Жалкая тень смотрителя давно заброшенного маяка,
коматозный старик, угасающий в больничной палате,
струится по монитору подобием тонкого ручейка,
пульсируя, теплится в дыхательном аппарате.

Врач на обходе подле него хмуро вздыхает:
"Отключить бы деда, намучился всласть". И
спешит удалиться, поскольку прекрасно знает:
милосердие наказуемо, сиречь не в его власти.

А когда персонал расходится по домам
и ночная тишь заполняет больницу,
старик покидает присоединённое к трубкам и проводам
неподвижное тело. Превратившись в птицу,

он расправляет крылья, делает взмах, сквозь стекло
пролетает, не ощутив преграды,
и взмывает в небо, сыплющее светло
ему навстречу безмолвные звездопады.

Поглаживая пространство крыльями, в зыбкий полночный час
он достигает заброшенного маяка
и правит путь вдоль луча, который давно погас,
сквозь мгновения, растянувшиеся на века.

Он пронзает взглядом спины морских валов,
проницает глубины, объятые вечной тьмой.
И над бездной разносится его неумолчный зов,
обращённый ко всем, кому уже не вернуться домой.

И тогда из придонного ила поднимаются корабли.
Экипажи, обрастая плотью, распределяются по местам
и ведут свои суда вслед за птицей, парящей вдали,
к не указанным ни в одной лоции берегам.

Флотилия, разрастаясь, втягивается в окоём.
Покачиваются борта - не перечесть названий...
На мостике флагмана Ван дер Страатен высится нагишом:
(истлела одежда на летучем голландце за время скитаний).

На "Титанике" оркестр наяривает то контрданс, то фокстрот;
среди танцующих пар снуют стюарды с подносами...
Дымит в четыре трубы "Лузитания"... "Амазонка" плывёт,
разрезая волны форштевнем, вспенивая воду колёсами...

На галеасе "Жирона" налегают на вёсла рабы;
дон Алонсо Мартинес де Лейва видит птицу, слушает птицу;
лучший капитан "Непобедимой армады", баловень злой судьбы
понимает: скоро долгое плаванье завершится.

Скоро, скоро их, наконец, приведут к берегам
обетованной страны, о которой солёные волны поют
всем заплутавшим и отчаявшимся морякам -
даже тем, кого дома давно не ждут.

Они плывут, растворяясь в ночи; им подать рукой
до счастливых мест, где можно, встав на последний прикол, отдохнуть.
Там птица над всеми, кому суждено обрести покой,
опишет последний круг перед тем, как пуститься в обратный путь;

и вновь, поймав погасший луч заброшенного маяка,
станет листать крыльями время, неотличимое от пространства,
торопясь вернуться в тело умирающего старика,
ибо жизнь и смерть должны иметь хотя бы видимость постоянства.

...А наутро лечащий врач, обходя за палатой палату,
привычно остановится, повздыхает подле его утлой постели,
задумчиво прислушиваясь к дыхательному аппарату,
вглядываясь в светлую ниточку на мониторе, дрожащую еле-еле.

И ему, дивящемуся безжалостно-цепкой природе
человеческого метаболизма, будет, как всегда, невдомёк,
что это не жизнь из одряхлевшего тела уходит,
а морская волна впитывается в вечный песок...