Петров Александр Петрович: другие произведения.

Меморандум часть 2

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Мощный ствол новой жизни, устремившейся в Небеса, выпустил живые цепкие побеги


Меморандум

Роман (сокращенный вариант)

Часть 2. Суровин

  

Дневник

  
   Решил привести в порядок разрозненные дневниковые записи, которых набралось за многие годы тринадцать тетрадей и ящик листочков. Из сотен лоскутов моей не всегда правильной жизни попытался выстроить приемлемый для чтения текст. Конечно, убрал куски с несущественными бытовыми мелочами, а нечто важное дополнил и встроил в тело книги.
  
   По всему видно, жизнь моя подходит к завершающему этапу. Врачи нашли в очень сером веществе моей бедовой головушки опухоль и предположили, что пару-тройку месяцев у меня вроде бы еще есть. Даже не расстроился, не проникся, так сказать, трагизмом ситуации - воспринял информацию о скорой кончине спокойно и даже отстраненно: поймал себя на том, что изучаю реакции ума, сердца и тела, чтобы со временем описать.
  
   Да и что тут горевать, когда всё самое главное, что приказал сделать мне Господь, я исполнил, приложив все наличные силы и возможности, вполне их исчерпав. Конечно понимаю, опухоль мозга - лишь медицинское последствие, причина же именно в том, что ничто земное меня уже не держит. Лишь бренное тело продолжает по инерции существовать на этой прекрасной, больной и обреченной планете - душа же моя, давно там, куда устремилась в первой детской молитве - в Царствии Господа моего, в Доме Божием, который Отец Небесный устроил для нас, куда ждет меня и всех "искренних моих".
  
   Много лет молился я за близких, каждый день, настойчиво, упрямо, укрепляясь в вере в силу молитвы. Конечно, подавал записки в храмы, испрашивая молитв у Церкви, - и вот их судьбы устроены, земная жизнь налажена. Всецело предаю их великой любви и милости Божией, совершенно уверившись во всемогуществе и всеведении Бога Любви. Часто передо мной встает одна и та же картина: огромный дворец из кристаллов золотого света среди роскошных цветов, деревьев, травы, на берегу тихой реки у подножия величественных гор - там, в залах, комнатах, галереях, кельях поселились и живут в блаженстве те, кто перешли в вечность, приготовляя новые помещения для будущих новоселов, среди которых и я, убогий.
  
   Да, причина именно в этом: душа созрела для перехода в вечность. Ничего не держит её здесь, кроме разве этой последней книги, но и она почти закончена. Я сделал всё что мог, на что хватило сил, очень надеюсь, что моя последняя книга станет памятником моему поколению, моему народу, нынешним христианам, поэтому и решил назвать её "Меморандум" (от латинского memorandum - то, что следует помнить).
  
   + + +
  
   А началось всё это, пожалуй, в одном из южных городков, когда мне только исполнилось десять лет. Родители сняли две комнаты на втором этаже дома, стоявшего в переулке, выходящем на главную улицу города - набережную. На углу нашего переулка и широкого многолюдного променада и стояла действующая церковь. Мы с родителями каждый день проходили мимо, я всякий раз умолял зайти внутрь, но родители отговаривали: "Ой, прекрати капризничать, что там интересного, пойдем быстрей на пляж, загорать, купаться, жевать шашлыки и сахарную вату". Как-то отец дрогнул и решился зайти в храм, но бдительные старушки не впустили: одеты мы были фривольно, по-пляжному, в шортах и майках, сандалиях и панамах. Отец только язвительно кхекнул: "Видишь, не нужны мы им, ну и пусть себе, подумаешь..."
  
   Субботним вечером всей семьей мы направились в ресторан. Отец на пляже встретил старого приятеля, мы познакомились и решили отметить начало большой дружбы. В ресторане я сидел рядом с сыном отцовского друга, пятнадцатилетним Мишей. Мы с ним довольно быстро управились с шашлыком и мороженым, народ все прибывал, стало шумно и душно. Родители предложили нам покинуть заведение, прогуляться по набережной, сходить в кино и самостоятельно разойтись по домам. Миша все-таки был взрослым парнем, ответственным и серьезным, поэтому меня вполне спокойно доверили его попечительству. Мне он нравился: не подшучивал, не издевался, как обычно старшие мальчишки, относился ко мне как-то непривычно уважительно, почти как к равному.
  
   После душного прокуренного ресторана на просторной набережной, обдуваемой свежим морским бризом, среди степенно гуляющих курортников нам стало, конечно, веселей. Миша остановился у афиши кинотеатра с нарисованным потешным мальчиком и предложил сходить на мультфильм. Он сказал, что уже видел кино "Вовка в тридевятом царстве", и ему он показался шедевром, только "что-то там его насторожило, а что, он не понял". Фильм понравился очень! Приключения юморного хулигана захватили настолько, что мы даже забыли где находимся: громко смеялись вместе со всеми, хлопали в ладоши, вскакивали с кресел, обменивались впечатлениями.
  
   Выйдя из кинотеатра, Миша вдохнул свежий прохладный воздух и как бы невзначай произнес:
   - Наконец дошло, что там не так. Царь!
   - А что царь? По-моему очень даже симпатичный, и правильно Вовку отругал. Ишь, размечтался: "хочешь тебе пирожные, хочешь тебе мороженые, а он забор красит". За что и получил...
   - Так-то оно так, только видишь ли, Алеша, государь-император Николай Александрович, а именно его во всех мультфильмах высмеивают, был личностью очень трагической и до конца не понятой современниками. Ведь это Царь! Правитель огромной империи! Божий помазанник! Ты понимаешь? Нельзя над ним издеваться, это плебейство, холуйская месть, пошлость.
  
   Мы подошли к церкви, двери были открыты, там, внутри, горели свечи, невидимый хор пел нечто очень красивое и загадочное. Мы с Мишей посмотрели друг на друга, решили, что одеты вполне прилично, в длинные брюки, светлые рубашки, туфли. Миша только спросил, а не попадет ли мне за это? Я сказал, что мы с отцом пытались как-то зайти, но были неодеты, поэтому нас не впустили. Тогда войдем, сказал Миша и бесстрашно повел меня за руку внутрь. Служба видимо заканчивалась, человек двадцать верующих выстроились в очередь к священнику, он помазывал крестообразно лбы кисточкой, окуная в серебристую рюмочку, которую держал в руках мальчик, примерно в возрасте Михаила, серьезный, в серебристой одежде до пят.
  
   Миша купил пучок свечей, половину отдал мне и показал, как нужно их зажигать и ставить к иконе на подсвечник. Мое внимание притягивали освещенные иконные лики, я подолгу разглядывал огонь восковых свечей, приятно пахших медом, золотистые подсвечники, висячие лампады, резные золоченые рамы киотов; при этом звучали песнопения о любви, милости Бога, Пресвятой Богородицы - и мне казалось, что я не на земле, а где-то на пути к небу, откуда протягивают ко мне руки эти иконные преподобные, мученики, блаженные.
  
   Он показал рукой на алтарь, там на двери был изображен воин в доспехах с мечом и щитом в руках, с огненными крыльями:
   - Это мой небесный заступник Архангел Михаил, это он сатану сбросил в ад. Он начальник ангелов Божьих.
  
   Я спросил, где же мой святой? Миша походил по храму, нашел икону и подозвал.
   - Ой, ну он какой-то неказистый, - прошептал я разочарованно.
   - Да что ты, это же Алексей, человек Божий, великий святой. Вот смотри: он стоит над Римом, видишь: башни, купола, дома? Сам одет в рубище, потому что он юродствовал, то есть смирялся перед Богом и людьми, за что ему Бог дал большую силу. А в углу слева - Иисус Христос, Он благословляет Своего верного слугу и друга - это значит, что преподобному Алексию являлся сам Господь, а это бывает только с избранниками. Вот попробуй, попроси что-нибудь у него и сам увидишь.
  
   - Что попросить?
   - Что-нибудь возвышенное. Например, мудрости и любви, веры и познания истины.
  
   Я посмотрел на икону и повторил слова, только что сказанные Мишей. Прислушался к себе, но так ничего и не получил. Сказал об этом Мише, он успокоил: не сейчас, чуть позже будет ответ, не спеши.
  
   Служба закончилась, народ расходился. Мы стали пробираться к выходу, и тут я увидел нечто страшное: на западной стене у двери на троне восседал Господь, рядом Богородица и апостолы, ниже - очередь людей, трое с улыбками на лицах идут наверх к золотистому свету, другие - испуганные, печальные - загоняются ангельскими пиками в огонь, где их хватают черные полулюди, полузвери. На этот раз мне не понадобились объяснения, меня охватил ужас! Я оглянулся на иконостас, разыскал самую большую икону Иисуса Христа и, закусив губы, закричал молча изо всех сил: "Господь Иисус Христос, я Твой, слышишь! Я не хочу в адский огонь, меня на небо зовут святые, мой Алексей. Я тоже хочу быть Божиим человеком. Спаси меня, Боже! Я Твой, я Твой, слышишь!"
  
   - Вот видишь, это блаженный Алексий ответил на твою молитву. То, что ты почувствовал, называется страх Божий. Это тебе первый подарок с небес.
   - А откуда ты всё это знаешь?
   - Видишь ли, пока мама не умерла, мы с отцом ездили на север, посещали древние монастыри. Не знаю почему, но мне там очень нравилось. Казалось, будто каждый раз заходя в монастырь, я возвращаюсь домой. А потом умерла мама, и мне нужно было узнать, куда после смертного суда попала ее душа. Я как-то зашел в монастырь, нашел монаха и спросил его. А тот сказал, что нам это знать не дано, нужно много молиться, подавать записки в храм, раздавать милостыню за упокой души усопшей - тогда Господь каким-то образом сообщит о судьбе твоей мамы.
  
   - И что, сообщил? - спросил я, затаив дыхание.
   - Представь себе, да! - улыбнулся Миша. - Тогда была Троицкая родительская суббота, такой день особого поминовения усопших. Я выстоял очередь в монастырский храм, подал записку о упокоении, протолкался к кануннику со свечами, зажег свою свечу. Возвращался домой, какой-то счастливый... Пообедал и лег на диван почитать книжку. Меня сморило, и я задремал. Во сне вижу: мама идет ко мне, вся такая радостная, в белом платье, над головой - сияние. Подошла поближе, коснулась моей головы, провела по волосам и сказала: я в раю, мне хорошо, меня бабушка вымолила, по ее просьбе мне Господь дал раннюю смерть от болезни, это меня и спасло, а ты, сынок, продолжай ходить в церковь и молись сколько хватит сил. Вот увидишь, ты еще у нас священником станешь. Я проснулся весь мокрый от слез и потом еще месяца два ходил с улыбкой на лице, пьяный от счастья.
  
   - А что твой отец?
   - Он... сказал, что это был лишь сон. И всё. Дело в том, что он тогда уже познакомился с этой женщиной, которая теперь стала его женой. Нет, она не плохая, но, понимаешь, она не станет мамой и не заменит ее никогда. Ну, а я хожу в церковь и потихоньку готовлюсь стать священником.
   - А тебе не страшно?
   - Нет! Ты же видел фреску Страшного суда? Вот чего нужно бояться - в ад попасть. А когда веришь, что Господь тебя после смерти возьмет к Себе в Царство Небесное, - ничего не страшно.
  
   - А я ведь, Миш... Я тоже тогда попросил Иисуса Христа взять меня на небо.
   - Вот и хорошо. Теперь верь только и увидишь, в твоей жизни начнут происходить какие-то события, которые рано или поздно приведут тебя в Церковь, и она станет для тебя домом родным. Ну вот и дошли до твоего домика. Иди спать. Спокойной ночи, братишка.
   - Спасибо тебе, Миша. Спокойной ночи. Может мне тоже рай приснится?
   - Очень даже может быть.
  
  
   До десяти лет я не жил, а только готовился. Мне говорили: "иди" - и я шел, мне говорили: "пиши, читай, запоминай" - и я старательно исполнял. В эти подготовительные времена в мутных глубинах моей души копились семена, прозябали ростки, сплетаясь корнями, поспевали удобрения - из чего вскоре вырастет моя непутёвая личность. Чуть ли не с пеленок мне внушали: "ты никто" - и я соглашался, наблюдая в себе ничтожество, не способное самостоятельно выжить в суровом мире энергичных людей; учителя вбивали костяшками пальцев в мою глупую голову: "ты бестолочь" - и это находило во мне вполне благоприятный отзыв: да, именно толку во мне и нет. Что поделаешь, так воспитывали наше поколение: страхом и унижением, чтобы, растворив личность в бесформенной массе народа, слепить из податливой глины раба, способного сложить голову за идеи партии и правительства.
  
   Но как это всегда бывает, копающий яму другому, сам же в нее и упадет: так и мы - потерянное поколение циников - в свое время выполнили обязанности расстрельной группы наших бывших палачей. Без воплей и надрыва, тихо и спокойно, исполняли мы некую сокровенную волю, действующую во вселенной. Ту самую, которая "движет солнце и светила", сдерживает хаос саморазрушения и с каждым вдохом, с каждым шагом ведет нас в невообразимые светлые высоты.
  
   Что родители воспитали в нас, сами подчас того не желая? Неприятие лжи и стремление к совершенству. Первое возникло от ежедневных уколов явной лжи, которой нас кормили до изжоги. Самая правдивая газета "Правда" сливала в наши умы мегатонны неправды. Почти никто в нее не верил, но от страха все делали вид, будто они верные дети Ильича, при этом наливая свинцом кулак, до поры до времени спрятанный в кармане широких брюк. Второе - отталкивалось от тотального узаконенного хаоса, от неумения и нежелания созидать красоту. Ну, какая там еще красота для рабов, призванных тесниться в бараках концлагерей! Как говаривал отец народов: "смерть одного человека - трагедия, смерть миллионов - статистика". Да, "власть народа" призвана была уничтожать народ миллионами, чтобы отчитаться перед незримым князем мира сего цифрами сухой статистики: на сегодня уничтожено миллиард сто тридцать три миллиона аборигенов. Расчищено жизненное пространство для двадцати миллионов "хозяев жизни", верных сатрапов великого лжеца и разрушителя.
  
   Оживал я почти незаметно. Так, крошечное семя, похороненное в глубине земли, воскресает и выходит на поверхность хрупким зеленым ростком. Да мало ли их выскакивает из черной земли! Одним больше, одним меньше - какая разница. Только для меня это стало открытием - я живу! Вот оно мое тело, налитое силой; вот мой ум, вооруженный знаниями; а вот и душа - отвергающая ложь и настойчиво требующая поиска истины.
  
   А началось это, пожалуй, в тот миг, когда меня спросили: "зачем ты живёшь?" Не "как живешь?" - это я слышал каждый день и бездумно отвечал как все: "хорошо!" А именно так - "зачем?"
  
   Отец мой изредка выпивал. Раз в неделю, когда выпадал выходной, он встречался с другом или приносил домой бутылку вина и становился не таким, как обычно. Куда-то девалась его обычная жесткость, из него словно вынимали внутренний стержень, и он безвольно опадал, превращаясь в липкую медузу. Тогда можно было над ним издеваться, говорить все что вздумается - он только смирно кивал головой и соглашался: "да, я такой-сякой, ни разу непутёвый!" Наутро он почти не помнил того, что с ним бывало в состоянии опьянения, что наводило на его помятый облик загадочную мрачность. Он знал, что люди его боятся, он догадывался, что его не любят и тайком над ним насмехаются - все, кроме одного человека. Этим странным типом был наш сосед Димыч.
  
   Евгений Дмитриевич Грунин жил этажом выше и выпивал ежедневно. При этом обычно не качался, как мой отец во второй стадии опьянения, а ходил прямо, четко по-военному печатая шаг, и глядел орлом. Доводилось, конечно, и ему приходить в расслабленное состояние, но это никогда не случалось на людях. Такой тип алкоголика назывался в народе "мужчина, умеющий пить". Димыч отличался от подавляющего большинства народа какой-то гармоничной исключительностью. Он был вежлив и умён, аккуратно одет и причесан, никогда не отказывал в помощи, давал деньги взаймы; и - самое главное - никогда не волновался.
  
   Однажды отец в пьяном виде встретил его на лестнице и был приглашен Димычем в гости. Через два часа отец вернулся домой трезвым и сильно задумчивым. Он шепотом бурчал что-то под нос, улыбался, крутил головой, продолжая спор с интересным невидимым собеседником. А когда они с мамой были приглашены на новогодний вечер в горсовет, отец именно Димычу доверил побыть со мной до полуночи, когда пробьют куранты, объявят о наступлении нового года, после чего можно ложиться спать.
  
   В ту новогоднюю ночь я и услышал эти разрывные, как пули спецназа, слова: "зачем ты живешь?" Услышал и... ничего определенного сказать не мог. Наверное, с неделю промучился в поисках ответа, пока однажды не увидел в окно возмутителя моего покоя и не выскочил из дома ему навстречу. Димыч вежливо поздоровался и пригласил в гости. Стены его двухкомнатной квартиры были увешаны картинами, всюду - на стеллажах и на столе, на подоконнике и даже на полу - лежали стопки книг.
  
   Спиртное он держал в баре, оборудованном в старинном буфете со всеми атрибутами: зеркала, подсветка, тихая музыка. Предложив мне лимонаду, он извинился, открыл дверцу бара, налил в бокал на два пальца жидкости медового цвета, отхлебнул и закрыл дверцу. Бокал так и остался в его руке. Он иногда покачивал его, задумчиво вдыхая аромат напитка, отпивал крошечный глоток и набивал старинную трубку крупным табаком. Когда рассеянный дым доползал до моих ноздрей - будто невидимый ветер уносил меня в дальние страны, где свирепствуют пираты, загорелые дочерна капитаны стоят у штурвалов бригантин, а в портовых тавернах матросы, прихлебывая ром, играют в кости, а безумно красивая креолка, обмахиваясь кружевным веером, томно поёт о несчастной любви.
  
   Да, у этого Димыча мне было ужасно интересно! Всё в его жизни, в облике, в словах было не так, как за стенами этого дома-крепости. Здесь жила романтика, она будоражила моё сонное существование. Здесь в тишине и покое, под мерное тиканье старинных часов, бурлила настоящая жизнь. Димыч не только задавал необычные вопросы, но и помогал найти ответы. Здесь впервые я услышал слово "истина" - и потянулся к этой тайне из тайн.
  
   С той поры прошло много лет, только я поминутно могу восстановить в памяти всё, что мы с ним делали, о чем говорили. Я помню ощущения от касания пальцами потрепанных книг с закладками и карандашными пометками, помню тончайшие оттенки запахов, звуки, шорохи - и конечно слова, даже интонации голоса, которыми они произносились. Помню так же, как задумчиво, бывало, засмотрюсь на хрустальную сахарницу с черненным серебряным ободком, или на портрет незнакомки, или на георгиевский крест на бархате под стеклом - и сам я уже не здесь, моя душа улетела за тысячи километров, за тысячи лет, в пустыню, куда сбегали от богатых родителей ясноглазые юноши искать эту самую сладкую тайну - смысл жизни человеческой.
  
   Ну, спрашивается, чего бы этим древним мажорам не возлегать на пирах в объятиях красавиц, не пить сладкие вина из золотых кубков, не одеваться в парчу и виссон, не вкушать изысканные блюда, не тешить тщеславие научными знаниями Афинского университета, не упиваться властью над чернью, а также всеобщим уважением и поклонением! Так нет - бросали всё и уходили умирать в безжизненную пустыню, где лишь песок и камни, ночной хлад и дневной зной, где змеи и скорпионы, львы и драконы... И ежеминутная опасность погибнуть. И немыслимые откровения и чудеса от Того, Кто посеял в сердце горячий духовный голод, безумное недовольство бессмысленным существованием и вовсе сумасшедшее желание умереть за истину.
   ...А ведь всё началось с вопроса: "Зачем ты живешь?"
  
   - Димыч, почему ты задал этот вопрос мне?
   - Потому что ты способен на него ответить.
   - Зачем эти мучения? Жил бы как все...
   - В мучениях рождается человек. В страданиях ищет смысл жизни. В болезни умирает. И всё это, чтобы воскреснуть в блаженной вечности, где уже нет ни слез, ни страха, ни смерти.
  
   - Скажи, Димыч, а ты чего-нибудь сейчас боишься?
   - Пожалуй нет, - сказал он, выпустив густую струю ароматного дыма. - Сейчас я абсолютно верю в то, что ни одной лишней секунды сверх того, что мне положено пережить, в моей жизни не будет. А те скорби и болезни, которые я несу, они, как горькое лекарство, приносят исцеление, только пользу. Так чего же бояться? Всё у нас как надо.
  
   - А что у тебя за работа?
   - Я созидатель. Строю дома, школы и детсады. Мне мама подсказала этот путь, за что я ей благодарен. Когда нашего отца расстреляли, а нас вышвырнули из столицы, мама напросилась возводить Днепрогэс. Как только мы переехали сюда, как только мама стала созидателем, так нас и оставили в покое. Ни тебе допросов, ни ссылок... Ты строишь электростанцию, которая даёт свет в дома, энергию для выплавки стали, куёт оружие для обороны страны. Всё, ты в полном порядке. Вот и я, будучи гуманитарием до мозга костей, пошел в строители, и не жалею. Знаешь, как приятно наблюдать заселение новостройки! Вот они, ютившиеся в землянках и бараках, стали новоселами построенного тобой дома. Что может быть лучше - ты видишь, какую радость приносят людям результаты твоего труда. И никто не скажет, что ты враг народа, или вредитель, или антисоветчик. Просто честно работай и спи спокойно.
  
   - Выходит, всё это, - я показал на стопки книг, мерцающих корешками, - только хобби?
   - Книги, они как школьные учебники - сделали свое дело и легли в архив. Сейчас только иногда беру книгу в руки, перечитываю любимые места. Зачем? Это - как встреча с другом. Ты все о нем знаешь. Ты любишь его с детства. Но при встрече всегда радуешься - вот человек, который дарил тебе свою дружбу, часть своей жизни. Он не предаст. Это надежное плечо, на которое можно опереться в минуту слабости. Это спина, которая прикроет от ударов врага. Это - твой единомышленник, твой соискатель истины. Это друг.

Дом

  
   Мне всегда было уютно в родном доме, несмотря на то, что он переезжал вместе со мной из города в город. Так, я успел пожить в Запорожье, Днепропетровске, Сочи, Ялте, Таллине, Вильнюсе, Новороссийске, Владимире, Нижнем Новгороде, Подмосковных Химках, Жуковском и Раменском; и - не приведи Господи, однако же будучи приведён и помещен - в странном мегаполисе, больше похожем на огромный вокзал, по имени Москва, где вряд ли можно ощущать себя дома, настолько тут всё аморфно и кипуче. Однако, и в Москве мой дом оставался уголком уюта и покоя, где всегда можно уединиться и в тишине обратиться к вездесущему и всемогущему, всё понимающему и терпеливо прощающему кроткому Иисусу. Обратиться к Нему в полной тишине, один на один, попросить и - получить незаслуженный щедрый дар.
  
   Не могу вспомнить дня, чтобы погода хоть раз испортила настроение. Видимо, в душе прочно укоренилась мысль: значит так нужно. Ведь необходимы и солнце, и дождь, и снег; морозная зима и знойное лето, прохладная золотая осень и буйная цветущая весна. Зато, насколько по-особому тепло и уютно в доме, когда в окна бьют струи дождя или хлопья мокрого снега - а ты сидишь у камина (печи, электрообогревателя) с книгой в руке, чтобы, немного почитав, почувствовать в сердце таинственное наполнение, взять ручку с блокнотом (ноутбук, диктофон) и выразить словами то, что дал Господь, чего ты уже не имеешь права предать забвению. В такие минуты всем существом ощущаешь близость Бога, Его отеческую помощь и Его тихую светлую любовь к тебе, немощному уродцу, погрязшему в низменных страстях.
  
   Этот внутренний дом, который помещался где-то в области сердца; дом, в который я позволил войти Тому, Кто сказал: "Се стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною" (Откровение 3:20). Этот форт в центре бушующего океана страстей надежно защищал моё немощное человеческое существо от зла. Может быть поэтому, мне иногда грустно, а иногда и смешно становится от жалоб неверующих на беды, постигшие их. За что такая несправедливость, вопрошают они, размахивая руками, ведь мы такие хорошие, так много работаем, детей растим, животных любим. Не так ли жили и допотопные люди? Всего-то Бога забыли и добивались богатства своим умом, своей гордостью, не замечая, как омертвела душа, отрезанная от Бога Живаго.
  
   Карьера отца знавала как упадки, так и взлеты. Начал он с низкого старта - после техникума работал мастером на строительстве жилого дома. Дед занял у друга денег и купил начинающему начальнику драповое пальто. В течение двух лет дедушка перезанимал то у одного то у другого, но долг возвращал всегда вовремя, считая это делом чести. Отец проходил в том драповом пальто лет тридцать, впрочем, он всегда был аккуратен и относился к одежде и обуви весьма бережно. Родился я в коммунальной квартире, с младенчества узнал что такое нищета и взаимовыручка, помощь соседей и доносы.
  
   Однажды отца, как тогда говорили, "вызвали куда надо", а потом и вовсе "затаскали" по кабинетам ОБХСС, КГБ, Райкома КПСС. Конечно, со временем "кому надо" выяснили "подноготную" и обвинения в мнимой растрате признали ложными, но с тех пор отец изменился: язва желудка стала хронической, он потерял сон, и бессонница мучила его до конца жизни; в глазах появилась холодная беспощадная жесткость. Когда "времена изменились", наступила "оттепель", в обществе заметно "потеплело", он как-то признался мне, что ему, как в фильмах о сицилийской мафии, "сделали предложение, от которого невозможно отказаться": или ты подписываешь очень секретный документ о службе в органах НКВД в качестве внештатного сотрудника или "десять лет без права переписки", что на общепринятый язык переводилось, как расстрел. После подписания бумаги, отца стали привлекать к работе "в органах", он даже принимал участие в арестах, разрушении церкви и карательных операциях против "врагов народа".
  
   Зато карьера его пошла в гору, мы переехали в приличную квартиру в центре города, летом ездили на курорты, в холодильнике появились и заняли прочное место дефицит из закрытого обкомовского распределителя. Честно говоря, я не понимал, что в этих "номенклатурных дарах" хорошего? От икры черной и красной во рту оставался соленый тухловатый привкус, балык казался высохшей и залежалой жирнющей рыбой, мне привычней были свежие, только что выловленные сом и судак, которые продавали по утрам рыбаки прямо в нашем дворе. А уж когда я болел и меня начинали "пичкать" насильно бутербродами с икрой, я и вовсе возненавидел эти их дефициты, при дегустации которых полагалось закатывать глаза и подвывать: какая вкуснятина! Примерно как в фильме с участием Аркадия Райкина, где он в самолете с наслаждением, причмокивая, есть икру на белом хлебе и рассуждает о необходимости дефицита? При виде этих кадров я невольно морщился в презрении, вспоминая болезнь и насильственное кормление пересоленными рыбьими яйцами с неприятным помоечным запахом.
  
   Однажды отец вернулся из Москвы, где заканчивал заочный строительный институт, и радостно с торжественным выражением лица сообщил: ну, дети, можете меня поздравить, я стал "номенклатурой министерства". Мать сначала обрадовалась, а когда отец рассказал, что его взяла под свое крыло сотрудница министерства женского пола, молодая, да еще дочь знаменитого маршала - тут мама загрустила, и в ее голове появились самые неприятные для женщины подозрения. Скоро отец был назначен начальником крупного строительного управления, у него появился персональный автомобиль с шофером и весьма приличная зарплата. Кроме городских, появились строительные объекты по всей области, которые он регулярно объезжал, чтобы знать ситуацию на местах.
  
   После землетрясения в Ташкенте отец сформировал и отправил туда комплексную бригаду с техникой. Конечно лично сопровождал и занимался устройством рабочих и организацией работы. Спустя три года он взял нас с мамой в Ташкент, где он принимал участие в сдаче объектов в эксплуатацию. Разумеется, после подписания актов приемки-сдачи, был роскошный банкет, прием в республиканском руководстве с вручением отцу и бригадиру орденов. Потом отец устроил нам экскурсию по городу. Честно говоря, меня ошеломил масштаб строительства и монументальность центра города, жилые дома с надписями на стенах "Челябинск", "Н. Тагил"...
  
   Только меня больше интересовал восточный колорит. Отец показал старинные дворцы медресе, реального училища, военного собрания, и наконец, рынок, настоящий восточный Алайский базар! Вот уж где кружилась голова от ароматов пряностей, восточных сладостей, фруктов; глаза рябило от ярких красок ковров, тюбетеек, шелков, золотых и серебряных изделий; в загонах блеяли овцы. Всюду мы что-то жевали: плов, лепешки, виноград, сахарный нават - запивали это терпким зеленым чаем в пиалах. Завершили экскурсию под фонтаном, подставляя распаренные потные лица под свежий ветерок с мельчайшими брызгами прохладной воды.
  
   Где бы мы ни ходили, отца узнавали, с восхищением глядя на сверкающий орден, благодарили за ударный труд по восстановлению города, зазывали в гости. Нам белозубо улыбались загорелые дочерна узбеки, восхищенно разглядывали кареглазые смуглянки с сотней тончайших косичек в ярких шелковых платьях, тянули ручки дети, степенно кланялись седые старухи, к нам тянули зеленые ветви тутовые деревья, акации, белый дуб и черная береза, пирамидальные тополя, магнолии, кипарисы и огромные чинары, приветственно благоухали яркие розы, маки, лилии... всё живое, и все люди нас любили, и мы любили всех.
  
   Через несколько лет отец возьмет нас в поездку по Европе. В памяти останется нагромождение сооружений: римский Колизей, венецианский Дворец дожей, Эйфелева башня, Пражский Град, мадридский Музей Прадо, варшавский Королевский замок... Нет слов, европейские города сверкали стерильной чистотой, нас манили уютные ресторанчики, райские парки, диковинные для нас товары в магазинах, запретные казино и стриптиз, нам вежливо отвечали на вопросы местные жители, обслуживающий персонал гостиниц и ресторанов - это всё так, но как избавиться от ноющей ностальгической тоски в сердце, куда подевать неотступное ощущение твоей чужеродности. Помнится, в голове назойливой мухой жужжало: да, это красиво, чистенько, культурненько, но какое это имеет отношение ко мне? Нечто подобное я испытывал на кладбищах: там тоже под густыми кронами старых деревьев, среди цветов и солидных надгробий ходили вежливые люди, читая имена тех, кто уже закончил земной путь - и там было красиво, ухоженно и тихо, только одно "но" - это царство мертвых, о посмертной судьбе которых даже и думать-то не хотелось.
  
   Юность прорастала во мне необычайно болезненно. Вроде бы радоваться должен взрослению, о котором мечтал в детстве, изнывая от немощи и бесправья. Только вместо радости испытывал больше стыд да страх. Тело стало непослушным, нескладным, лоснящееся лицо с прыщами, боли в суставах от стремительного роста, ночные падения с кручи в бездонный омут, прерывающийся голос, который с фальцета переходил на баритон, иногда скрипел, иногда ворчливо булькал; душа же требовала общения с девочками, чтобы узнать тайну их столь взрывной непохожести и магнетизма; сердце вопило и требовало страстной любви - все эти новшества привносили смятение, порабощали меня, унижали до желания скрыться от людских глаз, зарыться в пещеру отшельника.
  
   Друзья смеялись: что дурью маешься, пойдем выпьем - и по девочкам; родители вздыхали: ты взрослеешь - мы стареем, врачи советовали просто потерпеть, мол, природа сама всё выправит, беспокоиться не о чем. Только беспокойство росло и никуда не девалось. Серьезные взрослые книги, одинокие прогулки под дождем, мучительные размышления глубокими ночами о смысле моей никчемной жизни стали чем-то вроде утоления голода.
  
   Даже поездки на юг - о, я всегда ожидал их как праздника, "который всегда с тобой", как бразильцы ежегодного карнавала... Но и блаженный юг не развлекал, даже любимое синее море притягивало только абсолютным утренним покоем в полном безлюдье, пока еще никого нет на пляже и можно посидеть у воды, глядя на рыбешек, плавающих у самой кромки берега. Родители возили меня по всему черноморскому побережью, мы побывали в больших и малых поселках Абхазии, Сочи, Новороссийска, Крыма, но в тот дом на сочинской Мацесте, к дяде Мише, мы тогда приехали впервые. Оказывается отец опасался дядю Мишу, боялся его жены старухи, даже дочери. В первый же вечер мы сидели за столом, отец проявлял всевозможные приемы дипломатии, обходя острые идеологические углы, а всё потому что они прошли войну до самого Берлина, и по его мнению "нахватались там буржуазной вседозволенности и религиозного дурмана", а дядя Миша так вообще родился и вырос при Царе-батюшке...
  
   Но нет, во время того затянувшегося до ночи ужина не прозвучало ни одного "опасного" слова, а я ощутил себя в волнах родственной любви, мирной и теплой. Это даже не объяснить словами, просто плаваешь в теплой воде, доброй и покойной - и тебе хорошо. И всё мне там нравилось: и веранда с видом на море, и мой шуршащий сеном и пахнущий прелью матрац, и огромные улитки, ползающие где попало, и летняя кухня с дровами, и сад-огород рядом, только шаг сделай да руку протяни, с алычей, айвой и инжиром; и даже ошалелый скрип сверчков и даже детский плач шакалов в лесу за дорогой.
  
   Никто от меня ничего не требовал, иногда казалось, на меня махнули рукой: трудный возраст, что с него возьмешь - а мне только того и надо. Я в любой момент брал книгу, блокнот, удочку, циновку, уходил на дикий пляж, или в шашлычную к Ираклию, с которым можно было говорить часами, облизывая перепелиные косточки; сидел у печи на летней кухне и слушал военные рассказы тети Маши, дочери Михаила Ивановича, а мог и забраться на крышу дядиного дома, просторную, плоскую с вянущим инжиром и кайфующими кошками - именно там, под раскаленным солнцем, в винных парах тлеющего инжира и кошачьем урчании - пришло ко мне открытие.
  
   Поколение, прошедшее сквозь кровавые ужасы войны, послевоенный голод, нищету и титаничекий труд по восстановлению страны из руин - это опаленное огнем поколение благодаря нажитому смирению как величайшую драгоценность ценили такие простенькие проявления жизни, как доброту, гостеприимство, безрассудную бескорыстную помощь людям - не только ценили, как нечто забавное и стороннее, но этим жили, это в проросло в душе и стало частью крови, бегающей по артериям!..
  
   Вот почему рядом с ними так теплело на душе, вот почему так легко прощались неграмотность и простонародные выражения тети Маши, ежедневная рюмочка старушки бабы Нади, после которой она потихоньку пела, утирая слезки, смущенно улыбаясь; длинные неспешные беседы дяди Миши, окутанного дымным облаком самосада, тлевшего в самодельной керамической трубке, еще довоенной, и его трепетное уважение к ржаному хлебу с подсолнечным маслом и крупной солью. Бог позволил случиться войне для освящения русского народа, чтобы через кровь, страх, героизм, бездомье, голод искупил предательство веры в Бога и обогатил Царство Небесное сотнями тысяч мучеников, а живых - реальным опытом смирения и вкусом его безумной сладости.
  
   Именно этим - добротой смиренных людей, их не показной, а чаще всего сокровенной любовью, этими волнами душевого тепла - невидимыми, неподсудными холодному рассудку, но так остро ощутимыми изголодавшимся по любви сердцу - этим великим богатством живой человеческой души так притягивает нас какое-то место или город, или дом на море в зарослях инжира и алычи, в дыме летней кухни и самосада, в скрежете сверчков и плаче шакалов, в тишине утреннего моря и разговорах ни о чем с Ираклием, добрым глупым стариком, бесплатно кормящим чужого отрока перепелами и бараньим люля-кебабом с гранатовым соком и усатой улыбкой. Вот так любовь и правит жизнью, так благодаря любви жизнь продолжается и торжествует...
  
  
   Однажды я понял весьма неприятную вещь - мои родители подхватили вирус снобизма. Кого бы из друзей я не приводил в дом, то отец, то мама громко шептали мне наедине: "этот мальчик (эта девочка) не нашего круга, ты его (ее) больше в дом не приводи". Мне в друзья предлагалась очередная кандидатура из детей родительских коллег - самовлюбленный мажорчик со стеклянными глазами или шикарно одетая пустая стервочка, с которыми и поговорить было не о чем. Так обступила меня пустота домашнего одиночества. В нашем некогда гостеприимном доме поселилось холодное отчуждение, каждый жил сам по себе, отгородившись от окружающих стеной невмешательства.
  
   В это время и появилась Даша. Девушка из рабочей семьи, в простеньком платье, села за мою парту и только потом смущенно спросила: "Можно?". Я кивнул. На уроке она сидела с прямой спиной, напряженно вникая в развитие темы, конспектируя урок крупными округлыми буквами, отличаясь от других девушек класса, как горлица от английских индюшек. От нее веяло утренней свежестью, тишиной звездного неба и чистотой топленого молока. Мы еще и парой слов не обменялись, а я скучал по общению с ней, будто возлюбленная уехала заграницу, а я остался дома, бегая каждый час к почтовому ящику в ожидании открытки с видом Эйфелевой башни с родными фиолетовыми каракулями.
  
   Наконец, раздался резкий дребезжащий звон, прекративший урок, учительница вышла, мы с Дашей одновременно повернулись друг к другу и улыбнулись такой нежданной синхронности.
  
   - Ты любишь море? А небо? А собак?
   - Ты читала "Белые ночи"? Смотрела кино "Спартак"?
   - А ты читал Ахматову? А устрицы ел?
   - А ты летала над облаками? Брала в руки змею? Прыгала со скалы в море?
   - А ты влюблялся в кого-нибудь?
   - А ты?..
  
   С Дашей все было просто и ясно, я чувствовал родственную душу, грудь наполнила терпкая сладость. Отчего это? Взаимность - прозвучало незнакомое слово, и еще одно подлетало издалека, задерживаясь на границе чувств и разума, покрытое оболочкой стыда: любовь, первая любовь, неумелая, сокровенная, полная медовой сладости и полынной горечи. Я объяснил положение в семье. Грусть была мимолетной, она все поняла, и в наших головах зажурчали фонтаны идей. Мы записались на факультатив по физике и русскому языку, в велосипедную секцию и фотокружок - всё это для того, чтобы подольше быть вместе на вполне законном основании.
  
   О, как жалел я тогда, что зависим от родителей, не могу сесть и уехать в другой город, где стал бы свободным, где никто не мешал бы нам с Дашей быть вместе сколько захочется.
  
   Давным-давно меня водили в магазин "Детский мир". Когда входил под своды огромного здания с тысячей игрушек, я погружался в иную реальность, настолько отличную от той, что шумела на улице, будто попадал на другую планету. Даша также создала свой мир, ограждающий её невидимой границей, словно кокон - бабочку. Никто не смел вторгнуться на территорию собственного пространства девочки, только если она сама не позволит.
  
   Не сразу, очень не сразу, она впустила меня в свой мир, я вошел туда и... захотел остаться навечно в прозрачных туманах залитых солнцем лугов, где думалось только о добром, где сладко пахло диковинными цветами, порхали и посвистывали крохотные птицы, огромные губастые рыбы из-под воды вопросительно вглядывались в твое лицо, оранжевые гривастые львы возили на спинах маленьких обезьянок, беззвучно падали в траву красные яблоки с ветвистых деревьев, а Даша водила меня по тайным тропинкам, держа за потную от волнения руку и рассказывала о том, что повторить и тем более понять, невозможно. Тайна простой девушки так и осталась для меня неразгаданной, я лишь касался ее кожей, глазами, ушами, не проникая в глубокую сердцевину смысла, но и этим был доволен. Бывала она порывистой, разговорчивой - и вдруг остывала и замедлялась, превращаясь в усталую лебедь в плавном полете. Иногда я ловил себя на том, что вот сейчас Даша дегустирует наши отношения, пробует на вкус мои слова, оценивает движения, идеи, выражения глаз и даже покрой одежды. Она понимала это, смущалась, отмахиваясь от меня веером шуток.
  
   Вообще-то имя Даша с детства носило для меня волшебный смысл, от одного звучания этого короткого слова мурашки сыпали по спине от затылка к пояснице и обратно, повергая меня в эпицентр вихря таинственных чувств. И тому была своя причина.
  
   Десятилетним мальчиком я как-то стоял в Москве на Площади трех вокзалов, испытывая страх и смятение от водоворота суетливой толпы. Родители оставили меня одного охранять чемоданы, сами пропали в дверях огромного вокзального здания тревожного цвета запекшейся крови. В голове носились фантазии: а что если кто-нибудь из этих энергичных людей схватит наши вещи и просто унесет в бурный поток человеческих тел - я-то что смогу сделать в таком случае. Единственной силой, способной защитить, казался милиционер в стеклянной будке, поднятой над асфальтом метра на два, но тот был занят регулировкой потока автомобилей, он даже не заметит меня в людском столпотворении, не услышит мой щенячий визг мольбы о помощи.
  
   Вдруг мои страхи мгновенно унесло, шум вокруг умолк, движение толпы остановилось - и пространство вокруг меня заполнилось тихим воркованием женщины за спиной. Оглянувшись, я увидел рядом мамашу в пестром платье, склонившуюся над маленькой девочкой. Мать напомнила очень симпатичный образ женщины средних лет: мать взрослого парня из фильма "Мама вышла замуж", соседку из нашего подъезда Валю, недавно уехавшую с мужем на границу, от чего в моей душе оставила сквозное ранение - наверное, я был тайно влюблен в неё... Наконец, ребенку поправили платьице, причесали, напоили водичкой из бутылочки, и мамаша отодвинулась, а я сумел разглядеть крошку.
  
   Девочка сидела на скамейке и смотрела на меня... Никогда раньше я не рассматривал младенцев, воспринимая их помехой в своей жизни. Это показывал и небогатый печальный опыт моих друзей, в семье которых появлялись новорожденные, - мальчишки прекращали запросто выходить во двор, гонять в футбол, бегать на реку. На юных лицах появлялась печать взрослой заботы - это отпугивало и делало их чужими нашему священному мальчишескому братству.
  
   ...А тут крошка, названная мамой Дашенькой, вся в белых кружевах, в золотистых кудряшках, с двумя родинками над пухлой губой, такая нежная, на вид беззащитная, но мама рядом, прохожие, аккуратно обтекающие стадным бегом материнскую идиллию, создавали вокруг невидимую защиту, поэтому девочка так безмятежно глазеющая на меня в упор миндалевидными блестящими глазенками цвета небесной синевы - стала оплотом моего покоя.
  
   Это продолжалось меньше минуты: Дашенька, разглядывающая меня, мама, проследившая взгляд дочки, ее воркующие слова - "что, моя ласточка, тебе мальчик понравился, мальчик хороший, ты видишь он вещи охраняет, он хоть и маленький, а уже взрослый" - и вдруг девочка мне улыбнулась! И такая нежность окатила меня с головы до ног, и такое приятное тепло наполнило грудь до самого горла, до полыхнувших алым ушей. Все мои тревоги улетучились, а в душе появилась огромная благодарность маленькому человечку. Всю дорогу в трясучем трескучем вагоне поезда, пропахшем торфяным дымом, я ловил себя на том, что по моей физиономии расплывается блаженная улыбка, в голове мелодичным колокольчиком звучит имя Дашенька, а сердце переполняет незнакомая доселе нежность.
  
   Может быть поэтому моя школьная подружка так притягивала меня, а имя её завораживало - я подсознательно искал ту крошечную женщину, с которой у нас случилась большая любовь, захватившая всю мою жизнь. Может быть поэтому, как гром среди ясного неба моей романтической юности прозвучали слова моего школьного приятеля Мишки: "Вчера вечером Дашка завалилась ко мне в гости с бутылкой вина и позволила мне всё, знаешь, она такая заводная девка, такая умелая, я не ожидал". Мишка был старше меня на год, но отличался от сверстников непробиваемым цинизмом, победами на девичьем фронте и талантом утонченного вранья.
  
   - Как тебе удаётся так легко покорять девчонок? - спрашивали его друзья с плохо скрываемой завистью в голосе. - Ну ладно бы красавец был, сынок богатенького папочки, или там одевался бы как мажор, достоинства имел бы как у Гиви, а то ведь - ни кожи, ни рожи, весь в прыщах и по?том воняешь, а весь курятник перетоптал. Что у тебя за секрет?
   - Ах, отцы, - криво улыбался донжуаньщик, сощурив масляные глазки, - всё на самом деле просто, как репа: надо им совершенно искренне признаваться в любви и не скрывать своего неистового вожделения - вот и всё.
  
   Это сейчас, спустя много лет, вспоминается то нелепое приключение с легкой досадой, а в ту секунду, как до меня дошел смысл Мишкиных слов, я был готов убить Дашу с Мишкой, а свою шею сунуть в намыленную веревочную петлю. Помнится, меня даже вывернуло наизнанку над вонючим унитазом в школьной уборной, куда едва успел добежать, зажав рот окаменевшей ладонью. Нудная тягучая тоска надолго засела в груди и не давала покоя ни днем ни ночью.
  
   - Это ты из-за Дашки так переживаешь? - раздалось у меня за спиной, когда я полоскал рот и умывался под струей ржавой ледяной воды. - Да брось ты, дружище, все они потаскушки, только кто-то это скрывает, а у кого-то гормоны башку выбивают, как теплое шампанское - пробку из бутылки.
   - Да уйди ты, гад, - прошипел я со злостью.
   - Брось! Слушай, а давай мы с тобой устроим вечеринку, ты оторвешься на полную катушку, и сразу успокоишься. А уж девчонок я приглашу проверенных. С ними осечек не бывает.
  
   Вечером, после жесточайших мучений и страшных мыслей о смертельной мести, я вспомнил Мишкину идею и решил её принять. В конце концов, как уверяют старшие товарищи, клин клином выбивает.
   - Твое предложение еще в силе? - спросил я без предисловий.
   - Ага. Хочешь, прямо сейчас приходи, и всё будет хакей.
   - Иду!
  
   Мишка жил один. Мать его умерла от белокровья, отец женился на другой женщине и переехал к ней жить, поэтому сынок использовал жилплощадь в своих подлых целях свободно и даже с каким-то мстительным удовольствием - мать свою он любил, и воспринимал женитьбу отца на "молодухе" едва ли не своего возраста как предательство.
  
   - Ничего себе, девственничек, называется! - захлебывалась от восторга пьяненькая Лада, которой я грязно, по-животному мстил за свою поруганную любовь от имени всех влюбленных мальчишек, в ее лице - всем этим дашам, машам, нинам, ладам и прочим вертихвосткам с кипящими гормонами в жилах вместо крови. И чем более жестоко я мстил, тем большее удовольствие получала эта мартовская кошка.
  
   Даша ко мне больше не подходила. Я ничего не испытывал к ней кроме брезгливости. С той безумной ночи она навсегда срослась в моем сознании с тошнотворной грязью, которую я утрамбовал в свое тело, в свою душу. Себя же я люто возненавидел.
  

Главная идея

  
   Как ни странно, именно благодаря столь раннему опыту разочарования в плотских отношениях, в моей жизни наступил благодатный период, богатый на размышления о самом главном. Вместо посещения вечеринок и вечеров, куда юноши приходят в надежде на то, что им "перепадет" или "отломится"... Вместо пьянок в чаще лесопарка и вечерних сеансов кино на последнем ряду - меня будто накрыла мощная прозрачная волна.
  
   ...Как-то в июльский полдень на берегу Черного моря средь тишайшего штиля внезапно налетел ветер и поднял волну. Осоловевший от жары и недавнего обеда с харчо и чахохбили, я вскочил, ощутив грудью упругий ветер с мелкими колющими брызгами, бросился в голубую прозрачную еще волну. Меня вздымало к слепящему солнцу на синем небе, с ёкающим сердцем я падал вниз, почти к самому дну, обратно летел вверх - и снова, умирая от страха, погружался в пучину.
  
   Там, на глубине, под волной, я открыл глаза и увидел, как сквозь бирюзовую толщу мятежной воды пробился яркий солнечный свет и ослепил меня. Через секунду меня подняло девятым валом на головокружительную высоту, и еще через мгновение, ослепшего, испуганного и счастливого - мягко швырнуло в отступающую кипящую белоснежную пену, на блестящие камешки береговой полосы, к убегающей с пляжа пестрой толпе.
  
   Я вскочил, оглянулся, увидел нависший надо мной следующий изумрудный вал морской воды с белыми барашками по верху и, едва успев увернуться от следующего удара стихии, выскочил на берег и сел на подмокшую циновку. Но с берега не удалось еще раз увидеть, как солнце пронизывает ярко-голубую толщу, а скоро и фейерверк завершился: небо затянуло черно-серыми тучами, поднятая со дна серая муть осквернила голубоватую белизну волн, закрапал дождь, задул противный ветер - начался обычный пятибалльный шторм.
  
   В ту пору моей мятежной юности меня накрыла прозрачная бирюзовая волна, сквозь неё призывно светило солнце - и я потянулся к нему. Набрал у Димыча стопку книг, читал жадно, до отупения, до рези в глазах. Ночью, во сне передо мной вспыхивали роскошные солнечные красоты, от чего весь последующий день озарялся вездесущим светом, даже если шел дождь, меня ругали или, скажем, требовали нечто противное моему высокому настроению. Иногда я просыпался светлой летней ночью и бросался к столу. Пока я исписывал листы блокнота, меня не оставляло чувство, будто всё вокруг залито ярким солнцем, тонкими ароматами, переливами птичьего пения, теплыми ветрами надежды.
  
   Наутро я обнаруживал на своем столе стихи, прозаические пейзажные зарисовки или необычные диалоги сказочных персонажей. И удивлялся, откуда они взялись, пока не вспоминал ночное бодрствование и сомнамбулические броски к столу.
  
   Чем же я занимался тогда? Что меня столь властно увлекало? Покопавшись в душе, обнаружил в себе недовольство своей земной жизнью. От этого берегового камня я отталкивался и бросался в бездонную пучину вечности. Земная жизнь может прерваться в любую секунду, старики говорят, что их долгая вроде бы жизнь пронеслась, как несколько мгновений; страдания, болезни, непрестанный страх смерти - от этих врагов человеческого счастья никому не увернуться.
  
   В конце концов любая жизнь кончается и что?..
  
   Библия утверждает, что после смерти тела, душа продолжает жить и жить вечно. Правда, там, за границей смерти, два адреса: мучения в аду и блаженство в раю. Почему-то я ни минуты не сомневался, что меня-то ожидает именно рай! И именно изучением рая, Царства Небесного, я и занимался. Меня не покидала уверенность, что меня там, в эти самые дни и ночи, ожидают. Кто? Господь Иисус, Пресвятая Богородица, святые, ангелы, или мои умершие родичи и прародители - протягивают ко мне руки и зовут на небеса. Так звал со дна морского в синие сверкающие небеса солнечный луч, пробившийся сквозь толщу голубой волны тем июльским полднем в самом начале шторма?
  
   В гудящую огнем печь моих размышлений о вечности непрестанно поступали извне новые и новые вязанки хвороста, поддерживающие горение.
  
   У Сашки Черкалина умер отец от рака. Только три дня назад дядь Миша присел к нам на скамейку, рассказал о битве за Сталинград, протянул рубль на мороженое, улыбаясь так нежно и печально - и вот под заунывную, рвущую душу музыку его выносят из подъезда в красном ящике, ставят на табуретки, я заглядываю через плечо плачущего пьяненького Димыча и вижу желтое лицо дядь Миши с ввалившимися морщинистыми щеками с седой щетиной и ору что есть мочи про себя: "Не он это! Нет, не добрый старый ветеран-орденоносец, не Сашкин батя, не человек - это кто-то другой!" Вечером поминки из квартиры выплеснулись во двор: мужики в черных рубахах вынесли бутылки и сели за доминошный стол, следом выскочили женщины в черных платках, беззвучно постлали клеенку и выставили миски с огурцами и колбасой. Вышел Сашка, я спросил его: "Как ты?" - "Водку пью, уже много выпил!" Сашка бросил школу, устроился учеником слесаря на завод, стал выпивать регулярно, скоро превратился в алкоголика.
  
   Умерла от белокровья мать Володи Рацимова, нашего отличника, гордости школы, а с ним случился паралич. Его лечили лучшие врачи города, но он так и остался инвалидом с безумными глазами, мычащим что-то неразборчивое, пускающим слюну из кривого рта, медленно, с натугой переставляющим костыли, волоча сухие ноги за непослушным телом.
  
   Попала в аварию красивая девочка Поля Булкарина из нашей школы. На нее заглядывались все мальчишки во дворе, но она была неприступна и холодна в своей гордой красе. После аварии перенесла несколько операций, но так и осталась хромой, сухорукой, со шрамами по всему телу, с потухшими, извиняющимися глазами. За ней бегали жестокие сопливые хулиганы, бросали в бедняжку камни и кричали обидные слова, что-то о недержании мочи и неприятном запахе от ее некогда стройного красивого тела - а девушка брела, прихрамывая, улыбалась злым шуткам, скорей всего, не понимая, что над ней издеваются.
  
   Утонул в реке мальчик Вася Трошкин из нашего фотокружка. Преподаватель Федор Семенович расстроился, не мог вести занятия, мы его видели сильно пьяного на берегу реки, в одиночестве проклинающего жестокую воду, жестокую жизнь. Зимой старик пропал, никто не знал куда, его так и не нашли, говорили, что его поглотила злая вода, погубившая Васю, фотокружок закрыли, при встрече с бывшими учениками Федора Семеновича мы отводили глаза, будто незнакомы.
  
   "Да, я ненавижу эту вашу жизнь! Она тупая и бессмысленная как у скота", - закричал я однажды на отца и получил от него сильную оплеуху. Побежал к Димычу, разорался и там, только старый мудрый пьяница молча выслушал, налил мне в стакан губастый дешевого портвейна на два пальца, протянул и тихо сказал:
  
   - То, что ты получаешь по морде за поиск смысла жизни - это как раз и доказывает, что ты на правильной дороге. А вот когда ругать и бить тебя за истину перестанут, тут и надо будет задуматься: а что я сделал не так? В следующий раз вспоминай мучения Христа Спасителя и станет легче, ты, мальчик, идешь по Его пути.
  
   Я еще с полчаса бродил по двору, перебирая в голове варианты дальнейшего своего поведения: сбежать из дома, набить отцу морду лица, напиться до полусмерти, повеситься... Вернувшись домой чуть успокоившимся, получил от отца еще одну порцию вина, полстакана сухого красного, он дождался, пока я опорожню стеклотару, покряхтел, попыхтел и не без натуги, попросил у меня прощения. "Да ладно, чего там... я все понимаю", - только и пробубнил я, опустив глаза. Отец усадил меня за стол, придвинул тарелку с колбасой, помидором и зеленым луком, налил еще вина, протянул мне сигарету и объявил, что отныне я могу пить и курить с ним наравне, не таясь по углам.
  
   Прокравшись однажды ночью в мою комнату, отец застал меня пишущим очередную поэму о смысле жизни. Извинился, похлопал по плечу, прохрипел "это хорошо, ты молодец" - и удалился. Следующим вечером с работы принес нечто весьма таинственное - ящик с ячейками, в них - карточки. Это сооружение называлось картотекой. Сначала я тщательно изучил ящик, исследовал с лупой каждый сантиметр внутренней и внешней поверхности на предмет тайника или хотя бы второго дна. Обнюхал даже... Вспомнил, что видел такие ящички, только побольше, в библиотеке и сразу придумал, как это использовать. В одни ячейки я стал собирать ценные выписки из книг, в другие - интересную информацию, в третьи - свои заметки в виде кратких конспектов. Эта работа помогла мне упорядочить мои бессистемные поиски смысла жизни.
  
   Как-то раз отец во время нашего мужского субботнего застолья попросил почитать что-нибудь из мною написанного. Несколько расторможенный и осмелевший от вина, я принес из своей комнаты рукопись и прочел три страницы из середины. Отец захлопал в ладоши и сказал, что ему понравилось: он-то думал, юный отпрыск про любовь-морковь, сюси-пуси, а сын про жизнь, философию стало быть постигает! Покашлял, покачал головой и что-то задумал, даже к соседу Димычу сходил и просидел там часа полтора, вернувшись обрадованным, потирая руки.
  
   В понедельник отец принес чемоданчик и торжественно вручил мне: пользуйся, сын, это сильная вещь! Я поставил чемодан на стол бережно, как стеклянный, щелкнул замочком и приподнял крышку. На меня, как живая, множеством круглых блестящих глаз с любопытством смотрела красавица по имени "Эрика" - портативная пишущая машинка профессионального журналиста. Я восторженно обнял отца и в самых аляповато-номенклатурных выражениях обещал соответствовать и всемерно оправдывать, потому что как же иначе, если тут такое...
  
   Еле дождавшись вечера, когда семья собралась у телевизора смотреть вторую серию фильма "Мертвый сезон" и программу "Время", едва превозмогая творческое волнение, заправил в каретку пишущей машинки лист бумаги и двумя пальцами набил текст:
  
   "После уроков, выйдя из душной постылой школы на свежий воздух, я решил не торопиться домой, а прогуляться по прозрачно-желтой улице. Вдруг пришло острое чувство скорой потери чего-то очень дорогого. Может быть, кто-то из близких умрет, не дай Бог; или сам привычно заболею? Поймал себя на том, что обхожу солнечные пятна на асфальте, вдохнул горьковатый воздух с ароматом дыма от костра - где-то рядом мальчишки сжигали опавшие листья, пробежался глазами по кронам деревьев, сильно пожелтевшим, изрядно облысевшим - наконец, понял: ушло лето, сырая печальная осень приведет за собой зиму с мокрым снегом, вьюгами, морозами. Разгадав тайну внезапной потери, как ни странно успокоился: если что-то нельзя предотвратить, нужно просто принять это как должное, смиренно и достойно. Шаг мой еще более замедлился, я почти остановился, вглядываясь в тающие следы лета, буйства природы, чтобы запомнить каждую мелочь, чтобы приятных воспоминаний хватило до весенних теплых дней.
  
   Пока я плелся по солнечной желтой улице, растягивая время, меня обогнала старушка, опираясь на деревянную палку с изогнутой ручкой и черным наконечником. Обычно эта женщина двигалась быстро и даже порывисто, но в этот прозрачный желтый день и она еле тащилась, глубоко вдыхая горьковатый воздух с запахом прелых листьев и дыма. МарьЯкльна работала в нашей школе учителем музыки и пения, без нее не обходилось ни одно торжество - она всегда восседала за пианино и толстыми корявыми пальцами легким касанием пожелтевших клавиш извлекала из черного музыкального ящика волшебные звуки. Мне нравилось наблюдать за ней, как она двумя пальцами небрежно перелистывает страницы старенькой нотной книжки с загнутыми пожелтевшими краями, как величественно садится на табурет с круглым черным сиденьем на длинной винтовой ножке, как важным поклоном седой головы дает команду начинать песню, как дирижирует толстыми короткими ручками, хромает на опухших ногах, опираясь на палку; размашисто поправляет роговые очки с толстыми мутноватыми стеклами, выписывает отметки в дневниках, поскрипывая стальным перышком в фиолетовых чернилах - всё, что она ни делала, получалось смачно, вкусно даже и очень привлекательно.
  
   Так гуськом - она впереди, я за ней - дошли мы до кирпичного дома. МарьЯкльна похлопала по карманам плаща, открыла и перетряхнула на весу потертый кожаный ридикюль времен расцвета НЭПа и растерянно оглянулась.
  
   - Мальчик, мальчик, как тебя...
   - Алексей, к вашим услугам, - кивнул я по-старинному, попав под очарование пожилой музыкантши.
   - Мальчик, ты понимаешь, - задыхаясь от волнения и смущения, зачастила она, - я забыла ключи дома, там никого, а мне срочно очень нужно туда.
   - Алексей, - повторил я упрямо.
  
   - Да, прости, Алеша, - проскрипела она. - Так ты мне поможешь? Пожалуйста!.. - Её обворожительные морщинистые ладони в серых, коричневых и фиолетовых пятнах сложились в умоляющий жест католической монахини. Я зачарованно смотрел на эти руки и не мог оторвать глаз. Передо мной промелькнула череда картинок, в которых эти корявые пальцы брали немыслимые аккорды, порхали над желтыми клавишами, перелистывали нотные страницы с изжеванными уголками...
  
   - Конечно, МарьЯкльна, к вашим услугам, - без поклона, но с должным гусарским шиком произнес я, казавшееся мне в тот момент уместным, максимально выпрямив сутулую плебейскую спину.
   - Залезь, залезь сюда, вот сюда, - она повела волшебной рукой в сторону широкого окна на первом этаже, - пройди в коридор и разыщи в моей синей кофте на вешалке ключи, они должны быть в кармане, там должны быть, ключи.
  
   Я поставил у ее белесых растоптанных башмаков портфель, запрыгнул на выступ цоколя, вцепился правой рукой в раму чуть приоткрытого окна и заглянул внутрь.
  
   - Там на подоконнике стоит кастрюля, она мешает открыть створку.
   - Какого цвета кастрюля? - резко переспросила старушка.
   - Желтая в синий горошек, - доложил я.
  
   - Нинкина, - вздохнула она и, выпятив губы, задумчиво добавила: - она меня точно убьет, зараза. Весь день вчера борщ варила, я чуть слюной не захлебнулась. У меня никогда такой борщ не получится. Точно прибьет! Слушай, мальчик...
   - Алексей, к вашим услугам, - просипел я, стоя на дрожащих от натуги ногах в неудобной позе альпиниста без снаряжения на крошечном уступе вертикальной скалы, под которой зияет километровая бездна.
  
   - Алеша, а ты не мог бы как-нибудь аккуратно подвинуть борщ, чтобы его не разлить?
   - Попробую, МарьЯкльна, но за успех операции не ручаюсь, - прошептал я и стал медленно открывать створку окна внутрь кухни. Кастрюля оказалась гораздо тяжелей, чем я предполагал. Когда я раскрыл створку наполовину, желтая трехлитровая образина в синий горошек замерла на самом краю подоконника, я затаил дыхание. Пролезть в образовавшуюся щель я никак не мог, а двигать бесценный борщ дальше, значило навлечь на седую голову учительницы вполне обоснованный гнев соседки по коммунальной квартире.
  
   Я посмотрел на старушку и виновато покачал головой: сейчас рухнет. И тут мой печальный взор уперся в костыль! Он всегда-то казался мне волшебным, как впрочем и все, чего касалась эта кудесница, но в ту роковую минуту его потертый, исцарапанный образ будто ударил мне по голове, породив замечательную идею. Я попросил палку, просунул ее рукояткой вперед и медленно принялся открывать створку окна, удерживая кастрюлю деревянным крюком на краю, не позволяя синим горошкам упасть. Наконец, вспотевший и бордовый от натуги, я протиснул тело внутрь кухни, осторожно нагнулся, сдвинул кастрюлю в безопасное место и спрыгнул на пол. Из-за окна раздался победный вопль.
  
   Я нашел вешалку, синюю кофту, извлек из кармана связку ключей и впустил в дом хозяйку. Она влетела, двинула меня округлым плечом по груди и понеслась в туалет. Выйдя оттуда, тщательно вымыла руки в ванной и приказала мне сделать то же. Музыкальная старушка намазала черствый хлеб желтоватым сливочным маслом, посыпала крупным сахарным песком и протянула мне, запить дала малиновым компотом из банки с того же подоконника. Убедившись, что ученик накормлен и в ближайшие часы от голода не сомлеет, она потянула меня за рукав в комнату. Кроме металлической кровати и свободного крошечного участка паркетного пола в центре, всюду лежали ноты и книги по музыке. Который уж раз кольнула досада: мне так и не удалось научиться читать музыку по нотам, а то бы в этой музыкальной кунсткамере было бы чем поживиться.
  
   Представил себе, как взял бы в руки вон тот пожелтевший от времени разлинованный лист, пробежался глазами по значкам и крючкам, а они зазвучали бы в голове мощным симфоническим оркестром... Внешность старушки, поведение, жесты рук, одежда и обстановка в комнате - всё это говорило, насколько мало интересует эту женщину бытовая часть жизни и насколько высоко парит ее душа в невидимых таинственных высотах, богатых невыразимо роскошными звуками. Она усадила меня на траченный молью шерстяной плед, небрежно брошенный на жесткую постель, и наконец, заняла привычное место у пианино.
  
   - Так чем же вас отблагодарить, юноша? Какую вещь исполнить в вашу честь?
   - Алексей, - напомнил я и углубился в зияющий пустотой архив собственной музыкальной памяти. На поверхности, между собачим вальсом, музыкальным вступлением к программе "Время" и гимном Советского Союза нашлась печальная картинка из фильма "Чапаев", где лысый белогвардеец играет на рояле "Лунную сонату" Бетховена. Произнес название опуса вслух, и замер.
  
   С полчаса, как зачарованный, смотрел я на эти старческие руки в пятнах и морщинах, на сгорбленную спину, на седые растрепанные волосы, опухшие ноги, нажимающие педали, - вся эта телесная немощь извлекала из черного пыльного пианино такие прекрасные звуки, столь нежные и задумчивые... Меня подхватили теплые струи упругого ветра, за спиной взмахнули крылья, и я подобно перелетной птице, ожиревшей от обильного северного корма, тяжело оторвался от влажной сочной травы, пристроился в самый хвост огромного клина, устремившегося в жаркие страны - и полетел, поплыл в кружении воздушных вихрей выше и выше, в синее, синее небо. По щеке текла слеза, я невольно шмыгнул носом, старушка оглянулась и удовлетворенно улыбнулась. "Спасибо вам, дорогая наша МарьЯкльна, ох, какое же вам большое-пребольшое спасибо", - стучала в висках взбаламученная кровь.
  
   Я подумал тогда, уходя от учительницы музыки, должно быть, это и есть вполне достойное завершение осени, печальной, желтой, пронизанной прохладным светом".
  
  
   В новогоднюю ночь отец спросил, куда я планирую поступить после окончания школы. Я сказал:
   - В литературный институт или на журфак университета.
  
   - Только через мой труп, - прохрипел отец. - Ты потомственный строитель, и нет у тебя другого пути, как только созидать и возводить. А писанина твоя от тебя не уйдет. Да ты сам погляди, кем были по профессии великие писатели: Толстой - артиллерист, Достоевский - инженер, Чехов с Булгаковым - врачи, Платонов - землеустроитель, ваш Высоцкий - строитель, их Стругацкий - физик. Да и наш с тобой Димыч - строитель, хоть любому писателю и философу фору даст. Кстати, он не предлагал тебе свои книги почитать? А я читал - весьма недурно написано, между прочим.
  
   Ну вот, я конечно немного покапризничал, попереживал, но со временем успокоился и подчинился велению трезвого ума. В конце концов, мое увлечение, если оно на самом деле серьезное, меня не оставит. А материальный базис в виде собственной квартиры и стабильной зарплаты придаст моей жизни устойчивость и благонадежность, да и реальный опыт не помешает, подумал я и смирился.
  
   Чтобы поступить в институт, да еще в другой город, где нет в академической среде знакомств, нужно было поднажать на учебу. Мне пришлось отложить свои изыскания в области смысла жизни, стихи и прозу - и погрузиться с головой в область рационального, где властвуют не духовные идеи, не романтические мечты, а холодные формулы, расчеты и определенная сумма знаний. Иной раз казалось, что я предал великую идею, опустился в трясину быта, но Димыч успокаивал, утверждая, что я на верном пути, ничего плохого не делаю, а лишь приобретаю необходимый жизненный опыт, который обязательно пригодится сейчас и позже. Он весьма увлекательно обрисовывал поэзию созидания, приводил примеры из жизни духовной.
  
   Например, он высказал теорию, что враг человеческий после отпадения от Бога Творца вместе с благодатью потерял способность творить, поэтому или паразитирует на творческих способностях человека, проводя в жизнь свои разрушительные идеи, или всячески препятствует творческой силе человека, устраивая ему беды и неприятности. Поэтому сама по себе созидательная деятельность человека есть борьба с тьмой, со смертной энтропией и поэтому вполне соответствует духовной борьбе "мужа достойна" со вселенским злом. Разумеется, от Димыча я уходил всегда одухотворенным и с новыми силами брался за учебу.
  
   ...Только вот к вечеру мою грудь все чаще стала наполнять безотчетная тоска. Не понимал я ни ее происхождение, ни причины. Иногда казалось, во мне обнаружился комплекс домашнего мальчика, которому необходимо скоро уйти в одиночное плаванье, где ни мама ни папа не помогут, не утешат... Иной раз казалось, что я все-таки предал главную идею своей жизни, найдя измене достойное оправдание. А в иные дни просто тупо глядел за окно, где резвились мои сверстники, чувствуя злую зависть, как заключенный - к тем, кто на воле. А однажды ночью я проснулся как раньше, присел к столу, набросал на бумаге несколько строк - и обратно в постель. После утреннего кофе увидел свежие слова на бумаге и не без волнения прочел: "Большая любовь всегда приносит большую боль. Без страданий нет победы над собственным злом. Терпение боли воспитывает мужество".
  
   В институт я поступил в другой город, и там без родительской опеки жил так же свободно и раскованно, как Мишка в своей квартире. Прочно поселившуюся в душе тоску я топил в напряженной учебе, портвейне и многочисленных романах. Помня завет опытного товарища по смертному греху, я поил девушек, сладкозвучно объяснялся им в любви, читал стихи, иногда бряцал на гитаре - и очередная жертва гормональной истерии падала в ежовые рукавицы охотника подстреленной птицей. Так было всегда и осечек не случалось.
  
   ...Разве что эта милая девочка с первого курса - она вдруг заплакала, так тихо и жалостно, будто я отнимал у нее жизнь. Я оторопел, набросил на нее одеяло и вышел из комнаты, а чуть позже она, опустив голову, пробежала мимо по коридору в сторону лифта.
  
   Ночью мне приснилась маленькая Даша, из моего детства. Она как и прежде смотрела на меня в упор, улыбалась, фонариком синих глазенок прорезая черную смрадную муть моей испоганенной души.
  
   Назавтра я встретил вчерашнюю недотрогу, попросил прощения и похвалил за целомудрие, впрочем, предупредив, что благовоспитанной девушке оставаться наедине с выпившим мужиком опасней, чем кролику с голодным удавом. Но, увы, случай с девичьими слезами был тем самым исключением, которое подчеркивает правило. Как сказал мне один старший товарищ: такому как ты, нужно донырнуть до самого дна, чтобы заглянуть в адскую бездну, ужаснуться и - пулей наверх, к солнцу, воздуху и спасению от гибели.
  
   "Даша, моя маленькая Дашенька, где ты? Спаси меня, ангел с небесными глазами!" - в приступе отчаяния повторял я, облапив пылающую голову растопыренными пальцами, постанывая и рыдая без слез, одним горлом, обожженным спиртом и утробным хрипом.
  

Штатный враг

  
   По мере накопления стихов, рассказов и даже двух повестей моя папка с надписью карандашом "Нетленки" набухла и приятно оттягивала руку. Несколько рассказов разослал в молодежные журналы. Оттуда пришли отказы, но такие вежливые и обнадеживающие, после их волнительного прочтения прямо у почтового ящика руки не опускались, наоборот, хотелось писать еще больше и еще лучше. Там, в отзывах разных журналов, были очень приятные слова: "Ни в коем случае не бросайте писать, у вас есть талант, и он нуждается в развитии". Быть может, это фраза просто подслащивала горькую пилюлю, а может, носила в себе отголоски собственного опыта потерь написавшего рецензента.
  
   Зато редакция школьной газеты с удовольствием брала мои рассказы и, чуть подсократив, печатала и помещала в разделе "Наше собственное творчество". А однажды мои стихи в комплекте с лучшим рассказом, который я переписывал не менее десяти раз, редактор школьной газеты отнес в городскую газету - и вот чудо! - стихотворение и рассказ напечатали в газете, а я на время стал признанным писателем, пусть и в масштабах только нашей школы. Еще меня трижды "подключали" к смотрам художественной самодеятельности, уверяя, что это "положительно скажется на школьной характеристике для поступления в ВУЗ". Со сцены я читал свои стихи. Поначалу, как водится, робел и микрофон перед моим носом действовал на меня парализующе, как пистолет, направленный в лоб, но после трех-четырех репетиций и дельных советов старших товарищей, я превозмог панический страх сцены и неплохо выступил, получив даже какой-то диплом.
  
   Но самой большой наградой за мои творческие мучения стала для меня... зависть моего школьного товарища. До того случая я иногда подумывал: если я пишу что-то стоящее, то где же, позвольте спросить, мой традиционный персональный завистник? У Моцарта - Сальери, у Пушкина - Дантес, у Лермонтова - Мартынов, у Достоевского - Тургенев, а у меня никого! Обидно, да...
  
   И вдруг однажды весной, на праздник Первомая пригласили меня в гости в компанию, от посещения которой я не мог ни отказаться, ни потихоньку увильнуть. Праздничный вечер устроил для своих любимчиков тот, чье слово на выпускных экзаменах станет решающим, - директор. У него к тому же была на выданье дочка неописуемой красоты и гордости, носила эта девушка трагическое для меня имя - Дарья. Причем она требовала, чтобы называли ее именно полным именем, что для меня несколько снижало накал неприятных ассоциаций.
  
   Итак, сидим в огромной зале за столом невероятного размера, накрытым богато, как минимум для свадьбы или юбилея. Как я и предполагал в самых страшных своих подозрениях, слева от меня восседает принцессой Дарья, а слева - Шурик Питеров, сын большого городского партийного деятеля. Если Дарье я только подливал вина и подкладывал закуску, а она сидела как замороженная, то Шура вцепился в меня весенним энцефалитным клещом. Если слева на меня веяло арктическим холодом, то справа - раскаленным ветром пустыни.
  
   Питеров почему-то с разгону стал нахваливать мои рассказы, предлагал помощь своего отца для поступления в городской университет. Я сказал, что планирую поступить в другой город, да еще в строительный. Его это огорчило. После третьей рюмки марочного муската Шура признался, что хочет писать так же как я и надеется, что я стану его наставником. Я посоветовал ему найти более опытного и талантливого писателя, признавшись, что меня меньше всего интересует мастерство, стиль и разные там метафоры, главное для меня - идея. Вот поэтому ты мне и нужен, выпалил тот. Ладно, сказал я лишь бы отвязаться, посмотрим. Спасибо, друг, проникновенно пропел он.
  
   Я же, выслушав длинную речь директора школы о важности школьной дружбы в дальнейшей карьере, "из чисто хулиганских соображений" и ради классического шекспировского "укрощения строптивой" пригласил Дарью на танец и прижал ее ребрышки к металлической кованой пряжке своего ремня так, что гордячка чуть не завопила от боли, но статус хозяйки и прессовое воспитание не позволили ей закричать, но только заученно улыбаться и розоветь от натуги и гнева, что, впрочем, делало ее еще более притягательной. Ты самая прекрасная девушка в мире, прошептал я сакральную фразу, и пленница обмякла. И эта "маленькая но гордая птичка" подстрелена, подумал я с тоской, какая скучная банальность...
  
   Я даже не удивился, когда в приемной комиссии строительного института столкнулся нос к носу с Шурой Питеровым, а он сладко улыбнулся и намекнул, что его отец уже кое с кем переговорил, считай, мы уже зачислены. Я пожал плечами и сел за стол подавать документы, спокойный как бронетранспортер. У меня не было сомнений в том, что я поступлю - интуиция.
  
   На картошке Шура вцепился в меня с новой силой. На первой же вечеринке в самый разгар веселья и перекрестных знакомств, он выпалил во время тоста, что среди нас, обычных простых ребят, сидит скромно так настоящий гений слова. Он не назвал моего имени, да никто и не спросил, но видимо такой грубоватой лестью он надеялся стимулировать мое наставничество. Чуть позже, когда народ запел разухабистые песни, а кое-кто принялся искать уголок для уединения с девушкой, Шура из внутреннего кармана твидового английского пиджака извлек пачку помятой бумаги с машинописным текстом и протянул мне: это моё, прочти, пожалуйста. Я глубоко вздохнул, взял рукопись и удар в челюсть, от готовности к которому налился свинцом правый кулак, временно отложил: все-таки школьный товарищ.
  
   Вышел из прокуренной избы на воздух, сел на завалинку и, полюбовавшись черным звездным небом с яркой луной, насладившись тишиной, нехотя раскрыл рукопись Шуры. Серебристое сияние огромной яркой луны и рассеянный свет из окна, под которым я сидел, обеспечили достаточное освещение, чтобы я смог различать печатные буквы на белой бумаге.
  
   Пробежал глазами первый абзац, следующий, затем быстро прочел несколько листов - и вот оно впечатление готово: красивая грамотная пустота. Ни одной живой мысли, ни единого свежего интересного слова, все какое-то мертвое, как надгробный памятник с красивой базальтовой плитой и бронзовыми цепями при цветочках. Вот мука-то! Теперь Шурке это надо будет сказать. И в ту секунду из темноты вынырнул Питеров собственной озябшей персоной и сел рядом.
  
   - Что, не понравилось? Я же вижу.
   - Нет почему, написано красиво, только ни о чем. Так, бисер... Прости.
   - Вот почему я к тебе и пристаю. Помоги мне наполнить, как ты говоришь, красивые артерии живой кровью. Я же и сам чувствую, что у меня чего-то не хватает.
   - Да не просто "чего-то", а главного - смысла! И что же, ты думаешь, я смогу тебе пересадить свое сердце, чтобы ты не холодным рассудком, а сердцем писал? Это невозможно.
  
   - Тогда что мне делать?
   - Для начала разбуди совесть, помучайся от своего несовершенства, то есть стань живым человеком, воскресни!
   - То есть сейчас я труп?
   - Скорей да, чем нет. Извини.
   - Ладно, дай мне шанс. Я еще раз попробую.
   - Не стоит сейчас. Чтобы воскреснуть нужны годы мучений, бессонных ночей, опыт потерь, прощений. Понимаешь, это большая работа, на многие годы. Впрочем, чтобы написать нечто вроде "Лолиты" Набокова ты, пожалуй, созрел.
   - Ясно...
   - Вряд ли. Куда спешишь? Тебе что, перед папой нужно отчитаться: за истекший период стал гениальным писателем. Можешь, конечно, только это будет очередное вранье.
   - Тоже мне, учитель... Гуру!.. - Вскочил и в три прыжка покинул поле боя.
  
   Больше он мне своих рукописей читать не предлагал. Он обиженно дистанцировался от моей убогой персоны, но непрестанно держался в поле зрения и каждый день доказывал, "что не тварь дрожащая, но право имеет". Например, в ближайший выходной Шура достал из рюкзака толстенный том "Улисса" и демонстративно прочел, скрючившись на соломенном матраце, за восемь часов. Потом неделю расхваливал Джойса и цитировал по памяти поток сознания, мертвого, как жестяные цветы на похоронном венке. Крутился вокруг меня и ждал одобрения. Не дождался. Ночью съездил в город и привез роман "Мастер и Маргариту" Булгакова, опять устроил сеанс ускоренного чтения и растянутого на всю неделю восхваления. На этот раз у него среди однокашников нашлись почитатели. Две девушки подключились к восторженному обсуждению, а Шура, поглядывая на меня, цитировал и смаковал похождения врага человеческого во плоти.
  
   Когда во время ужина ко мне подсел староста группы и предложил почитать свои стихи на смотре художественной самодеятельности в сельском клубе, я догадался, от кого это исходит. Передо мной, как Жванецкий с листами в руке, Шура читал юмористические миниатюры и даже сорвал аплодисменты двух девочек, почитательниц Булгакова. Староста каждому выступающему перед выходом на сцену наливал "наркомовские сто грамм" для храбрости. Вообще-то, у него получались не сто, а двести, причем самогона, что действовало на артистов по-разному. Первый стишок про осень я читал еще более-менее спокойно, когда же добрался до второго, про несчастную первую любовь, из желудка в голову хлестанула горячая волна, голос мой загудел набатом, потом вдруг завыл, дошел до крика, из глаз хлынули слезы - и вот я стою в абсолютной тишине на колене, опустив голову, как застреленный на дуэли поэт... Минутную тишину взорвал крик "браво!", затрещали аплодисменты, и сквозь всеобщее ликование прорезался голос Шуры: "Я же говорил, говорил тебе, Лешка - гений!" Пришлось мне прочесть еще три стихотворения. Шура кричал громче всех - он по-прежнему мне что-то доказывал.
  
   Даже в поле, на борозде отовсюду неслись афоризмы, шутки, замечания Питерова, на которые с каждым разом все меньше обращали внимание, а однокурсники, послужившие в армии, его и вовсе прозвали пустобрёхом. Мы же в паре с Юрой Исаевым ловко собирали картошку в корзины и тихо переговаривались на темы совсем противоположные по смыслу общепринятым. Мы с ним обсуждали книги Солоухина, Белова, Шукшина, Распутина и Астафьева. Чуть позже он признался, что читал Библию и Жития святых отцов, что изменило его мировоззрение и дало "надежду на удачный исход". Он каждый день писал письма маме и девушке, а меня заставил вести дневник, причем, каждый день не смотря на состояние нестояния и прочие мелочи жизни. Юрка стал моим другом и единомышленником, и это послужило еще одним разочарованием для Шуры. Я-то думал, он переведется в другой ВУЗ, но тот всюду следовал за мной, упрямо доказывая, что он ожил и стал настоящим человеком.
  

Новая жизнь, новые друзья

  
   Что ж, мало-помалу я приспосабливался к новой студенческой жизни, настолько отличной от прежней, домашней. Если в школе за моими успехами следили родители, учителя, даже сам директор; если там все помогали и "вытягивали за уши" из посредственных учеников в отличники, то в институте, особенно на первом курсе, чуть что угрожали отчислить, намекая на статистику: к третьему курсу обычно отсеивается не менее двадцати процентов студентов. Почему? Да просто не выносят "естественного отбора".
  
   В конце октября пришли тихие солнечные дни, отступало летнее тепло, наступали зимние холода, может поэтому мой рассеянный взгляд начинающего неврастеника улетал в проем огромного окна аудитории. Там на крышах малорослых домов в золотистых лучах солнца нежились падшие желтые листья и бесстыдно кайфующие рыжие кошки. Эта лекция была последней перед триадой праздничных дней 7-го Ноября, может поэтому тянулась так долго и нудно, и даже преподаватель вяло бубнил что-то себе под нос, поглядывая на часы и не пытаясь унять нарастающий шум разговоров, шелестящих в аудитории.
  
   И никуда не хотелось уезжать, и я все время искал весомую причину остаться в городе, чтобы заняться чем-то полезным, например, заработать немного денег, которых с некоторых пор мне хронически не хватало.
  
   Безотчетная грусть заползала под сердце, навевая мысли об ушедшем детстве, будущее казалось расплывчатым и малоприятным.
  
   - Вот поэтому я и приехал тебя навестить, - сказал Димыч вместо "здрасьте", когда я, спускаясь по лестнице, чуть не налетел на него, сидящего на бетонном парапете под козырьком входа в институт.
   - Димыч, дорогой ты мой!.. - заканючил я, едва сдерживая слезы.
  
   Мужчина жесткой ладонью остановил постыдный мальчишеский порыв броситься ему на шею, слегка приобнял и похлопал по плечу.
   - Дай, думаю, навещу моего соседа. А заодно кое с кем познакомлю.
  
   Разговаривая обо всем и ни о чем, шагали мы по улочке вдоль трамвайных путей, попутно заглянули в гастроном, купили все необходимое для встречи друзей и, пройдя мимо деревянных домишек по дну оврага, поднялись наверх и оказались перед домом-башенкой с единственным входом. Поднялись в лифте на пятый этаж, позвонили в обшарпанную дверь - и оказались в объятиях мужчины, одетого в старенькие джинсы и синюю ковбойку.
  
   - Вот, Алеша, познакомься с моим закадычным корешем Вениамином. А это, старик, мой юный друг Алексей Суровин, подающий неслабые авансы на писательскую тему.
   - Ну, все мы, как говорится, писали понемногу, чего-нибудь да как-нибудь... Постой, Евгеша, а он случайно не сынок того самого Суровина, который у нас преподавал технологию? Доходили слухи, что сам-то, - он уважительно поднял длинный с распухшими суставами указательный палец, - стал заслуженным строителем, орденоносцем.
   - Да, Веня, Леша - сын "того самого".
  
   - Тогда, молодой человек, двери этого дома для вас открыты в любое время. - Он подмигнул. - А если что натворишь, вытащу из каталажки; а если станут изгонять вон из ликбеза, найду на них управу - есть еще, знаешь ли, тротил в пороховнице.
   - Да я не хулиган, вроде, - смутился я.
   - Ох, не зарекаются, пиша. Творческие люди непредсказуемы и спонтанны, они живут как бы без кожи, оголенными нервами наружу!.. - Он расстегнул пуговицу на манжете, закатал рукав рубашки, обнажив вздувшиеся узловатые вены на внутренней стороне предплечья. - Во, видишь!.. Так что нужно быть готовым к любым эксцессам. Мне так кажется.
  
   - Как сам-то? - спросил Димыч друга.
   - Да вот, посмотри, - мигнул тот. Снял один за другим четыре зубных протеза, приподнял верхнюю губу, приспустил нижнюю, обнажив розовые десны между желтых пеньков.
   - Что остановился? - сказал Димыч, с интересом рассматривая чудеса стоматологии. - Дальше давай...
   - Что дальше? Не понял.
   - Снимай другие протезы: деревянную ногу, пластмассовую руку, фарфоровый глаз, титановый череп, парик из норковой шубки, ну и что там еще у тебя не своё.
   - Шутишь? - кивнул Вениамин.
  
   - Если самый чуть-чуть. Как говорила наша учительница по литературе: "Тогда считать мы стали раны, товарищей считать". - Он грустно улыбнулся, похлопал друга по плечу. - Ладно, Веня, верни запчасти на место и давай за стол. Очень кушать хочется.
  
   "Приземлились" мы в большой комнате, где торцом к широкому окну примыкал длинный стол, всегда готовый к приему гостей. Из динамиков лилась приятная джазовая мелодия, за окном открывался раздольный вид на Волгу с убегающими вдаль заливными лугами поймы.
  
   За полчаса к нам заглянул сосед снизу Эдик "за луковицей" и сразу две веселые старушки почтенного возраста баба Лина и Евдокия Поликарповна "на предмет занять два рублика до пенсии". Луковицу выдал с кухонного овощехранилища хозяин, по рублику пришлось складываться нам с Димычем, за что дамы пообещали "подать за нас записки в храм и свечки поставить". Наконец, обменявшись новостями, мужчины выслушали небогатую историю моей жизни. Дядя Веня поставил недавно купленный диск на проигрыватель, предложил послушать хит "Move On Up" джазового музыканта Кёртиса Мэйфилда, покачался, помахал руками, устало плюхнулся на диван, потом вдруг вскочил и сказал:
  
   - Ладно, орлы, давайте навестим одного старого ученого, пока тот не отбросил коньки. Женя, Леша, собирайтесь, сейчас со службы придет домой Володя, и нам удастся взять его тепленьким, прямо со сна.
  
   Бледно-зеленое такси за пятнадцать минут доставило нас в центр островка из высоток средь моря частных домишек, мы спустились полпролёта вниз в полуподвал - и вот сонный лысый мужчина ростом за метр девяноста, не разбираясь кто попался, а кому удалось сбежать, сгрёб нас длинными ручищами восторженного гиббона и перенес на просторную кухню с обеденным столом у окна. Из 90-ваттных колонок 35АС размером с чемодан, укрепленных под потолком, стекала на наши головы бесконечная импровизация золотого саксофона Арчи Шеппа, негритянского расиста, запрещавшего на своих концертах хлопать и оценивать игру белым поклонникам.
  
   - Как добрались? - густым басом гремело отовсюду, ввиду энергичного перемещения хозяина по квартире в поисках шлепанцев, тарелок, стаканов, бутылок. - Надеюсь, трудности, постигшие вас на столь трагическом пути, не сломили волю к победе печени над происками алколоидов? Ненавижу этого расиста, но как дудит, подлец, это же в форточку улететь можно!
  
   - Знаешь, Вовчик, все бы ничего, - с каменной физиономией отвечал дядя Веня, только из мутных очей таксиста так и сочился невысказанный сальный анекдот. Право же, я едва стерпел, чтобы не наброситься на него, дабы стребовать евонного оглашения.
  
   - Не переживай, если не удалось, - гремел откуда-то из прихожей дядь Вова, - как говорят в нашем очень научном микрорайоне: ви хочите шуток, их есть у меня. Вот только вторую войлочную туфлю найду для молодого человека, вот только банку дефицитнейших шпротов из тайника извлеку, и осыплю народными дарами из научных запасников загнивающей интеллигенции.
   - Ой, Вовчик, моя рука, как у доктора Геббельса, потянулась к револьверу.
  
   - Так их всех, властителей дум, бездельников, возомнивших себя гениями! Я тебе в случае нехватки, патронов-то поднесу. "Веник, шустрый озорник, подметать везде привык", ежели пожелаешь возгореться праведным гневом на это противное отродье, я первый тебе весь накопленный компромат на них изложу в виде реферата. Значит так, проводим рекогносцировку.
  
   Профессор подошел к столу, поднял палец и лицо к потолку, откуда неслись завершающие синкопы саксофона, поставил войлочную чуню на стол, извлек изнутри банку шпротов и бросил мне под ноги. Жестами показал на чуню: бери ключ и открывай консервы. Мне пришлось поменять местами обувь с едой и взяться за консервный ключ.
  
   - Ага, вот свеженький! - воскликнул хозяин в наступившей тишине. - Ученые доказали, что земля не круглая, а черная и скрипит на зубах. - Не дожидаясь аплодисментов, продолжил: - Ученые-историки доказали, что Чапаев был индейцем, так как был красный и воевал против белых.
   - А теперь, - прервал словесный поток докладчика Димыч, - я подведу анекдотический итог, и мы наконец сядем за стол. Ученые выяснили чего хочет женщина, но она уже передумала.
  
   - Прелестно, прелестно, голубчик, - захлопал в ладоши дядя Веня. - Как старший по званию, принимаю командование операцией на себя. Отделение, к бою!
   - Алеша, подсядь к старому ученому, люблю, знаешь ли, с современной молодежью обменяться. А какой-такой полоумный мудрец посоветовал вам, молодой человек, поступать в строительный?
   - Слышь, полутехник-переросток, ты чего это невинное дитя с пути созидания сбиваешь? Чему ты можешь научить парня? Своим машкам, которые крутили ляжкой в комплекте с прилагательным инструментарием?
   - А что, между прочим, студент такую веселую формулу влёт запоминает. - Док написал на салфетке формулу крутящего момента и объяснил мне название и значение каждой буквы. - Теперь понял? А куда ты, Женька, парнишку определил? Уж не на факультет ли забивания гвоздей? ...Может, на кафедру возведения забора? Или на отделение зодчества туалета типа сортир на два очка?
  
   - Вениамин, а кореш на грубость нарывается, всё обидеть норовит.
   - Жень, а ты спроси его, как сельский отец ядерщика Митю из фильма "Девять дней одного года": "Ты бомбу делал?" Интересно, что он ответит...
   - Так, ладно, брейк! - поднял руку Димыч. - Драться при молодежи сегодня не будем.
   - Тогда, может, завтра? - с надеждой спросил профессор.
   - Завтра посмотрим, а сегодня нет. Ты мне лучше скажи, Док, а давно ли ты видел Людмилу нашу прекрасную?
  
   В тот вечер я понял, что так сильно связывало этих троих столь разных мужчин: они влюблены в одну женщину, которая никому не отдала предпочтение. Более того, махнув рукой на свои эффектные внешние данные, посвятила жизнь творческой карьере, работая сценаристом и режиссером на телевидении. Разумеется, Док рванул на себя телефон, стоявший на подоконнике, смахнув длинным проводом на пол две тарелки и три стакана, и уж несомненно, позвонил даме и пригласил в гости. Как-то у них всё очень быстро происходит, подумал я, испытывая легкое головокружение от вихря событий.
  
   - Какой симпатичный мальчик! - воскликнула вошедшая гостья, подсев ко мне и обняв теплыми руками. Обернулась к хозяину: - Ну, куда ты лезешь с поцелуями, старый хрыч, не видишь, какие тут молодые да перспективные. Фу, всю руку обмуслякал, бабник! - Повернувшись ко мне: - Тебя Лешенькой зовут? Какой милый, краснеет, надо же... - Отвернувшись к троице: - Всё, старики прочь, я люблю сегодня Лешу, потому что он хороший.
  
   - Людочка, между прочим, - вставил веское слово Димыч, - этот юноша подает большие писательские надежды.
   - Тем более, - заурчала дама, прижимаясь ко мне мягким теплым боком. - Я, пожалуй, возьму его к себе. Пойдешь со мной в большую творческую жизнь?
   - Пойду! - выпалил я, повернувшись к ней всем фасадом.
  
   Должно быть, Людмила лет двадцать назад и была обольстительницей мужских сердец, только при ближайшем рассмотрении от моего внимания не укрылись ни дряблая кожа на шее, ни морщинки на чуть опухшем лице с дрожащей нижней челюстью, ни нарастающая полнота в талии и ниже. Увы, дама неумолимо старела, и знала об этом, хоть и пыталась делать хорошую мину при плохом прикупе. На этот раз уже Людмиле пришла очередь смутиться.
  
   - Что, старая тётка, скажешь? - прошептала она, обдав моё лицо далеко несвежим дыханием.
   - Это ничего, - прошептал я в ответ, вконец осмелевший, - как говорится, дамы всякие нужны, дамы всякие важны. А женское очарование - оно у красивых женщин до глубокой старости. Это из личных наблюдений.
   - Противный мальчишка, - прошептала она ласково, погладив ладошкой мою щеку. - Ты сегодня будешь меня провожать.
  
   - А я-то думал, чью морду лица набить! - загремел профессор, выдернул меня из-за стола как щенка и отвесил оплеуху.
  
   Когда сознание ко мне вернулось, я почувствовал привкус крови во рту, нарастающую теплую пульсацию вокруг левого глаза и борцовский захват сильных рук в области талии. Поднял свинцовую голову и в светлом пятне рядом с правым плечом узнал лицо неувядаемой красавицы Людмилы. Она привычно волокла меня на стоянку такси.
  
   Запыхавшиеся, ввалились мы в салон на заднее сиденье машины с зеленым огоньком под лобовым стеклом, водитель дремал, обхватив руль обеими руками. Он вздрогнул, не оборачиваясь бросил "куда едем?" и тронул с места, лихо набрав сумасшедшую скорость. Людмила спросила его:
   - Вы уверены, что довезете нас живыми-невредимыми? По-моему, вы предыдущую ночь не спали.
   - А так же не буду спать еще две следующие ночи, потому как праздники, а значит и хорошие заработки.
  
   - Разве работа у вас не посменная? - удивился я.
   - А как же, конечно, - кивнул шофер, - только я прогнал сменщика за разгильдяйство и работаю за двоих. Деньги нужны, ребятки.
   - По-моему, деньги, заработанные за счет здоровья, не принесут пользы, - высказал я предположение.
   - Больно ты умный, как я погляжу.
   - ...Да и жить почему-то очень хочется, - добавил я со вздохом.
  
   - А вот тут согласиться с тобой не могу, - проворчал шофер и оглянулся на меня. - Что в этой вашей жизни может быть хорошего! Суета сует... - Машина в это время совершала крутой поворот в темный переулок с киношным визгом тормозов, мы ощутили себя на краю пропасти, но руки старого мастера сами собой завершили боевой маневр - словом, на этот раз мы выжили.
  
   В дороге, ощущая мягкое тепло прижатого ко мне дамского бока, я терзался гнетущим сомнением насчет нравственности ближайшей перспективы. Людмила, поглаживала костяшки моего правого кулака и спрашивала, как это мне удалось съездить по физиономии богатыря Вовку-Дока, да так, что никто моего удара даже и не заметил, а того будто подкосило. Сам не знаю, пожимал я плечом, в отключке был. По мере приближения конечного пункта ночного путешествия брезгливая паника нарастала, и я уж начал было строить планы позорного побега, как вдруг у своего дома Людмила решительно вышла из машины, попрощалась, вручила таксисту деньги и велела довезти меня до общежития.
  
   Я проводил взором подбитого глаза ее вальсирующую походку, растаявшую во тьме, облегченно вздохнул и сказал, что после одиннадцати ночи двери моего "шератона" закрывают, делать мне там нечего, разве только ночевать в пустой собачей будке. Вспомнил адрес дяди Вени, решил, что друзья уже вернулись от старого драчуна, и назвал улицу с номером дома. Оставшуюся часть дороги шофер молчал, только поглядывал на меня с мрачным интересом, будто запоминая. На глаза попалась табличка с удостоверением шофера, на фотографии лицо его не было столь помятым и грозным, а необычное имя почему-то запомнилось: Георгий Клот.
  
   - Хорошей охоты, Акела! - бросил через плечо.
   - До встречи, философ, - буркнул он на прощанье, не подняв головы, опущенной на руль.
  
   Димыч открыл мне дверь и даже не удивился, только тщательно осмотрел боевые отметины на лице, похвалил хороший встречный удар в открытый подбородок старого драчуна и удовлетворенно хмыкнул: "а тебе идёт". Они с дядей Веней сидели за щедро накрытым столом и на боковую, кажется, не собирались. Приняли меня в свою компанию, напрочь лишив желания спать. О, у нас было много, много тем для горячего обсуждения, и терять времени мы просто не имели права!
  
   Спустя двое суток, безумных, праздничных, бессонных, мы оказались в гостях у того самого отчаянного шофера Георгия Клота. Он продолжил наш давешний спор о качестве и смысле жизни. Кажется, мне удалось убедить его в том, что жизнь прекрасна и удивительна, за что он приказал мне стать на одно колено, склонить голову и коснулся старинным рыцарским мечом головы и плеч.
  
   - Всё, Алексей, я посвятил тебя в князья. Отныне ты перестал быть плебеем и обязан по первому народному стону выйти с дружиной на собственном коне в бой на супостата. Оттого и князь, по-старинному - конязь, что на коне. Понял?
   - Попрошу подтвердить полномочия посвящающего! - потребовал я капризно.
  
   Венедикт подвел меня к серванту и показал спрятанный за тарелками и фужерами старинный бронзовый дворянский герб князя-таксиста, а тот из-за родовой иконы Георгия Победоносца в Красном углу достал рыцарский крест синей эмали на шелковой ленте и вручил мне:
   - Носи, твоё сиятельство! А еще я в завещании отпишу тебе меч, герб и святой образ. Больше некому, Алешка!.. На мне род преткнулся...
  
   В те насыщенные приключениями дни обрёл я сразу несколько замечательных друзей, с которыми предстояло провести немало дней, месяцев, лет...
  
  
   По возвращении нашей группы с картошки в город, староста подошел ко мне во второй раз и заявил: есть мнение, что мне нужно явиться к ректору Университета культуры, чтобы представлять нашу группу в качестве общественного выдвиженца. Суровый пенсионер в боевых наградах на груди расспросил меня про мои предпочтения в области культуры и записал на факультет журналистики: "Нам известно о твоих успехах на ниве стенной печати, ты даже печатался в городском органе. Так что кое-какие навыки уже есть. От имени партийной и профсоюзной организации ставлю тебе, товарищ Суровин, боевую задачу - сделать из нашей ВУЗовской газеты лучший печатный орган в стране". На первом же занятии культурного универа соседний стул занял Шура Питеров, услужливо улыбаясь: "Мы с тобой, Лешка, наведем тут шороху!"
  
   Прочитав минимальный курс молодого журналиста, декан факультета, она же главный редактор многотиражной газеты Нина Борисовна Чуйкова раздала нам листочки с первым редакционным заданием. Мне досталось писать о таком скучном мероприятии, как политинформация. Во-первых, я вспомнил слова Димыча о том, что нет скучных дел - есть скучные люди. Во-вторых, вспомнил как в школе нам читал политинформацию один шустрый дядечка из профессиональных лекторов-международников - так мы его слушали с огромным интересом и даже огорчились, когда он собрал бумаги и сошел с трибуны. Мы упрашивали директора пригласить его еще раз. Второе выступление оказалось еще более захватывающим. Вечером дома я даже кое-что написал на эту тему, но развивать не стал, отложил на будущее. А сейчас такая возможность появилась.
  
   В итоге моя статья о политинформации вылилась в исследование феномена интересного и заняла почетное место передовицы в ближайшем номере. Сидя в фойе я наблюдал, как студенты и преподаватели расхватывали газету, читали передовицу и принимались яростно обсуждать поднятую тему, размахивая руками. Феномен интересного стал интересен всем! Нина Борисовна на занятии поставила меня в пример и предложила каждому будущему журналисту написать свое исследование этого феномена.
  
   Спустя два месяца, из сорока студентов остались трое, Шуры среди нас не было. Тогда-то Нина Борисовна и объявила, что приоритетным направлением нашей работы будет изучения феномена интересного и практическое применение его на практике. Разумеется, она сама прочитала нам лекцию на эту тему и даже предложила вместе проанализировать несколько статей из центральной прессы, наделавших много шума. Конечно, выводы были сделаны всеми, причем они сильно отличались; конечно, не всю правду мы могли сказать вслух и опубликовать... У меня же "в сухом остатке" остался свой персональный итог, с которым я поделился лишь с двумя: Ниной Борисовной и другом Юрой.
  
   Феномен интересного кроется в истине, при условии честного, идущего от сердца, исследовании проявления истины в реальной жизни человека. Что-то вроде этого. Юра, выслушав мою идею, кивнул и сказал: "А знаешь, ты своими словами выразил то, что пару тысяч лет назад уже сказал великий Человек по имени Иисус: Ищите прежде Царства Божия и правды Его, а остальное получите и так. Похоже, не правда ли?" Нина Борисовна отозвалась на мои слова несколько позже.
  
   Перед отъездом в стройотряд я заглянул в редакцию газеты. Чуйкова дала мне редакционное задание написать цикл статей о стройотряде от имени комиссара отряда в виде дневника. Обещала опубликовать присланные главы, освободить от картошки и отправить на юг для завершения цикла. Такое задание мне понравилось. Во время нашей беседы в углу редакции, в старинном глубоком кресле для особо важных гостей попыхивал гаванской сигарой мужчина. Густой, горьковато-сладкий, откровенно буржуазный дым уносило наружу включенным на полную мощность циклопическим бакинским кондиционером.
  
   Наконец, Нина Борисовна закончила с официальной частью встречи, решительно закрыла дверь на замок и познакомила с таинственным незнакомцем. Сперва согласно этикету представила младшего, как начинающего, подающего дерзкие надежды журналиста, писателя, поэта, философа, и протчая и протчая - "этот мальчик вам всем, старым хрычам, еще кобчик отстрелит и на вакантное место глаз пришьет!" Я представил себе эту хирургическую операцию, шаря глазами в поисках какой-нибудь низины, ямки, щели, прогалины, куда бы провалиться от стыда под гомерический мужской хохот.
  
   Во время представления гостя я несколько оторопел: передо мной сидел, как простой человек, великий журналист, кумир молодых репортеров, автор множества горячих статей, которые обсуждались буквально всем интеллектуальным сообществом страны и за ее пределами. Пока я приходил в себя, Мэтр достал из-за шторы невиданной формы и старинного содержания очень заграничную ёмкость, Нина - хрустальные бокалы отечественного литья, и мы...
  
   В общем в тот знойный день, плавно перешедший в летний вечер, а затем и в чудную звездную ночь, мы обсудили тысячи жизненно важных вопросов, рассказали мне и о судьбах корифеев журналистики. А еще я узнал, что Нина Борисовна - обаятельная женщина "в самом соку", в нее влюблены почти все столичные журналюги, не исключая и самого Мэтра (тут следовал очередной смачный поцелуй в ручку); госпожа Чуйкова написала великолепную статью о коррупции партийных чиновников высшего ранга, за что ее хотели посадить, но они ее отстояли, и она отделалась почетной ссылкой в этот закрытый город, куда отправляют честных журналистов, аристократию, узников совести и опальных академиков.
  
   Наше развеселое и весьма полезное для меня общение завершилось под утро за угловым столиком центрального ресторана. Когда я встал и, покачиваясь от усталости, принялся выбираться наружу, в светлую летнюю ночь, меня бережно подхватил под локоть Шура Питеров. Он оказывается всё это время, от редакции газеты до последнего пристанища, следил за нами, подслушивая каждое слово, в чем признался со слезами на глазах, с витиеватыми извинениями себя, любимого, и традиционными восторгами в мой адрес.
  
  

Никогда не возвращайся

  
   Как только первокурсника натаскают учиться по-новому, согласно взрослым законам выживания, наступают рутинные трудовые будни. Студенты строительного факультета носятся по аудиториям с рулонами курсовых подмышкой, походя сдавая новые зачеты и старые хвосты, слегка завидуя сантехникам, архитекторам, гидротехникам, у которых нагрузка раза в два меньше: вон, стоят у вешалки, ржут и планируют где бы сжечь остатки вечера. Зато и перспективы карьеры, зато и градус отдыха у строителей повыше: не сухие 9-12, а крепленые 18-24.
  
   Познакомившись с грубыми реалиями производства в стройотрядах, будущие прорабы задаются подозрительными вопросами: а тому ли нас учат, что понадобится в жизни, или попросту массируют мозг, заливая в обе доли алгоритмы поиска нужной информации. Один из преподавателей любил говаривать: "Высшее образование это то, что остается после того, как всё забудется" - утешая таким образом мучеников науки. Этот хоть и был циничным, но хотя бы соблюдал внешние правила уважения к учебному процессу, а вот исторический дядечка с крошечными бегающими глазками под толстыми стеклами очков мог позволить себе и такое: "Списывание из одного первоисточника - это плагиат, а из двух и более - научная работа!" Приглядевшись к ребятам из группы, а чуть позже и курса, я обнаружил, что их интересы находятся в области заколачивая денег с последующим их пропиванием в обществе доступных девчушек, причем они довольно агрессивно защищали свое право предаваться низменным утехам, стадом набрасываясь на выскочку, пытающегося поднять планку повыше хоть на санти?метр.
  
   С грустью вспоминал коллег отца, воспитанных по-европейски, начитанных, с прекрасным чувством юмора, элегантно одетых, декламирующих наизусть Баратынского, Волошина, Бодлера, Китса, не пропускающих театральных премьер, отдыхающих в лучших санаториях Сочи и Крыма, не брезгующих загранкомандировками аж в Америку или во Францию. Впрочем, отец со товарищи строил уникальные объекты, требующие высокой культуры и квалификации, а моим коллегам предстояло до конца жизни шлепать хрущевские пятиэтажки, типовые школы с магазинами, от одного созерцания которых сводило скулы.
  
   Иногда мне казалось, что это неправильно, а иной раз всё начиналось без моего участия, когда никто и не спрашивал, хочу ли я того.
  
   Отец объявил, что договорился с сыном давнего друга и коллеги, а тот обещал выслать в наш деканат запрос на обмен студентами. Меня вызвал декан и сухо известил: вы с Юрой Исаевым едете в город, который строил мой отец, дублерами мастеров. И вот нас на вокзале встречает постаревший коллега отца, Николай Евгеньевич, в плаще "болонья" из шестидесятых. "Мои друзья хоть не в "болоньи", зато не тащут из семьи...", - вспомнилось из Высоцкого. От старика исходило дружеское тепло. Чуть позже я пойму, что дядя Коля - единственный мужчина в городе, от которого я уловил это весьма приятное излучение.
  
   Вот он везет нас на троллейбусе в строительное управление, там дают направление на объект, который строит бригадир Егоров. В свое время отец вырастил из скромного работящего сельского парня лучшего командира комплексной бригады в городе, через Москву выхлопотал любимцу орден "Знак почета" и значок "Заслуженный строитель СССР". Нам повезло во всех отношениях: с образцовым общежитием для ИТР, с объектом - больницей на берегу реки в парке, с бригадиром; и даже то, что бригада снабжалась по системе "Супер", давало нам бесценный опыт. Во всяком случае, больше нигде не пришлось наблюдать столь четкое снабжение строительных объектов материалами, чтобы по графику, с точностью до пяти минут, централизованно и без обычного выколачивания у вороватых снабженцев. Мы работали с удовольствием, изучали сложнейшие чертежи, "выносили из проекта в натуру" уникальный объект с применением новейших технологий. Я гордился отцом - ведь это его детище, это он создал совершенный механизм созидания с нуля и довел до высокого уровня. И это было здорово!
  
   Но как побывать в городе детства и не встретиться со школьными друзьями? Как не зайти к девочке, которая в меня влюблена и поклялась в верности до гроба? Я целых три дня оттягивал начало встреч, что-то мне подсказывало: ничего хорошего от этой затеи не жди. Юра однажды, отпросился с дневной смены на три часа раньше, окатываясь в душе струёй холодной воды, твердо сказал: "Сейчас идем по первому адресу, выбери сам какому". Я выбрал ребят моего двора. По счастью никого из них дома не оказалось. Дом, родной дом, в котором прошло мое счастливое детство стоял заколоченным, окруженным забором. И тут на лавочке в соседнем дворе одна старушка вспомнила меня, сказала, что жильцов нашего дома расселили, его судьбу решают на городском уровне, то ли снесут, то ли будут перестраивать для руководства... Охраняет дом злющий бандеровец с ружьем и собакой, так что лучше мне держаться от него подальше.
  
   Потом подумала и подсказала новый адрес Сергея: "За тем гаражом будет кирпичный дом, они въехали во второй подъезд, а квартиру спроси сам". Я с этим парнем сидел за одной партой, он мне помогал по математике и химии, я ему - по русскому и литературе. Мы вместе ходили в секцию гимнастки и легкой атлетики. Он сразу меня узнал, потащил гостей за стол, накрытый по поводу записи нового диска на магнитофонную кассету по таксе пять рублей. Парень не учился и не работал, только фарцевал и развлекался, от армии его откосил начальственный отец.
  
   Общие темы быстро закончились, как и запись диска группы "Кисс", он глянул на часы и сказал, что сейчас вернется домой наш одноклассник Миша. Он отрабатывал практику дублером мастера на заводе. Пошли к Мише, который всегда отличался туповатой дисциплиной и отчаянно стучал на друзей учителям, которые "натягивали" ему за это четверки при почти нулевых знаниях. Значит, в институт Миша все-таки поступил... Тот встретил нас в махровом купальном халате, прямо из ванной.
  
   Сергей принес с собой основу для ужина, но Миша отказался от легкого перекуса и повел нас в ресторан. Если бы не музыка и не девушки, которые так и кружились у нашего стола с глазами голодных хищниц, разговаривать также было бы не о чем. Кстати, подмеченная особенность здешних девушек меня несколько огорчила. Я изо всех сил пытался разглядеть хоть малейший намек на нежность, скромность или хотя бы дружеский интерес - ничего подобного в этих глазах не увидел, только жадная потребность урвать и использовать. Мне стало скучно...
  
   С наступлением предельной духоты, мы с Юрой ушли по-английски, решив пройтись до общежития пешком.
  
   - И это твои школьные друзья?
   - Да. То, что от них осталось.
   - Сочувствую. - После долгого молчания, он вздрогнул и, показав рукой на парковые заросли, спросил: - Это что там, за огни у реки?
   - Пляж, скорей всего. Только почему-то работает.
  
   Мы спустились к реке и попали на праздник на воде. Кто-то что-то отмечал, люди в купальниках подходили к длинному столу, подкреплялись, отходили, кто возлегал в шезлонгах, кто прямо на пляжном песке, а кто барахтался в воде. Нас с Юрой не погнали, вопросов вроде "вы чьи?" не задавали, мы нашли свободный лежак, разделись, искупались и сразу повеселели. В этих многолюдных праздниках на воде было нечто романическое и доброе: почти никто никого не знал, можно было свободно знакомиться, пить-есть, купаться, танцевать - всё это под хорошую музыку и яркое освещение. Юра, пока еще по-северному белокожий, подружился со смуглой девушкой без комплексов по имени Аля, и эта парочка со стороны выглядела потешно, что их ничуть не смущало. Ко мне подбежала мокрая, только что из воды, такая же смуглянка, оказалась подругой Али, из той же парикмахерской. Она сходу объявила о напавшем на нее голоде, жажде и желании танцевать до утра, по колено в воде, цепко схватила меня за руку и повела к столу изобилия.
  
   Там, у длинного пиршественного стола и произошла та самая встреча, которую я так малодушно оттягивал.
   - Леша Суровин? - прозвенел голосок у моего плеча. - Ты?
  
   Я оглянулся и оказался лицом к лицу с той самой девочкой... С минуту я приходил в себя. Пропали звуки, крики, свет прожекторов, моя спутница-парикмахерша, ночь и звезды.
  
   ...Мы стоим на перроне здешнего вокзала у моего вагона, держась за руки, и тринадцатилетняя Оленька звонким голоском, не обращая внимания на то, что ее слышат десятки людей и усмехаются, и сплетничают... Девочка самозабвенно объясняется мне в любви, обещая дождаться и стать самой верной женой на свете. Когда поезд тронулся и, набирая скорость, стал увозить нас прочь из города моего детства, на меня хлынула печаль, родители насмехались надо мной, называя недоразвитым Ромео, а я молча сидел у окна и видел не пролетающие деревья с домами, не реки с мостами, а детское личико Оли с ее беленькими кудряшками от немецкого папы и большими карими глазами от мамы-гречанки. Мне впервые в жизни девушка призналась в любви, хотелось и плакать от боли, и смеяться от радости, и молчать, вспоминая каждое слово девочки, каждую черточку полудетского лица...
  
   Сегодняшние друзья, которых мы оставили в ресторане, выросли, превратились в толстых мужиков, а Оля почти не изменилась, такая же маленькая, такая же восторженная, как восемь лет назад. Ее белокурая головка легла мне на грудь и оказалась под моим подбородком, я пытался что-то сказать, но мой череп, опираясь на ее головку, при каждом движении челюсти стал дергаться, рискуя двинуть кого-нибудь затылком в лоб, я слегка отстранил девушку и наконец произнес:
  
   - А ты всё такая же Оля-маленькая. Такая же милая крошечная девочка.
   - Эй, Лешка, ты чего это прогнал виртуоза ножниц и расчески? - Юра подошел ближе, рассмотрел выглянувшее из-за моей спины нечто маленькое и беленькое. - Простите, господа. - В смущении опустил голову и проворчал: - Как хорошо, что есть такие вечеринки на воде, а в наше общежитие впускают круглосуточно... Ну, я поплыл...
   - Это мой однокурсник Юра, - пояснил я загадочное явление. - Мы приехали на практику в управление моего отца.
  
   - Лешенька, ты меня забыл? - спросила она, погрустнев. - Ты не поверил, что я буду ждать тебя всю жизнь?
   - Что ты, - совсем смешался я, чувствуя трагикомичность ситуации, - разве можно забыть такую девушку как ты! Я ведь писал тебе. Написал три письма, ответа не получил и подумал, что ты обиделась или решила выбросить меня из головы.
   - Ты мне писал? - Уголки розового детского рта сползли еще ниже. - Это мама!.. Или сестра!.. Они всегда были против наших встреч. Они письма твои и порвали... А я все эти восемь лет тебя ждала, сидя у окна. Думала, вот сейчас ты выйдешь из-за угла и направишься прямо к моему подъезду, я выбегу тебе навстречу, брошусь на шею и никуда не отпущу.
  
   - Почему же ты не узнала мой новый адрес у Сергея и Миши, Саши и Бори - я им всем писал. Тогда я очень скучал, мне было одиноко на новом месте, а они мне хоть по разу но ответили. Тогда проходил чемпионат мира по футболу, мы все больше его в письмах обсуждали. Так что если б захотела, то могла бы узнать мой адрес и написать. Если такое дело...
  
   - Аленушка, я тебя потерял. Ты где? Раз-два-пять, я иду тебя искать! - раздалось из-за кустов.
   - Это, случайно, не тебя? - спросил я с надеждой.
   - Да, это муж, - махнула она рукой. - Второй. Первый был совсем дурной. Лешенька, а хочешь, я сейчас его брошу, и мы пойдем с тобой, я тебе подарю свою невинность?
  
   - Нет, нет, зачем такие жертвы, - с облегчением выдохнул я. Кажется, подруга была или очень пьяна или не в себе. - А дети у тебя есть?
   - А как же! Девочка. Знаешь, она так на тебя похожа! Прямо вылитый ты. Я вас познакомлю, и ты сразу ее полюбишь.
   - Знаешь, Оля, я не из тех, кто разрушает крепкую советскую семью. Пожалуй, мне лучше уйти. Вон, моя парикмахерша совсем заскучала, я так оброс, мне давно пора постричься. А тебя муж ищет. Прощай, я пойду. А?
   - Ну что же поделать, Лешенька, иди, конечно. Но ты понял? Ты мне веришь? Я тебя буду ждать всю жизнь!
  
   Что же это с людьми делается! Ощутив острую потребность омыться, я побрел к воде.
  
   На следующий день по окончании смены мы вернулись в мой двор. Обошли умирающий дом детства, нашли будку сторожа. Старичок не производил впечатления злющего бандеровца, наоборот, увидев в руках моего друга бутылку "рожеве мицнэ", гостеприимно раскрыл двери бытовки и впустил нас в душное прокуренное помещение. Когда спиртовая составляющая местного напитка в достаточной степени расширила сосуды сторожа, я попросил позволить нам пройтись по руинам охраняемого объекта. Старик возмутился:
  
   - Что вы, ребятки, как можно! Меня же с должности погонят.
   - А если так, - вкрадчиво сказал Юра, выставив на желтую газету стола из сумки еще одну темно-зеленую ёмкость с банкой кабачковой икры в довесок.
   - Ну тогда конечно другое дело! - воскликнул старик, воспылав очами. - Я же вижу, люди вы порядочные, воспитанные... Берите ключи и гуляйте, сколько нужно.
  
   Мы с Юрой открыли дверь четвертого подъезда и поднялись на второй этаж. Вот она, моя 92-я квартира. Я надавил на дверную ручку, дверь подалась и со скрипом открылась. Спустя восемь лет я оказался в доме, где прошли мои детские годы. Отец тогда уже выехал на новое место работы, мать, сколько можно утрамбовала в контейнер, но многое из мебели и вещей пришлось оставить. Видимо новые жильцы решили не избавляться от нашей собственности, а использовали ее себе во благо.
  
   Вот мой стол, за которым я делал уроки. Я открыл дверцу, выдвинул один за другим ящики, там оказались мои тетради со стихами. Вот комод, в котором обнаружил некогда белого пушистого зайчика, вот робот, который мы собирали с Сергеем, правда без моторчика и лампочек. А вот нечто вроде детской энциклопедии - "Книга для детского чтения" с портретом Сталина на обложке - по ней я учился читать и узнавал окружающую меня жизнь. А вот и моя лупа, заржавелая, в пыли, но стекло вполне рабочее, без трещин... я поместил находки в сумку.
  
   Когда-то эта квартира казалась мне просто огромной. Вот в этой ванной мы с Борькой играли в кегли, по коридору я катался на трехколесном велосипеде, а на балконе я загорал, читал книги и писал стихи, рассказы, письма. На этой кухне-столовой за большим столом собирались по пятнадцать едоков - дом отца славился хлебосольством. Сейчас квартира показалась чуть ли не крошечной. Да еще всюду мусор, пыль, птичий помет, запах тлена... Юра молча ходил за мной следом и вздыхал: "живут же люди, экие хоромы раньше строили!"
  
   К сердцу будто присосалась пиявка, я стал задыхаться... В затемненном углу детской что-то шевельнулось, словно из младенчества вернулся ужас, терзавший меня - то был черный рогатый баран на лысых ногах с копытами, смердящий серой и кислятиной; это чудовище выходило из тени и нависало надо мной, обжигая злющими холодными глазами фашиста. Я осенил себя крестом и решительно шагнул к черному углу - никого, ничего, только горка мусора и старый башмак.
  
   Честно говоря, я отвергал слова Геннадия Шпаликова из его знаменитого стихотворения. С какой стати "никогда не возвращайся в прежние места"! Если тебе нечего делать в прошлом, если тебя жжет стыд за подлость - тогда конечно! А если из памяти всплывают только светлые солнечные моменты, если картинки из детства утешают и поднимают настроение? Но вот я сам выхожу из дома своего детства, унося в душе мусор и пыль руин, и шепчу полные горечи стихи, врезавшиеся в память:
   По несчастью или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.
   Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.
   Путешествие в обратно
Я бы запретил,
Я прошу тебя, как брата,
Душу не мути.
  
   Юра сказал:
   - Ну да, всё верно, дом без хозяев быстро разрушается. А ведь хозяином дома был твой отец. Он уехал, и всё пошло насмарку. А воспоминания детства ты, Лешка, не предавай, пусть они живут в душе и оттуда согревают, в холодные дни и ночи. Как же без них-то!..
   - Спасибо, друг, ты, наверное, прав. Спасибо.
   - Да не на чем. Давай ключи стражу вернем.
  
   Сторож мирно посапывал в бытовке, полной табачного дыма, винных паров и пыльной духоты. Мы решили его не будить, повесили ключи на гвоздик, закрыли дверь и тихие, грустные, задумчивые, покинули руины.
   - А давай пойдем на пляж, - предложил Юра, не умеющий долго скучать. - Речная вода смоет негатив, может и жизнь наша не покажется такой печальной.
  
   В последний день Николай Евгеньевич пригласил нас в гости. Разумеется, в центре кулинарной композиции краснел борщ и белело сало, пяти сортов. Старик жил один, жену похоронил, дети разъехались по стране, навещают редко, внуков еще не видел.
  
   - А ты знаешь, Леша, твой папа вовремя отсюда съехал. После вашего переезда один за другим наши друзья-товарищи стали уходить: инфаркт, инсульт, астма, белокровье, рак горла... Только я что-то задержался... А знаешь, что послужило причиной отъезда?
   - Отец говорил что-то про экологию, - сказал я с набитым ртом. - Еще ностальгия по России замучила.
  
   - На самом деле произошло вот что, - пробасил Николай Евгеньевич, прикрыв глаза густыми бровями. - Как ты знаешь, в прежние времена, любой начальник кроме всего прочего автоматически становился внештатным сотрудником КГБ. Его как-то послали по линии спецслужб на запад республики. Там фактически продолжалась война. Бандеровцы то там, то сям поднимали головы и устраивали резню русских и евреев, взрывали мосты, устраивали теракты на железной дороге, расстреливали коммунистов. Ну, партия и правительство решили устроить западэнцам чистку. Отца твоего послали в помощь военным строителям. Отработал он там с месяц, вернулся сам не свой. Сидел тут на твоем стуле и чуть не плакал: да там советской власти никогда и не было, население - сплошь бандиты, даже дети пальчиками стреляли в нас, обещая вырасти и убить любого русского. Конечно, особисты очередное восстание погасили, только надолго ли? Понял он, что русские восстановят Днепрогэс, военные заводы, построят жилье - и скоро начнут их отсюда просто вытеснять. С тех пор он и решил вернуться на родину, к родным березам. И правильно сделал! А сейчас, сам видишь, кто уехал, кто умер, еще лет пять-десять и тут такое начнется... Ты знаешь, Алеша, как я люблю твоего отца, тебя... - Старик едва сдерживал слезы. - Вы мне родней моих родных. Только вот что я тебе скажу: сюда больше не приезжай. Попрощайся с малой родиной и живи на большой. Прости, сынок...
  
   ...Вагон дернулся, звякнули стаканы, перрон плавно поплыл за мутным стеклом, унося город моего детства вдаль, в прошлое, навсегда.
  
   Я чувствовал себя обворованным, выпотрошенным, пустым. Что же это, у меня отняли родину, детство, самые лучшие годы? Да нет же, нет! Не отдам!.. Слышите вы, те самые, кто отнимает у народа Богом данные богатства, историю, всемирно признанные открытия и победы, красивых женщин и детей!.. На этот раз вам не удастся отнять у меня украинское детство, пронизанное солнцем, любовью, дружбой. Не отдам ни вам, ни кому другому то, что увёз с собой в сердце, то, что положил на хранение в Царстве Небесном, куда ворам не дотянуться ни за какие воровские деньги - никогда, навечно.
  
   Мои родители по комсомольской путевке приехали в разрушенный фашистами Запорожье, где от миллионного города целыми остались двенадцать домов. Отец разбирал заминированные руины, строил жилые дома, школы, детсады, магазины; его коллеги, съехавшиеся со всей страны, восстанавливали ДнепроГЭС, Запорожсталь, Днепроспецсталь, Ферромагниевый, Коксохим, Коммунар. Мать учила в школе детей разных национальностей на русском языке. Тогда на украинском говорили только в самых дальних селах, да и то я, русский по крови, имевший твёрдую "пятёрку" по украинскому языку и литературе, поправлял их "суржик", подсказывая какие украинские слова нужно произносить взамен изуродованных русских. Да, я знал украинский язык лучше коренных украинцев и даже сейчас мысленно правлю безграмотную речь нынешних самостийцев, чувствуя при этом смешанные чувства жалости к этим несчастным и стыда за них.
  
   До слез, до спазма в горле любил я петь украинские песни, напевные, душевные, раздольные как жаркая степь: "Дивлюсь я на небо та й думку гадаю:/ Чому я не сокіл, чому не літаю, / Чому мені, Боже, ти крилець не дав? / Я б землю покинув і в небо злітав."
  
   Или вот это: "Рідна мати моя, ти ночей не доспала, / Ти водила мене у поля край села, / І в дорогу далеку ти мене на зорі проводжала, / І рушник вишиваний на щастя дала..."
  
   А это: "Ой, летіли до світання, / Дикі гуси через марево ночей,/ Бережи своє кохання / Ти, дівчино, від корисливих очей." (Мы в школьном хоре десятки раз вымучивали эти высокие ноты, пуская петуха, но выучили и так пели!.. Так спели - ветераны войны плакали на концерте в честь Дня Победы.)
  
   До сих пор помню стихи Тараса Шевченки: "Як умру, то поховайте / Мене на могилі / Серед степу широкого / На Вкраїні милій, / Щоб лани широкополі, / І Дніпро, і кручі / Було видно, було чути, / Як реве ревучий" - за чтение этого стиха Светлана Митрофановна поставила мне пятерку с плюсом.
  
   Слова религиозного философа Григория Сковороды: "Мир меня ловил и не поймал", "Мы должны быть благодарны Богу, что он создал мир так, что все простое - правда, а все сложное - неправда" и многое, многое другое...
  
   Но так же не забыл и написанные в 40-х годах 20 века и пророчества Лаврентия Черниговского:
  
   "Как нельзя разделить Пресвятую Троицу, Отца и Сына, и Святого Духа, это Един Бог, так нельзя разделить Россию, Украину и Белоруссию. Это вместе Святая Русь. ... Берегитесь самосвятской украинской группы (церкви) и унии. Бес в них войдет, и они с сатанинской злобой ополчатся против православной веры и Церкви, но их будет позорный конец, а их последователи понесут небесную кару от Господа Царя Сил".
  
   Нет, воры и сатанисты, нет, потомки убийц мирных жителей в Бабьем Яру и на Волыни, утопивших совесть в невинной крови, - не отдам вам моей Украины!
  
   Я увез её в сердце из поруганной малой родины на великую твердыню Святой Руси.
  
   Как русские святые увозили всю благодать из Иерусалима, оставив "вам дом ваш пуст".
  
   Как Давид Гареджийский взял три камня и вот вам:
  
   "Но Бог, желал прославить слугу Своего, который от избытка покаяния не смел даже войти в Иерусалим. Ночью Он послал ангела, чтобы говорить во сне с Илией, тогдашним патриархом Иерусалима: "Илия, вот прибыл в Иерусалим Давид, и верою своей он унес с собой всю благодать и покров Божий над Иерусалимом".
  
   Вот они - три моих камня, увезенные с Украины на Русь Святую: один черный, как проклятая душа сатаниста; второй серый - как моя нынешняя, очерненная обидой, и третий - белый - как соборная русская душа.
  
  

Рождество

  
   Если вспомнить, что стройка времен застоя - это вечный дефицит материалов, пьяные с обеда рабочие, старая техника, изрыгающая черные клубы из выхлопных труб тебе в лицо, орущее матом и вечно угрожающее тюрьмой начальство - то вполне можно понять и даже оправдать всенародное пьяное отчаяние.
  
   Вспоминая насмешки драчливого профессора Вовы над строителями, я начинал им сочувствовать и даже подумывал о смене профессии. Иногда я чуть ли не бросался на грудь Димыча, дяди Вени, князя, в ноги - верующим старухам и выл от горя:
  
   - Кругом пьянство, воровство, бардак - и это созидание! И это то, ради чего я учусь и буду жить до самой смерти?
  
   Взрослые только хмыкали, пряча глаза, предлагая выпить и забыться. Старушки звали в церковь поговорить с батюшкой, на что я кричал:
   - Да там у вас стукачи, они же записывают всех прихожан, а потом вызовут меня куда надо, выгонят из ВУЗа, и стану я грузчиком в овощном - этого вы хотите?
  
   Так бы я продолжал катиться по наклонной, так бы и спился бы вместе с родной страной, если бы не та ночь перед Рождеством. В те смутные дни и черные ночи гуляли мы напропалую, и я слегка посмеивался над старухами, соблюдающими пост.
  
   - Лешенька, ты не купишь нам рыбных пельменей, сейчас это такой дефицит.
   - Да бросьте, тёть Лина, я вам лучше мясных принесу, подумаешь, какая разница, если такая жизнь пошла.
   - Ох, сы?ночка, так нельзя говорить, вот мы с Дусей помолимся за тебя, и тогда сам поймешь.
   - Ну помолитесь, хуже не будет, может, Бог и меня заметит.
  
   ...А следующей ночью после обычного пьяного дня с хипповыми девушками я попал в ад! То есть тело мое по-прежнему валялось на смятой постели, оно хрипло дышало прокуренным воздухом, на столе над грязными тарелками возвышалась гряда порожних бутылок - и вдруг понял, что вижу себя со стороны.
  
   Воспарил я под потолком, повисел сизым облаком, потом вылетел в морозную тьму, рухнул вниз, прошиб лбом заснеженную землю, пронесся по темному туннелю и оказался в огромной пещере, объятый языками пламени и опутанный огромными червями размером с питона. Эти гнусные существа вгрызались мне в грудь, в горло, выползали из спины, пролезали в рот, в уши, глаза. Я пытался кричать, но в мою глотку вместо воздуха попадала печная копоть, выстилавшая пол, наполнявшая смрадную атмосферу черной гарью, отчего нутро мое горело и страшно хотелось пить. От жгучего смрада мутило и тянуло на рвоту, но вместо очищения от внутренней грязи, спазмы лишь добавляли боль и непрестанные судороги.
  
   Я брезгливо пытался отодрать от себя огромных червей, а они просачивались сквозь почерневшие от копоти пальцы и снова беспрепятственно вгрызались в горло и вылезали из затылка, чтобы вонзиться в ухо... Я был целиком занят собственными страданиями, но каким-то внешним зрением видел, как вокруг такие же как я закопченные голые люди кричат, выпучив безумные глаза, скрипят зубами, пытаясь вырвать из себя червей, заглатывая копоть и получая остриями длинных пик уколы от каких-то страшных существ, похожих на черных летающих ящеров.
  
   Продолжалось это страшное безумие очень и очень долго, я потерял чувство времени, надежду на избавление - и вдруг словно луч света блеснул во мраке. И я увидел двух старушек в домашних платьях, которые перед иконами со слезами просили Христа Бога и Пресвятую Богородицу помиловать меня и наставить на путь истинный. Мне почему-то вспомнились рыбные пельмени, розово-белая картонная пачка блеснула передо мной, стало ужасно стыдно, я заорал что было сил как когда-то в детстве: "Господи, помилуй! Я Твой, Твой навечно! Спаси меня!" - и очнулся на своей постели, мокрой от пота и слез.
  
   Дождавшись открытия центрального районного гастронома я первым вбежал в отдел гастрономии, схватил четыре пачки рыбных пельменей и бегом, весь в инее, в клубах пара, понесся к кирпичной высотке на берегу оврага. Поднялся на четвертый этаж, воткнул палец в кнопку звонка. С минуту никто не открывал. Потом со скрипом отодвинулась створка соседней двери, в щели появилась лохматая спросонья женская голова и прошептала:
  
   - Ну зачем так шуметь, молодой человек! Они на заутрене в церкви. Идите туда, вы их еще застанете.
   - Большое спасибо, простите!
  
   В то утро я ни разу не подумал об опасности, которую могут представлять стукачи, мне было все равно, что станет со мной, с моей учебой, с карьерой и даже перспектива всю жизнь таскать мешки с картошкой и морковкой в овощном магазине не казалась трагедией. Я порывисто зашел в церковь, глубоко вдохнул с детства знакомый аромат восковых медовых свечей и смолистого ладана, увидел моих старушек, упал перед ними на колени и обнял их корявые больные ноги. Они подняли меня с колен, заурчали слова утешения, погладили по голове руками с распухшими суставами и легонько подтолкнули к священнику, что стоял у золотистой тумбы. Женщины из очереди расступились и пропустили меня вперед.
  
   Батюшка спросил, почему я такой взъерошенный, я рассказал о последних днях и погружении в ад с червями. Он почему-то улыбнулся, похвалил, задал еще несколько вопросов, я как мог ответил и, накрыв голову лентой с крестами и прошептав короткую молитву, батюшка меня отпустил. Старушки поставили меня перед иконами и сказали:
  
   - А теперь благодари.
   - Как? Я не умею...
   - Своими словами, как маму о купленном мороженом.
  
   И я стал выдавливать из себя:
   - Спасибо, благодарю, Господи, спасибо Матерь Божия, спасибо, благодарю, спасибо... - Кланяясь китайским болванчиком, нимало не волнуясь о том, что выгляжу смешно и нелепо.
  
   А потом второй священник вынес из распахнутых ворот золотую чашу, народ стал по очереди подходить, я тоже по привычке засеменил в народной струе, но тут меня сзади тронул за плечи батюшка, который со мной говорил и остановил:
   - А тебе пока рано, к причастию сперва приготовиться нужно.
  
   Так я впервые исповедался, как умирающий, как тяжело больной, как смертельно раненый. Старушки на морозной улице поздравили с первой исповедью, мы шли до дома и говорили о моем прозрении, погружении в ад, они объяснили, что червь неусыпающий - наказание за несоблюдение постов. Я вручил им пакет с пачками рыбных пельменей, наверное растаявших, слипшихся в церковном тепле, на что они махнули рукой:
   - Вот спасибо тебе, Лешенька! Вот услужил старушкам.
  
   И решил я хотя бы оставшиеся до праздника четыре дня поститься, молиться, читать книжку о Рождестве Христовом - и как ни странно, выдержал это маленькое испытание без натуги.
  
   И еще долго перед моими глазами всплывали из-под земли и зависали как на невидимом прозрачном экране огромная пещера с прокопченными каменными сводами, люди, объятые черной копотью, пожираемые червями, летающие ящеры с пиками, и я среди этого мрачного безобразия.
  
  
   А в Рождественскую ночь я увидел Пресвятую Богородицу. Боже, как Она прекрасна!
  
   Совсем юная Дева, склонилась над крошечным Младенцем и ворковала белой голубкой. Я стоял в дальнем затемненном углу пещеры и затаив дыхание любовался этой поистине вселенской нежностью чудесного материнства. Волхвы и пастухи ушли, престарелый Иосиф дремал, уронив голову на грудь, и лишь юная прекрасная Мария прижимала к губам маленькие ручки Младенца, длинными тонкими пальцами гладила пушистый затылок и шептала слова великой материнской любви.
  
   Всё плохое и нечистое во мне словно сгорело в невидимом пламени чистоты Приснодевы, исчезло, улетучилось вселенское зло. В эти краткие минуты рождественской ночи,
   отсюда - от материнских божественных объятий,
   отсюда - от пещерки с кроткими осликами, с дремлющим Иосифом, едва тлеющими углями очага,
   отсюда - и по всему необъятному космосу -
   - разливались живые струящиеся рассветные лучи восхода новой жизни в совершенной любви.
   Я же... А что я!..
   Смотрел, запоминал, впитывал, и сердце мое таяло как воск, и знал я, что прежним уже не буду, в эту рождественскую ночь и я родился новым человеком.
  

Воскресение

  
  
   Внешне моя жизнь почти не изменилась. Я посещал лекции, семинары, лабораторные, сдавал сессии, отмечал окончание курса традиционной попойкой с однокашниками, писал статьи в газету, читал книги, которыми снабжали старшие, летом ездил в стройотряд и зарабатывал деньги на учебу и скромное проживание в общежитии. Но внутри меня происходила невидимая глазу работа, подобная той, что описана Николаем Заболоцким: "Не позволяй душе лениться. Чтоб в ступе воду не толочь, душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь". Затаившиеся в сердце обиды таяли, как снег весной, я легко примирялся с врагами, меньше говорил, больше слушал, внимательно, с уважением, даже то, что противоречило моим убеждениям.
  
   Пролетели студенческие годы, меня послали отрабатывать три года в обычное строительное управление в небольшом городке Подмосковья. Туда же, только на кирпичный завод, прибыл и мой Юра Исаев. Конечно пьянство с воровством не минули и меня, грязь по колено и рычащие черными дизелями машины, траншейный свинорой, сквернословие, приглашения разбитных отделочниц зайти с ними на минутку в бытовку, вымогательство инспекторов технадзора и санитарной инспекции - все эти непременные прелести производства не обошли и меня. Но случались и приятные моменты.
  
   Однажды на стройплощадке очень научного и военного заказчика появился солидный муж, явно облеченный властью, уважительно познакомился и с тех пор стал за мной наблюдать. Видок у меня в те времена был еще тот - "с понто?м"! Как говаривали мои однокашники: "кто хиппует, тот поймет".
  
   Ездил я исключительно на камазах яркой расцветки, в финском костюме-тройке с заштопанной дыркой на заднице, что под длинным пиджаком типа сюртук заметно не было; с немецким галстуком, съехавшим набок по светлой сорочке, и в офицерских сапогах с лихим подворотом голенищ, питался почти исключительно в ресторанах, пил коньяк и строго после пятнадцати-ноль-ноль. Матом принципиально не ругался, ко всем - даже пьяным рабочим - обращался на "вы". По вечерам ко мне в прорабскую приходила стильно одетая девушка неписанной красоты с загадочной улыбкой на нежном лице, чтобы "вытащить" меня со стройки куда-нибудь в театр - при её появлении коллеги обоих полов как-то сразу менялись: прекращали ругаться, орать, вспоминали красивые слова и начинали интересоваться "чем-то таким чтобы значитца покультурней".
  
   Уж не знаю, что явилось тому причиной, мой ли харизматический вид с нетипичным для пьяной стройки поведением, девушка ли, выращенная из маляра третьего разряда и приодетая у фарцовщиков, или молодая энергия созидания, фонтанирующая из моего нутра, - но только однажды в обеденный перерыв за мой столик в ресторане подсел главный инженер военного завода, следивший за мной, и предложил работать у него начальником строительного отдела. Я согласился.
  
   Построил под его руководством огромный цех, жилой дом с пристроенным детсадом и магазином, конечно, дачу лично для него на берегу лесного озера - и передал мой благодетель любимого протеже другу в главк. Так началась моя новая жизнь в Москве, которую никогда не любил и уже не полюблю. Главк, впрочем, под натиском перестройки вскоре развалился, оставив мне на память квартиру в спальном районе и хорошую запись в трудовой книжке. А еще высокие знакомства помогли организовать и возглавить своё дело.
  
   Оглядываясь на прожитые годы, не устаю удивляться, как же мудро поступила со мной судьба, бросая с места на место, сталкивая с разными людьми от симпатичного бомжа до отвратительного начальника главка, посылая на мою некогда буйную головушку опасные приключения, титанические трудности и милость начальства.
  
   Когда я припадал к единственном верному мне существу женского пола - печатной машинке "Эрика" - писал очередной "шедевр беллетристики", не было у меня недостатка в сюжетах, не надо было мне что-то сочинять - вспомни свои приключения, слегка освети их внутренним сиянием, нисходящим с небес, - и вот готовая книга аккуратной стопой исписанной бумаги ложится на своё законное место - в ящик стола.
  
   И как-то не приходилось мучиться от невостребованности моих книг, в конце концов, у многих коллег по писанине была подобная судьба, и они меня успокаивали: невозможно стать писателем без гонений и отказов, а еще лучше посидеть в тюрьме, психушке или в ссылке. Одна мысль всегда утешала: если Господь так настойчиво ведёт меня по жизни, если дает вдохновение, значит когда-нибудь эти машинописные листы станут востребованы и превратятся в книги, которые станут читаться кем-то и где-то - неважно! - главное, для душевной пользы.
  
   И еще одно событие очень обнадежило: о нет, не оставлен я попечением свыше, мой светозарный Ангел, мой святой Алексий Человек Божий ведут моё вопиющее уродство к великому беспредельному совершенству.
  
   На дворе, а также внутри жилых и нежилых помещений, в социуме, в гуще народных масс, творческой и научной интеллигенции - происходила революция девяностых годов ХХ века.
  
   Народ расслоился на два лагеря: бандиты и жертвы. Разумеется, вступил я в ряды жертв, потому как "мы пивом не торгуем и мзды не берём" и уж тем более не стану защищать наворованное с помощью смертоубийства ближних своих. Главк мой к тому времени был разграблен первыми и отдан на разграбление вторыми. Тогда я объединился с товарищами по несчастью и стал заниматься тем, что умел: строил объекты жилищного, промышленного и социального назначения, в сотый, в тысячный раз поминая добрым словом покойного отца и Димыча, которые сделали меня созидателем в самом высоком смысле слова.
  
   Только не важно чем ты зарабатываешь деньги, если твой заработок превысил три сотни долларов, на пороге офиса появлялись плечистые парни в спортивных костюмах и заботливо предлагали за какие-то тридцать процентов от прибыли защищать тебя от жестокого произвола, царящего в стране. Ко мне в кабинет спортивные юноши приходили трижды, назначали встречу, на которую я приезжал на модном тогда шестисотом мерседесе вместе со старшим офицером безопасности в отставке, и нам как-то удавалось вежливо убедить представителей организованной преступности оставит нас в покое. Одно "но" - перед встречей я заходил в церковь и заказывал сорокоуст с нашими именами, что придавало нашему настроению устойчивый оптимизм, а словам - огромный логический вес.
  
   Тем временем на меня сыпались сообщения: Серегу застрелили у дома, Мишеля взорвали в машине, Людочка умерла от сердечной недостаточности, Вован помер от цирроза печени, по ночам я слышал пистолетные выстрелы и автоматные очереди, завывания милицейских сирен и далекие взрывы, а утром, спеша на работу, проходил мимо сожженных обменников, лавчонок, россыпи гильз, луж крови, бледно-желтых трупов, окруженных милицией. Нет, нет, а страх пронзит острой иглой затылок, невольно зашевелятся волосы на макушке, залетит в голову непрошенная мысль: сегодня он, а завтра можешь быть и ты.
  
   Тогда в ближайший временной просвет убегал я от смертельной суеты в мирную тишину храма Божиего, и всегда находил там покой и уверенность в завтрашнем дне. Как все в моей жизни, вера моя имела весьма волнообразный вид, то есть, то крепла, то почти исчезала, вот и мои отношения с Церковью трудно назвать простыми. Только однажды повторилось нечто уже бывшее и на этот раз окончательно разрешило мои сомнения.
  
   Мы тогда вели переговоры с Российским отделением ЮНИСЕФ по поводу устройства в детских учреждениях Европы скульптурных групп, вырезанных из дерева - очень модное и экологическое поветрие. В организации работали в основном женщины от восемнадцати до тридцати, а руководила старая интеллигентка лет шестидесяти. На католическое Рождество они пригласили нас с полковником на застолье. И всё бы ничего, если бы не огромное количество ликеров с шампанским, сладких тортов, обилия женщин на двоих мужчин и время праздника - самый разгар православного поста. Мы, конечно, старались вести себя в рамках приличия, только после двенадцати это стало невозможным: в желудках в липком ликере с пузырчатым шампанским, плавали жирные сладкие куски торта; девушки нас разрывали на части: потанцуй со мной, в небольшом помещении сигаретный дым стоял коромыслом...
  
   Когда в четвертом часу ночи на такси, скрючившись от боли в желудке и подступающей к горлу тошноты, я наконец, добрался до кровати в собственном жилище и прямо в одежде рухнул в белые покрова - тотчас провалился... в геенну огненную!
  
   Меня объял горящий огонь, тело жгло, горело и не сгорало, надо мной закружились черные существа, тычущие в мой и без того пылающий в огне череп раскаленные острия длинных пик, орущие нечто ужасное от каждого моего стона и рывка. Не стало времени, я корчился от боли и беспробудной тоски, от абсолютной безнадежности и бессилия, казалось, миллионы лет.
  
   ...Пока на ум не пришли слова из Давидова псалма: "И призови Мя в день скорби твоея, и изму тя, и прославиши Мя" (Пс.49:15).
  
   И призвал...Только не сразу, а через силу, через мощное сопротивление извне, будто мне закрыли рот невидимой рукой, будто грозили уничтожить, сжечь дотла, если я осмелюсь произнести заветные слова. Но мне ничего не оставалось, как из последних сил выдавливать из обожженной глотки "Господи, Ииусе, помилуй мя!" Как только мне удалось выкрикнуть имя Иисус - тьма разлетелась, сгинула, а я вернулся на белые простыни своего одинокого жилища.
  
   Бросил взгляд на часы: 04-47, значит не миллион лет, а всего-то с полчаса продолжалось мое мучение. Я бросился в ванную, посмотрел на себя в зеркало, уверенный в том, что поседел и весь с головы до ног обожжен - нет, просто помятая похмельная физиономия с растрепанными русыми волосами. А я-то думал, что хороший человек, а оказывается место мне в геенне огненной!.. Всё, иду сдаваться. Это предупреждение последнее.
  
   На следующий день уехал в монастырь, исповедался, отстоял молебен перед образом Пресвятой Богородицы "Неупиваемая Чаша". Затем только на третий день удостоился разговора с начальником монахов, он на меня наложил "вечную епитимию на спиртное" и велел ежемесячно исповедоваться и причащаться, выполнять молитвенное правило и держать посты, среду и пятницу. Игумен монастыря во время прощания посоветовал прибиться к старцу Фоме, мол, у него есть благословение окормлять этих, - он скривился, - ваших, интеллигентов, в общем, - так что к нему, к нему давай, там таких целые штабеля...
  

Даша нашлась

  
   А Дашу, моего маленького синеглазого ангела, я всё-таки встретил.
  
   Девушка в необычном темном платье длиной до щиколоток сидела на самой дальней скамье на корме и бросала кусочки булки чайкам, что стаей вихрились за кормой катера. Ее тонкая фигурка освещалась рассеянным солнечным светом, серебристыми бликами от воды, да и сама она не смотря на темный цвет одежды словно испускала невидимые лучи света, от чего на меня от неё накатывали волны тепла и покоя. Девушка разглядывала проплывающий справа по борту берег моря с белыми корпусами в кудрявой зелени, поэтому мне так и не удалось увидеть ее лица.
  
   Я любовался спокойным бирюзовым морем, проплывающими зелеными берегами в белых курортных строениях, безмятежным синим небом, круглым оранжевым солнцем, опускающимся к чистому горизонту. Отрывал куски теплого лаваша, бросал за борт, наблюдая за пикирующими к воде чайками. После недельного шторма с проливным дождем пришел покой, благоухающий душистыми ароматами южных растений, разбавленных запахом специй и шашлычного дымка. Мой друг Юра Исаев дремал в обнимку с трехлитровым баллоном домашнего вина, на его лице застыла улыбка объевшегося поросенка - мы очень тщательно прошлись по Ялтинскому рынку, не упуская возможности попробовать всё, что нам предлагали загорелые шумные дамочки. Наверное, также сытно дремал бы и я, если бы не охватившее меня легкое загадочное волнение, причин которому я пока не видел. Впрочем уже видел, но пока не осознавал.
  
   Девушка, завершив процесс кормления белокрылых морских попрошаек, скользнув безмятежным взором по берегу, небу и горизонту, сгорбилась и стала похожа на больную. Темная, почти что траурная одежда, руки, обхватившие живот, склоненная голова - я видел это боковым зрением, но так и не оглянулся. С меня достаточно было своих забот: пьяный Юрка того и гляди свалится за борт, крикливые чайки, устроившие морской бой за кусок хлеба, шальной разворот катера на швартовку. Как только матрос накинул толстый швартовый канат на чугунный кнехт, притянул судно к пирсу, сдвинул трап на асфальт - девушка в темном платье первой покинула катер и мгновенно растворилась в пестрой толпе пассажиров. А мне было уже не до нее: обмякшего Юрку на себя еще взваливать, тащить на спине, как мешок с костями, и постараться без приключений добраться до временного пристанища.
  
   Видел я загадочную девушку еще раз. Правда, издалека, натужно разжевывая резиновый шашлык из горьковатой вчерашней баранины, слушая Юркины истории, которыми он меня непрестанно развлекал. У самой кромки спокойной воды, по щиколотку в морской пене, девушка в просторном серо-голубом платье играла с маленькой девочкой, явно не своей: они держались чуть скованно, как чужие, едва касаясь друг друга кончиками пальцев, оглядываясь на компанию раздетых, дочерна загорелых толстяков, устроивших себе ужин на природе. От игравшей парочки, такой нездешней, не похожей на других, исходил лучик света, согревающий, спокойный.
  
   Отвлек меня официант, он принес десерт, бесстрастно выслушал моё ворчание по поводу качества блюда... А когда я, зачерпнув хорошую порцию мороженого с сиропом, отправил холодную сладость в рот, поднял глаза и нашел в пляжной толпе компанию любителей пикника - девочка уже сидела со взрослыми с куриной ножкой в руке, а девушки в платье рядом не было - опять исчезла; будто лучик света рассеялся, растворился в серебристых блестках, сверкающих по ленивым волнам. И снова где-то чуть правее сердца осталось недоуменная пустота, требующая наполнения.
  
   В третий раз загадочная незнакомка появилась из-за угла смешного двухэтажного домика и энергично зашагала впереди меня, буквально метрах в четырех. Мне удалось рассмотреть ее поближе, хоть и сзади. В тот день воздушное платье на ней было еще светлей и короче. Я даже рассмотрел чуть выше подколенных ямок загорелых ног розовую полоску, какую оставляет край жесткой скамьи, когда сидишь долго и неподвижно, например, задумавшись. Руками она не размахивала, что говорило о необщительности или даже скованности. Она сняла соломенную шляпку и, тряхнув головой, выпустила на плечи волну каштановых волос.
  
   На солнечной стороне улочки, ее тонкую фигурку словно облил свет, коснувшийся меня лучом, у меня снова правее сердца затеплело, появилась знакомая пустота, как в голодном желудке. Передо мной как по прозрачному экрану промелькнули лица знакомых девушек, оставив на языке вкус горечи, и вдруг завьюжила толпа снующих людей, внезапно расступилась, и как солнышко ясное в облачный день - появилась во всем великолепии девочка Дашенька из моего детства. Я должно быть произнес заветное имя вслух... В ту минуту я был так далек от всех этих ленивых бредущих отдыхающих, проплывающих мимо витрин магазинов, ярких зонтов кафе, смешных домишек будто из детского мультфильма, горячего неба, белесого асфальта под ногами... Передо мной сияло личико моего ангела, и я непрестанно повторял любимое имя прекрасной девочки, может быть, про себя, или шепотом, а может и вслух.
  
   Вдруг впереди идущая загадочная незнакомка обернулась, остановилась и обожгла мое лицо взглядом. Я тоже остановился, но все еще пребывал в том пространстве, откуда мне улыбалась девочка. Мои опущенные глаза разглядывали собственные сандалии, женские босоножки в метре от моих, загорелые ноги, тонкий шелк платья, ощущал, как теплеет моя щека от ее рассеянного взора, потом рука, потом тепло пролилось в грудь и оттуда растеклось по всему телу, по спине пробежали мурашки и... всё остановилось.
  
   Пропали разговоры прохожих, движение ног и рук, стихла вибрация звуков, я медленно, очень медленно, как спросонья, поднимал голову и, наконец в мои глаза ударил яркий луч синего света - девушка смотрела на меня в упор. Легкое светлое платье, золотистые кудри тонких волос, нежная кожа с легким загаром, две родинки над пухлой верхней губой, едва заметная улыбка - и взгляд миндалевидных, вытянутых к вискам глаз, светло-серых по краям, в глубине которых, ближе к зрачкам отражалась небесная синева.
  
   - Даша, - вырвалось у меня, - ты?
   - Да, - ответила девушка. - Ты несколько раз меня позвал.
   - Ты помнишь меня? Ты же была такой крошечной! - Я показал пальцами нечто малое, размером с вершок.
  
   - Ты тоже считаешь, что дети ничего не помнят?
   - Не считаю. Я сам был десятилетним мальчиком. А тебя запомнил на всю жизнь. Вот и сейчас я будто смотрел старое кино, в котором ты сидела на лавочке среди вокзальной толпы и мне улыбалась.
   - Я тоже иногда вижу это кино. Знаешь, я запомнила тебя как очень, очень красивого сказочного принца. С тех пор никого не встречала краше тебя.
   - Фантазерка!
  
   - Ну да, и это тоже, - улыбнулась она смущенно. - Я много лет приставала к маме: расскажи про того мальчика, который "маленький, но уже взрослый". Мама всегда удивлялась, что я еще помню тебя. И каждый раз рассказывала, как ты один охранял чемоданы, весь из себя такой серьезный, ответственный. А потом я на тебя засмотрелась, и ты тоже смотрел на меня с нежной улыбкой.
   - Да, ты мне тоже очень понравилась. Такой очаровательный синеглазый ангел!
   - Где же тебя столько лет носило? - прошептала Даша.
  
   Ее подбородок чуть дрогнул. Кажется, она была готова заплакать. Во мне всё взметнулось, я не мог позволить расстроиться такой прекрасной девушке. Мы присели на лавочку, я придвинулся к ней поближе, меня обдало ароматным жаром загорелой кожи и прохладной белизной платья, мы смотрели друг другу в лицо, я чувствовал сливочный вкус ее дыхания, синева глаз окатила меня опьяняющей волной, я заговорил часто-часто, чтобы остановить набухающие слезы, она также порывисто отвечала...
  
   - Тебя кто-нибудь обижал без меня?
   - Нет, что ты!.. Впрочем, да. Много раз. Но не в этом дело.
   - Почему я не мог тебя защитить, успокоить, вытереть твои слезы?.. Ведь я всегда искал тебя, всю жизнь, слышишь!
  
   - Умер папа, потом мама заболела и чуть не умерла от тоски. Она с тех пор почти ничего не говорит, только смотрит альбомы с нашими семейными фотографиями и плачет. Я совсем одна. Ты мне был так нужен все эти годы.
   - Всё, всё, я тебя не отпущу. Я буду за тобой ухаживать, я буду тебя защищать, я буду тебе верным другом и - если позволишь - мужем.
   - Позволю! Еще как позволю! А как... тебя... зовут, любимый?
   - Алексей.
   - Алеша. Алешенька! - попробовала на язык имя, глубоко вздохнула и решительно произнесла: - Муж мой...
  
   И все-таки Даша заплакала. Я промокал ее слезы, бережно обнимал, едва касаясь вздрагивающих плеч, как маленькую девочку. Да она и осталась для меня той крошечной малышкой, которая так искренно и открыто смотрела на меня душным июльским днем на Площади трех вокзалов огромной шумной столицы. Маленькой женщиной, которая одарила меня первой и последней чистой любовью.
  
   Мы говорили, сидя на лавочке. Мы говорили, когда шли по улице к ее игрушечному красному домику, где она снимала комнатку. Потом она вышла на улицу в голубом шелковом платье с распущенными волосами, в которых отразилось золото солнечного заката. Мы долго бесцельно гуляли взявшись за руки по набережной, взбирались в горы, спускались вниз, ужинали в кафе - и говорили так, словно это был последний день жизни. Потом я купил две бутылки вина, одной угостил хозяйку Дашиного дома, другую - для нас, и мы забрались на плоскую крышу, легли на огромную кушетку и любовались звездами, и пили вино, и ели виноград, и узнавали друг друга до самого донышка души, до последней клеточки тела, до последнего вздоха перед падением в мягкие объятья сна. Но и во сне я улыбался, и она улыбалась, и были мы счастливы.
  
   Рано утром Даша готовила завтрак. Я, лежа на кровати, разглядывал комнатку, поднял с тумбочки книгу Богомила Райнова "Черные лебеди". Меня не удивило то, что Даша читала Райнова - он был весьма популярен в свое время как писатель детективов, но это была повесть о балеринах, о девичьем одиночестве. Открыл на закладке, пролистал вперед, в самое начало, прочел наобум:
  
   "Виолетта покорно встала и сняла с вешалки темно-синее пальто, старое пальтишко, еще со времен ее последнего повышения. Одеваясь, она невольно отмечала, какой беспорядок у них в комнате - остатки вчерашнего ужина на столе, разбросанная одежда, неубранные постели. Белье тоже уже пора менять, и эту посекшуюся от стирки наволочку с большим желтым пятном слева".
  
   Пролистал книгу в конец повести, и там бросилось в глаза:
  
   "Она поворачивалась на левый бок к стене и зарывалась лицом в подушку, чтобы Мими не слышала, как она плачет. Она лежала, зарывшись головой в подушку, и плакала, но не так, как ей хотелось, - громко, навзрыд, как когда-то, вволю, чтобы облегчить душу, а плакала все так же украдкой, сдерживаясь и не позволяя прорываться рыданиям, плакала и мочила слезами подушку. Так сильно мочила ее, что наволочку слева всегда украшало желтое пятно".
  
   Я привстал, выдернул из-под себя тощую комковатую подушку. На застиранной до ветхой прозрачности наволочке слева желтело пятно, да еще с черными разводами от туши для ресниц. Даша тоже плакала по ночам.
  
   Как после этого мог я предать мою Дашу? Как мог ей изменять - да не будет этого никогда! И пусть она мне изменяет - я всё прощу, и пусть она уйдет от меня к другому - и это прощу, и вообще всё, чтобы она ни делала, чтобы ни говорила, чтобы ни думала. Ведь Даша - женщина, а мне жизнь показала, что они создания слабые, и чем сильней они кажутся, чем больше проявляют самоволие, тем слабее становятся. А значит и любить их надо сильней, а значит и прощать легче.
  

Прелестная любовь

  
   Теплый мой знакомец Юрий Исаев, кроме славной фамилии разведчика, унаследовал от любезных родителей огромное богатство. Оно не имело цифрового значения и даже едва заметных визуальных признаков, более того, скрывалось от расхищения на большой глубине в земле, земле человеческой плоти - в сердце.
  
   Юра с младых ногтей и все последующие годы любил, как дитя, чисто и жертвенно, беззаветно и мучительно. Именно от него я впервые услышал: "Признак истинной любви - мучения сердца". Помнится, ползали мы дуэтом по широкому полю распаханного чернозема, собирая картофельные клубни в скрипучую корзину. Жадно вдыхали сложный аромат, намешанный горечью ивовых прутьев, из которых плетут картофельную тару; духом земли, распаренной полуденным солнцем; человеческим и лошадиным потом, дымком студенческих сигарет и деревенского самосада, поветриями девичьих духов и тленом увядания картофель­ной ботвы.
  
   Слова о мучениях застряли в голове колом осиновым. Мы тогда были бесстыдно молоды, и юношеский гедонизм водил нас в бой за радости жизни, как комиссар в пыльном шлеме с нимбом вокруг простреленной головы. Электронный хронометр на руке пропищал наступле­ние очередного часа, мы с напарником разогнулись и обнаружили, отрыв от группы метров на сто. За пять минут отдыха я пробежался глазами по девичьей половине коллектива, от которой в нашу сторону летели серебристые паутинки бабьего лета. Лично мне нравилась только одна девушка, да и та была под сомнением по причине выявленной лени к работе и капризности нрава. Юра проследил мой пытливый взгляд и сказал:
  
   - В настоящее время люблю беленькую Свету, черненькую Зиночку, рыжую Иру, а также секретаршу директора Нину, повариху Полю и хозяйку нашей избы бабу Грушу.
   - Всех оптом или как-то по очереди? - уточнил я.
   - Всех! - кивнул Юра.
  
   Многие часы, проведенные в общении с Юрой, убедили меня в серьезности данного индивида и какой-то патологической честности. На всякий случай глянул я на ту часть груди его широкой, где согласно анатомии неустанно бьется сердце, даже тронул рукой - нет, не разбухла, габариты остались в норме.
  
   - Как же ты их сюда помещаешь?
   - Спокойно...
   - Ну ты и уникум, Юрка!
   - Да брось, нормальный идиот, каких в каждом психдоме сотня с хвостиком.
  
   Я стал присматриваться к отношению друга с объектами его огромной любви. Страстей мексиканских не заметил, но уважение и теплота в общении с девушками и женщинами всегда имелись, впрочем, в рамках приличия. Так все пять лет обучения в институте Юра и проходил влюбленным в нескольких девушек, но без взаимности, свиданий и прочих брачных игр. Возлюбленные по очереди выходили замуж, особенно повально на последнем курсе, он каждый раз переживал мучения, вздыхал, иногда пытался утопить печаль в омуте ординарного портвейна, но безуспешно.
  
   Выйдя на работу в качестве молодого специалиста, Юра продолжил дистанционную любовь, и все в его странной жизни протекало бы по-прежнему, если бы не один случай.
  
   В кассы кинотеатра стояли длинные очереди. Привезли картину про любовь, но такую красивую и музыкальную, что население детородного возраста повалило на мелодраму широкой и полноводной рекой. Оказался в реке и мой Юра. Он занял очередь в кассу кинотеатра утром, когда шел на работу; купил билет в обеденный перерыв, и уже в шесть вечера вместе с надушенными дамочками и прокуренными кавалерами вздыхал и охал в темноте перед экраном, переживая мучения влюбленных киногероев, как собственные. Выходили из душного зала с красными глазами и мокрыми щеками. Душа требовала немедленной любви в особо концентрированном виде. В тот миг Юра и увидел её...
  
   Сначала он влюбился в прямую узкую спину и лебединую шею, чуть позже разглядел стройные загорелые ноги и, только обогнав девушку, увидел лицо - и пропал! Он преследовал красавицу до стоянки такси, складывая в уме первую фразу для знакомства, подойти так и не решился, девушка молча села в машину и унеслась во мрак ночи.
  
   Начались мучения любви. В отличие от предыдущих, узко направленные и обращенные лишь на один объект. Юра приходил ко мне, часами рассказывал о своих переживаниях, читал стихи, едва сдерживая слезы, пил, не закусывая.
  
   - Юра, дорогой, что ты с собой делаешь, - увещевал я друга.
   - Ничего ты не понимаешь, - огрызался тот. - Это настоящее! Зуб даю!
   - Видишь ли, ты ведь не девушку любишь, а какой-то образ, который выстроил в башке. Ты даже имени ее не знаешь, ты вообще о ней ничего не знаешь. А может она падшая женщина, а может воровская наводчица. А что! Знаешь каких красавиц мафия использует - закачаешься!
   - Прекрати немедленно! - стонал Юра, пытаясь исцарапать своё лицо в классической истерике. - Как ты можешь!
   - Могу, - говорил я как можно спокойней. - На правах друга. Трезвого, в отличие от тебя.
  
   Однажды он выпросил у меня старенький ноутбук. Юра был уверен, что обязательно найдет безымянный объект любви в сети, уверенный в неограниченных возможностях интернета. И попал мой друг в сеть, как наивная рыбка.
  
   Приходила ко мне его коллега. Маша пила гораздо меньше, но переживала за сотрудника не менее пылко, чем он сам о возлюбленной. Сравнивая образ, описанный Юрой в самых сочных красках, с внешностью Маши, я догадался, что шансов у нее никаких. Безымянная возлюбленная была диво как красива, а Маша носила килограмм двадцать лишнего веса, прыщи на лице, тяжелый подбородок, и все это передвигалось на толстых кривых ногах сорок третьего размера. Впрочем, однажды в ее глазах сверкнуло нечто такое дикое и острое, что подумалось мне: такая страсть, пожалуй, может и горы свернуть. Узнав от меня - и зачем я сказал! - о поисках Юры в сетях интернета, девушка стала похожей на лису, взявшую след зайчика. Она поднялась, допила бокал принесенного шампанского, и покинула мой дом. Одно успокаивало: нет у неё шансов. Или я Юру не знаю...
  
   Появился он у меня через месяц, счастливый и шумный.
   - Нашел, Лешка! Зовут ее так красиво - Мария!
   - Это случайно, не твоя ли коллега по работе? - с тревогой уточнил я. - Она ко мне приходила. Волновалась о тебе.
  
   - Ну что ты, как можно! Для меня все женщины планеты перестали существовать. Коллега какая-то... Моя Мария - это воплощенный идеал всей моей жизни! Красива, изящна, стройна, умна, обаятельна, и вся в белом - это ее любимый цвет... чистоты и непорочности. Представляешь, даже если захочешь найти у нее хоть один изъян, не найдешь. Она прекрасна во всех отношениях. Как я и думал, она была одинока, ее никто не мог понять. Бывали в ее жизни мужчины, которые западали на ее красоту, но душу - тонкую и чувствительную - разглядеть никто не смог.
  
   - А ты смог, - констатировал я.
   - Да, представь себе, - кивнул он, сияя. - Мария ко всему прочему из весьма обеспеченной семьи. Она мне открыла прелесть красного вина и даже прислала с нарочным ящик.
   - Красное сухое вино? Тьфу, какая лажа! Да ты же кроме портвейна и водки ничего не признаешь!
   - Сначала-то я не въехал, пойло показалось на вкус горьким и терпким, как тараканья моча третьего сорта. Но потом распробовал, обнаружил бездну оттенков вкуса и аромата, и так винцо мне понравилось, что без него сейчас и за стол не сяду.
   - Да, Юра, чего только любовь с людьми не делает. Ты и сухое вино - это чудо святого Йоргена!
  
   - У нее своя шикарная иномарка, - не унимался друг, - знаешь, такой спорткар, лошадей триста! Машенька учит меня водить, чтобы мы вместе после свадьбы по Европе прокатились. Я видел её отца, доктора медицины. Очень душевный человек, тоже переживает за дочь, волнуется по поводу её одиночества. Его можно понять: такая милая девушка, а всюду одна... Он принял меня, как друга, просил не покидать Машу никогда. Да разве я смогу! Я всю жизнь буду носить ее на руках. Я пылинки с нее сдувать буду.
  
   - Когда познакомишь?
   - В ЗАГСе... А то еще уведёшь! От нее же глаз невозможно оторвать.
   - Брось, я же однолюб. У меня Даша есть.
   - Однако тебе это не мешало флиртовать с другими.
   - Ну, когда это было-то! Давно уже за хулиганства ответил и понёс... Да и потом, это же совсем другое дело! - возмутился я. - Для здоровья, так сказать, для жизненного опыта и всё в таком роде.
  
   - Вот, вот, - иронично улыбнулся он, - а что если и в случае с Марией здоровье своего потребует? Или опыт?.. Нет и не проси, я Марию никому не отдам. Да она и сама ни с кем знакомиться не хочет. Ей меня одного хватает.
  
   Мальчишник состоялся на квартире молодых, в кирпичной новостройке с обязательной мусорной свалкой, траншеями и торчащей отовсюду ржавой арматурой. В доме всё еще пахло краской и лаком. Из мебели только стол, стулья и диван. Юра почему-то расхваливал вино и буквально заставлял пить только его. Мне вкус напитка показался противным, я лишь пригубил и отставил бокал подальше, предпочтя вину обыкновенный сок. Может поэтому, мне пришлось с удивлением наблюдать, как четверо здоровых мужиков опьянели от двух бутылок сухого вина, впали в щенячий восторг и стали наперебой расхваливать Марию, которую никто из них не видел, пустую квартиру и вовсе неприглядный вид из окна.
  
   В прихожей я приметил женскую обувь сорок третьего размера. Мой неприлично трезвый мозг кольнуло тревожное предчувствие. Я прихватил опустевшую бутылку с вином на донышке и по-английски удалился. Взял такси и навестил своего дальнего родственника, нарколога. Он лично отнес пробу вина на экспертизу и пока работал в лаборатории, я сел за его компьютер и зашел в интернет. Как и предполагал, нашел следы друга по простенькому нику - чуть измененная фамилия плюс год рождения. На его странице нашел фотографию Маши - но так виртуозно обработанную фотошопом, будто это не толстушка с прыщами, а фотомодель. Посмотрел историю загрузок фотографий. На первой Маша выглядела как фотомодель, с каждой последующей загрузкой лицо на фотографии все больше походило на настоящую Машу, со всеми ее недостатками, но главной, что на первой странице, так и осталась первая, модельная.
  
   - Ты помнишь кино "Лекарство против страха" по сценарию Вайнеро?в? - произнес на ходу родственник-нарколог, энергично входя в кабинет.
   - Конечно, - кивнул я, - метапроптизол, одурманенный участковый, гениальный Лыжин, пройдоха Панафидин и все такое.
  
   - Та же история. В твоей пробе вина обнаружено уникальное наркотическое средство, меняющее сознание. Там антидепрессант, амфетамин... Впрочем, что это я... Если коротко, то это вещество искажает чувственные восприятия, связывая их с центром удовольствия.
   - То есть с помощью этого вещества можно заставить человека полюбить уродство?
   - Конечно, всё не так просто, но в принципе... Ты не далек от истины.
  
   - Завтра мой Юрка женится на очень страшной женщине. Он уже недели две находится под воздействием этого наркотика. Как ему помочь?
   - Давай, пошлем к нему машину скорой наркологической помощи, привезем сюда. А я его почищу от этой шикарной отравы. ...Только услуга за услугу, ладно?
   - Ты хочешь найти подпольного фармацевта и узнать рецепт?
   - Ну, почему так сразу... Впрочем... Да, хочу! Эта формула уникальна, и если ее применять во благо, то, сам понимаешь...
  
   Через две недели Юра выписался из наркологической клиники. Он вышел мне навстречу спокойный, с ироничной улыбкой на лице - в полном адеквате. Мы обнялись, он меня поблагодарил, и мы зашагали к стоянке автомобилей.
  
   Из старенькой "лады-семерки" с помятым крылом вышла Маша с букетом ромашек и тяжелой походкой шагающего экскаватора направилась к нам. В окне клиники мелькнул белый халат моего родственного нарколога. Видимо, ему удалось рассмотреть номер машины и аккуратно записать в деловой блокнот. Теперь будет несложно найти хозяина и выцыганить у того формулу химического счастья.
  
   - Это на ней я чуть было не женился? - спросил Юра, глядя на женщину в черном балахоне.
   - Да, это многоликая Мария, собственной персоной, - полушепотом ответил я.
   - А что, может у нас еще не все потеряно, - сказал Юра, расплываясь в улыбке.
   - Юрочка, любимый! - воскликнула Маша, протягивая букет белых роз. - Я за тобой приехала. Поедем домой, а? Папа нам так красиво квартиру обставил. Всё для тебя, Юрочка!
  
   - Конечно, Машенька, - согласно кивнул Юра, иронично глядя на мою испуганную физиономию. - Только сначала заедем к следователю прокуратуры. Он как раз открыл дело по статье 131 УКа эРэФ "Изнасилование с использованием наркотических средств" и ждет нас обоих, ну просто с распростертыми объятиями.
   - С тобой, любимый, куда угодно! - отважно выпалила Маша. Кажется, действие препарата на нее продолжалось.

Блаженная Гора

  
   Наладить устойчивую ритмичную работу своей фирмы - дело нелегкое, особенно в условиях "дикого капитализма" при великом сопротивлении государства.
  
   Однако, "терпенье и труд всё перетрут", однажды пришло время, когда мы обнаружили ранее неизведанное свойство - мы богаты!.. Конечно, весьма относительно, как говорится и покруче видели, но вдруг в солнечный день ты входишь в квартиру, отделанную в стиле "евроремонт", обставленную приличной импортной мебелью - и до тебя наконец доходит: она твоя!
  
   Садишься в автомобиль, новенький, сверкающий, с кожаными сиденьями бежевого цвета, запускаешь почти бесшумный двигатель, трогаешься с места - и на тебя сходит невероятное ощущение: это твой автомобиль, и он послушно едет именно туда, куда нужно тебе!
  
   Обедаешь в ресторане, где принимают тебя как желанного гостя и кормят не хуже иностранца, и все там у них красиво, вкусно, уютно, под приятную музыку.
  
   В отпуск улетаешь в тропики, где плещется могучий и ласковый океан, качаются высоченные пальмы, благоухают кусты ярко-красными цветами, пылают оранжевые закаты, по золотому песку пляжа грациозно ступают бесстыдно красивые мулатки - и только пожелай, и только рукой шевельни - всё это станет твоим, всё для тебя, "за ваши деньги любой каприз".
  
   А каково летать по голубым волнам в белоснежной пене на мощной моторной яхте, собственными руками вытаскивать из фиолетовой воды огромного серебристо-синего марлина!
  
   А под грохот сердца, упираясь плечом в ствол дерева, палить из классической двустволки "джамбо" в сердце бегущего на тебя со скоростью 40 км/час белого носорога весом в три тонны на африканском сафари в Намибии, а его пепельно-серая туша, вся простреленная сорокаграммовыми пулями, еще не сразу останавливается, а по красному песку волочится по инерции, чтобы уткнуться рогатой циклопической мордой в твои армейские ботинки!..
  
  
   ...Но вдруг в один не очень-то радостный день садишься за стол и пытаешься описать, хотя бы тезисно, впечатления о свалившихся на тебя приключениях - и тупо час, два, два с половиной, не можешь не то чтобы строчки написать, руки поднять от колен, где распальцованные кисти застыли, окаменев, засохнув, будто в параличе. И тут понимаешь, что сердце охладело, вера твоя вмерзла в окаменевшую ледяную массу, и надо бы согреться, а где?, с кем? Мысленно пробегаешь по списку пока еще живых партнеров, знакомых - не то, всё не то, холодно...
  
   Внезапно всплывает из глубины заплесневелой памяти смешливая рожица Юрки Исаева с пронзительно добрыми, всепонимающими глазами бытового пьяницы, и срываешься к нему в барак рабочего поселка - да пусть и среди ночи, он впустит, он поймет, - чтобы сидеть на продавленном диване у стола с колбасой и портвейном и вспоминать, каким видели в мечтах двадцать первый век: небоскребы из стекла и алюминия, хайвеи с летящими по ним ракетоподобными авто, снующие повсюду вертолеты, зимние сады в каждом доме, мир и благополучие во всем мире, триумф науки, продлившей жизнь до двухсот лет при всеобщем здоровье и трезвомыслии, рядовые полеты на Марс, на Венеру...
  
   ...А мы в этом самом ХХI веке сидим в бараке тридцатых годов прошлого столетия, и сносу ему не предвидится, а Юрка от безделья и отчаяния совсем опустился, бродит по рабочему поселку без рабочих среди руин закрытого завода в поисках, с кем бы напиться и забыться.
   Но вот именно здесь и с ним оттаивает ледяное сердце и, пропустив сквозь его оживающие мышцы юркину боль и печаль тысяч таких же брошенных, потерявшихся в джунглях дикого капитализма мужиков и баб - именно в провонявшем навечно керосиновой гарью и дымом "беломора" бараке - в душе начинается живое брожение, левая рука тянется к блокноту, правая - к авторучке "паркер", и будто сами собой, без всякой натуги, льются фиолетовые строки на белую разлинованную бумагу, а ты замираешь в предчувствии: здесь и сейчас рождается её величество книга.
   Юрка давно спит, посапывая, похрапывая, подергивая ногами в дырявых носках, а ты пишешь до полного отказа, до острой боли в глазах, руке, затылке - и уж под утро рушишься на диван и продолжаешь мысленный полет в синих небесных просторах к свету невечернему, зовущему тебя от рождения - домой, домой, в блаженные вечные обители.
  
   Вдохновение!.. Вот истинная тайна, которую следует познать. Я обратил внимание, среди россыпи невероятно красивых словесных бриллиантов Писания существуют такие, как "узнать" и "познать". Узнать - значит, отыскать знание-информацию, присвоив, положить на полку своей памяти. Чаще всего такое знание ничего, кроме гордыни ума не дает, тщеславиться суетными битами информации настолько же бесполезно, насколько и разрушительно для души - это величайший в жизни соблазн, великий обман врага человеческого.
  
   Совсем другое дело познание - это открытие, которое ты пропускаешь сквозь глубинные ткани души. Это нечто, потрясающее всю твою сущность от кожи тела до центра духовного сердца, вызывая грубую дрожь плоти и тончайшие вибрации души, иной раз перерождающие человеческую личность, диаметрально меняя жизненный путь.
  
   Подсознательные, не вполне оформленные томления души, из которых рождается сначала неприятие окружающей подростка жизни, следом - острое желание измениться, после же пытливый разум упирается в один из многих тупиков, расставленных на его пути невидимой противодействующей силой. Из тупика исходит множество дорожек, но только одна из них твоя, и ошибиться в выборе - смерти подобно. На этом этапе выбора можно застрять на всю жизнь, то взлетая на волнах очередного открытия, то погружаясь в мрачную пучину разочарования. О, как мучительны подобного рода терзания неопытного ума, расстроенного молодежным слепым бунтом против всех и всего на свете. О, как прекрасен исход из трясины ничем не оправданной гордости на твердый путь мудрого смирения под всемогущую любвеобильную десницу Бога. Иначе как объяснить происхождение спасительной мысли на пике самоубийственного отчаяния, величайшей Мысли - поднять глаза к небу и возопить что есть сил: "Господи, погибаю! Бог мой, я твой! Помоги!" Впрочем, всё это относится к человеку с живой душой...
  
   Итак ты совершил открытие, познал: помощь человеку в поиске смысла жизни можно получить только свыше, только с помощью таинственного наития всемогущего Духа Святого. "О, это ли не цель!" ...И вдруг твои руки сами открывают Библию, а глаза "случайно" читают прекрасные слова, которые станут для тебя принципом жизни:
   "Гордым Бог противится, смиренным дает благодать".
   Благо-дать - то, что дарует благо, то что люди называют счастьем, блаженством, произносится с непременной мягкой улыбкой, обращенными в небеса глазами.
  
   "Смиренным дает благодать..." Но что такое смирение? Услужливая память выбрасывает на поверхность сознания картинки: слащавый голосок, сгорбленная спина, сидение на краешке стула, протянутая трясущаяся рука, ползающий по земле взгляд... Подсознание отвергает все эти имитации, предостерегая от копирования внешних признаков - это очень похоже на знание.
   Познание требует противоположного - смирения самой твоей сути, которое в идеале внешне ничем не выражается. Только познания такого рода невозможно принять и пропустить через душу никак иначе, разве тем же наитием свыше. О, смирение - это величайшее искусство, которому обучаешься всю жизнь. Чтобы подняться в небеса, нужно получить способность к полету оттуда же - с небес. Такой вот парадокс. Такая вот, казалось бы неразрешимая задача. И, наверное, как многие на этом пути, и я бы научился довольствоваться слащавой имитацией, коль уж смирение истинное не приходит в душу. Наверное... Только сморщенная озябшая совесть не давала мне покоя. Ищи и обрящешь, шептала она мне, иди, смотри и увидишь, только не останавливайся на своём пути.
  
   Как это часто бывает, открытие Вдохновения пришло ко мне неожиданно, когда надежда едва теплилась в душе, когда усталость и ощущение собственной немощи раздавили меня как личность. Когда остался последний день моего пребывания на Святой земле, а предыдущие ничего кроме смятения и раздражения, увы, не принесли. Когда я уже смирился с тем, что недостоин по своей ничтожной грешной сути ничего святого и светлого, что впереди до самой кончины мне нечего ожидать кроме череды пустых мрачных дней, полных несчастий и одиночества среди снующих, предающих недобрых людей, которые от меня ждут лишь денег и низменных услуг - ну и ладно, ну и пусть, значит недостоин, значит так тому и быть.
  
   ...Да, это случилось! В последний день на Святой земле, оказавшимся последним днем моего тупого животного существования. Передо мной простиралось серебристо-голубое зеркало моря, влажное тепло окутало усталое тело, утихли шум, ветер и суета, с небес опускались розоватые сверкающие туманы. Взгляд мой рассеянно скользил по синеватым холмам, позолоченным солнечными лучами кронам деревьев, ноздреватым камням песчаника... Вдруг до меня дошло: именно здесь, на этом каменном плато стоял Спаситель и произносил тысячам людей божественные слова о любви к врагам.
  
   Где-то там, в глубине моей памяти, зазвучали литургические блаженства, как в храме, с баритональным дьяконским раскатом, эхом, нараспев. Я замер, остерегаясь отпугнуть столь таинственные звуки, потерять это сладкое блаженство, которое струится из сердца, разливается по всему телу и по всей теплой золотистой земле, светящимся туманом, воспаряющим от земли к небу.
  
   Только зря боялся - раздалась резкая команда экскурсовода, я встал, сделал несколько осторожных шагов - блаженство не вспорхнуло испуганной голубкой, не улетело, не покинуло, продолжая тихо гореть внутри.
  
   На негнущихся ногах доплелся до автобуса, занял своё место у огромного окна, непрестанно оглядываясь на тот согретый солнцем камень, где только что сидел, на купол храма, осеняющий Нагорное место величайшей проповеди, звучавшей во вселенной, на лиловое зеркало тихой просторной воды, на остывающую синеву неба в редких прозрачных облаках, на притихших усталых соседей по автобусу, на свои руки и ноги...
   Огонь, теплый светлый незримый огонь в груди, продолжал изливаться из глубины и растекаться по всему существу моего вселенского одиночества.
  
   Только часа через полтора, когда черная ночь залила летящие пейзажи за окном и нас, тихо дремлющих на мягких сиденьях, только когда автобус бесшумно полетел вдоль серебристой морской глади Средиземноморья, где вспыхивали там и тут созвездия огней крошечных селений, разгорались на черном небе звезды - я вдруг ощутил на щеках соленую влагу, а в душе - абсолютное отсутствие обид, осуждения, пожелания мести, тоски, печали, грусти. Тот незримый огонь, который вот уже несколько часов восковой церковной свечой пылал в груди, растопил окаменевшее зло, накопленное в душе, излил наружу слезы раскаяния и благодарности - и вдохнул в самую глубину сердца огромную как море любовь. Да, это было истинное блаженство - любить тех, кто обидел меня, ограбил, обманул, смеялся в лицо, издевался, угрожал - всех без исключения.
  
   Океан любви, излившейся на меня с небес, затопил золотистым светом всё тёмное и неприятное в душе. В те блаженные минуты вдохновенья моя душа перерождалась, менялась, как должно быть изменится вся наша вселенная после Второго пришествия и Всеобщего суда - тленное облечется нетлением, огонь благодати любви Божией очистит от зла весь тварный мир, не уничтожит его, а преобразит в Небесное царство всеобщей любви. В те минуты нечто подобное происходило с моей душой, наполненной божественным светом сладчайшего блаженства любви. С тех пор слова "познать", "благодать", "смирение", "вдохновение", наконец, стали для меня чем-то живым, родным и желанным. И этого сокровища у меня уже никому никогда не отнять.
  
  
   В ближайший субботний вечер по приезде на милую родину я вырвался к старцу Фоме, где познакомился с замечательным человеком, судьбу которого со временем придется повторить и мне, в какой-то степени.
  

Неистовый Тапочкин

  
   За горами, за долами, за бетонными домами, за потоками улиц - возник из небытия, проникая в дом, шум большого города. Будто заворочался на дне каменного ущелья громадный великан, способный одним лишь повелением как вознести любого из тысяч слуг, так и низвергнуть.
  
   Переливчатый радужный свет, нежнейшие мелодичные звуки, тонкий аромат первых весенних цветов - всё, что утешало его ночное одиночество, - неудержимо таяло и под напором шелестящего городского шума уплывало прочь. Все эти неприятности должно быть вызвали бы невольное раздражение, если бы он не знал, что уплывающий свет вернется и не раз; если бы не уверенность в том, что в самую тяжелую минуту вдруг сверкнет лучик и разгонит приземные сумерки.
  
   Через тридцать ударов пульса шелестящую тишину разрежет звонок будильника, и наступит новый рабочий день.
   - Блаженный, - произнесла во сне Оксана. - А мне-то что. Найди где хочешь. Мне завтра платье выкупать. Слушай, не будь же ты мямлей, Тапочкин. Мужик ты или тапка-тряпка.
  
   В последнее время у жены появилась новая особенность: она стала говорить во сне, громко и внятно. Иногда ему казалось, что она делает это нарочно, стесняясь наяву высказать нечто малоприятное. Но она и утром, и вечером стала говорить тоже, без обычного стеснения, исподлобья глядя ему в глаза, чужим, скрипучим голосом. А в прошлое воскресенье Оксана за вечерним туалетом задумчиво произнесла, разглядывая морщинки в зеркале трюмо: "Как ты думаешь, сколько времени мы еще протянем до развода?"
  
   Двадцать пять лет назад Оксана призналась, что полюбила его за щедрость и голубые глаза. В те романтические времена носил он фамилию отчима и представлялся гордо и звучно: Глеб Рокотов. В его трехкомнатную квартиру на Неглинной Оксана входила, как в музей, охала перед картинами передвижников, постукивала пальчиком по хрусталю и фарфору, извлекая протяжный звон; с трепетом рассматривая корешки старинных книг в резном шкафу из карельской березы. Глеб снисходительно улыбался: это великолепие окружало его с детства и стало привычным и даже досадным, особенно когда мама требовала "смахнуть пыль" перед званым вечером.
  
   После окончания института отчим устроил его на весьма преуспевающий завод, где он за три года вырос до начальника цеха. Когда пришло время приватизации, Глеб, опять же не без протекции отчима, получил немалую долю акций, да еще прикупил у рабочих, не знавших, что с ними делать. В результате, он стал совладельцем завода и главным акционером. Видимо, ему по наследству досталось чутье на все новое и прибыльное. Используя власть, он несколько раз менял профиль работы завода, выбирая из многих новомодных поветрий только те направления, которые приносили быструю окупаемость вложений и приличную прибыль. Конечно, где-то рядом всегда маячила крепкая спина отчима, который ненавязчиво ограждал его от агрессии извне. Так, завод Рокотова за все шальные девяностые годы так и не узнал, что такое наезды бандитов, рейдерский захват и "маски-шоу" налоговой полиции с лицами ниц в заплеванный бойцами линолеум. Зато он быстро усвоил привлекательную часть жизни "новых русских": казино, рестораны, яхты, услужливые красавицы...
  
   Только однажды вся эта крутая жизнь развалилась в один день. Нет, деньги по-прежнему лежали на счетах лучших банков Европы и России, крутоплечий шофер из бывших особистов так же безмолвно возил его на "бентли" и питался он в лучших ресторанах... Просто однажды каприза ради подвез Глеб одного весьма импозантного человека. Тот шел по обочине шоссе, опустив голову с длинными волосами, собранными в пучок, в его левой руке мелькал посох, а пальцы правой руки перебирали длинную шерстяную нить в узелках. Одет путник был в серый выцветший подрясник с грубыми латками на локтях, на голове - скуфья в соляных разводах, на ногах - истоптанные кирзовые сапоги. В голове Глеба Рокотова попеременно сверкнули красный огонь раздражения, желтый - сомнения, зеленый - интереса.
  
   - Куда путь держишь, странник? - спросил Рокотов, когда путник молча устроился на сиденье рядом.
   - Не поверишь, брат, в Царство Небесное, - чуть слышно откликнулся тот.
   - Круто, - восхищенно отозвался хозяин лимузина. - Не поверишь, брат, но я тебе верю.
   - Иначе я бы здесь не сидел.
  
   - Ладно, скажи, уважаемый, а как бы и мне туда?.. - чуть насмешливо спросил Глеб, указывая пальцем вверх.
   - Очень даже просто, - не обращая внимания на иронию собеседника, произнес путник. - Видишь на горизонте храм? Там есть старец богоносный, по имени Фома - так ты к нему приди, поговори с уважением, а что он тебе скажет, то и делай без сомнения. Всё.
   - Скажи, брат, а прямо сейчас мне туда к нему можно?
   - Думаю, преждевременно. Лучше бы своим ходом. Да и одежонку попроще надень, а то в этом, - путник кивнул на роскошный костюм и золотые часы, - как-то несмиренно. Попроще лучше бы... В простоте, брат, великая сила. Останови здесь. - Вышел среди поля, да и зашагал дальше по пыльной обочине дороги.
  
   Глеб минут пять молча смотрел на белеющий на горизонте храм. С некоторых пор он привык получать всё желаемое без промедления, только с некоторых пор всё приелось, ничего не радовало, в душе поселилась пустота, зияющая черной бездной. Иной раз он даже ловил себя на мысли о самовольном прерывании жизни, с недвусмысленным интересом поглядывая на позолоченный "вальтер", приглашающий взять его в руку, направить в висок и мягко надавить на спусковой крючок. ...И всё! Всё встанет на свои места - живые продолжат жить, а мертвец отойдет к мертвецам. И только последний материнский взгляд, брошенный сыну с трапа самолета, растерянный, испуганный, умоляющий - останавливал его руку, унимал острейшее желание прикончить всё разом.
  
   Потому, наверное, Рокотов велел шоферу найти ближайший магазин одежды. Им оказался обычный сельский универмаг с сонными тетками за прилавком. Он выбрал себе серые брюки, пиджак, ковбойку - всё будто из советских времен; подобрал рабочие ботинки грубой кожи. Переоделся, отдал шоферу прежние наряды и отправил домой. "Вернусь через пару дней", - сказал он напоследок и хлопнул дверцей автомобиля.
  
   Старец Фома принял его так, будто давно ждал. Они проговорили вечер и всю ночь до рассвета. Из кельи Рокотов вышел другим человеком. Он пожил при храме еще два дня и ушел пешком с шерстяной нитью в руках, непрестанно повторяя шепотом некие таинственные слова.
  
   ...С тех пор всё и посыпалось. Управление заводом он передал партнеру, лучшему другу, который за три месяца "на законных основаниях" отнял у него почти все деньги. Отчим, уехавший жить на Кипр, помешать тому не смог. Сын Глеба женился, денег на новое жилье не оказалось, пришлось разменять квартиру на Неглинной на две крошечные в спальных районах. И сын, и жена его запилили, наперебой злорадно унижая бывшего кормильца. Друзья перестали "выходить на связь". Глеб сменил фамилию отчима на отцовскую, что добавило насмешек домашних. Устроился работать сторожем в церковь, чуть позже стал вести кружок при воскресной школе, что приносило в семейный бюджет весьма скромные деньги.
  
   Словом, он всё потерял, почти всё...
   ...И отправился Глеб к старцу.
  
   - У меня отнято всё, чем я владел. Как вы и предсказывали.
   - Тебя это опечалило?
   - Нет, ведь я получил желанное.
   - Ты видел Царствие Небесное?
   - Видел, Отче. В молитвенных озарениях, в тонком сне, как бы издалека, сквозь мутное стекло. Оно прекрасно и... совершенно! Я познал то, ради чего христиане идут на мучения, на смерть. Только чтобы взглянуть на эту красоту, я бы отдал всё. А уж там жить, да жить вечно - это ли не цель.
   - Скажи, Глеб, над тобой издеваются, унижают?
   - Да, конечно, отец Фома.
   - И как ты к этому относишься?
   - Как вы и велели. Прошу прощения у обидчиков, жалею их - ведь им пока недоступны Небеса. Что еще... Непрестанно молюсь о помиловании "ненавидящих и обидящих", о просвещении, чтобы и они хотя бы одним глазком, хотя бы на миг, увидели то, что видел и пережил я сам.
   - Тогда всё хорошо. Можешь продолжать в том же духе.
  
   - Отче, может быть я проявляю дерзость, тогда простите меня. Я прочел житие вашего святого - апостола Фомы, как он в Небесном Царствии строил дворец. И еще про Соломона, как он выпросил у Бога мудрости. И еще о том, как святитель Никита Новгородский летал на нечистом в Иерусалим...
   - Чего же ты хочешь, Глебушка?
   - Простите, отче... Хочу слетать в Небеса. Возможно ли это?
   - Всё возможно для любящих Господа. Давай, сынок, помолимся отдуши, а уж как управит Господь, то и примем с радостью, что бы Он нам ни даровал - и горькое, и сладкое.
  
   В ту звездную тихую ночь молились они вместе. Обычно Глеб после двухчасового правила по четкам чувствовал смертельную усталость и проваливался в глубокий сон. В ту ночь всё было иначе: и стар, и млад, словно обрели мощные крылья, они оторвались от земли и вознеслись в черный космос. Земля осталась сзади, где-то далеко внизу. Мимо пролетали звезды, галактики, причудливые звездные скопления. Наконец, и вселенная осталась позади. Они пролетели сквозь ангельские чины, светящимися слоями окружавшие черное ядро мироздания - здесь они остановились и пали ниц. Глеб вспомнил, как читал у Святых отцов про мрак совлечения - наверное, они оказались именно в таком таинственном месте.
  
   Молитвенников пронзил страх и трепет. Они встали перед последним препятствием, отделяющим тварь от Творца. Быть может, осознание всемогущества Бога - и своё притом ничтожество погрузили их во мрак совлечения. Во всяком случае, животный страх уж точно сдирал с них тленные остатки гордого самомнения. О, как горячо и жадно они молились! Так, наверное, молятся солдаты перед боем, тем самым, в котором все должны погибнуть наверняка, когда шансов выжить нет ни у кого.
  
   Наконец, мрак взрезал ослепительный луч света, чьи-то руки подняли и перенесли их за невидимую границу - и сразу к ним вернулись зрение, обоняние, слух; а трепетный страх сменился восторгом и блаженством.
  
   Они увидели на горе Спасителя в великой царской славе, Он протянул к ним руки и благословил. В ореоле мелодичного славословия, в нимбе света, составленного из тысяч ангелов - стоял в нешвенном хитоне и кроткой отеческой улыбкой приветствовал гостей Тот, Кого дети Его называли в акафистах Иисус Сладчайший.
  
   Сердце наполнилось любовью, уста онемели, они лишь во все глаза смотрели на Спасителя, запоминая каждую черточку родного лица, кроткую, даже чуть смущенную улыбку и эти лучистые глаза.
  
   "Взгляните на красоту Царства Божия, - прозвучали дивные слова, - дети Мои возлюбленные. Это всё Бог создал для вас. Наследуйте и блаженствуйте!"
  
  
   Они упали в изнеможении, из глаз лились слезы благодарной радости. И снова их подняли невидимые сильные руки и бережно повели вниз, в долину. Здесь повсюду, насколько мог охватить человеческий взгляд, высились дворцы из драгоценных камней, утопающие в буйной зелени прекрасных садов. Всюду благоухали необычные цветы, текли реки, под ногами путников пружинила шелковистая изумрудная трава. Воздух, наполненный ароматами и мелодичными звуками, приятно обтекал тела, лаская лица. Там и тут появлялись люди, молодые, красивые - они будто тянули к ним руки в приветствии, они желали излить на гостей свою любовь. Из глубины сердца пульсировала благодарственная молитва, которая вливалась во всеобщее славословие, сладкое, радостное, тихое.
  
   Потом был обратный полёт из Рая сквозь слои света, черноту космоса, звездные миры - к печальной, изуродованной, отравленной Земле. И чувство досады от потери чего-то очень светлого и красивого, и печаль, которая выросла бы до горького отчаяния, если бы не картинки из Царствия Небесного, поселившиеся в памяти, сияющие оттуда выблеском путеводного маяка.
  
   - Благодарю вас, отец Фома.
   - Ну вот, Глебушка, - буднично, уставшим старческим голоском произнес монах, - мы и увидели цену того, что теряем на земле и что приобретаем на Небесах. Слава Богу за всё.
  
   Последние слова старец произнес, лежа на своем жестком ложе, куда прилег прямо в подряснике и в валенках. Глеб поклонился ему до пола и вышел из келии, тихо прикрыв за собой дверь. Сам же доплелся до своей комнатки, завалился на бок и, несмотря на усталость, долго еще любовался райскими картинками, всплывающими из памяти, красочными, мелодичными, ароматными.
  
   Эти проблески света из Царства Небесного теперь постоянно утешали Глеба Тапочкина, именно в те минуты, когда он наблюдал человеческое безумие, жадность, уродство; когда над ним издевались самые близкие люди, когда перед глазами проплывали разруха, пыль, грязь, снег, дым горящих торфяников. Дни пролетали необычно быстро, будто время ускорилось, наступали вечера, томительные и сердитые, когда сверлящие звуки обид, а порой и обычного хамства - лишь слегка касались слуха, не мешая созерцанию райских красот.
  
   После утренней службы, Глеб получил послушание: нужно помочь женщинам с разгрузкой машины. В салоне минивэна его дожидались загруженные со вчерашнего дня мешки. Он перенес груз в служебное помещение в пристройке и встретился лицом к лицу с Олей Кузнецовой, своим бывшим бухгалтером. Оля, как всегда обстоятельно, устроила ему допрос о нынешней жизни, сочувственно покачала головой.
  
   Узнав, что с Оксаной он не развелся, прекрасно зная ее запросы, Оля предложила отобрать для нее одежду из пожертвованной состоятельными благодетелями. Кое-что отложила, но, подумав и покачав головой, велела ждать здесь и никуда не уходить. Пока Глеб занимался сортировкой одежды, пока пил традиционный полуденный чай с дьяконом Борисом, подоспела Оля с кожаной сумкой:
  
   - Вот, Глебушка, возьми и передай всё это Оксане. Думаю, она обрадуется.
   - Спаси Господи за милостыню, Оля. Ты настоящий друг.
   - Да что ты, уж как ты мне в жизни помог... Тебе спасибо. Оксане привет передавай.
  
   Потом его позвал на требы старенький отец Григорий. Глеб "ассистировал" старику на освящении квартир, автомобилей, соборовании болящих. Пообедать довелось ближе к вечеру, когда их пригласила к столу одна из давних прихожанок храма. После вечерней службы, прихватив кожаную сумку с Олиными подарками, Глеб вернулся домой.
   - Бать, денег дай, - с порога потребовал сын, - мне позарез червонец, сегодня отдавать.
  
   Глеб достал из кармана полторы тысячи, которыми поделился с ним отец Григорий и протянул сыну: "Вот бери, всё что есть". Пока сын ворчал на отца, Оксана раскладывала на кровати платья, шляпку, шубку, кофточки, извлеченные из сумки.
  
   - Совсем ты у меня докатился, Тапочкин! - бурчала Оксана. - Барахло от бывшей любовницы в дом таскаешь. Ого, Дольче унд Габбана! Это, пожалуй сойдет. Хотя, конечно, унизительно. А это что: Карло Пазолини, Ловини, Характере какие-то? Хлам, конечно, но не раздетой же ходить.
   - Мам, этот... муж твой... только полторы штуки отстегнул. А там в кармашках сумки нет шуршунчиков?
   - Сейчас, сынуля, посмотрим. Есть что-то! Ага, целый конверт, да тут и тебе, и мне хватит.
  
   Сын схватил деньги и, не попрощавшись, убежал. Оксана, примеряла одежду и привычно пилила мужа.
  
   - До чего ты меня довел, зануда, обноски с чужого плеча носить приходится. Совсем ты у меня облошарился, муженёк. Слушай, а с чего это вдруг твоя Олечка так расщедрилась, а? Ты, видимо, хорошо угодил ей в вашем церковном подвале, а? Ну да, и в этом деле родной жене объедки всё больше достаются. Вот скотина! Кто? Да Олечка твоя! Она что не знает, что у меня размер больше? Всё по себе судит, доходяга... Ну вот, юбка не лезет... Расшивать теперь придется. Нет, я не пойму, с кем вот я сейчас разговариваю! Со стеной или с мужем законным?..
  
   Тело Глеба Тапочкина оставалось на кухне, где он сам приготовил себе ужин и проглотив яичницу, пил чай и смотрел на иконы. Тело по-прежнему оставалось по адресу постоянной регистрации...
  
   Душа же Глеба со времени произнесения слов "совсем ты у меня докатился..." озарилась сиянием прощения, расправила крылья огненной молитвы и понеслась прочь от Земли, откуда доносились ему вслед затихающие слова унижения и обид.
  
   Летела душа Глеба Тапочкина сквозь черный космос, мимо звездной россыпи, сквозь ангельские сверкающие слои - к желанному Царству любви и света.
  
  

После причастия

  
   Честно говоря, встреча со старцем Фомой и Глебом позволила мне сделать два открытия: 1. Святые по-прежнему есть и будут до конца времен, и 2. Не смотря на дары Божии, которыми осыпан с детства, я так и не стал настоящим христианином, а продолжаю вполне языческое существование, с каждым днем опускаясь всё глубже в ад.
  
   В святом месте ко мне словно вернулся забытый страх Божий, опаливший меня в десять лет в Никольском храме на южной приморской набережной.
   - Что мне сделать, чтобы стать православным? - спрашивал я у Глеба.
   - К отцу Фоме иди, слушай, что он скажет, и без сомнений выполняй, - невозмутимо отвечал частый гость Царствия Небесного.
  
   Тогда я, выстоял очередь к старцу и, войдя к нему в келью, задал тот же вопрос.
   - Выполняй молитвенное правило, соблюдай четыре поста, среду и пятницу, не реже раза в месяц исповедуйся и причащайся, старайся не грешить. Всё.
   - Молюсь я с детства, посты по возможности соблюдаю, даже дважды исповедовался, а причащаться еще не приходилось.
   - Тогда с этого и начнем. К субботней всенощной приготовь полную исповедь за всю жизнь от семи лет. Если я увижу, что ты старался, приму твое покаяние и отпущу грехи. А на воскресной литургии я тебя с Божией помощью причащу. Ступай с Богом, Алексий, ступай.
  
   Эта новая жизнь после первого причастия - она меня просто ошеломила! Проходили день за днем, месяц за месяцем, а обретенное счастье не покидало меня. Я обращался к моим новым друзьям - православным братьям и сестрам - и спрашивал: у вас так же как у меня, вы так же счастливы, как я? Одни лишь горько усмехались, другие с молчанием уходили от прямого ответа, третьи сразу вешали мне на нос ярлык "прелестник"...
  
   Но встретил я троих мужей - они, загораясь внутренним светом, очень осторожно подбирая слова, будто остерегаясь спугнуть нечто хрупкое и трепетное, говорили: да, и с нами было и даже иногда сейчас возвращается таинственное тихое счастье единения с Богом Любви, и ты живешь непостижимой, незаслуженной любовью и оберегаешь ее всеми силам души. Эти трое - один иеромонах и двое мирян - советовали мне никому не рассказывать о нежданной, незаслуженной благодати, которой Господь окропил меня, как священник святой водой, изобильно и щедро, наотмашь, так чтобы ты весь ушел мокрым от святой воды и слез благодарности, весь во свете непостижимой любви. Называли они эту предосторожность аскетическим сокрытием и призывали учиться сему искусству, дабы не смущать братию и не растерять самому, отравившись ядом тщеславия.
  
   С той минуты, как я вышел после первого причастия их храма, меня озарил свет. На физическом уровне это был ослепительный солнечный свет, приникающий глубоко внутрь меня. Но и с наступлением вечерних сумерек и ночной темноты во мне продолжал светить покойный огонек, озаряя окружающий мрак "светом невечерним". На молитве, особенно полуночной, словно луч от фонарика высвечивал из темного далёка лица людей, предлагая за них вознести Милосердному Господу мольбу о помиловании и спасении. И не всегда это были друзья или родичи, иной раз и враги являлись мысленным образом, но ни обиды, ни досады по отношению к ним я не ощущал. Мне доставляло огромное удовольствие молиться за людей, предавших, обворовавших, обманувших меня - и чувствовать к ним непостижимую сверхъестественную любовь, которую сходила в сердце свыше.
  
   Случались и неприятности, и болезни, да и страх иной раз вонзался в затылок подобно подлому бандитскому удару сзади, но возмутится душа на минуту, да и вернется обратно покой, светлый мир, любовь. Вера моя стала твердым камнем, который носил меня по новой жизни. Я ступал по каменным ступеням, поднимаясь ввысь, я выходил по каменистой дороге из темных лабиринтов к зовущему свету, меня вели, и я не сопротивлялся, проявляя смирение, научаясь кротости Иисуса, и вели меня по твердому камню веры мой Ангел, мой Небесный заступник, мой духовный наставник.
  
   Наступили поистине светлые дни. Перепады погоды, смена сезонов, политической обстановки - отдалилась и стали чем-то несущественным. То есть они существовали, но будто в другой плоскости, параллельной той, в которой жил я. Иногда я наблюдал за бурными событиями и удивлялся: всего-то несколько месяцев назад, я бы впал в уныние, тревогу, страх, наконец, но сейчас на месте обычных страстей в душе укоренилась уверенность в том, что всё происходит именно так, как угодно Богу. А поэтому молился Ему и наблюдал, как молитва моя, грешного человечка, вливается в молитвенный поток огромной силы, восходящей в Небеса, чтобы сойти оттуда на наши головы прощением, изменяющим события в наилучшую сторону.
  
   Я видел смятение людей, слышал пустые речи политиков, удивляясь, почему они даже не упоминают Бога в свои словах. Неужели им не понятно, что всем управляет Господь, всё от Него, всё с Ним, всё к Нему! И только в молитвенном общении с Богом Любви можно обрести то, что люди называют счастьем.
  
   Ко мне вернулись ощущения детства. Я мог подолгу любоваться простеньким полевым цветком, обычным деревом в пыльной листве, лужей с радужными разводами, белым облачным и лазурным ясным небом, ночными яркими и утренними затухающими звездами, струями воды и полетом птицы, свежим белым и давнишним грязным снегом; мог с головокружительным удовольствием вдыхать арбузный запах падающего снега или пузырчатую влагу тумана... Всюду я видел зримые следы Божией любви, вдыхал аромат Божией милости, вкушал овеществленные съедобные плоды Божией заботы о человеке.
  
   Нередко вспоминались размышления преп. Варсонофия Оптинского о том, что земные красоты - это лишь жалкие остатки райской красоты, подобно осколкам огромной совершенной статуи, разбитой варварами. И если ветхие руины так красивы, то как же величественно прекрасно Царство небесное, сотворенное Богом для любящих Его!
  
   И сама собой в глубине души зарождалась молитва благодарности Спасителю и пульсировала алой кровью по всему телу, иной раз вырываясь наружу тихим: "Слава, Тебе, Боже, за всё!"
  
   Мощный ствол новой жизни, устремившейся в Небеса, выпустил живые цепкие побеги. Однажды в разговоре с коллегами я выяснил для себя, что перестал зарабатывать деньги. То есть я по-прежнему выходил на работу и продолжал выполнять должностные обязанности, но как сказал один знакомый: "нема смысла". Пропал стимул к стяжанию денег: автомобили, дачи, одежда, рестораны, поездки заграницу - все обесценилось и перестало привлекать внимание. На необходимые вещи всегда находились деньги, а те, что делают престиж, стиль и прочее - растаяло, как дым.
  
   Однажды ко мне на улице подошла дивной красоты девушка. Мы с ней встречались в одной компании, ее всегда сопровождал кавалер из тех, кто имеет власть и деньги. А тут - надо же случиться такому совпадению - один папик ее оставил, другой еще не сыскался, девушка маялась от непривычного одиночества и сопутствующего ему безденежья. Она в своих ярких брендовых одеждах в потоке обычных людей спального района выглядела потерявшейся элитной собачкой у двери универсама. ...А тут и я - радостный и спокойный, как обладатель миллиарда в отпуске на Гавайях. Девушка узнала меня, обрадовалась и предложила провести вечер вместе. Еще пару лет назад я бы вспорхнул на вершину блаженства от такого подарка судьбы, но в тот роковой час я вежливо отказался. У меня в голове слайдоскопом пронеслись картинки предстоящего рандеву с обязательным горизонтальным финалом - и меня внутренне тряхануло. Мне вдруг представилось, как от весьма сомнительного удовольствия я потеряю всё, что имею, всё, что сделало меня счастливым... Нет, милая барышня, увольте! Я извлек из кошелька почти все наличное вложение и вручил девушке. Она, бедная, еще меня и поблагодарила: с деньгами она как-нибудь пристроит этот вечер и сама. И мы отправились - она в клуб, а я - домой, в свою благодатную келью.
  
   А книги!.. После прочтения "Библии", "Невидимой брани", "Жития святых" и других духовных бриллиантов - какими же пустышками показались мне ранее прочитанные "культовые" и "знаковые", "стильные" и "экзистенциальные". Эдакой кем-то неоднократно жеванной жвачкой, игрой в словесный покер на раздевание.
  
   Когда идешь в храм причащаться, обязательно возникают препятствия: ветер швыряет в лицо мокрый снег или пыль, серые облака застилают небо, прохожие норовят сбить, толкнуть, обругать. Кроме внешних препятствий внутри нарастает глухой рокот бури, под солнечным сплетением скапливается холодок тоски, ты весь уходишь внутрь себя и твое ощутимое пространство сужается до размеров футбольного мяча. Напряжение падает почти до нуля, когда входишь в храм, накладываешь крестное знамение и делаешь поклон. Сбивчивая, рассеянная молитва на пути в храм превращается в нечто ритмичное и мирное, ум погружается в слова мольбы будто дитя прижимается к материнской груди.
  
   После причастия выходишь из храма, и вдруг обнаруживаются перемены во всем: небо очистилось от серости и просияло глубокой синевой, птицы поют на все голоса, прохожие улыбаются и говорят о чем-то приятном, солнечный свет приникает внутрь, и душа мягко сияет.
  
   И еще нечто непостижимое - распахиваются горизонты, небесный свод поднимается на невообразимую высоту, ты будто видишь всю землю от поверхности до адского центра, и синее небо, и черный космос над небом, и звезды, и дальше - сверкающие небеса Царства Божия: первое, второе, третье - одно другого выше, больше и светлее... Помнится, такое пространство поэты и астрофизики называют безграничным. Такими же беспредельными кажутся в те минуты и мои возможности - а причина в том, что во мне прорастает и проникает в каждую клеточку моего уродливого тела совершенная плоть Всемогущего Иисуса, наделяя меня - хотя бы на краткий миг искреннего благодарения - Своим божественным могуществом. И если бы я подобно обычному земнородному грешнику не впадал бы привычно от дарованных мне сил в банальное тщеславие, эти божественные силы оставались бы во мне вечно и делали бы меня подобным Богу: "Аз рех: бози есте, и сынове Вышнего вси" (Пс.81:6).
  
   Но в эти минуты, когда шагаешь домой на праздничную трапезу, путем по-прежнему неизведанным и всегда новым, в эти минуты единения с Христом, ты весь в смирении, ты весь в огромной беспредельной любви, ты хоть на миг - всемогущ. Эти тысячи шагов ты проходишь по небу, молясь о людях, среди которых нет у тебя врагов. Абсолютно уверен, если бы в такие минуты я попросил бы у Господа великих благ - богатств, способностей, талантов, красоты - всё получил бы, обязательно! Но нет таких мыслей в голове, когда идешь по небесам, сквозь небеса и в небеса - только молитва о ближних, только мольба о прощении, потому что чем ближе ты к прекрасному и совершенному Богу, тем более явно проступают из аморфной глины твоего существа собственное уродство, и твое ничтожество, и твоя скверна.
  
   А потом несколько блаженных дней, пока не замарался, пока не скатился с небесной высоты в трясину греховного болота, пока живет в тебе ощущение образа Христа - как сквозь Павлово мутное стекло пробиваются в суетливый полумрак твоей души такие дивные и непонятные озарения, что впору замереть в счастливом восторге и полностью отдаться погружению в те глубины и восхождению в те высоты, откуда сверкает немеркнущий божественный свет, зовущий в Отчий дом - Царство небесное.
  
   Чем еще объяснить, как не даром свыше, те прозрения небесных красот, которые внезапно нахлынут, обольют волной света и сойдут на нет; те прозрения истины, которые вдруг мощным прожектором осветят твой земной путь, чтобы ты еще и еще раз убедился в том, что не напрасны твои скорби, не тщетны твои боли и мучения поиска смысла жизни. Свет истины разгоняет сомнения в любви Божией к нам, детям Его.
   Ибо если все происходит по воле Божией, в которой всё есть любовь, то чего и бояться, чего сомневаться!
   Что остается после нежданного откровения?
   Смиренный покой в душе, крепкая вера и светлая надежда на будущее обещанное блаженство вечной любви в Доме Господа нашего Иисуса.
  
   (продолжение следует) 0x01 graphic
0x01 graphic
0x01 graphic
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   3
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"