к примеру, как белую виллу и еще более белый (потому что новее) гараж, с семеркой кипарисов разного роста - высокое воскресенье, низенький понедельник, которые сторожат частную дорогу, петляющую между падуболистных дубов и зарослей вереска, спускаясь, спускаясь к дороге общедоступной, той, что связует Сорсьер с шоссе, ведущим к Монтру (до которого еще сотня миль).
   Теперь я перехожу к рассмотрению Прошлого как накопления смыслов, а не разжижения Времени в духе древних метафор, живописующих метаморфозы. "Ход времени" есть попросту плод фантазии, лишенный объективного основания, но находящий простые пространственные подобия. Он наблюдается лишь в зеркальце заднего вида - очертания и таяние теней, кедры и лиственницы, летящие прочь: вечная катастрофа на нет сходящего времени, eboulements146, оползни, дороги в горах, на которые валятся камни и которые вечно чинят.
   Мы строим модели прошлого и затем применяем их как пространственные, чтобы овеществить и промерить Время. Возьмем подручный пример. Зембра, причудливый старинный городок на реке Мозер невдалеке от Сорсьера в Валлисе, постепенно утрачивался среди новых строений. К началу этого века он приобрел явственно современный облик, и ревнители старины решили, что пора принимать меры. Ныне, после нескольких лет старательного строительства, слепок старинной Зембры с замком, церковью и мельницей, экстраполированными на другой берег Мозера, стоит насупротив осовремененного городка, отделенный от него длиною моста. Так вот, если мы заменим пространственный вид (открывающийся, например, с вертолета) хрональным (открывающимся взгляду, обращенному вспять), а материальную модель старой Зембры - моделью мыслительной, привязанной к Прошлому (году, скажем, к 1822-му), то современный город и модель города старого окажутся чем-то отличным от двух точек, расположенных в одном и том же месте, но в разные времена (в перспективе пространственной они находятся в одно и то же время в разных местах). Пространство, в котором возник сгусток современного города, обладает непосредственной реальностью, между тем как пространство его ретроспективного образа (взятого отдельно от вещественного воплощения) переливчато мерцает в другом пространстве - воображаемом, а моста, который поможет нам перейти из одного в другое, не существует. Иными словами (как принято выражаться, когда и читатель, и автор окончательно увязают в безнадежно запутавшихся мыслях), создавая в своем мозгу (а также на Мозере) модель старинного города, мы наделяем ее пространственными свойствами (в действительности же - выволакиваем из родимой стихии на берег Пространства). И стало быть, выражение "одно столетие" ни в каком смысле не отвечает сотне футов стального моста между модерным и модельным городками, именно это мы тщились доказать и наконец доказали.
  
   Итак, Прошлое есть постоянное накопление образов. Его легко рассмотреть и прослушать, наобум выбирая пробу и испытуя ее на вкус, а стало быть, оно перестает существовать в виде упорядоченной череды сцепленных воедино событий, каковою оно является в широком теоретическом смысле. Теперь это щедрый хаос, из которого гениальный обладатель всеобъемлющей памяти, призванный в путь летним утром 1922 года, волен выудить все, что ему заблагорассудится: бриллианты, раскатившиеся по паркету в 1888-м; рыжую, в черной шляпе красавицу посреди парижского бара в 1901-м; влажную красную розу в окруженьи искусственных - 1883-й; задумчивую полуулыбку молодой английской гувернантки (1880), нежно смыкающей после прощальных ласок крайнюю плоть своего уже уложенного на ночь питомца; девочку в 1884 году, слизывающую за завтраком мед с обкусанных ногтей распяленных пальцев; ее же, тридцатитрехлетнюю, уже на исходе дня признающуюся в нелюбви к расставленным по вазам цветам; страшную боль, пронзившую его бок, когда двое детишек с грибными корзинками выглянули из весело пылавшего соснового бора; и испуганное гагаканье бельгийской машины, которую он вчера настиг и обогнал на закрытом повороте альпийской дороги. Такие образы ничего не говорят нам о ткани времени, в которую они вплетены, - за исключеньем, быть может, одного ее свойства, ухватить которое трудновато. Рознится ли от даты к дате окраска объекта воспоминания (или какое-то иное из его визуальных качеств)? Могу ли я по оттенку его установить, раньше он возник или позже, выше залегает он или ниже в стратиграфии моего прошлого? Существует ли некий умственный уран, по дремотному дельта-распаду которого можно измерить возраст воспоминания? Главная трудность - поспешу объясниться - в том, что при постановке опыта невозможно использовать один и тот же объект, беря его в разные времена (допустим, печку-голландку с синими лодочками из детской в усадьбе Ардис, взятую в 1884-м и в 1888-м), поскольку сборный сознательный образ собирается из двух и более впечатлений, к тому же заимствующих кое-что одно у другого; если же избирать объекты различные (допустим, лица двух памятных кучеров: Бена Райта, 1884, и Трофима Фартукова, 1888), невозможно, как показывают мои исследования, избегнуть помех, вносимых не только различием характеристик, но и различием эмоциональных обстоятельств, не позволяющих считать эти объекты сущностно равными, до того как они, так сказать, подверглись воздействию Времени. Я не утверждаю, что обнаружить такие объекты никогда не удастся. На профессиональном моем поприще, в лабораторной психологии, я сам разработал несколько тонких тестов (один из которых, метод установления женской невинности без телесного обследования, носит теперь мое имя). Поэтому мы вправе предположить, что поставить подобный опыт можно - и каким дразнящим становится в этом случае открытие определенных точных уровней уменьшения сочности красок или усугубления блеска - столь точных, что "нечто", смутно воспринимаемое мною во образе запавшего в память, но неустановимого человека, и причитающее свое "откуда ни возьмись" скорее к раннему отрочеству, чем к юности, может быть помечено если не именем, то по меньшей мере конкретной датой, к примеру, 1 января 1908 года (эврика, "к примеру" сработало - он был давним домашним учителем отца, подарившим мне на восьмилетие "Алису в камере обскуре")
  
   Наше восприятие Прошлого не отмечено цепью чередований, столь же крепкой, как у восприятия Настоящего, либо мгновений, непосредственно предшествующих точке реальности последнего. Я обыкновенно бреюсь каждое утро и привык заменять нож безопасной бритвы после каждого второго бритья; время от времени мне случается пропустить день, так что на следующий приходится выскребать жутко разросшуюся грубую щетину, назойливое присутствие которой мои пальцы раз за разом нащупывают вслед за каждым проходом бритвы, - в таких случаях я использую ножик только раз. И вот, воссоздавая в воображении недавнюю вереницу актов бритья, я оставляю элемент следования в стороне: мне интересно лишь - единожды или дважды отработал ножик, оставшийся в моем серебряном плуге; если единожды, то присутствующий в моем сознании распорядок бритья, ответственный за двухдневное отрастанье щетины, значения для меня не имеет - в сущности, я склонен сначала выслушать и ощупать шуршание и шершавость второго из утр, а уж следом прикинуть к нему безбритвенный день, вследствие чего борода моя растет, так сказать, в обратную сторону.
   И вот на вершине Прошлого задувает вихрь Настоящего - на вершинах всех перевалов, которые я гордо одолевал в моей жизни, Умбрэйла, Флюэлы, Фурки моего непорочнейшего сознания! Смена мгновений происходит в точке перцепции лишь потому, что сам я пребываю в устойчивом состоянии немудреной метаморфозы. Найти время для временной привязки Времени я могу, лишь заставив мой разум двигаться в направлении, обратном тому, в каком я двигаюсь сам, как поступаешь, несясь вдоль длинной череды тополей и желая выделить и остановить один из них, дабы принудить зеленую размазню представить и предъявить, вот именно, предъявить каждый ее листок. Какой-то кретин пристроился сзади.
   Такой акт вникания и есть то, что я в прошлом году назвал "Нарочитым Настоящим", дабы отличить эту форму от более общей, обозначенной (Клеем в 1882-м) как "Показное Настоящее". Сознательное построение одного и привычный поток другого дают нам три-четыре секунды того, что может восприниматься как сиюминутность. Эта сиюминутность является единственной ведомой нам реальностью; она следует за красочной пустотой уже не сущего и предшествует полной пустоте предстоящего. Следовательно, мы можем в самом буквальном смысле сказать, что сознательная жизнь человека всегда длится лишь один миг, ибо ни в единое из мгновений намеренного вникания в поток собственного сознания мы не знаем, последует ли за этим мгновением новое. Несколько позже я еще объясню, почему я не верю, что "предвосхищение" ("уверенное ожидание продвиженья по службе или опасливое - светской оплошности", как выразился один незадачливый мыслитель) играет мало-мальски значительную роль в формировании показного настоящего, как не верю и в то, что будущее образует в складне Времени третью створку, даже если мы и предвосхищаем что-либо - извив знакомой дороги или живописное возникновение двух крутых холмов, с замком на одном и церковью на другом, - поскольку чем четче предвидение, тем менее пророческим оно обыкновенно оказывается. Если бы этот сукин сын сзади надумал рискнуть прямо сейчас, он бы лоб в лоб столкнулся с появившимся из-за поворота грузовиком и замутил бы дождем осколков приятный вид.
  
   Ну-с, наше скромное Настоящее есть тот промежуток времени, который мы сознаем непосредственно и ощутимо, при этом замешкавшееся, свеженькое Прошлое еще воспринимается нами как составная часть сиюминутности. В рассуждении обыденной жизни и привычного комфорта нашего тела (сравнительно здорового, сравнительно крепкого, дышащего зеленой свежестью и смакующего остаточный привкус самой изысканной на свете еды - сваренного вкрутую яйца) совершенно неважно, что нам никогда не удастся вкусить от истинного Настоящего, которое представляет собой миг нулевой длительности, изображенный сочным мазком, подобно тому как не имеющая размера геометрическая точка изображается на осязаемой бумаге жирным кружком типографской краски. Если верить психологам и полисменам, нормальный водитель способен зрительно воспринимать единичное время протяженностью в одну десятую секунды (у меня был пациент, прежний карточный шулер, умевший определить игральную карту, освещаемую вспышкой на срок, пятикратно меньший!). Интересно было бы замерить мгновение, которое требуется нам для осознания крушения или осуществления наших надежд. Запахи могут возникать с полной внезапностью, да и слух с осязанием у большинства людей срабатывают быстрее, чем зрение. От тех двух гитчгайкеров изрядно несло - гаже всего от мужчины.
   Поскольку Настоящее есть лишь воображаемая точка, лишенная осознания ближайшего прошлого, необходимо определить, что представляет собой такое осознание. Я сказал бы, и сказанное будет не первой вылазкой Пространства, что в качестве Настоящего мы осознаем постоянное возведение Прошлого, равномерное и безжалостное повышение его уровня. Какое убожество!"
   Все эти рассуждения ( или разсуждения, как сказал бы Ген. Барабтарло ) героя Набокова довольно любопытны. Герой, так же как писатель, словно очарован прошлым. Именно Прошлое рисуется ему райской обителью. Здесь он не противоречит Библии, согласно которой начало человечества было в раю - в Эдеме, где жили Адам и Ева. Прошлое для Ван Вина - твердая почва - в отличие от малопредсказуемого Настоящего и почти непредсказуемого будущего. Настоящее он определяет как вид Прошлого - интересный ход мысли!
   Прошлое для писателя - знакомое время, "приют спокойствия, трудов и вдохновенья", будущее же может вызывать безотчетную тревогу.
  
   Монтре
   О распорядке жизни Набокова в Монтре пишет Игорь .. Свинаренко -
   "Зачем он тут поселился, почему он тут жил?
   Это все семейные дела, это трогательно: в Италии учился сын (на оперного певца), хотелось к нему поближе. Дмитрий Набоков мне рассказывал про отца:
   - Он был очень чувствителен к живописи, к природе, к красоте натуры. А тут из его окна открывался дивный вид с отражением гор, который каждый день менялся. Кроме того, поблизости чудные горы с бабочками. И, главное, ему удавалось спокойно и хорошо писать.
   Правда, это было дорогое удовольствие:
   - На деньги, что он потратил на "Монтре-Палас" за все годы, можно было купить замок. Но не в этом дело, а дело в удобстве. В удобстве не иметь ответственности, забот, слуг...
   Это, конечно, было разительным контрастом с нищенской эмигрантской юностью в Европе. Дмитрий хорошо помнит, как его отец тогда запирался в совмещенном санузле бедной съемной квартирки и там сочинял свои великие произведения - сидя на биде.
   На старости лет Бог послал ему этаж в дорогом отеле, с дорогим пейзажем, бесплатно видным из окна всегда... Он тут рассматривал виды, сочиняя тексты с раннего утра. Можете себе представить: в полпятого утра человек подхватывался и кидался работать. Он прямо в постели начинал сочинять! И так часа три он писал, а после перерыв на часик - бритье, завтрак, Journal de Geneve.
   И опять за сочинительство
   Сочинял он по-разному - сначала стоя за конторкой, потом, уставши, сидя, а как откроется второе дыхание - опять в полный рост. А в 10.30 на прогулку. После нее второй завтрак, за которым доводилось ему принять и Bordeaux.
   А там и час дня: самое время для сиесты. С трех до шести - еще один подъем, с перерывами на просмотр почты и на первое пиво. За которым в 19.00 неукоснительно следовало второе пиво. Ну и беседы, игры, обмен впечатлениями насчет прошедшего дня, далее в постель, в которой писатель любил еще читать до половины одиннадцатого.
   Этот распорядок дня я списал с текста, собственноручно составленного Владимиром Набоковым. Как и положено ценному документу, он под стеклом вывешен в квартире Дмитрия Набокова в Монтре. Смысл этой бумаги был такой: Вера Набокова как-то улетела в Америку к больной родственнице, и для временного ведения хозяйства в отель была поселена сестра писателя. Так это все для того, чтобы она ориентировалась в жизни.
   А в ресторан он редко спускался, ну разве когда гости приедут. За обедом, бывало, чуть примет белого местного вина, допустим Dole, - его и сейчас можно заказывать. Брали на обед обычно курицу, или гуся, или утку, куда реже бифштекс. Любил он здешнюю рыбу из озера. Ризотто он также уважал.
   А без гостей - так обедали наверху у себя. Что подавали? Простые вещи: суп, второе, компот. Так мне описывала типовое меню будничного обеда сестра писателя Елена Сикорская, когда мы с ней встречались в Женеве".
   Владимир Набоков, по словам Свинаренко, арендовал целых восемь гостиничных номеров. В одном из них жила его машинистка.
   "Жаклин Кайе. Представьте, он ее переманил у пятизвездного отеля! Там платили 18 франков в час, а наш Набоков дал 30 и вопрос сразу решил. Она печатала письма, которые ей диктовала мадам (так она называет Веру Набокову), и еще романы.
   - Месье их писал карандашом на карточках вроде почтовых. Они были сложены в коробки из-под обуви, - рассказывает слабым голосом мадам Кайе. Ей 85, она подустала от жизни и на встречу опоздала на час - но ведь пришла же! Какая молодчина эта бабушка, какой у нее задушевный беззлобный голос, какая благородная у нее старость!
   - Сначала я печатала одну копию, он еще правил, редактировал, а после я еще печатала, несколько раз - ну не десять, нет, но четыре-пять - это точно.
   На лето Набоковы уезжали в горы, куда-нибудь в Давос. Господи, это ж все равно что жить в Сочи, а в отпуск в Ялту тащиться. И брали с собой секретаршу!
   - Жаклин, скажите, он был тут счастлив?
   - О, да. Он, конечно, потерял родину, он много потерял. Но он был счастлив с мадам. И у него ведь была слава!
   Жаклин жалеет только об одном:
   - Моя пишущая машинка, на которой я работала для месье! Я бы очень хотела получить ее обратно! Но мне не отдают. На ней теперь работает мадам Беатрис, секретарша Димитри (она имеет в виду Дмитрия Набокова)"
   "Как видите, из набоковского номера даже музея не сделали! - продолжает свой рассказ Свинаренко, - Разве что весь этаж провозглашен мемориальным и официально именуется "Набоковский". В коридоре фотокарточки: писатель с набыченным лицом, в шортах, в гольфах, стоит облокотившись на рояль, на котором еще уместился огромный букет в вазе. Тут сразу много пролетает перед нашим мысленным взором - и известная его любовь к теннису, и менее знаменитая ненависть к музыке...
   Вот еще фото: он все в тех же шортах, с раскинутыми для объятия руками - как будто рыбацким жестом показывает пойманную рыбу. А вот, внимание, исторический, знаковый кадр! Над шахматной доской. Крупный план, легко все рассмотреть. У него очень западное лицо - такое умиротворенное, ни тени вечного русского вопроса на нем, ни мысли единой о кризисе, плевать на все...
   Рядом с ним жена, Вера, - эффектная блондинка.
   Вот так и надо устраиваться в жизни! Чтоб в молодости - скитания, революции, утрата имений и особняков, и любовь... романтика, как будто взятая из дешевого дамского романа. А после покой, райский климат еще при жизни, легкость и прозрачность, прогулки по набережной тихого чистого озера, тихое увядание в пятизвездном отеле"
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"