"Зажгите свет, откройте двери! Быть может, мы еще успеем"
/"Воскресенье"/
Было время, когда Дику стукнуло десять лет, и это время нельзя назвать ни худшим, ни лучшим в его жизни. Жизнь состояла из шалаша, прелых медвежьих шкур и запаха дыма. Так о ней вспоминал после сам Дик, но он ошибался. Кривоногий, и с опухшим от плохой пищи животом, выползал он из шалаша (или хижины), несколько не совсем еще облезлых кошек ластились к нему, а Дик их гладил, или трепал и пинал - все зависело от настроения. Однажды мимо шалаша проковылял колдун с жирными кусками мяса за пазухой - легко было догадаться, что там мясо. Пальцы у него лоснились от жира, а один кусок по неловкости вывалился. Коты успели первыми, и Дик был жестоко искусан, исцарапан, когда пытался что-то отвоевать. Разозлившись, он схватил одну кошку за хвост, но эта бестия благополучно умотала в папоротники, а тетка надрала Дику уши. Дик надумал отомстить и ближе к ночи утащил головню, поджег шалаш и уполз во тьму, отягощенный грехом и голодом. Но воплям теток в шалашах он внимал с наслаждением...
Несколько дней Дик копошился в буреломах и сырых оврагах, не особенно заботясь о собственной жизни. Живот раздулся еще больше, Дик нашел и сожрал дохлого лисенка, после чего жить ему расхотелось вовсе. Однажды в сумерках он не сумел выкарабкаться на сухое место и нагрести на себя трухи и палых листьев для тепла, и тогда вдруг ветер колыхнул ветви дуба над его запрокинутой головой, и Дик увидел множество звезд - там, где была бесконечность...
-Брайки, прощай! - прошептал он.
* * *
Особенно тоскливая выдалась осень. Дожди шли такие мокрые, что листья гнили прямо на деревьях, воробьи не чирикали, а чихали, и вообще... И вообще.
Брайан, тогда, помнится, мыкался по улицам в надежде перемен. Он пинал ногой пустую жестянку, а смотрел больше себе под ноги, чем по сторонам. И ткнулся на ходу в синюю бархатную грудь встречного человека. Поднял лицо и... похолодел.
Давным-давно на земле были тамплиеры - грозный полурыцарский-полумонашеский орден. Тамплиеров побаивались даже дворяне, что же говорить о всякой черни. Их повелитель был равен королю - Великий Магистр.
Однажды, много веков спустя, тамплиеры вернулись. Это были мрачные, жестокие рыцари, закованные в броню, либо без неё, с геральдическими знаками на одеждах. Никто не знал, что они делают в этой стране, где рвали небо космические корабли, и компьютеры работали за людей. Никто не знал, почему полиция до сих пор их не истребила. Примерно один из десяти миллионов жителей страны видел тамплиера. Но боялись все. И говорили, что тамплиеры истязают детей, пользуясь ими в своих ритуалах.
Брайан побежал. Он успел пробежать пятнадцать шагов и подумать, что его не ловят и не убивают. Он остановился, когда тамплиер тяжелым, низким голосом окликнул его и спросил, как найти флайерную станцию. Пряча под сердитостью страх, Брайан объяснил.
Брайан уходил, не чувствуя себя. Долго не верил, что встреча с жутким рыцарем закончилась благополучно.
Но, видно, странным делам в тот день еще не пришел конец.
Три квартала отделили Брайана от тамплиера. И тут он услыхал визгливый вопль.
-С-с-свиньи! Подавитесь вы своим чертовым тухлым, зачуханным их-... ихкраном! - И рев, как у бешеного медведя, теперь низкий с переходом в захлебывающийся хрип.
Брайан, цепенея, шел вперед. Потому что там был Дик, его друг, и Дик поддерживал до изумления пьяного Росса, который преподавал в лицее астронавигацию и в свое время сделал семь рейсов штурманом на суперкрейсере "Стерх".
Вечером Дик с унылым видом спросил Брайана:
-Может, не пойдем завтра в лицей?
-Думаешь, он помнит? А если помнит, то что?
-Какая разница! - простонал Дик. - Я не знаю, как мы будем на него смотреть!..
-А если не пойдем, получается что? Что мы виноваты, что он напился и разбил в ресторане экран?!
-Знаешь что? Давай утром выпьем подсолнечного масла. И в лицей не сможем идти.
Брайану было противно все это. Но идея, в конце концов, была Дика, и он согласился. Утро следующего дня они пробегали, держась за животы; после обеда, состоявшего из крепкого чая и сухарей, встретились у Дика. Мальчишки имели жалкий вид.
Мама у Брайана была молодая и красивая. Самые серьезные мужчины иногда "мололи чепуху", как выражался Брайан, или "острили", как выражались они сами, чтобы на её правой щечке появилась ямочка. А ямочка появлялась, когда мама улыбалась. Но Брайан считал, что мама улыбается не самой чепухе, просто ей, как и Брайану, смешны эти горе остряки.
Она позвонила ребятам, и ее улыбка загадочно сияла на экране.
--Бегом домой, мальчики!
--А что, большой сюрприз?
--Если успеете...
--Жмем, мам!
На самом деле спешить было незачем. Мальчики жили в соседних домах.
...--Кто это?! -- удивился Брайан. Это было несколько невежливо, но мальчика можно понять, объяснила мама гостю. Гость улыбался, не спуская с Брайана сосредоточенного взгляда. Потом улыбка приугасла, и он отвел глаза. Человек в мундире - великолепном черном с золотом мундире - мальчики не знали его ранг, но уж никак не меньше капитана.
--Знакомься, Брайки, это твой двоюродный дядя!
Но Брайан поступил странно с точки зрения Дика. Он вдруг отступил, толкнул приятеля, и тот услышал, как Брайан лихорадочно возится у двери. Она разве закодирована? - с недоумением подумал Дик. Он не знал, как себя вести, и в голову лезло одно лишь слово: "чертовщина"!
В этот момент вскрикнула мама Брайана. Пока Дик оборачивался, его накрыла темнота...
В больнице Дика держали недолго. Уже через день к нему привели лейтенанта в синем мундире спецслужб омега, лейтенант задавал вопросы минут пятнадцать. Прощаясь, Дик, жалобно глядя в лицо лейтенанту, спросил, что же произошло. Тот ответил, чуть поколебавшись:
--Думаю, ты все равно узнаешь, мама твоего друга сказала нам, что в последний перед ударом момент видела знак Ордена Храма...
--Ударом?!
--Психическим ударом. Не волнуйся, она уже в порядке.
Не волнуйся... Ага!.. Брайки! Брайки нет! Найдите Брайки, живого и невредимого Брайки, а потом можете хоть говорить, хоть молчать. Думаете, я не знаю, что он исчез?! думаете, я не слышал, как врач сказал: странно, почему он не спрашивал о Брайане? Он видел? Ничего я не видел, идиоты! Я просто знаю!
В первую же ночь после выписки Дику приснился сон. Не то странный, не то страшный. Тогда он не разобрал. Снилось Дику, будто он встал, включил свет. Ему было надо в туалет, но туалет находился почему-то за одной из дверок большущего гардероба. Дверей оказалось много, и они нависали над Диком с разных сторон - старинные, тяжелые...
Дик чувствовал, что ошибиться ему нельзя. Он не хотел думать, что будет, если...
Выхода не было. Есть, прошептало из-под пола. Нарисуй стрелку! Указатель истинного пути!..
Дик достал фломастер, и прямо на табурете нарисовал её, синюю - фломастер попался синий - и конец, острие указало куда-то в угол...
Потом вдруг у Дика закружилась голова, ему чудилось, будто лопаются в голове крохотные сосудики, тьма и яркий свет сжимаются, словно острые осколки зеркал. Голову могло разорвать... Но был щелчок, сработал какой-то клапан, Дика крепко встряхнуло, и он очнулся на кровати и смотрел остановившимися, расширенными глазами в потолок. Голова слегка кружилась.
Так можно и умереть! - подумал Дик.
Болезнь не кончилась. Не закончился и сон. Потому что вокруг были все те же двери и стрела на табурете. Что-то повернулось - табурет или же комната - и стрела указывала уже не в угол, а на дверь.
В туалет Дику уже не хотелось, но стрела есть стрела, и Дик понимал - не исполнив предуказанного, он не уйдет из этого сна.
За дверью гардероба Дик увидел другую комнату. Что-то толкнуло его, или он просто споткнулся, неловко упал ВНУТРЬ, ушибся, но ушиб смазался мгновенным и непереносимым страхом. Дик оглянулся - за спиной была стена!
Он заныл тихонько и пополз. Он ползал кругами, пока страх не отпустил его, и, осмотревшись, Дик предположил, что ТА комната и есть его спальня. Мысль оказалась робкой, и Дик понял, что надеялся он зря. В ЕГО спальне на шифоньере лежали коробки с заброшенными играми. А здесь... шляпы... какие-то шляпы - мужские, совсем обычные, хотя и вышедшие из моды с пол века назад.
И тогда Диком овладела паника. Часть сознания, еще сохранившая способность рассуждать, доказывала Дику, что паника в этом сне - гибель. Но овладеть собой Дик не мог.
Дальше были метания - комнатам не виделось конца. Одни казались более похожими на его, Дика, спальню, другие - совершенно не те. Здоровая часть рассудка подсказывала, что именно в апогее страха Дик и попадает в самые Чужие комнаты. Надо бы успокоиться, сесть, вспомнить, что ТАМ должно быть - до последнего штриха. А уж потом открывать дверь... И так - до победы.
Наверное, Дику повезло. Он нашел комнату раньше, чем сошел с ума. И сон милосердно разомкнул свою хватку.
Утром Дик долго плакал.
Ничего не кончилось, пришли другие ночи. Сны повторялись. Они изматывали мальчика до предела, Дик быстро слабел. Страх перед снами мешал ему сколько-нибудь отдохнуть в те часы, когда кошмар отпускал его. Дик угасал - минула неделя, и вряд ли он мог протянуть неделю еще, так как чем слабее была воля, там длиннее и мучительнее делался кошмар.
Очень быстро провели обследование - врачи чувствовали, насколько все серьезно. В конце концов, доктор предложил анабиоз - пока же болезнь не только не могли лечить, но даже диагноз поставить никто не решался.
Однажды в клинику явился лейтенант омега-спецслужб (не тот, что прежде допрашивал Дика, а другой), а с ним - некто, тоже в мундире, только странном, такого не знали ни доктор, ни Дик.
-Вопросы я запрещаю! - отрезал доктор.
-Мы попытаемся помочь.
Человек, которого привел лейтенант, спокойно опустился в предложенное ему кресло и больше не двигался. Глаз его Дик не видел - незнакомец носил темные очки.
-Расследование по делу тамплиеров идет хоть и со скрипом, но кое-что к нам залетает. Господин Д'Арнон. - Лейтенант кивнул спутнику. -- Консультируя нас по отдельным вопросам, заявил, что болезнь мальчика мало связана с медициной, он же попытается помочь.
-В чем заключается эта помощь? - недовольно спросил доктор.
-Прошу вас, господин Д'Арнон!
-Дик, - тихо начал гость. - Расскажите мне начало сна!
-Мне казалось, будто я проснулся...
-Вы проснулись на самом деле. Сработал механизм, заложенный в вас импульсом Храмовника. Продолжайте.
-Были двери, много дверей! Я хотел в туалет...
-Продолжайте...
-Это был скорее бред!
-Да, Дик. Это был бред. Не волнуйтесь.
-Что-то заставило меня... нарисовать стрелку.
-На чем?
-На... табурете.
-Все точно, Дик! Скажите, ведь ЭТА часть сна больше не повторялась?
-Н-нет.
-Лейтенант! Флайер! Дик, собирайтесь. Доктор, позовите сестер, пусть его оденут.
-Но...
-Всё, молчите и выполняйте. - Д'Арнон неожиданно резко встал. Резким же движением он сунул под нос доктора что-то на раскрытой ладони. Тот вздрогнул.
-Да, с-сэр...
...Спустя десять минут. В спальне Дика.
-Я не вижу здесь стрелок, господин Д'Арнон.
-Это относительно просто, лейтенант. Переверните табурет.
-Боже... Что она значит?!
--Она означает, сударь, закрепление микропространства относительно линии Абсолютита. Достаточно минимального психоимпульса для срабатывания этого механизма, и пространства около данной точки начинают "скользить". Мальчик перемещается - вернее его психополе - то глубже, то, возвращаясь, всплывая. Даже микроотклонения в волевом контроле могут унести его черт знает куда. В мультипространственной магии, сударь, этот прием используют искуснейшие лишь тогда, когда всякая иная магия бессильна. А именно, для временных сдвигов, к примеру.
-Вы же не хотите сказать, что простая стрелка...
-Простая стрелка, сударь, "простой" удар "простого" супермага... мне продолжать?
-Хорошо, но почему сны?!
-А это объясняет теория Генерации. Для "скольжения" мозг должен войти в режим Генерации, если вам это о чем-нибудь говорит... Сон - это всегда Генерация, но бесконтрольная...
-Хорошо, господин Д'Арнон. Что вы можете сделать для мальчика? Стереть стрелку?
--Не сотрется. Останется след. Дик, возьмите фломастер и нарисуйте у начала стрелки крест.
* * *
Когда болезнь тяжелая, вряд ли даже самое лучшее лечение сделает вас немедленно и полностью здоровым. В чем-то таком Дик с несвойственным мальчишке пессимизмом был уверен сейчас.
Дику дали снотворное. Когда снотворное пытались дать прежде, было только хуже - сны становились длиннее и мучительнее.
Д'Арнон сказал врачу, что теперь это лекарство применять можно и нужно
Двадцать часов Дик словно пролежал в глухой яме. Сновидения исчезли. Дик очнулся с ясной головой (она все-таки немножко побаливала, но это была совсем безобидная боль). Он, конечно, радовался - и удивлялся немного. Радость получалась какой-то задавленной и тихой, словно попала она не туда и скоро надо ей уходить. Но, впрочем, возможно, Дик был еще слаб, - и очень плохие мысли лезли насчет Брайки...
До вечера оставалось часов шесть, и Дик отважился походить по комнате. Голова не кружилась. Он поел, полистал книгу. Мама услышала его.
-Дик, в постель. - Застучали из кухни ее шаги. Дик послушно возвратился. И увидел на шифоньере две старомодные темные шляпы.
-Мам! - слабым голосом позвал он. - Откуда у нас ЭТО?
Дику казалось, мама должна удивиться. Чуть ли не упасть в обморок. Но она только нервно качнула головой:
-Ой, не помню, Дикки! Какая сейчас разница? Ложись, ты еще совсем слабенький.
--Пусть мне сделают укол... Я боюсь... засыпать.
Уснул он довольно быстро, и - как ему почудилось - еще до того, как начало действовать лекарство. Сразу пошли непонятные вещи. Дик видел Д'Арнона - при всем параде, в мундире, в очках - ясно, важная птица. Только Дик мучительно хотел узнать - сон это уже, или все-таки нет: просто память прокручивает въевшиеся в нее эпизоды. Выяснить не удалось. Зато Дик понял, когда сон пришел точно. Было так: комната, гардероб, шляпа. Край шляпы приподнялся, выглянул оттуда человечек в престранном наряде. Человечек был Д'Арноном, а наряд являл собой смесь его мундира и клоунских причиндалов.
Дик захохотал. Смешон был человечек ростом с две его ладошки. Смеясь, Дик встал, шагнул к шифоньеру.
Глазки у человечка оказались злыми, очень злыми. Смеяться совершенно расхотелось. Но зачем человечку думать, что Дик струсил? Он выдавливал из себя жалкие звуки, скорее всхлипы, чем смех.
-ларатабарамотонасаполоюксаранос...
Существо на шифоньере, как тарахтелка, выпустило слова. А Дик их не разобрал. Не столько потому, что была это бешеная скороговорка, а скорее просто прозевал.
Просыпался он в поту - несколько раз, мучаясь, силясь вспомнить, понять, что проверещал ему карлик. Забываясь, Дик начинал повторять:
-Это важно, важно!.. Правда, очень важно!
Потом пришла мама и дала таблетку. Дик положил голову ей на колени, и стало почти совсем хорошо.
-Тебе снова страшно, Дики?
-Нет, мам... я просто устал...
А снился Дику странный сон про Город...
Пустой, гулкий. Высокие окна, косые тени, с шорохом ложатся на мостовую чьи-то следы. Солнце оставило слабые блики и тусклую зарю.
В этом Городе много следов. Неуловимы они. То появятся, проступят, тревожа пыль. То растают, исчезнув словно тени.
И нужно звать, кричать, вопить: "Брайки! Где ты?!" Нет, не выходило. Расползались по тесным улочкам следы, будто там и не было ничего, а только сны и тени. Ах, Дикки, поймай следы ускользнувших снов!
Ещё Дику встретились две лошади. Только они не были живыми. Они стояли друг напротив друга и задумчиво лизали тени вкусных снов. Дик посмотрел на них со страхом и ушел.
Но тревога наполняла Город, словно звонили колокола, не обычные колокола, а беззвучные, чей голос - голос беды.
Дик видел эти колокола. Это были две башни на разных концах Города, и в нишах качались грозно бронзовые тела-исполины, словно вели они разговор.
А улицы совсем запутались. Бедный Дик не знал, куда идти. И он пошел туда, где промелькнула безголовая черная лошадь со всадником - лошадиною головою. А глаза у всадника пылали, как рубины...
-Брайки! - вскрикнул он. И вышел на площадь, где вращались Часы. Собственно, ничто не говорило, что это были Часы. Но даже дурак узнает Часы
Огромный диск, Чертово колесо. Вращалось и вращалось. И если в него вглядеться, то узнаешь Время.
Там стояли люди, много людей, которые смотрели, видели Свое Время и уходили. Или исчезали. Но Дик снова испугался. От слез смазались звезды и фонари. Не отводя глаз, Дик часто мигал.
-Чего ты боишься? - спросил старичок - часовой мастер. Он был добр, дряхл и белые волосы на белых его одеждах - сияли. Он положил теплую, сухую ладонь Дику на плечо.
-Я боюсь... что Часы сломаются, и тогда Время... ум... ум...
-Они не сломаются, - тихо сказал старик. - А Время не умрет!
Но Дик плакал. Наплывала темнота. Уходил, а вокруг покачивались прозрачные здания. В переулке, затопленном тьмой, светил одинокий фонарь. Дик кусал губы, рвал тьму, лопались тянучки-нити... Брайки появлялся из темноты.
Он возникал в сумерках глубоких арок, выглядывал из-за поломанных колонн. Фигурка тоненького мальчишки вырисовывалась в окнах на фоне отраженного заката. Дик метался, догонял... хоть давно уже понял, что все было обманом.
Вдруг на гулкой мостовой нашел он нарисованный мелом знак. Откуда-то пришло название его: Обращенный Указатель. Это из теории Пространств, которую Дик знать вообще не мог. А знак был простым. Стрелка и крест. Такою штукой "зацепляются" за Пространство, и тогда, где б тебя ни носило, будет у тебя "веревочка", "якорек"... Как у корабля.
С Диком творились странные вещи. Снившиеся ему скитания приходили не в одну ночь. Но получалась жизнь наоборот - то, что случалось днем, Дик не помнил, больше того - он считал, что не просыпался вообще. Что был один длинный-предлинный сон. Дик вставал, одевался, завтракал, смотрел какие-то фильмы, читал книги. Легкая отстранённость на его лице воспринималась без тревог - главное, Дик нормально ел, спал, энцефалограммы были нормальные. Мало ли, как может вести себя человек, если у него бандиты украли друга! Словом, были дни, которых не было. Сны же склеивались в один. А где-то в полутемном укромном кабинетике господин Д'Арнон замер над экранчиком, вскинув, как когти нападающая птица, руки с растопыренными пальцами, наблюдал. Он-то не спал много суток. Сложный, очень сложный прибор был спрятан в ковре у Дикки над подушкой.
+ + +
С определенного момента Дик смотрел на Город со злостью. Он понимал, правда, что Город был не виноват. Виноваты Черные Зеркала, притаившиеся в полутьме окон и дверей, улочек и арок. Это они обманывали Дика, они отражали Брайки, они источали коварство, ложь, жажду... крови? Нет, не крови. Нет. В этом Городе, добром, хоть и с поседевшей и беззубой от древности жутью, поселилась какая-то Тварь. И Дик до одурения хотел ее убить. Не просто убить -- искромсать, затоптать, уничтожить. Как отвратительного паука.
В зеркалах обитали Зеркальники. Когда Дик поворачивался -- только быстро -- мелькали их кривые длинные руки, сверкали алчными искрами глаза. Спустя миг поверхности зеркал затягивались тусклой черной пленкой и растворялись.
--Ты боишься меня! -- в злом упоении шептал Дик. -- Ты способна только строить ловушки, гадина! Выходи же!
И тварь вышла. Это был Брайки... и не Брайки. Молчал и не улыбался. И ждал. Дик понял, что убить ЭТО он не сможет. От жгучей тоски и горя он зарыдал... В таком месте (или в такой момент) полагалось проснуться. Но мгновения растягивались в минуты, изнурительные, как наяву. Сон -- всегда динамика, пусть даже скрытая в неподвижности. Во сне не бывает скуки, во сне бывает лишь тоска.
Дик ждал. Уже, наверно, высохли слезы. Город и то существо, так похожее на Брайки, и небо -- окаменели. Отодвинулись. Отделились. Загадочный промежуток времени между сном и пробуждением Дик видел этакий квазисон. Будто бы он со стороны наблюдает самого себя. Но не совсем со стороны. Смотрит со стороны, а большей частью он -- в том мальчике, цепеневшем перед Тварью. И появляется Спаситель. Старше Дика, лет двенадцать ему. У него легкие, чуть порхающие шаги, пышные, будто живые, локоны, ясные глаза. Он чем-то похож на сказочного Крысолова из старой, полузабытой книжки. Да и к серебристому пояску пристегнут чехольчик с флейтой. И маленький тонкий меч...
Крыса (Дик знал теперь, как именовать гнусную тварь, конечно же, за нею пришел Крысолов!) была повержена. А юный, смеющийся глазами музыкант подал Дику руку. Он весело рассказывал. Да, это он истребил Крыс. Он увел детей. И Город стал пуст.
Но почему?! Почему!? Ведь это такой прекрасный Город?!
--Но цена, которую я запросил за освобождение от Крыс, была для них слишком велика. Они не дали мне этого. И я увел детей!
Цена? Какая же цена?
...Город. Внизу -- безжизненные камни мостовой. Страшная улица, ее каменное величие слишком тяжело для хрупкой человечьей души. Улица -- это широкая, словно площадь, мостовая, с обеих сторон -- каменные стены зданий. Здания эти столь велики, что больше них может быть только страх смерти. Все они квадратны, сомкнуты и страшны. Один конец улицы изогнулся и пропал. Если стоять на вершинах зданий северной стороны, то это правый конец. Слева -- ВОРОТА. Будто адская арка.
Солнце село и не будет больше светить. Он, музыкант, встал на краю, а внизу -- мостовая. В окнах домов и на улице полно народу, только никого не видно. Может быть, из-за серых, оттенка каменной пыли, одежд...
Музыкант долго ждал. Пока процессия с белым гробом на белом катафалке во главе двигалась к воротам, пока исчезла в них...
И он заговорил, а вся Улица слышала его.
--Я пришел взять у вас Дань!
Они долго молчали. Но главные закричали, а другие подхватили:
--Бери, если сможешь!
И один чей-то Голос сказал:
--Ты чудак, странный скиталец! Наши дети вырастут, женятся, у них будет дело, Работа. И наши Здания поднимутся еще выше и раздадутся вширь!
Музыкант тут громко рассмеялся (или он плакал?), и Дик увидел белое одеяло, столик с подносом и посудой, а в соседней комнате смеялись и говорили, и время от времени кто-то ходил.
Нужно встать, подумал Дик.
--Мама!
--Ох, Дикки, какой ты "всклокоченный"!
--Мам, кто там? С кем ты говорила?
--Я? Тебе почудилось, милый. У нас никого нет. Никаких гостей. Значит, -- и -- щелчок по носу. -- Тебе бояться некого. Так, Дикки?
--Да я и не боюсь! Мам, а кто смеялся? Ты?
--...?
А день был ясный-ясный! Ну, дело не в чистом небе. Наверное, так чувствует жизнь тот, кто много других дней лежал в бреду в четырех стенах, в одно утро очнулся, вздохнул и ...
Вот-вот -- и придумаются стихи...
Такой день -- как подарок. А истратишь его, промотаешь, проживешь впустую -- окажется, что пропало больше, чем день. Пропала какая-то хорошая и важная часть жизни. Такие дни даются не просто так.
Можно придумать новый мир, можно научиться летать, можно, наконец, найти Друга. Но что ты сделаешь, если твой друг умер?!
Что это за мысль? Откуда? Она -- не моя...
Ох, да! -- вспомнил Дик. Из книги. Из той черной книги, что я листал на чердаке.
Интересно получается! На КАКОМ чердаке?
А ты совсем офонарел? Вчера мы с Брайки ходили туда, и там были старыевёщи. Они ведь необходимы для ТОЙ игры! Понимаешь, нужна старая вещь, в которую много вошло от человека. Вещи, сделанной на заводе, старой стать трудно. Ей мало пролежать сто лет, надо чтоб в нее вошла чья-то жизнь. Лучше, когда вещь сделана руками, когда с нею плакали и смеялись. Ну и...
Сам чердак, ясно, такой старый, что хоть доски отрывай от него и в музей неси. И хламу много. Тогда они с Брайки завозились со всякой ерундой, день и кончился. Пора было возвращаться. А сейчас Дик точно знал -- там есть три вещи... очень важные теперь. Одну он помнит -- черная книга. Фолиант в черном переплете, тяжеленный. А листы белые-белые, без единой буквы. Как ее только читали?
И там был еще патефон. Обыкновенный. Только на боку странное клеймо -- перечеркнутая спираль.
И наконец -- пластинка. Черная, совершенно не гнутая и без единой царапины. Как ни мало Дик разбирался в патефонных пластинках, ясно было -- эта уникальная.
И Брайки завел патефон и поставил пластинку. Им казалось, что в патефоне всё исправно -- легко ходила иголка, вращался диск. Но патефон молчал. Брайки сказал, что на пластинке нет записи, только пустые дорожки.
--Ну и ладно, -- откликнулся Дик. -- Оставь его пока.
--Пусть прокрутится до конца, а то ослабнет пружина.
Дика больше интересовала книга. И он ее снова открыл.
--Зашумел! -- удивился Брайки.
--Кто?
--Патефон зашумел. А то раньше ничего не было.
--Ну, сейчас я закрою книгу, и он замолчит.
--Почему?
--Нипочему. Просто так.
И так вышло, что когда листали книгу, из патефона слышался голос, который рассказывал разные "истории". Ясно было, что книга, пластинка и патефон действуют только вместе.
Они действовали, и голос понарассказывал много всего. Он поведал о подвалах, где собирались мальчишки, ловили бродячих собак и жгли их заживо на маленьких кострах, отчего подвалы наполнялись едким зловонием. Поведал о мерзких черных червяках, которые выведутся из песьего глаза, если его зарыть в ямку, а после в эту ямку сходить по нужде. О деревьях, полых изнутри, в которых Древние устраивали Храмы. Много о чем он поведал...
+ + +
Несколько боевых катеров расстреляли флайер почти в самом центре города и напугали людей. Спустя полдня ехидные ведущие теленовостей объясняли всем желающим развесить уши, как военные гонялись за тамплиером и в результате раздолбали флайер, оказавшийся пустым. Хорошо еще, что пустым, добавляли они с приторным сарказмом.
Был дождь, и делать было совершенно нечего. Г-н Д'Арнон покинул зал, полутемный от непогоды и множества экзотических растений в малахитовых вазонах. Час, не менее, оставался он здесь, в царстве причудливого сочетания самых изысканных творений природы и человека. Он прошел в пустой и светлый гимнастический зал. Полумрак скользнул за ним следом, не стесняясь электрических ламп -- этот дождь, и этот полумрак были вездесущи и неразделимы.
Стены зала были богато убраны оружием. Большей частью старинным. Практической же цели служила здесь лишь единственная шпага. Д'Арнон снял ее, как всегда, обнажил клинок, словно опасаясь изъяна или подмены, потом нацепил ее вместе с перевязью поверх костюма.
--Я готов! -- сказал он вслух.
В вечерних теленовостях выступил контр-адмирал космического флота Людвиг Ягелло с разъяснением вчерашнего заявления Имперской Канцелярии о том, что треть линейных кораблей флота решено уничтожить. Он ответил на вопросы удивленных граждан. Как уничтожить, взорвать, что ли? Нет, но разобрать, использовать для строительства других -- грузовых, танкеров, пассажирских. Содержание баз невыгодно и опасно. Капитан флота в отставке спрашивал, будет ли уничтожаться легендарная "Капелла". Г-н контр-адмирал объяснил, что списки уничтожаемых линкоров еще не уточнены...
--Военно-космическая база "Пэйонир" разгромлена быстро и чисто, -- с философской отстраненностью прокомментировал Д'Арнон. -- Командование флота в панике, а если узнает население, будет что-то!
Подняв жалюзи, Д'Арнон с первого взгляда определил, что к вилле приставили наблюдателя. Наблюдатель был опаснее, чем он надеялся. Проще говоря, на бетонной площадке для парковки флайеров, в самом ее углу, приютился вращающийся детский волчок. Волчком мог быть только Храмовник первой Ступени, который в этом воплощении чувствовал все колебания воздуха -- от трепета мушиных крыльев в миле от виллы, до потрескиваний и похрустываний остывающего к ночи здания. Наверняка где-то рядом устроился Снайпер.
+ + +
Самое ужасное, Дикки, ужасное: то, что будет написано в Книге, становится правдой! Поэтому, Дикки, ты должен прочитать ее до конца, чтобы узнать... узнать, будет ли Брайки мертв.
Но этот солнечный день исключил существование Книги!
--Мамочка!
--Дикки, почему в комнате такой разгром?!
--Я искал Книгу! Куда ты ее девала?!
--Какую книгу, Малыш?
--Черную. Большую, очень большую...
--Нет, нет, милый! Такой не было у нас. Никогда!
Значит она Оттуда, из сна! Я буду ее искать!
--Мама, закрой все окна, все двери! Шторы! Пусть будет темнота!
Он снова уснул, сказал Д'Арнон. Я не успел. Теперь только один путь! Мальчик спит, раскрывается Книга, выползает шепот из-за Дверей...
Сквозь закрытые окна и плотные шторы пробивается бледный луч. Он падает на страницы, на картинки.
На волосатую ящерицу.
На ворона с мертвой детской головой.
На могильные плиты.
...и вдруг сноп света рассекает и выжигает. А на картинке -- Он -- Музыкант,
--Я уже иду, Дикки. На помощь. Тебе надо только позвать меня.
--Ты кто?
--Ты знаешь меня еще в обличии Д'Арнона. Доверься мне. Я знаю, что случилось с Брайаном, с тобой. Брайан у них. У Тамплиеров. Они приходят из других пространств. Открыть и пройти через Двери могут лишь высшие из них, Адепты. Этого мало. Они пожелали расширить и упрочить Переход. Два мальчика с мощным воображением, два друга, разнесенные по разным пространствам, силою своей держат Двери открытыми, так отчаянно стремясь соединиться... Пока Двери открыты, Тамплиеры неуязвимы, ибо в любое мгновение могут уйти в свой мир.
--Брайки жив!
--Жив, пока вашей силы им еще хватает. Дикки, нельзя больше тянуть -- вот-вот случится совсем плохое. Всё, что я могу сейчас -- толкнуть тебя в их мир. Двери захлопнутся за тобой, но, быть может, ты и Брайки спасетесь!
--Да! Да! Да!
+ + +
Было время, когда Дику стукнуло десять лет и это время нельзя назвать ни худшим, ни лучшим в его жизни. Жизнь состояла из шалаша, прелых медвежьих шкур и запаха дыма. Так о ней вспоминал после сам Дик, но он ошибался. Кривоногий, с опухшим от плохой пищи животом, выползал он из шалаша (или хижины), и несколько еще не совсем облезлых кошек ластились к нему, а Дик их гладил или трепал и пинал -- все зависело от настроения. Однажды мимо шалаша проковылял колдун с жирными кусками мяса за пазухой -- легко было догадаться, что там мясо. Пальцы у него лоснились от жира, а один кусок по неловкости вывалился. Коты успели первыми, и Дик был жестоко искусан, исцарапан, когда пытался что-то отвоевать. Разозлившись, он схватил одну кошку за хвост, но эта бестия благополучно умотала в папоротники, а тетка надрала Дику уши. Дик надумал отмстить и ближе к ночи утащил головню, поджег шалаш и уполз во тьму, отягощенный грехом и голодом. Но воплям теток в шалашах он внимал с наслаждением...
Несколько дней Дик копошился в буреломах и сырых оврагах, не особенно заботясь о собственной жизни. Живот раздулся еще больше, Дик нашел и сожрал дохлого лисенка, после чего жить ему расхотелось вовсе. Однажды в сумерках он не сумел выкарабкаться на сухое место и нагрести на себя трухи и палых листьев для тепла, и тогда вдруг ветер колыхнул ветви дуба над его запрокинутой головой, и Дик увидел множество звезд, там, где была бесконечность...
--Брайки, прощай! -- прошептал он.
+ + +
Хлипкие двери -- хрык-бах! -- отворились. Почти отвалились. Мальчик оглянулся и смерил их презрительным взглядом.
--Ничего, ваше высочество, потерпите чуток! Все образуется.
Они пошли дальше, вытаскивая калоши из грязи. Справа и слева -- хлев, сараи. В них тихо. Только шорох дождя.
А Брайки чувствовал себя неплохо. Это презрение показывал для того, чтоб его Рыцарь видел, как он расстроен.
--Клара поставит чайку, ваше высочество, вы согреетесь. Все образуется. -- И Рыцарь стиснул свой алый нос. Но чихнул.
Чай -- хорошо, отметил мальчик. А ты, пьяница, хлебаешь потихоньку самогон. А может и Клара хлебает. А чай, наверное, уже отдает плесенью... Во всяком случае, Брайки не удивится, если это будет так. Вон кирпичи, которыми была вымощена эта дорожка еще позавчера. Сегодня от них что? Глина? И Брайки не нужно врать, ведь ясно, что происходит. Вещи, созданные Храмовниками в этом забытом людьми мирке, погибают. Стремительно разрушается всё, что было создано для блага Принца. Чтоб жил он припеваючи...
Но мир разрушался. Время...
Что-то не ладится у этих Тамплиеров. А значит...
И прошел этот вечер, и прошла эта ночь. Дождь сделал мокрой всю землю, а утром сгнил и рухнул сарай, который был Замком Его Высочества. Суетливо кутая Принца в лохмотья, Рыцарь вывел его из развалин. Собирались остатки свиты -- чахлые, жалкие, убогие. И клячи им под стать. Лишь Рыцарю и Принцу были поданы грациозные вороные.
--Куда мы едем? -- буркнул Принц.
--На Восток. Боюсь, эта мерзкая погода охватила весь мир! Ты совсем промок, малыш?
Брайки мрачно усмехнулся, обнаружив, что Рыцарь не называет его титул. Все менялось. Но к добру ли? Допустим, замысел Храма постигнет крах -- легче ли будет Брайки (и Дику!)? Сгинет и рассыплется всё. Сгинет он в этом дожде и слякоти. Как жалко!
Вдруг Брайки так поразила одна мысль, что...
--Ох!
--Что, малыш?
--Слушайте, скажите мне! Если всё разлагается, то и я тоже?!
--Вздор! Ты настоящий, Принц. Я тоже -- посмотри! И наши кони. Чем бы ни было все остальное, не бери близко к сердцу!
--Ага... а зачем нам Восток?
--Там были Врата! -- торжественно произнес Храмовник.
+ + +
--Ябласьки! Ябласьки...
Кавалькада с Принцем и Храмовником во главе ровно в полдень пересекала сдавленную мраком площадь в страшном городе Звёзды. Прямо впереди зияли черные ворота Храма Звезд, настежь раскрытые, хоть никто не проходил через них. У каменных колонн пылали факелы -- неслыханная роскошь.
Храмовник развязал тесемки на седельном мешке, достал оттуда и дал Принцу два яблока -- сморщенных, помятых. Это был обед.
И глазки какого-то нищего уцепились за великую драгоценность -- еду.
--Не обращай внимания! -- просипел Храмовник. -- Это все завтра станет прахом.
Но визгливый голос нищего жил дольше. "Ябласьки!.."
В большом каменном зале, зале пустом и гулком, в его центре, у ширмы сидел старик -- косматый, бородатый, совершенно седой. Над ним светились цифры электронных часов. Было 14-30. Старец дремал.