Петров Александр Петрович: другие произведения.

Сестра Ноя

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Ничего и никогда не сможет нас разъединить, это навечно. Я всегда буду рядом с тобой. Я тебя люблю.


Александр Петров

Сестра Ноя

Роман (сокращенный вариант)

  
   Сестра моя, всё - только впереди!
   Булат Oкуджава, 1975 г.

Часть 1. Марина и Мария

День лебедя

   Символ нежности бесстрастной,
Недосказанной, несмелой,
Призрак женственно-прекрасный
Лебедь чистый, лебедь белый!

("Белый лебедь" К. Бальмонт)
   Впервые это случилось весной. Маша сидела на скамейке, подставив лицо солнцу, слушала воркование голубей и ожидала сестру. Марина, как всегда, опаздывала. Обещала быстро собраться и догнать сестренку, но прошло минут двадцать, а Марины нет как нет. Маша привыкла к такому поведению сестры, ничуть не обижалась и даже научилась использовать время ожидания себе на пользу. Например сейчас, она отложила книгу и с удовольствием загорала под теплыми лучами весеннего солнца, прикрыв глаза.
  
   Перед ней медленно кружились оранжево-зеленые галактики, вспыхивали красные облака, переливались всеми цветами радуги и уплывали, чтобы уступить место другим, еще более причудливым. Где-то рядом уютно ворковали голуби, чирикали воробышки, смеялись и вскрикивали дети, вдалеке весело заливалась лаем собака и звал кого-то певучий клаксон нетерпеливого автомобиля. На миг ей представилось, будто на всей земле среди птиц и животных она осталась одна-одинешенька, и это её вовсе не испугало. Еще в детстве бабушка в церкви показала ей огромного ангела на иконе и сказала, что и у неё есть такой же красивый, добрый и сильный защитник. Иногда Маша даже разговаривала со своим Ангелом-хранителем, а он ей помогал.
  
   Вот и сейчас Маша ни зрением, ни слухом, а скорей, подсознанием почувствовала появление рядом с собой ангела. ...Или кого-то доброго и могучего, способного защитить и помочь. Она любовалась оранжевой галактикой, которая так величественно раскручивала гигантскую спираль, расширяясь, заполняя огромное зеленое небо. С трудом оторвалась Маша от дивной картины, открыла глаза и метнула взгляд в сторону подъезда, где Марина щебетала с подружкой. И только убедившись в наличии сестры, робко оглянулась - и сразу опустила глаза. В полутора метрах от Маши на той же скамейке сидел самый красивый парень в мире!
  
   Она знала, что его зовут Виктор, его уважают и даже боятся мальчишки, а девочки видят во сне и мечтают хотя бы об одном свидании с ним. И вот этот герой, как ни в чем не бывало, сидит рядом и внимательно смотрит на неё. Сердце девушки ёкнуло, секунд десять попрыгало в груди и внезапно успокоилось. Когда парни вот так подолгу смотрели на Машу, это всегда её смущало, она опускала глаза, спешила уйти, скрыться - но сейчас ничего такого не было. Словно Ангел-хранитель успокоил девочку.
  
   И еще что-то случилось!.. За тот миг, когда она мимолетно взглянула на него, Маша успела рассмотреть печаль на красивом лице. Горечь затаилась в изгибе губ, в глазах, в усталой позе тела, развернутого к ней. Вот почему она подняла лицо и доверчиво, открыто, с девичьим любопытством посмотрела на Виктора.
  
   Глаза девушки редко поднимались на собеседника, почти никогда не смотрели в упор. Их можно увидеть только случайно или как-то искоса, в полупрофиль, но уж если кому-то посчастливилось уловить непрестанное сияние Машиных глаз - это становилось незабываемым событием. В этих озерах невероятной глубины играли все оттенки жизни, отражаясь в чистых водах под пронзительными лучами солнца от поверхности до самого светлого дна. Глаза поднимались к небу - и наполнялись лазурью, если девочка рассматривала траву - словно изумруды сверкали из глубины, цветы - зажигали калейдоскоп всполохов, как во время радужного июньского дождя. Душевные переживания, как бы они ни были глубоки, только слегка поднимали или опускали уголки губ. И всё в Маше было плавным, тонким и таинственным. Если не прислушиваться к словам, в мелодичном журчании голоса можно уловить нотки колыбельной, тихого плача влюбленной девочки или материнское утешение обиженного ребенка.
  
   Если тайком рассмотреть отдельные черты лица, можно подметить излишне высокий лоб, широковатые скулы, чуть вздернутый носик уточкой, легковатый "безвольный" подбородок, но стоило взглянуть на лицо в целом, как происходило чудо, и оно становилось очень милым и даже благообразным, а в минуты счастливого взаимопонимания и вовсе красивым и притягательным. А если отойти от девушки чуть дальше, чтобы в поле зрения попали гибкие тонкие руки, покоящиеся на коленях или на столе, или на подлокотниках кресла; складки одежды, целомудренно скрывающие изящные изгибы точеной фигурки; гладкие русые волосы, заплетенные в косу и лебединую шею с вопросительным изгибом... О, если охватить всё это одним доброжелательным взглядом, то в девичьем облике явно проступят те нематериальные черты, которые свойственны ангелам, цветам, облакам и звездам.
  
   Только чтобы все это увидеть, необходимо сбросить с глаз шоры женской зависти или мужской похоти, что удается лишь детям, старикам, святым или глубоко страдающим людям.
  
   Именно таким мучеником неразделенной любви был наш герой в тот судьбоносный день. Его печальный незамутненный взор сумел разглядеть в сидящей рядом девушке не только ее сокровенное великолепие, но и доброту и даже то, что окружающие внушили ей, что она "гадкий утенок", которому никогда не суждено превратиться в прекрасного лебедя и взлететь над колхозным птичником в чистые синие высоты.
  
   Вот и сестра её - Марина, кажется - битый час стоит с подружкой, и крутится, и вертится, предоставляя возможность со всех сторон рассмотреть и вдоволь налюбоваться собой. Виктор лишь мельком вскинул на Марину глаза и вновь обратился к Маше.
   - Прости, Маша, я очень не хочу тебя испугать или обидеть!.. - наконец, решился он.
  
   "Он знает, как меня зовут!.." - пронеслось в голове девушки, её взгляд от сумочки на коленях скользнул по его лицу и вернулся обратно.
   - Сейчас к тебе подойдет сестра, а мне нужно успеть сказать тебе нечто очень важное.
  
   "Господи, да что же такого важного может сказать этот красавчик мне? Или он издевается? Нет, нет, он такой грустный, такой искренний..."
   - Послушай меня, пожалуйста... - сказал он и запнулся. - Тебе, скорей всего где-то пятнадцать. Ты еще наполовину ребенок, но уже наполовину женщина. Послушай! Если тебе кто-то скажет, что ты "гадкий утёнок" - не верь. Когда повзрослеешь, ты станешь такой красивой, такой обворожительной!.. Просто всё твоё очарование - он пока скрыто, но откроется - обязательно откроется - тому, кто тебя по-настоящему полюбит. Сейчас подойдет твоя сестра... Просто запомни это: ты - красавица! Ты, Маша, очень и очень хорошая девушка.
  
   Походкой топ-модели подошла Марина. Ослепительная белоснежная улыбка на капризном лице предлагала мужчине непременно восхищаться и преклонятся. Она присела на скамью между сестрой и Виктором, тряхнула пышными волосами и грудным обволакивающим голосом пропела:
  
   - Добрый день!
   - Здравствуй, Марина, - сухо бросил Виктор, резко встал и быстро удалился.
   - О чем вы тут говорили? - спросила Марина, провожая взглядом мужчину.
   - Да так, ни о чем. - Пожала Маша плечами. - Кажется, он очень несчастный человек.
  
   - С чего бы это!.. - вспыхнула Марина, но внезапно что-то вспомнив сказала: - Да, на самом деле. Говорят, у него роковая любовь. Бедный красавчик!.. Вот бы склеить такого. - Потом обернулась к Маше и медленно произнесла: - Ма-а-ашка, да ты вся светишься, как стоваттная лампочка! Ну-ка, признавайся, сестричка, он что, в любви тебе признался?
   - Ну что ты, Марина, - смутилась она, - ты же сама говоришь: у него роковая любовь. Он такой грустный!..
   - Ладно, скромница, не хочешь, не говори. Пойдем! Нас ждут лучшие салоны Парижа, Лондона, Нью-Йорка... и нашего города!
  
   Приближалось главное событие года - весенний бал. Все девочки школы за несколько месяцев готовились к торжеству: шили платья, придумывали прически, "делили мальчиков", сбрасывали лишние килограммы, насмерть боролись с прыщами, драили зубы до голливудской белизны. Отец с премии с обычным ворчанием выделил дочерям деньги на вечерние платья. Маша, как всегда, пыталась отказаться и обойтись перешитым маминым, но тут папа возмутился и заставил Марину проследить, чтобы Маша купила приличное платье и не вздумала "напяливать старушечье, с рюшками, в горошек".
  
   Сестры обошли самые лучшие магазины и только в самом дальнем и не очень-то популярном нашли то, что нужно: Маринке - крохотное красное платьице для коктейлей, Маше - льняной сарафан в русском стиле, с вышивкой. Консультант салона с полчаса уговаривал Марину купить для Маши именно этот сарафан:
  
   - Послушайте, девочки, - напористо доказывала стильная женщина лет тридцати, - во-первых, лён - это очень модно и престижно. На Западе такие вещи стоят огромные деньги... А во-вторых, Маше необходимо одеваться в русском стиле, потому что это именно её стиль. Никаких американских шмоток в стиле Барби, никаких французских обтягивающих и обнажающих! Маша несет в себе чисто русскую красоту, и это необходимо подчеркнуть!
  
   - Послушайте, - возражала Марина, - но ведь это не вечернее платье. В таком сарафане впору коров доить и траву косить, а нам с сестрой нужно мужчин с ног валить.
  
   - Ничего подобного! - настаивала на своём консультант. - Все элементы вечернего платья здесь налицо, но еще имеется и тонкая стилизация под народный имидж. Вы не представляете, как такие вещи популярны на Западе! И самое главное - это платье-сарафан очень к лицу вашей сестре. Оно будто специально для неё сшито!
  
   Маша во время этой пламенной дискуссии молча стояла и смотрела на себя в большое зеркало во весь рост. Оттуда на неё смотрела русская красавица с огромными сияющими глазами, румянцем, нежной улыбкой - вся такая притягательная... Маша с удивлением рассматривала себя и вспоминала каждое слово, сказанное ей грустным красавчиком. А ведь пожалуй в его словах есть доля правды, подумала она и... совсем уж смутилась.
  
   "Усталые, но довольные" возвращались сестры домой. Во дворе их встретило неожиданное многолюдье. Теплая солнечная погодка выгнала домоседов на улицу. Бабушки и молодые мамаши с малышней оккупировали детскую площадку с песочницей, качелями, каруселями. Мужчины грохотали костяшками домино за длинным столом под старыми липами. Юные спортсмены бегали по футбольному полю, прыгали по волейбольной площадке, гоняли на роликах и самокатах по асфальту. У гаража, вокруг сверкающего "крайслера" кучковались "мажоры" - эти стильно одетые молодые люди в свой кружок никого не впускали, высокомерно поглядывая на окружающих.
  
   А вблизи подъезда, на скамейке, где недавно сидели Виктор с Машей, - на той же скамейке пили пиво местные хулиганы во главе с Фрезером. Маша не обратила на эту компанию внимания. Они часто сидели тут и никогда сестер не задевали. А тут Фрезер пристально рассмотрел Машу с ног до головы, что-то тихо сказал, парни заржали по-жеребячьи. Главарь встал, сделал несколько шагов в их сторону, властно подозвал девушек и хрипло сказал:
  
   - Маша, пора и тебе заплатить налог. Готовься!
   - Какой еще налог? - спросила Маша у сестры, но та её увела в сторону.
   - Я тебе дома все объясню, - прошелестела Марина и дернула Машу за рукав: - Пойдем отсюда...
  

Голубка

   О, голубка моя!
Будь со мною, молю,
В этом синем и пенном просторе,
В дальнем, родном краю!
("La Paloma" ("Голубка")
   кубинская песня, пер. С.Болотин)
  
   Во дворе появилась белая голубка. Она казалась облитой светом, будто чистое непорочное сияние исходило от белоснежного оперения. Откуда, из какой приличной голубятни, из какой достойной семьи сбежала эта чаровница? Может быть, поссорилась с женихом или на родителей обиделась, а может, заскучала и погналась за приключениями? Никто не знал. Дворовые сизари - эти крылатые бродяги, дети с мамашами и бабушками, отроки с отроковицами, юноши с юницами - все принялись её опекать. Серые голуби стаей сопровождали беляночку в круговых облетах территории, охранным эскортом окружали её приземления и по очереди представлялись, надувая грудь, сотрясаясь телом от восторженного воркования:
  
   - Мадемуазель, разрешите засвидетельствовать вам своё почтение! Вы так божественно прекрасны! Я жизнь готов положить к вашим мохнатым ножкам - только прикажите!..
   - Ах, оставьте, голубчик, - фыркала блондинка, - я слишком дорожу свободой. Впрочем, может быть, когда-нибудь, в других обстоятельствах...
  
   Дворник Руслан даже собственноручно изготовил и подвесил на старой липе домик с кормушкой. Только белокурая капризница вела себя независимо, с легким отчуждением, как баронесса в обществе простолюдинов, и принимать ухаживания вовсе не спешила. Полетает по кругу, разомнется слегка, то на черной ветви столетнего вяза посидит, то на белом изгибе плакучей березы, то на свой домик запрыгнет, то в кустарнике прогуляется. А иногда на травку и песочек среди людей опустится, поворкует, поклюет крошки от батона, распушит хвост по-павлиньи, но стоит кому-нибудь приблизиться, как вздрогнут белые крылья, и вмиг унесется голубка подобно огненной стреле прочь от земли, подальше от двуногих, поближе к небу.
  
   Только с двумя землянами голубка поддерживала дружеские отношения. Трижды в день из второго подъезда Серого дома пожилая дама в бусах и кружевном переднике выводила на прогулку золотистого лабрадора и кошку голубой русской породы.
   - Господа, я зайду за вами через полчаса, - обращалась она к животным.
   - Хорошо, мэм, в назначенное время мы будем ожидать вас в обычном месте, - отвечали они, степенно удаляясь на променад.
  
   Эта парочка всегда держалась вместе. Кошка, ревниво фыркая, отгоняла от своего друга девочек, а пёс - интеллигентным рычанием - мальчишек. Когда эта странная парочка завершала обход своей территории, по традиции устраивалась погреться на солнышке. Пёс ложился на бок, кошка сворачивалась голубым клубочком у его широкой палевой груди, и оба принимались издавать приглушенные звуки, полные истомы и удовлетворения. В такую минуту иногда слетала с небес голубка. Она сначала чуть в отдалении приглядывалась к землянам, потом бочком, бочком, как бы невзначай, подпрыгивала поближе и, наконец, вспархивала и усаживалась на спину собаки. Кошка, не прекращая урчания, слегка приподнимала симпатичную мордочку и косила на птицу зеленым глазом, а пёс и вовсе никак не реагировал. То ли представители элитных пород признают друг в друге ровню, то ли между ними существует сословная взаимопомощь, только они подружились.
  
   Но как часто случается в жизни, нечто прекрасное привлекает к себе не только дружелюбие, но зависть и похоть. Так с некоторых пор во дворе появилась ворона, которая вела себя нагло и агрессивно. Она отбирала корм у голубей, преследовала белую голубку и даже раз напала на ребенка, ударив малыша огромным клювом в макушку. И неизвестно чем бы закончилось это нападение, если бы Руслан вовремя не закричал и не отогнал нахалку.
  
   - У нас завелась бешеная ворона, - пожаловался он Виктору, который как всегда энергичным шагом пересекал двор, - эта птица-шайтан нападает на детей и голубей.
   - Не волнуйся, Руслан Ибрагимович, мы её прогоним, - сказал тот и вошел в свой подъезд.
  
   Рано утром Руслан подметал двор. Он любил свою работу. Она перешла ему по наследству от отца, тому - от деда... Особенно ему нравились утренние часы, когда он остро чувствовал необходимость своего труда, когда с удовольствием наводил чистоту, орудуя инструментами, и готовил двор к появлению первых жильцов. В ранние утренние часы он чувствовал себя принцем маленького королевства. Он был главным. Ему подчинялись собаки и кошки, птицы и насекомые, к нему тянулись цветы и каждый листик дерева. Дворник поливал растения, срезал засохшие ветви, подкладывал удобрения... С ним вежливо здоровались первые жильцы, выходившие из подъездов. Оглядывались, любовались порядком и чистотой и вежливо так: "Доброе утро, Руслан Ибрагимович!"
  
   Дедушка рассказывал ему, что раньше дворники носили значки - огромные сверкающие бляхи, как американские рейнджеры, да и уважали их не меньше заокеанских блюстителей порядка, потому что они отвечали не только за чистоту двора, но и за общественный порядок и безопасность жителей. Деду пожимал руку сам городовой, а на праздники домовладелец одаривал его серебряным рублём. Проживая долгое время среди русских, городские татары научились почитать Пасху и Рождество, прекрасно знали, какого числа "Введение", "Никола зимний", "Предтеча" или "Крестовоздвижение" - именно в такие дни необходимо было особенно тщательно выметать двор, чтобы получить похвалу начальства и заветную серебряную монету.
  
   Руслан знал, "в случае чего" обращаться необходимо к участковому, а лучше - к Виктору. Раньше-то в горячих ситуациях дворнику помогал отец Вити, генерал в штатском, но тот вырастил "правильного" сына и постепенно передавал ему свои дела государственной важности. С одной стороны, залетная ворона может показаться мелочью. Только помнится, в последние годы от них пострадали десятки людей, в основном, старики и дети. Эти птицы обладают недюжинным умом, хитростью и мощным клювом, которым они способны нанести смертельную рану. У ворон как у собак: среди них иногда появляются бешеные птицы, в которых будто шайтан вселяется - и тогда жди от неё беды. Руслан очень любил детей и всегда защищал их от хулиганов, никогда не позволяя в своём дворе драться или обижать маленьких. Руслан полюбил и белую голубку, даже домик для неё на дереве соорудил. Он часами любовался малышней и полетом белой птицы - они казались пожилому человеку ангелами, поэтому никак не мог он позволить бешеной вороне нападать на них. Всё это ворочалось в голове дворника, пока тот наводил чистоту.
  
   - Ай, шайтан! - вскрикнул он и, прикрыв рукой рот, оглянулся. Никого. Он во дворе один. - Витя, Витя, какой молодец!
  
   На клумбе, под старой липой, как раз под тем домиком, который старый дворник подарил белой голубке... лежала ворона с едва заметной ранкой в голове. Руслан осторожно тронул серое тело птицы - нет, готова... Надо же так метко попасть в самый глаз! Ай, да Витя, ай да снайпер! Не зря отец с детства учил тебя своему делу. Не зря. Рукой в перчатке подхватил дворник застреленную птицу, отнес в мусорный контейнер и поглубже закопал.
  
   - Вороны больше нет, - сказал он одной мамаше, потом другой, - прогнали шайтан-птицу. Целая спецоперация ночью была! Не бойся, гуляй с дитём.
   - Спасибо тебе, Руслан! - улыбались молодые женщины. - Ты молодец!
   - Руслан своё дело знает, - ворчал тот, смущенный, уходя по делам, - Руслан порядок любит.
  
   И снова вернулся во двор мир и детский смех. И белая голубка в сопровождении сизокрылой охраны кружилась по двору на радость людям.
  
   Только прибежали однажды дети к Руслану в сторожку, потащили его за рукав во двор и показали пальчиками в небо. В небесной синеве кружился коршун. Голуби расселись по деревьям и окружили белую голубку, тревожно воркуя и со страхом поглядывая на небо.
  
   - Да что ж за напасть такая! - возмутился Руслан. - Ну, почему эти шайтаны ангелам покоя не дают! Ну, я вам покажу! - И решительно направился к подъезду Серого дома, где жил Виктор.
  
   Только тот, как всегда, опередил дворника и вышел ему навстречу.
   - Не волнуйся, Руслан Ибрагимович, - сказал Виктор. - Не паникуй. Решим и эту проблему. Только никому ничего не говори.
   - Как можно, Витя! - сказал дворник, подняв кустистые брови. - Еще мой дедушка верой и правдой служил народу. Что же мы не понимаем, что такое госбезопасность!..
  
   ...А следующим утром Руслан в той же круглой клумбе, среди цветов обнаружил бурое тело коршуна, похожее на петушиное, только с хищным клювом, с той же почти незаметной дырочкой в голове.
   - Ай, да Витя, - прошептал Руслан, удивляясь профессиональной работе снайпера. - И чем ты это их?.. Настоящий солдат! Мужчина!
  
  

Фрезер

   Есть упоение в бою,
   И бездны мрачной на краю
   И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы
И в аравийском урагане,
И в дуновении чумы.
   ("Пир во время чумы" А. С. Пушкин)
  
   В их роду эта традиция повелась еще от прадеда. Старших мужчин называли поочередно или Сергеем, или Яковом. Так и пошло: Сергей Яковлевич или Яков Сергеевич. Нынешнему не повезло: он назывался Яковом Сергеевичем, имечко своё ненавидел и делал всё возможное, чтобы его называли иначе.
  
   Во дворе тогда сложились две враждующие группировки: одна называла себя "Яппи", и состояла из сыночков начальников и торгашей, вторая - "Шакалы" - объединяла отпрысков попроще, но яростно желающих вырваться в люди и непременно разбогатеть. Банды люто ненавидели друг друга, но открытых конфликтов избегали. Во-первых, за тощими спинами "яппи" маячили телохранители крутых папочек, а во-вторых, "шакалы" не забыли случай, когда одного из них отправили за решетку всего лишь за дежурное избиение одного из "яппи" - папочка побитого "мажора" подключил знакомого прокурора и отправил юного хулигана в колонию за нанесение тяжких телесных повреждений, чтобы другим неповадно было.
  
   Яша вступил в банду "Шакалов", прошел обряд посвящения и стал самым младшим шакалом, которому полагался наставник. Старший друг новопосвященного по кличке Молот иногда водил мальчика в боксерский клуб, но заниматься Яше там было не суждено. Он плохо переносил удары, даже легкие, особенно в голову, легко терял сознание, из носу текла кровь, гематомы и синяки долго не проходили. Но друг-боксер все-таки научил его бить и уходить от ударов противника. Так что драться он умел, правда, панически боялся ударов по собственному телу.
  
   Однажды он увидел "бой века" между непобедимыми тяжеловесами Джо Фрезером и Мохаммедом Али, состоявшийся в 1976 году.
   - А почему у него такое имя? - спросил Яша у наставника.
   - Али от рождения носил имя Кассиус Клэй, в 1975-м принял ислам и сменил имя на мусульманское.
  
   Яша на подсознательном уровне презирал перебежчиков и предателей. К тому же ему не понравились оскорбления и угрозы, которыми сыпал в адрес противника Али перед боем. В этом было что-то немужское, подлое. Фрезер вяло отбивался от нападок сбесившегося соперника и вёл себя как положено мужчине, уверенному в своих силах. Вот почему во время просмотра матча Яша "болел" за Джо Фрезера, да так увлекся, что кричал от восторга, когда в пятнадцатом раунде непобедимый Али был отправлен в нокдаун, а матч блестяще выиграл Фрезер.
  
   - Знаешь, Молот, я хочу, чтобы меня все называли "Фрезер", - сказал Яша.
   - Хорошо, - кивнул наставник. - С этой секунды ты - Фрезер из священного клана "Шакалов".
  
   Со временем он подрос, из хлипкого мальчишки превратился в крепкого юношу. На его холодном лице застыла печать цинизма и жестокости. В банде "шакалов" Фрезер стал играть роль бригадира. У него появилась собственная группа "отморозков", как он их ласково называл, которые по его указанию избивали, воровали, угоняли машины. Как и прежде, помня свою физическую непереносимость ударов в голову, Фрезер никогда не совался в переделки, где мог получить хотя бы один удар. Всегда за него первыми бросались в драку "отморозки", а он добивал противников ногами и проводил беседы с ними в стиле Дона Карлеоне, гнусавым голосом криминального философа.
  
   Одной из коронных "фишек" Фрезера стало "право первой ночи" - своеобразный налог, который платили девушки его двора в обмен на последующее покровительство. Видимо, именно так он мстил жестокому человечеству за свой детский испуг и мальчишеский позор.
  
   Маша после разговора с Виктором будто расцвела, она из гадкого утенка превратилась в прекрасную лебедь. Фрезер и раньше видел рядом с красавицей Маринкой её серое отражение - невзрачную, бледную, забитую сестру, но никогда не воспринимал её серьезно как девушку - так, убогая серая мышка... А тут в погожий весенний день Фрезер увидел нечто необычное: красота Маринки поблекла в сияющем ореоле очарования Маши. Фрезер подозвал девушек и сказал:
  
   - Маша, пора и тебе заплатить налог. Готовься!
   - Какой еще налог? - спросила Маша у сестры.
   - Я тебе дома все объясню. Пойдем отсюда...
  
  

Виктор

   Попытка с ходу выявить "хвост"
   сразу обнаруживает вашу принадлежность
   к известной организации
   ("И ад следовал за ним" М. Любимов)
  
   Так случилось, что об этом разговоре узнал Виктор. Вообще-то, он знал о Яше-Фрезере всё. Отец научил его собирать информацию обо всех людях, попадающих в поле зрения. В среде "яппи" и "шакалов" Виктора весьма уважали и делились с ним информацией без задних мыслей. Хоть он и не входил в состав ни одной банды и предпочитал быть волком-одиночкой, его считали авторитетом и за его силу, и за острый ум, и за возможности отца, генерала спецслужб. Знали так же и о том, что Виктор имел собственное огнестрельное оружие - пижонский пистолет "беретта", которым владел на вполне законных основаниях. Известно было и о том, что парень успел лично поучаствовать в опасных переделках с поножовщиной и стрельбой, из которых всегда выходил победителем, без единой царапины.
  
   Итак, Виктор, пораженный таинственной красотой Маши и удручённый несчастной любовью к роковой женщине, узнал о требовании Фрезера "заплатить налог".
  
   Поздней ночью, когда Фрезер возвращался из ресторана домой в самом благодушном настроении, в подъезде его дома свет оказался погашенным. В полной темноте Фрезер шарил по стене и, ругаясь на чем свет стоит, медленно поднимался по ступеням на свой третий этаж. Вдруг его голову потряс сначала удар в нос, потом - в глаз. Фрезер в темноте не разглядел нападавшего, не слышал удаляющихся шагов, а только мягкий звук закрываемой входной двери. Он чувствовал, как из носу хлещет кровь, на губах появился отвратительный сладковато-соленый вкус крови, а глаз заплывает от стремительно набухающей огромной гематомы.
  
   Ближайшую неделю Фрезер провел дома с компрессами на лице и страхом в сердце: никто еще не нападал на него, он привык, что его боятся, что слово его - закон, что за спиной сила клана "Шакалов". ... И вдруг кто-то посмел усомниться в его авторитетности и пошло избить, как обычного хиляка, которым он, оказывается, остался не смотря ни на что. Это "открытие" не очень-то его обрадовало. Он не мог рассказать об этом позоре даже Молоту, который его давно уважал и считал чуть ли не ровней себе. Ну ладно, он во что бы то ни стало обязательно найдет обидчика и жестоко отомстит за свой позор!
  
   В тот вечер, когда Фрезер получил по носу, Марина все порывалась рассказать Маше о том, что такое "налог", "право первой ночи", но её постоянно отвлекали то телефонный разговор, то обнаруженный прыщик на лбу, то ужин, то комедия по телевизору. Марина по-прежнему считала свою сестру чем-то второстепенным, поэтому легкомысленно забыла о необходимости предупредить Машу о грозящей опасности. А той и дела не было до всего этого. Маша знала, что мама аккуратно следит за своевременной уплатой счетов и налогов, и обязанной или должной кому-то себя не считала.
  
   Как только Фрезер залечил раны на лице и вышел во двор, он издалека увидел Машу и вспомнил о своем намерении. По животу прокатилась горячая волна, он вскочил, бросил друзьям-бандитам "я скоро" и последовал за девушкой за угол дома. Он уже почти настиг беглянку, его уже всего трясло от предвкушения сладости насилия, как откуда ни возьмись на его пути выросла согбенная фигура бомжа. Фрезер чуть не сбил грязнулю и, осыпая его ругательствами, стал брезгливо обходить фигуру в обносках, его идиотскую коляску с каким-то хламом... Как вдруг из этой кучи хлама вылетел грязный кулак, и его голову тряхнул точный удар в нос, второй - в глаз, третий - в кадык. Фрезер, обливаясь кровью, рухнул в беспамятстве на асфальт и затих.
  
   Маша спешила в школу на собрание и не заметила ни погони Фрезера, ни бомжа с его коляской, ни того, как один рухнул, а другой мгновенно исчез, будто растаял в тени густого кустарника.
  
   Повторное избиение еще больше удручило Фрезера. Братва, конечно, обещала перевернуть город вверх дном и хоть из-под земли откопать беспредельщика, посмевшего напасть на их авторитета... Но Фрезер в насмешливых взглядах их свинячьих глазок, в интонациях сиплых голосов каждый раз ощущал издевку. Его авторитет рушился на глазах. Необходимо было найти и уничтожить обидчика - сначала морально, а потом и физически!.. И он решился обратиться к наставнику.
  
   За последние годы Молот превратился в солидного мужчину. Он завладел собственными предприятиями, недвижимостью по стране и за рубежом. Он не любил бандитскую феню и манеры. Тяготел к законному бизнесу, но не уклонялся и от вооруженных стычек с конкурентами: на войне как на войне.
  
   Молот опустил глаза, выслушал ученика и долго молчал, попивая дорогой виски. Что только не передумал Яша за эти тягучие секунды своего позора! Потом наставник вызвал Мозгуна, который занимался сбором информации, и спросил:
  
   - Скажи, а не появился ли в городе залетный гастролер, который хотел бы нас подмять?
   - За последние два месяца в городе появились два человека, способных на такое. Один только что вышел из заключения и принялся искать работу. Он завязал и вряд ли нам опасен. А вот второй - известный авторитет из Поволжья. Он ведет переговоры с нашими бизнесменами на предмет поставки в свой регион швейного оборудования и кожи. Этот способен на всё.
  
   - Как зовут? Где живет?
   - Зовут Юрием Борисенко, погоняло - Брюс...
  
   Молот вскинул строгий взор на докладчика, тот сразу исправился:
   - Простите, Олег Михайлович! Прозвище - Брюс. Живет в люксе "Интуриста".
   - У него есть команда?
   - Да, три вооруженных охранника.
   - Брюса не трогать. А эту троицу, Фрезер, ты убери. Сдается, они через тебя к нам подбираются.
   - Уберу, в порошок сотру! - прохрипел Фрезер. - Сегодня же ночью!
  
   В ночной перестрелке погиб Джон, а Зяма получил ранение в живот - оба из группы Фрезера, но трое головорезов Брюса были застрелены и сожжены в собственных автомобилях.
  
   - Да, что-то дороговато обходятся нам твои комплексы, - проворчал Молот, огорченный потерями "живой силы" группировки. Походил взад-вперед по кабинету, сел в кресло и после долгой паузы сказал: - Завтра поедешь к Брюсу и объявишь, что теперь он будет под нашим крылом. Надо же что-то поиметь с этого побоища.
   - Всё сделаю! - гаркнул Фрезер. - Он у меня будет как шёлковый!
  
   Он лично объехал все предприятия, которые заключили договора с приезжим и затребовал копии документов. Подсчитал суммарную прибыль и приятно удивился: за такие деньги не жалко потерять и половину бойцов группировки. На встречу с Брюсом он явился подготовленным, злым и решительным.
  
   - Теперь мы - твоя крыша! - заявил он с порога.
   - Да я лично не против, - медленно произнес Брюс, - только сначала поговори с моим партнером. Не будет ли он возражать? - Нажал кнопку трубки спутникового телефона и протянул ему.
   - Весь бизнес Брюса в нашем городе будем контролировать мы, - прорычал Фрезер в трубку, не здороваясь. - Если ты, лох, возражаешь, приезжай сюда, только захвати побольше черных пластиковых мешков, у нас они в дефиците, не успевают подвозить.
   - Давай фифти на фифти, - прозвучал голос из трубки.
  
   Это было признание своего поражения, конкурент на всякий случай пытался выпросить долю побольше. Конечно, оставлять их ни с чем, тоже неверно, с ними еще сотрудничать, но и уступать половину прибыли он не желал. Это за секунду пронеслось в голове Фрезера. В трубку он примирительно, но жестко сказал:
  
   - Ладно, бери десять процентов и радуйся, что остался жив. Я не терплю возражений! Всё! - И отдал трубку Брюсу, предварительно запомнив название модели спутникового телефона. Надо будет купить такую игрушку и подарить Молоту.
  
   Наставник выслушал хорошие новости, распаковал и полюбовался новейшей спутниковой рацией. Потом встал, положил тяжелую руку на плечо Фрезера и сказал:
   - Считай, исправил ситуацию. Молодец.
  
   Это "молодец" наставника дорогого стоило! Фрезер почувствовал себя, как тогда, после первой вендетты. За его спиной хлопали крылья, в груди кипел восторг и сладкое самодовольство. Это надо отметить! И он с верным подельником Цаплей, очевидцем успеха, отправился в ресторан "Интурист". Там он встретил Марину в компании мажоров, подошел к их столику и пригласил девушку на танец. В глазах девушки уже вовсю плясали шаловливые гномики, поэтому Фрезер сходу пошел ва-банк:
  
   - Послушай, Маринка, что ты всё с какими-то недоростками гуляешь?
   - А что, у меня есть вариант? - кокетливо спросила она, на всякий случай теснее прижавшись к партнеру.
   - Есть! Ты только помоги мне встретиться наедине с твоей сестрой... С Машей...
   - И что? - разочарованно протянула она, лихорадочно прикидывая, что она может с этого получить.
   - Ты устрой так, чтобы дверь сегодня ночью в вашу квартиру осталась открытой. Как бы случайно! Ну, понимаешь, девичья память и всё такое...
  
   Марина выпила два бокала шампанского и пребывала в том состоянии эйфории, когда ничего не боишься, море тебе по колено, а жизнь кажется огромным полем, усеянным россыпью бриллиантов. Она сверкнула влажными глазами и тряхнула головой:
  
   - Допустим, - кивнула она и спросила напрямую: - А что мне за это будет?
   - Есть у меня знакомый англичанин. Это мой партнер по бизнесу. Он присмотрелся к русским девушкам, разочаровался в сухопарых англичанках и теперь - ну, очень - хочет жениться на русской.
   - Он состоятельный? - уточнила Марина. Продавать сестру, так за хорошие деньги.
  
   - А как же, Маринка, да у него на счете больше четырех миллионов этих, фунтов со стерлингами, апартаменты в Лондонском Сити, дом в Ницце и вилла в Анталье. Ну что, берёшь?
   - Ладно, давай, знакомь. Поглядим! - В конце концов, через первичные объятия этого бандита прошли почти все девочки двора, включая и её саму. И ничего, даже понравилось. Подумаешь, святая невинность! Пусть и сестричка получит жизненный опыт, в конце концов, чем она лучше Марины?
  
   Фрезер отзвонил по телефону и сказал:
   - Сейчас приедет. Считай, он твой.
  
   Через десять минут в ресторан ворвался брюнет в стильном костюме-тройке светло-бежевого цвета, отыскал Фрезера и был цветисто представлен Маринке: "сэр Джеймс Шерадон".
   - Ну что, будущая леди Шерадонша, - язвительно улыбнулся Фрезер, отведя девушку в сторону от невмеру горячего англичанина, - ты дверь входную оставишь открытой?
   - Слушай, Яшка, а чего он такой черный?
   - У него мать - турчанка. Но это хорошо, знаешь, какие эти метисы горячие и талантливые!
   - Ладно, дверь будет открыта. Машкина комната - как войдешь, слева по коридору - вторая дверь.
   - Будто я не знаю... - самолюбиво проворчал Фрезер. А ведь и вправду не знал!..
  
   В полночь Фрезер возбужденным шагом летел по проспекту в сторону своего двора. Цапля остался в номере отеля с черноглазыми девчонками. Ноги болели от сумасшедших танцев, живот распирало от съеденных острых блюд, голова слегка кружилась от выпитого. На душе по-прежнему пели соловьи, жизнь представлялась одним большим счастьем.
  
   Свет в подъезде старого дома сиял стоваттными лампами в защитных бронированных плафонах - это отец Маши озаботился. Впрочем, ему-то чего сейчас бояться? После вчерашней победы Фрезеру ничего не страшно. После Молота он - первый в городе! Он поднимался на третий этаж, чувствуя, как легкая вибрация горячего желания сотрясает его мускулистое тело, разгоряченное танцами, перченым мясом и вином. Сейчас, через несколько томительных минут, он войдет в дверь Машиной комнаты и эта дивная лань, теплая и нежная со сна, станет его!
  
   ...И вдруг свет погас, и голова его дернулась от удара. Из носа потекла горячая струйка крови. Страх парализовал тело и волю. Вспыхнул яркий свет - в лицо ударил ослепительный луч мощного фонаря. Он видел только яркое пятно света в абсолютном мраке и каплющую на белую французскую рубашку черную струйку собственной крови.
  
   - Кто ты? Что тебе от меня нужно? - спросил Яша громким шепотом. От страха свело горло. Он чувствовал себя мотыльком, пришпиленным булавкой к стене.
   - Ничего особенного, - раздался сиплый голос, явно измененный. - Только забудь Машу, и я оставлю тебя в покое.
   - Кто ты? - повторил Фрезер вопрос.
   - Ангел-хранитель Марии, - чуть насмешливо сказал таинственный мститель. - Сегодня ты получил последнее предупреждение. Если хоть раз посмотришь в сторону этой девушки... Хоть раз!.. Понял? Я. Тебя. Уничтожу. Ради этой девушки я не только тебя, а всю твою поганую кодлу живьем закопаю. Всё. Пошел вон.
  
   Фонарь погас. Рядом с Фрезером произошло бесшумное движение воздуха, через полминуты свет включился. А несчастный Яша с трудом поднялся со ступени и едва передвигая свинцовыми ногами, тупо разглядывая яркое пятно на белой рубашке, спускался по стене вниз и как заклинание повторял: "Вот тебе и Маша, вот тебе и дурнушка..."
  
   Следующий день с раннего утра просиял ярким солнцем. Казалось, радовалось всё живое: люди и птицы, кошки и собаки, цветы и деревья. По выметенному и политому двору, сверкающему каплями росы, проходила Маша - и все оглядывались на неё, любуясь внезапно проснувшейся в девушке красоте. А в небе парила в окружении охранного эскорта белая голубка. Маша подняла глаза к небу и помахала голубке рукой, а белоснежная птица снизилась и чуть ли не над головой девушки совершила приветственный круг. И чем-то они были очень похожи - девушка и голубка...
  

Кто правит бал

   Я приду к тебе на помощь,
   Я с тобой пока ты дышишь.
   Было так всегда. Ты помнишь?
   Будет так всегда. Ты слышишь?
    (Алена Свиридова "Будет так всегда")
  
   - Мариам, - позвал отец, - отчитайся о проделанной работе.
   Отец именовал любимую дочь по-разному, в зависимости от настроения и ситуации. Мариам - это когда серьезно и уважительно, Мария - просто серьезно, Маша - не поймешь, Маня - ласково и шутливо, Манасевич-Мануйлов - очень смешно, Малява - нежно-иронично, Малявочка - просто нежно, Марево - печально-задумчиво, Манана - во время дегустации грузинского вина или фильма.
  
   Почему, спрашивается, отчет о покупке платья требовался от Маши, которую это платье не очень-то и волновало? Именно поэтому! Что и почем купила Марина, отец и так знал. Но Маша проявляла безразличие к одежде, она тяготела к маминым старым платьям, поэтому отец чувствовал ответственность за одежду любимой дочки. Маша вошла в кабинет отца в платье-сарафане и плавно прошлась по кругу. Отец порывисто вскочил с кресла, надел очки и стал пристально рассматривать дочь.
  
   - Мария, - наконец, промолвил он, присев на кресло, - доченька, это очень красиво.
   - Пап, там была такая тётечка, - превозмогая смущение сказал Маша, - главная по платьям... Она просто заставила нас купить этот сарафан.
   - Манечка, видно эта тётка не зря жуёт хлеб. Она абсолютно права! Это твой стиль, это то, что нужно тебе. Но, Машкин, что я обнаружил! Да ты у меня красавица! Просто сияешь! Слушай, а ты, случаем, не втюрилась в какого-нито бандита?
   - Нет, папочка, ни в какого бандита я не влюбилась.
  
   - А в кого влюбилась?
   - Ну, папа!..
   - Так все-таки втюрилась! - Хлопнул он в ладоши. - Отца не проведешь! Колись, дочь, кто этот несчастный?
   - Почему несчастный?
   - Потому что, если он хоть что-то сделает в отношении с тобой не так, как надо!..
   - То что?
   - Пришибу...
  
   - Пап, ты понимаешь, что вынуждаешь меня молчать обо всем. Не хватало еще, чтобы кто-то из-за меня пострадал. Лучше уж в престарелых девушках остаться.
   - Не позволю! Ни в старых девах, ни разгильдяев! Ну, ладно. Иди на бал и повеселись как следует. Уверен, что от мальчишек отбоя не будет. Но если что не так - ко мне!
   - Не волнуйся, пап, всё будет хорошо.
  
   Готовились на бал и Фрезер с Виктором, первому нужно было проследить продажу крупной партии кокаина, а второму - сорвать её. Да, да, школа эта считалась элитной, потому как учились там отпрыски богатых родителей, которым паралич совести, мера испорченности и наличие денег позволяли покупать недешевый богемный наркотик.
  
   Нарядные ученики с букетами съезжались на дорогих иномарках к школе. На улице, в некотором отдалении от въездных ворот, стояли две машины: в серебристой "хонде" находился Фрезер с Цаплей, в старенькой черной "Волге ГАЗ-24" сидел седой интеллигент в очках, который Фрезера не интересовал: ну, сидит себе лох, ждет костлявую дочурку в очках... Как стало темнеть, из школы вышел десятиклассник, одетый как артист: в красном парике, в ярко-бордовом сценическом костюме - гитарист школьной рок-группы. Он встал у ворот и замер, вращая головой в разные стороны. По сценарию, он изображал ожидание опаздывающей подружки, на самом деле - внимательно оценивал степень опасности.
  
   Темнота сгустилась, а фонари по всей улице почему-то не загорались. Из "хонды" вышел Цапля с товаром и встретился с рокером, они обменялись сумками. В этот момент к школе подъехал огромный мусоровоз и заслонил Фрезеру обзор. Он вышел из машины и замахал руками: уезжай! Рабочий в синем комбинезоне, не обращая внимания на сигналы, неспешно загружал мусорные контейнеры в кузов машины под вспышки сигнальной вертушки на крыше, от чего затемненная улица стала похожа на сцену дискотеки. Когда ослепленный Фрезер обогнул мусорный агрегат и подскочил к школьным воротам, ни Цапли, ни рокера, ни старой "Волги" с очкариком уже не было.
  
   - Ну, и где тебя носило? - чуть не закричала Жанна.
   - Прости, я тут за порядком наблюдал, - спокойно ответил Виктор, приглашая девушку на танец.
  
   Пожалуй, на балу эта пара была самой красивой: королева красоты Жанна в серебристом обтягивающем платье с обнаженными плечами и Виктор в элегантном темно-синем немецком костюме. Они свободно кружились по паркету, в котором отражались вспышки лазеров и софитов, и никто другой не смел включиться в танец. Так принято: первый танец королева красоты танцевала с партнером в гордом одиночестве, остальные пары могли только восхищаться и терпеливо ожидать следующего танца.
  
   О чем так оживленно разваривали одинокие танцоры, никто понять не мог - музыка заглушала все звуки. Но что это!.. Сразу после окончания танца, королева красоты в наступившей тишине закричала партнеру: "Оставь меня!" - с высоко поднятой головой подошла к Вадиму и... повисла у него на шее. Вадим, сын ресторатора, ездил на красном "форде", считался завидным женихом и с шестого класса был безутешно влюблен в красавицу Жанну. Он растерянно обнял девушку, как сумасшедший крутил головой и тупо повторял: "Видели! Она моя!"
  
   Виктор подошел к шведскому столу и взял с подноса бокал с крюшоном. В душе теснились противоречивые чувства, от обиды до облегчения. К нему, покачиваясь на высоченных каблуках, приблизилась Марина, изобразила на лице самую искрометную улыбку и мурлыкающим голосом завела светскую беседу. Но не успела она произнести и пары банальных фраз, от стены, у которой выстроились телохранители начальственных отпрысков, отделился широкоплечий мужчина в черном костюме, оттеснил девушку и заговорил с Виктором:
  
   - Слушай, Виктор, мне же голову снимут! Куда подевался мой Эдик и еще несколько ребят, его приятелей?
   - Не волнуйся, они в кабинете директора дают показания следователю прокуратуры. Здесь намечалась распродажа партии кокаина. Твой Эдик деньги отдал на приобретение нескольких порций, за что согласно Уголовному кодексу...
  
   Мужчина в черном застонал, схватился мясистыми ручищами за лысую голову и вприпрыжку понесся выручать подзащитного.
  
   Виктор огляделся, его со всех сторон с явным интересом рассматривали старшеклассницы, шушукаясь друг с другом. Он решительно вздохнул и сквозь плотный строй девушек не без труда пробился к дальнему угловому столу, где в одиночестве сидела Маша со стаканом апельсинового сока в руке, рассеянно посматривая по сторонам.
  
   - Позволь, Маша, пригласить тебя на танец.
   - Так ведь он уже кончается.
   - Подожди минутку, я сейчас вернусь. - Он подошел к солисту на сцене и что-то ему сказал, тот в ответ кивнул. Зазвучала приятная мелодия "медленного танца". Виктор вернулся и заключил девушку в объятья, властные и бережные. - Всё, Маша, я свободен, - сказал он, обдав щеку девушки горячим дыханием. - Наваждение прошло. Страшный сон закончился, я проснулся, увидел солнце и пошел ему навстречу.
  
   - Вы что, с Жанной поссорились? Как жаль... вы такая красивая пара.
   - Да не было пары, Маша! Всегда была и будет только одна она и куча воздыхателей вокруг. Такие как она не способны любить, разве только себя.
   - Все равно жаль, - вздохнула Маша, - я всегда любовалась вами. Может, еще помиритесь?
   - Никогда! Я встретил свою единственную любовь...
   - Да? И кто эта счастливая избранница?
   - Ты, Маша, ты! Обещаю, я буду тебе самым верным и любящим мужем.
   - Мужем, - повторила она ошеломленно, - но мне же только шестнадцать...
   - Я буду ждать, сколько нужно. Пойми, Машенька, мы с тобой две половинки одного целого. Это судьба, слышишь! Сам Бог соединяет нас.
  
   Виктор из кармана пиджака извлек кольцо, вспыхнувшее бриллиантом, снял со своего плеча обмякшую руку девушки и надел кольцо на безымянный пальчик.
  
   - Теперь ты моя невеста.
   - Странно, - прошептала она, - но ты даже не спросил моего мнения.
   - Вот теперь спрашиваю. Мария Алексеевна, прошу стать моей невестой. Я обещаю любить тебя всю жизнь, оберегать и терпеливо ждать твоего совершеннолетия и добровольного согласия. ...Ты не против?
  
   - Кажется, нет... - Маша рассматривала кольцо на своей руке, вернувшейся на плечо партнера. - Слушай, Виктор, а это не сон?
   - Нет, Маша, это реальность, это судьба!
   - Спасибо... Прости, я не знаю, что в таких случаях говорят.
   - Боже, какая ты... хорошая!
  
   И только сейчас Виктор с Машей обнаружили, что танец кончился, они стоят одни в центре зала, а все смотрят на них с разными выражениями лиц. На противоположных флангах окружения пытались вырваться из удерживающих объятий Жанна и Марина. Виктор в долю секунды оценил ситуацию, взял Машу за руку и вывел из зала.
  
   - Как же я родителям объясню появление на руке этого кольца?
   - Не волнуйся, мы сейчас пойдем к тебе и всё объясним.
   - А знаешь, папа грозился "пришибить" любого парня, если он мне что-то не так сделает.
   - Правильно обещал. Ты должна понять нас - отца и жениха - мы отвечаем за тебя, потому что любим. Пойдём.
  

Бабушкина рюмка

  
   И - дабы не могли мы возомнить
себя отличными от побежденных
-
Бог отнимает всякую награду
(тайком от глаз ликующей толпы)
и нам велит молчать. И мы уходим.
   ("По дороге на Скирос" И.Бродский)
  
   На стене висели часы с кукушкой, которая регулярно выскакивала из крошечного домика и сообщала о том, что еще один час жизни ушел в вечность. Бабушка после каждого "ку-ку" принималась громко кашлять, потом с кряхтеньем поднималась и выходила из своей светёлки, опираясь на спинку стула, с глухим шумом двигая его перед собой.
  
   - Тоня, ты вот что, - говорила она сурово, - ты мне рюмку налей.
   - Нет, мама, не налью.
   - Тоня, ты "не налей". А ты налей. Слышишь!
   - Слышу. Только всё одно не налью. Тебе вредно.
   - Тоня, послушай мать! Ты лучше так не говори, а то скучно становится.
   - И не проси.
  
   - Дочка, ты пойми, когда я рюмочку выпью, у меня отдохновение случается. А то сама подумай: сейчас болит, потом снова болит и еще болит. Это ж сколько можно!
   - И не проси! Ты у меня эдак алкоголиком станешь.
   - А хоть и стану. Все одно скоро помирать.
   - Так неужто охота на суд Божий пьяной-то идти?
   - А я к тому времени отосплюсь.
   - А ну как не успеешь?
   - Да?..
  
   В прихожей запел электронный щегол звонка - кто-то пришел. "Девочки на балу, кого же это принесло?" - проворчала уставшая после работы Антонина Ивановна. Она включила свет, открыла дверной замок и дернула тяжелую дверь. На пороге стояла смущенная Маша и какой-то молодой мужчина.
  
   - Мамочка, ты только не волнуйся, - сказала Маша, пряча правую руку за спину. - Это Виктор, он хочет с вами поговорить.
   - Господи, что случилось? - обмякла Антонина, хватаясь за сердце, и впустила молодых в дом. - Алеша, иди сюда, тут что-то серьёзное.
   - Манечка! - Отец выскочил из кабинета и, протянув руки, бросился целовать дочь, но увидев Виктора остановился и удивленно прислонился плечом к стене. - Я ж говорил, мать, наша Мариам влюбилась. Так вот тебе и жених! Новенький, как только что из магазина. А что, ничего парнишка-то! Видный. Надеюсь, Маша предупредила тебя, о том, что я обещал "в случае чего"?
   - Да, - кивнул жених. - И должен сказать, что полностью с вами согласен. Я и сам за эту девушку живота своего не пожалею.
  
   - А, мамынька! Какой у нашей Машеньки женишок-то ладный! - Это из своей комнаты, опираясь на стул, выползла бабушка и вплотную подошла к Виктору. - Высокий, румяный, мордастенький! Слышь, внучок, ты старухе рюмочку не нальешь?
   - Мама, не позорься перед гостем, - сказала Антонина и обернулась на мужа. - Я что, одна тут такая глупая? Маша, Алеша, объясните мне, что тут происходит? Какой жених у нашего ребенка? Ей шестнадцать лет!
  
   - Вот поэтому я и пришел, - сказал гость. - Простите, без приглашения. Я знаю, что Машеньке шестнадцать и готов ждать её совершеннолетия. Просто... Сегодня я понял... Простите, это было откровение свыше. В общем, я сегодня абсолютно точно понял, что люблю вашу дочь и внучку. Я набрался смелости, объяснился Маше в любви, подарил ей обручальное кольцо, - Маша выпростала руку, сверкнув бриллиантом, - и прошу вас благословить наше обручение и считать нас женихом и невестой.
  
   - Подумаешь, шестнадцать лет! - возмутилась бабушка. - Да в старину в тринадцать лет девок замуж выдавали и ничего, рожали по двенадцать детей и жили до девяноста лет. Маша, вы сколько деток хотите?
  
   - Бабушка! - строго сказала Антонина. - Постой ты о своей старине. Тут серьезное дело.
   - А я что в опыры играю? - сказала бабушка. - Или в присядку пустилась? Я об сурьёзе и говорю.
   - Маша, ты сколько детей хочешь? - повторил вопрос Виктор.
   - Сколько Бог даст, - прошептала смущенная Маша.
  
   - Вот вам всем! - Хлопнул в ладоши отец. - Моя дочь! Слышите? Ах, ты умница моя! Но Виктор, ты меня понял?.. Если что... - Он придал лицу свирепое выражение, изобразив руками отвинчивающий жест.
   - Понял, - сказал Виктор. - Сам голову на плаху положу. Да вы не волнуйтесь, пожалуйста, у нас еще будет много времени узнать друг друга. Надеюсь, вы убедитесь в серьезности наших чувств и намерений. - Он обернулся к застывшей Маше: - Маша, за тобой до самого венчания остаётся право вернуть мне кольцо и выгнать вон. Только очень прошу, не делай этого! Я полюбил тебя. А у мужчин нашего рода это навсегда.
  
   - Тоня, неси Казанскую, быстро! - заголосила бабушка. - Я этих ангелочков сама благословлю!
   - Давай, Тоня, неси, - кивнул отец. - Доброе дело, сердцем чувствую.
   - А моего мнения тут кто-нибудь спросил? - возмутилась Антонина.
   - А что тебя спрашивать, - пробурчала бабушка, - коль ты родной матери уж рюмочку жалеешь.
   - Прости, Тонечка, - сказал отец, - ты голосуешь "за" или "против"?
   - Конечно "за"! Что ж я своей доченьке, враг что ли? Только хочется, чтобы протокол был соблюдён по полной программе, если уж так всё красиво начинается... - И ушла в бабушкину комнату за иконой.
  
   Сначала бабушка, а потом отец и мать, по очереди, крестообразно осенили жениха и невесту образом Пресвятой Богородицы. Молодые встали с колен, и их повели в зал. Маша с мамой быстро накрыли на стол, а отец выставил шампанское. Налили рюмочку и бабушке, за что она особенно благодарила почему-то Виктора, постоянно охая: "Какой статный мушшина! Такой румянай! Экий мордас-тень-кай! Роднульчик ты мой ясногла-зань-кай!"
  
   За столом сначала отец рассказал о Викторе, что сам знал: сын генерала, кристально честный и мужественный парень. Потом и сам Виктор кое-что рассказал о себе, но уже в красках менее цветистых. Ближе к полуночи вернулась Марина и, увидев застолье, сестру, сидящую плечом к плечу с самым красивым парнем в городе, и особенно бриллиантовое кольцо, - чуть не расплакалась от зависти. Но потом, видимо, вспомнив своего горячего англичанина, справилась с собой и уже через пять минут поздравляла сестру, Виктора и родителей, а Маше на ухо шепнула: "Ну, скромница, ты даёшь! Ох, не зря я тебе такой сарафанчик прикупила!"
  
   А утром Антонина собиралась на работу и пока не ушла - снова-здорово:
   - Тоня, ты мне рюмочку нальешь?
   - Нет, мама, и не проси!
   - Тоня, ты вот что! Ты брось так с матерью говорить! Это неуважительно. Налей и всё тут.
   - Всё, мама, ухожу!
   - Это ж как над родной матерью издевается! Срам-то какой, ужасти!
  
   А вечером привела Антонина домой священника, именно такого, какой бабушке нужен для убеждения: высокий, плечистый, с большой черно-седой бородой и басом, как у Шаляпина.
  
   Бабушка сразу оробела и затихла. Батюшка заперся с болящей в комнате и пробыл там больше трёх часов. Дом погрузился в тишину, полную ожидания, лишь из-за двери бабушкиной комнаты доносились попеременно приглушенный львиный рокот и мышиное попискивание. Священник вышел усталый, сел за чайный стол в столовой и улыбнулся:
  
   - Радуйся, Антонина, исповедалась раба Божья Евдокия, причастилась Святых Тайн и даже пособоровалась. Устала, правда, не без этого. Ведь всю жизнь - день за днем - пережила, со всеми радостями и несчастьями. Пусть отдохнет. А завтра, думаю, вы её не узнаете.
  
   Антонина присмотрелась к дароносице на цепочке, которую батюшка бережно прижимал к груди, и удивилась: сей церковный сосуд очень напоминал рюмку, только позолоченную и с крышечкой. "Так вот какую рюмку мать всё время просила!" - пронеслось в голове.
   - Благодарю вас, батюшка!
   - Бога благодари...
  
   Утром Антонина собиралась на работу и услышала из бабушкиной комнаты:
   - Тоня, зайди на минутку.
   "Господи, да не уж-то опять!.." - бормотала она, заходя к матери.
   - Дочка, ты прости меня. Замучила я тебя этими рюмками. Это нечистый попутал.
   - Слава Богу, - облегченно вздохнула дочь. - Ухожу на работу. Тебе что-нибудь нужно?
   - Да, Тонечка, - сказала мать задумчиво. - Ты мне святые книжки принеси. Пока зрение позволяет, читать буду.
   - Конечно, мамуль, с радостью! - И побежала в свою комнату за церковными книгами.
  
   В ту ночь, как проводили Виктора, сестры долго шушукались. Марина передавала опыт общения с мужчинами. Оказывается, Маша почти ничего не знала о том, что происходит между невестой и женихом в новобрачную ночь.
  
   Потом Марина заснула, а Маша до рассвета лежала, заложив руки за голову и смотрела в потолок, по которому ползали тени и полосы света. За окном во дворе долго не смолкала приглушенная музыка, смех и песни под гитару.
  
   А во сне Маша участвовала в длинном спектакле, уже не как зритель, а в качестве действующего лица. И было там, как во взрослой жизни: объятия, поцелуи, вздохи... Она несколько раз просыпалась, оглядывалась, осознавала, что спит и всё ей только снится. Страх и стыд от виденных во сне картин сменялся тревожным любопытством и приторно-сладким желанием продолжения. Она снова засыпала и обратно окуналась в тёплые волны страсти и вожделения. А утром чувствовала себя разбитой, глаз не поднимала, а стыд опалял щеки и лоб пунцовым жаром.
  
   Она долго стояла под душем, пуская то горячую воду, то ледяную, вытерлась докрасна жестким махровым полотенцем. Позавтракала и зашла в комнату бабушки узнать, не нужно ли ей чего. Бабушка Дуся прихлебывала из большой подарочной чашки с золотым ободком чай с молоком и тихо-мирно читала толстую книгу "Жития святых". Маша переложила книги на тумбочке, выбрала самую затертую и взяла почитать.
  
   Книга очаровала её красивым языком изложения: видимо, писатель был сказочно талантлив. А еще там в каждом слове жила такая вера в Бога, которая способна горы двигать. Поздно вечером, когда все уже спали, Маша наткнулась в книге на один случай, который её сильно напугал. Она даже перечитала отрывок дважды.
  
   "При одной игумении в женском монастыре оставалась племянница её для того, чтобы в самый расцвет юной жизни посвятить себя служению Господу Богу. Она была прекрасна собою и неукоризненного поведения, так что все сестры любовались её ангельскою непорочностью и истинно иноческой скромностью. Недолго, впрочем, любимица доброй настоятельницы была украшением её девственного общества: она скончалась и её торжественно похоронили, в чаянии, что её чистая душа унеслась к Богу, в Его райские обители. Прошло несколько дней после погребения девственницы, как игумения, слишком огорченная её потерею, решилась просить Господа, чтоб открыл Он, в какой славе Небесного Царствия её племянница и как высоко стоит она в лике блаженствующих девственниц. Чтоб скорее услышал Господь молитву, игумения назначила себе строгий пост и утомительное бдение. Бог послушал молитву и открыл ей таинственную судьбу её почившей племянницы.
  
   Однажды, когда игумения в келейной тишине преполовляющейся ночи стояла на молитве, вдруг слышит, что под её ногами расступилась земля, и огненная лава шумно потекла в виду молившейся. Вне себя от испуга, она взглянула в пропасть и среди гееннского пламени видит свою несчастную племянницу.
  
   - Боже мой! - отчаянно вскрикнула игумения. - Тебя ли я вижу, моя возлюбленная?..
   - Да, - скрежеща зубами, произнесла несчастная.
   - За что ж это? - с участием спросила старушка страдалицу. - Я тебя надеялась видеть в райской славе, в ликах ангельских, среди непорочных агниц Христовых, а ты... Боже мой!.. За что?..
   - Горе мне, окаянной! - вскричала со стоном мучившаяся. Я сама виною моей погибели, этого гееннского пламени. Ты меня хотела видеть, смотри же: Бог открыл тебе тайну моего загробного положения...
  
   - За что же? - сквозь слёзы повторила игумения.
   - За то, - отвечала страдалица, - что я в виду вашем казалась девственницею, чистым ангелом и непорочною, а на самом деле была совсем не то. Правда, я не осквернила себя плотским грехом, но мои мысли, мои тайные желания и преступные мечты свели меня в геенну. При непорочности моего девического тела, я не умела сохранить мою душу, моих мыслей и движений сердечных в ангельской чистоте, и вот - мучаюсь за то... По молодости моей, по моей собственной неосторожности, я питала в себе чувство сердечной привязанности к одному юноше, услаждалась в моих мыслях и мечтах представлением его прекрасного вида и любовью к нему и, понимая греховность этого, совестилась открыться при исповеди духовнику. Следствием порочного услаждения моей девической мысли нечистыми мечтаниями было то, что по смерти ангелы возгнушались мною и с огорчением оставили меня в демонских руках. И вот я теперь сгораю в пламени гееннском, бесконечно буду гореть, и никогда во веки, не сгорю, потому что нет конца мучению для отверженников неба!..
  
   При этих словах страдалица начала извиваться, как червь, заскрежетала зубами, была охвачена огненной лавой, и исчезла в ней от глаз испуганной игумении." ("Письма Святогорца к друзьям своим о Святой Горе Афонской", М, 1895, Часть 1, Письмо шестнадцатое.)
  
   Вот уж не думала Маша, что вроде бы невинные девичьи помыслы могут человека погубить навечно! Оказывается грех может быть не только делом и словом, но и помыслом. Господи, помилуй и сохрани!
  
   ...И заснула с прижатой к груди книгой в руках. После душеспасительного чтения и молитвы на сон грядущим блудные мечтания ни в ту ночь, ни в другие ночи и дни Машу больше не тревожили.
  

Расследование

   Я предвижу громадную будущность России.
   Конечно, и ей придется пройти через ...
   тяжелые потрясения, и после того
   Россия воспрянет и... сделается
   самой могущественной во всем мире державой
   (Теодор Рузвельт, президент США 1901-1909 г.г.)
  
   В ночь после школьного бала Арсению спать не пришлось. Всё мерещилось, что он сам, добровольно предал Машу, сам отдал её в руки соперника и потерял навек. В ту ночь он понял, что ему не к кому идти за советом, он остался абсолютно один с гнетом жгучих мыслей. "Православный христианин все проблемы решает в церкви. Понимаешь - все! Потому что именно в храме Божием человек понимает свою личную беспомощность и обращается к Всемогущему. И Господь Сам разрешает наши скорби Своими средствами и именно так, как лучше для нашего спасения" - эти слова, которые сказал ему священник на исповеди, именно в эту бессонную ночь прозвучали в голове и целебным елеем стекли в сердце. На рассвете он встал, оделся и вышел из дому.
  
   Когда из темного подъезда Арсений ступил на серебристую от росы асфальтовую дорожку во дворе, - его ослепил первый солнечный луч, пронзивший зябкий розоватый туман. Птицы сначала робко, но с каждой минутой всё смелей и громче, рассыпали по застоявшейся тишине звонкие трели. Поздоровался с Русланом, взъерошил холку старой псины, всполошил стайку голубей, рассевшихся по траве газона - и бодрым шагом отправился в церковь.
  
   Именно здесь, через входные ворота храма Божиего, пролегла невидимая линия водораздела между сумасшедшим миром и блаженным раем, между разнузданным злом и кротким добром, ложью и истиной. Когда после первого Причастия он поделился с Машей нахлынувшей радостью, девушка лишь вежливо выслушала, кивнула и перевела разговор на другую тему. Он с минуту сидел, будто громом пораженный: как же так, его единомышленница всегда и во всём - самое главное событие в жизни вдруг пропустила мимо ушей, мимо сердца. Он спросил ошеломлённо:
  
   - Маша, ты разве не поняла - я ведь причастился! У меня вот тут, - он провел себя по груди и животу, - растворяется Тело и Кровь Христовы. Ты представляешь себе, что это такое?
   - Меня как-то раз в детстве мама с бабушкой водили на Причастие. Я там раскричалась на всю церковь. Это был самый страшный миг моей жизни. После этого я туда больше не хожу. Прости...
  
   Вот так. Церковные врата стали водоразделом между Арсением и Машей. Сами того не сознавая, они пошли дальше по жизни вдоль гряды водораздела, которая вырастала с каждым днем, и голос его для неё становился всё тише и глуше. Маша решила для себя, что можно жить одной лишь верой, без церковных таинств - Арсений же без Причастия жизни своей уже не мыслил. Так они оказались по разные стороны баррикады, имя которой Церковь.
  
   В то знаменательное утро после исповеди Арсений рассказал священнику о Маше и своих страхах.
  
   - Ты же сам понимаешь, Арсений, - сказал отец Сергий, - в пять лет дети страдают только за грехи родителей. Значит, в их семейном шкафу затаился какой-нибудь таинственный скелет - быть может, это смертный грех, который имел место, но за грех не почитается и поэтому его не исповедали. Бог весть!.. В любом случае, наша с тобой задача молиться за Марию твою со родичи, а уж по нашим молитвам Господь всё уладит как надо. А что касается лично Маши... По моему ничтожному разумению, чем трудней воцерковление человека, чем больше препятствий на его пути - тем больше на него потом Господь изольёт благодати. Тем больше пользы он принесет ближним своим. Так что, сынок, молись за Марию. Бог тебе в помощь.
  
   И Арсений стал молиться за Машу каждый день, каждый час, с земными поклонами до боли в спине. Подавал записки на литургию, заказывал молебны и сорокоусты в монастыре. И терпеливо ждал результата. Видимо по этой причине, он так ухватился за семейное расследование, которое ему поручили.
  
   Как-то пригласила его Маша в гости на чай. Вообще-то Арсений с давних пор считался другом семьи и бывал у них неоднократно, но в тот раз сердце его как-то сильно дрогнуло и часто забилось. "Добрый знак, будет нечто хорошее", - подумал он.
  
   После обмена новостями за чашкой чая, Маша повела юношу в комнату бабушки. Старушка на этот раз не попросила его налить ей рюмку, а строго посмотрела в глаза, потом едва заметно улыбнулась и протянула несколько писем.
  
   - Арсюша, ты видишь, лежу столько времени, всем уж в тягость, а помереть никак не могу. Грех на мне. Я уж исповедала его, а он меня всё томит, всё никак не отпустит.
   - Если исповедали, то нет греха! - сказал он.
  
   - Погодь, не спеши. Ты послушай. Супруг мой Иван Архипович после раскулачивания отошел от Церкви и детям строго-настрого приказал в партию вступать и коммунистов поддерживать. Он только перед самой смертынькой исповедался, а то ведь чисто как отступник был. Сдаётся мне, была и во мне причина того отхода. Только разобраться не могу - какая. Ты уж помоги, Арсюш, я тебя умоляю! Вот тебе письма дедовы. - Протянула она пачку пожелтевших листочков. - Ты их почитай. Что спросишь меня, как на духу отвечу. Только не всё мне, бабе, он рассказывал. Не всё я сама понимала. Так ты уж разберись. А?
  
   - Конечно, бабушка Дуся. За честь почту.
   - Вот и молодец, а Господь за это доброе дело тебя, сердешнаво, отблагодарит, не сумлевайся.
  
   Во-первых, он отправился в храм и у отца Сергия взял благословение. Батюшка почему-то обрадовался такому повороту событий, осенил его широким крестным знамением и слегка приобнял: "Ну что ж, кажется, началось! Бог тебе в помощь".
  
   Выйдя из храма с легким сердцем, переполненный надеждами и весьма приятными предчувствиями, Арсений, выйдя из глубокой задумчивости, неожиданно обнаружил, что ноги сами принесли его к школе. Там, за высоким решетчатым забором, как всегда не торопясь, обстоятельно и важно подметал дорожки Дмитрий Сергеевич. Арсений еще в младших классах подружился с ним и захаживал в гости. Жил этот странный человек при школе, числился сторожем и учителем труда, и только три человека знали, кем он был на самом деле: он сам, директор и этот мальчик, к которому сторож относился, как к сыну.
  
   Много лет назад Дмитрий Сергеевич занимал весьма уважаемый пост директора школы, а также читал курс истории. Ему удалось подобрать хороший преподавательский состав, как тогда говорили, "сильных" учителей. В те времена он был весьма хорош собой, обаятелен, имел не только организационные способности, но и глубокие знания по любимой истории. А еще он писал диссертацию на тему: "История русской гвардии". В отпуск он ездил по местам дислокации гвардейских частей, разыскивал, переписывался и встречался с "недобитыми" потомками ветеранов-гвардейцев. В результате многолетней поисковой работы, ему удалось собрать уникальные данные, которые, как ему позже дали понять, оказались "реакционной идеологической диверсией".
  
   Диссертацию ему, конечно, "зарубили", а еще вызвали "куда нужно" и весьма серьезно посоветовали:
  
   - Бросьте вы это гнилое дело, уважаемый Дмитрий Сергеевич, и займитесь-ка историей нашей, советской, где нет ненавистного царя и его гвардейских прихвостней, а есть неуклонный рост благосостояния советского народа, основанный на сознательности граждан и правильной политике партии, ведущей страну в светлое коммунистическое будущее.
  
   Подполковник Карельский, облаченный в элегантный тёмно-синий костюм, но с нагрудным знаком "Почётный сотрудник КГБ СССР" на лацкане, неслышно ходил по ковру кабинета и говорил приятным баритоном человека, которому очень хочется верить. Наконец, он опустился в кресло, отхлебнул чаю, зажег папиросу, выпустил густую струю дыма и впервые поднял профессионально прищуренные глаза на собеседника. Смотрел тогда Дмитрий Сергеевич в насмешливые умные глаза того человека и понимал, что его не уговаривают, а предупреждают единственный и последний раз.
  
   Вернулся домой Дмитрий Сергеевич, полистал советские учебники по истории - всюду ложь, фальсификация... Как же этому детей учить, как в глаза им смотреть? Раньше-то была надежда: напишет диссертацию, издаст книгу, и прольется лучик света в тёмное царство лжи, люди узнают правду и... Взойдут семена... Народ опомнится и вернется к прежней жизни "за веру, царя и отечество".
  
   А пока... обратился он к ученику своему, нынешнему директору, и упросил его взять в школу учителем труда - на этой должности хотя бы врать детям не придется. Супруга Дмитрия, осудив мужа за упрямство и нежелание обеспечивать семью на должном уровне, выгнала из дому. Так и поселился он при школе, в полуподвале отгородил себе закуток, где устроил комнату и мастерскую. А в комнате смастерил тайник, в котором хранил архив и по ночам писал, писал - так, на будущее.
  
   В эту "секретную комнату" и повёл своего юного друга опальный историк. Он выхватил из рук Арсения письма, пролистал, нашел слова "руская улица", потом сквозь лупу рассмотрел фотокарточку и улыбнулся:
  
   - Дождался, дождался, Арсеньюшка! Не зря сидел-высиживал в этом подвале благословенном! Теперь вот, глядишь, и пользу людям принесу. Кто знает, может быть, чья судьба повернется к лучшему. А?
   - Мне тоже так кажется, Дмитрий Сергеевич, - кивнул юноша, - а еще батюшке моему.
  
   - Отцу Сергию? Значит, он благословил... - Историк вскинул глаза. - Ну так слушай, дорогой мальчик! Вот видишь, на рукавах гимнастерки у гвардейца белая опушка. А тут в письме есть упоминание улицы - "руская"? На самом деле улица называлась Рузская. Именно там стояли казармы лейб-гвардии Семёновского полка. А белая опушка по рукаву - еще одно свидетельство принадлежности к семёновцам. Понимаешь, раньше-то у гвардейских полков была форма яркая, с красно-сине-белыми вставками, а после Русско-Японской войны её максимально упростили, да так она и продержалась в этом виде до середины Отечественной войны. Так что сей достойный муж несомненно служил в Семёновском полку. А сейчас я тебе дам свои рукописи, там все мои изыскания по поводу Семёновцев. Ты держи их сколько нужно, читай, выписывай... Если что еще понадобится, приходи, я помогу.
  
   Так началось это расследование. Арсений тогда еще не знал, насколько они повлияют на его жизнь.
  

Часть 2. Отцы и дети

  

Дед. Начало

  
   В хорошие дни, когда все светло и совесть в порядке,
   бывало просто восхитительно ... видеть самого себя
   в славном, благоприятном свете.
   Нам казалось дивным блаженством
   быть ангелами, окруженными сладкозвучием
   и благоуханием
   ("Дамиан" Г.Гессе)
  
   А по ночам, когда в тишине таял полуночный бой старинных часов, его посещал Вестник. По лицу пробегал теплый ветерок, мягкий свет разливался вокруг, невидимые руки поднимали его и уносили в те минуты, когда творилась его жизнь.
  
   ...По губам, языку, горлу струилась теплая сладость, тяжелые полупрозрачные веки поднимались и впускали в его крохотный мир солнце. У солнца были глаза и губы, а еще невидимые руки: одна прижимала его к чему-то большому и мягкому, а другая гладила голову, легонько касалась щеки и лба.
  
   - Ангел мой, одуванчик пушистый, радость моя, - приносило приятные звуки дыхание, исходившее от губ; из глаз сиял переливчатый свет - и всё это называлось "мама". Иногда ему удавалось дотянуться рукой до щеки, и тогда появлялась большая рука, прижимала его пухлые пальчики к ласковым смеющимся губам - и он проваливался в кружение теплого омута сна.
  
   Когда тьма отступала, в ней стали появляться другие солнца: одно большое-пребольшое с черными волосьями сверху и снизу - отец, и несколько поменьше, которые тыкали в него пальцами и кричали:
  
   - Ванька обратно обдулся!
  
   Отец дышал на него густым тяжким духом, руки его казались шершавыми, грубыми, а голос грозным, его все боялись и бросались выполнять любой приказ. Но Ваня совсем не боялся, наоборот, бесстрашно хватался ручонкой за кудлатые волосья и тянул на себя, покряхтывая. Отец его только хвалил:
  
   - Сильный малец растёт! Ого! Вот уж вырастет, так всех надерёт!
   В комнате иногда загоралось что-то квадратное и манило к себе, тогда он изо всех силёнок хватался за деревянную стойку, подтягивался и вставал на мягкие непослушные ножки. На какой-то миг ему открывалась картина: черная кромка леса на покатой линии горизонта и чуть правее, на пригорке - белоснежная свеча церкви с пылающим синим огоньком купола и сверкающим в синеве золотым крестом.
  
   Однажды мама утром не встала с кровати, всё лежала и тихонько стонала. Она всегда просыпалась первой, доила коров и провожала со двора на выпас, а тут вдруг слегла. Все в доме переполошились, особенно отец. Он схватил Ваню за руку и поволок из дому к той самой белой свече. Сильный ветер швырял в лица брызги дождя, черные тучи клубились над самой головой, вдали громыхнуло и сверкнула молния, потом ближе, еще ближе, того и гляди ударит в них изломанная голубоватая змея. Отец запыхался, он крепкой ручищей то переносил невесомое тельце сыночка через лужи и ямки, то подбрасывал вверх и прижимал к огромной груди, в которой грохотало сердце и кузнечными мехами шипело прерывистое дыхание.
  
   - Ты уж, Ванюш, постарайся! Ты же ангел. Пусть твою молитовку сам Бог услышит. Нельзя нам без мамки, никак нельзя. Ты ведь постараешься, правда!
   - Конечно, отец, я буду молиться так, что мой крик долетит до небес, где живет Бог. Только ты не волнуйся, ты же большой и сильный, тебе нельзя бояться. Я знаю, мама выздоровеет, она же наше солнце, а солнце даже если и зайдет на ночь, то утром обязательно снова встанет и будет светить, - так он мысленно отвечал отцу, а из неумелого рта, из маленького горла выходило только нелепое "мя, тятя, дя".
  
   В церкви они с отцом упали на пол, впились глазами в пронзительные очи Спасителя и зарыдали во весь голос. Под ними сразу образовалась лужа от стекающей с одежды дождевой воды и слёз. Отец размашисто клал поклоны, рвал на себе волосы, выл как раненый волк... А Ваня тихонько просил Боженьку, чтобы его солнышко встало и снова стало светить ему, тяте, братикам и сестричкам и всем, всем, всем. Потом в церковь, запыхавшись, вбежал священник и тоже стал молиться, потом всё кончилось: слова, слезы и силы... Отец с сыном вышли из церкви, последний раз поклонились престолу и зашагали домой.
  
   И только пообвыкнув после тени к дневному свету, они заметили: небо сияло чистой синевой, солнечные лучи поднимали с земли прозрачный пар, ярко-зеленая трава сверкала каплями росы и пахла мёдом, одежда на них и растрепанные волосы почти мгновенно высохли. На душе установился покой, появилась неожиданная крепкая надежда.
   - Спасибо, сынок! - улыбнулся отец, больно сжимая махонькую ладошку.
  
   Мама уже встала и потихоньку собирала на стол. Дети притихли, прилипли к лавке и жались к старшим брату и сестре и друг к другу. В доме стояла небывалая тишина, об окно билась настырная муха, куры квохтали на дворе, на краю деревни тявкнула собака. Наконец, скрипнула калитка, потом запела дверь, вошли отец с сыном, обняли бледную тихую мать, да так и замерли, по очереди вздрагивая, шмыгая носами. Солнце - их домашнее - вышло из черных туч и снова засияло.
  
   Эта первая молитва вместе с отцом потом всю жизнь вспоминалась Ивану. В то утро мальчик почувствовал мощную силу добра, которую Бог даёт человеку, если тот обращается к Нему и просит о помощи. Даже если этот человек - дитя малое.
  
   Ваня совершенно серьезно, с самого младенчества, считал, что жизнь на земле - очень даже хорошая, интересная штука. Ему всё тут нравилось: люди, дом, животинка, лес, небо, поле, речка... Крестьянское хозяйство - дело хлопотное, но многоликое и благодарное. С младых ногтей он учился пахать, сеять, жать, молотить, стоговать, собирать ягоды-грибы, ловить рыбу и охотиться. Казалось, что жизнь бурлит, как мощная полноводная река, ни минуты не оставляя на скуку и безделицу. Да что там! Ночью не хотелось засыпать. Всё казалось, что пропустишь что-нибудь интересное, а утром он вскакивал с первыми петухами и с азартом начинал изучение дел-забот нового, свежего, небывалого дня.
  
   По воскресеньям и на праздники Ваня вместе с семьёй стоял в церкви. Мать дома еще только надевала ему белую рубашку, расчесывала белые кудряшки, а он уже с замиранием сердца чувствовал приближение праздника. Храм был для него родным домом. Он тут слушал проповеди, рассказывающие о Спасителе, Пресвятой Матери Его, апостолах, святых. Он вслушивался в хоровое пение и каждый раз пытался разгадать тайну: обычные люди, а поют так, словно это ангелы на Небесах.
  
   Он мог часами всматриваться в икону святого нынешнего дня и на память приходили события из его жития, которое читал отец перед сном: как младенцем он отказывался от материнского молока по средам и пятницам, как от богатых родителей ушел он в пустыню и сражался там с нечистыми духами, как ангел указал ему путь и он один построил храм, потом у него появились ученики и помогли ему выстроить целый монастырь, как явился святому Господь, осиял Своей божественной любовью и после того явления он долгие годы до старости вспоминал эту милостивую любовь Творца к малой Своей твари и без сна и отдыха плакал о грехах своих, о неверии человеческом, о великой и непонятной любви Божьей.
  
   Незаметно в сердце Вани возгоралась собственная молитва, и он шептал живому Богу о своих печалях и страхах, а в ответ получал тихую светлую радость, которая наполняла его до краёв, и тогда приходила будто из самого Небесного царствия самая лучшая молитва, на которую способен человек - благодарение и славословие. Потом его вели к Причастию и мальчик с "велиим страхом" и осторожностью называл своё святое имя и, открыв рот, получал из золотой ложечки отца Георгия крохотную частицу Тела и Крови Христова, которая тотчас начинала таять на языке, растекаясь по гортани и по всему телу сладким теплом.
  
   А у стола, где веселые бабушки раздавали просфоры и протягивали золотистые чашечки с "теплотой" его ожидали друзья, такие же мальчики и девочки в праздничных одежках, такие же торжественные и радостные, с горящими глазами... А дома их ожидала праздничная трапеза, с обязательным "вкусненьким", с молитвой отца и широким крестным осенением "яствия и пития" - и тихим застольем, в котором все тебя - причастника - поздравляют, любят и друг за другом ухаживают.
  
   Однажды зимой в деревню приехали огромные купеческие розвальни. Очень нравились деревенским эти торговые привозы, под холстиной лежали диковинные вещи: уже кем-то пойманные саженные щуки, сома, белорыбица, окаменевшие на морозе - этих чудищ отец изредка привозил с ярмарки; тут же сияли жестянки с янтарной икрой, что пойдет на блины; консервы в томате, ящики сушеных слив, абрикос, груш, дынь из жарких стран; конфекции и печиво в ярких коробках, лубки и карточки с библейскими сюжетами, бархат и парча на выходные наряды, атласные ленты и расписные платки девкам на косы. Обычно разбирали подводу вмиг, не торгуясь, иной раз даже отпихивая соседа, покрикивая. Конечно, на ночь глядя, приезжие купцы приглашались в дом на ночлег, к каждому по очереди, чтобы никому не было обидно. Так один такой чернявый дядька по наказу десятского остался на ночлег в доме Архипа Степановича.
  
   Принимали гостя, как положено: обогрели, напоили, накормили, он размяк, разрумянился, взопрел - и давай разные занимательные истории рассказывать про дальние дали, чужестранцев, про их нравы и обычаи. Заслушались хозяева, прониклись к путешественнику уважением, да только после восьми часов сначала матушка, потом отец, а за ними и детки стали зевать да рты раззёванные крестить: стало быть, спатеньки пора. Уложили дядьку на перину пуховую в спаленке отдельной, ночной горшок ему фарфоровый с синими петухами под кровать поставили. Ночью тот, конечно, взялся храпеть с посвистами и захлёбом, да так борзо, что лошади на дворе копытами забили, собака жалостно завыла, а стены избы мелко дрожали, но люди в доме от трудов праведных устали и спали как обычно, то есть глубоким сном честного труженика.
  
   А на утро, сперва помолившись, сели завтракать блинами постными с медком и чаем - и тут в заезжего купчину будто нечистый вселился. Стал он хвалить веры латинские, да языческие, а над истинно православной насмехаться. Покряхтел Архип, предупредил вежливо, чтобы одумался, а того уж понесло во всю Ивановскую, не остановишь. Тогда встал во весь рост Архип Степанович, сгреб охальника в охапку и взашей вытолкал из дома, да еще товары его вслед повыбрасывал:
  
   - Забери свою требуху, бусурманин! Небось, всё, чего ты касаешься проклято! Вон отсюда!
   - А мне что! Деньги не верну, а товарец твой еще раз продам. Мне только в прибыль! - мстительно кричал купец в закрытую дверь, пытаясь перекрыть заливистый собачий лай со всех дворов.
  
   В тот день Ваня понял, что ничего-то не знает он о жизни: ни о верах иных, ни о своей истории-происхождении, ничего кроме этой обыденной деревенской житухи. И стал он расспрашивать, да "почемучить" родителей, братьев-сестриц, священника, старосту, да кое-что узнавать.
  
   ...Род Стрельцовых основал деревню Верякушу Лукояновского уезда Нижегородской губернии в Смутное время. Тогда крестьяне из разоренной Московии уезжали на завоёванные царём Иоанном Грозным мордовские земли Поволжья. Крестьяне Верякуши, как и соседних селений: Гавриловка, Трегубовка, Наруксово имели московский "акающий" правильный говор, никогда не были крепостными, не знали барщины, не давали оброка помещикам, но числились "государственными экономическими" и как свободные граждане платили налог в казну деньгами. Доход на то давала в основном конопля, а еще обработка леса, охота, бортничество. После завершения летней страды многие мужики уходили на отхожий промысел: плотниками на строительство в Нижний, Арзамас и Ардатов, работниками на поташный завод в Наруксово. Сыновья Архипа Степановича Стрельцова две зимы работали на Починковском конезаводе, откуда приводили орловских рысаков и тяжеловозов брабансоновской породы, купленных с половинной скидкой, всего-то за семьдесят-сто рублей.
  
   Архип Степанович на речке Ирсеть выстроил мельницу, которая не только молола муку, но и давила постное масло из семени конопли. Половина душистого зеленоватого масла продавалось "на налоги", остальное - с великим удовольствием употреблялось в пищу. Конопляные стебли шли на производство пенковой веревки и просмоленного каната, которые очень высоко ценились. Девки ткали холст и шили из него мешки.
  
   А еще старший брат с другом - сыном старосты - уходил на работу в село Шутилово в знаменитые Кильдишевские мастерские. Там изготавливались молотилки производитель­ностью пятьсот снопов в час, отмеченные медалью Императорского общества сельского хозяйства, а также плуги и бороны на конской тяге, сеялки и веялки. Парни горячей работой и покладистым нравом обеспечили свою общину новейшей техникой, а себя - уважением селян.
  
   С семилетнего возраста отец приучил Ваню к охоте. Ему в наследство от старшего брата досталась "детская" винтовка "бердана", переделанная из настоящего боевого карабина, только обрезанная и облегченная. Уже в одиннадцать лет он из старенькой берданки попадал белке в глаз, чтобы не портить шкурку, валил тридцатипудовых оленей, клыкастых злющих кабанов и даже один раз медведя-шатуна - одним выстрелом в сердце. "Истинный Стрельцов! Пробивает пятак со ста шагов, не целясь. Это у него родовое, от предков!" - говаривал отец односельчанам. А к тринадцатилетию отец подарил любимцу винчестер - компактную, легкую пятизарядную полуавтоматическую винтовку под русский патрон, купленную на Нижегородской ярмарке в магазине Петрова.
  
   Отец самолично ездил в мордовское село Атингеево, которое поставляло окорока к царскому столу. Там он вызнал секреты копчения, устроил во дворе коптильню и сам принялся делать окорока из свинины, оленины и кабанятины, осетровые балыки. Еще он поднаторел вялить жирную чехонь, воблу и леща, солить сельдь-залом, севрюгу и мясо в огромных кадках.
  
   О том, что в Поволжье оказывается, год уж как свирепствует голод Архип Степанович узнал в октябре 1891-го года в Починковском трактире от Данилы Антоновича, управляющего Криушинским имением знаменитого историка К.Н. Бестужева-Рюмина, дальнего родственника опального "декабриста". Эти двое закадычных друзей отмечали сделку по купле-продаже сельхозпродукции, один отправив подводы с товаром в поместье, а другой позвякивая пригоршней золотых монеток. Между селянкой с осетриной и поросенком с хреном, запивая вишневой настойкой и закусывая подовыми пирогами с маком, визигой и яйцом, Данила Антонович и сообщил о великом голоде, охватившем окрестности.
  
   - Я что-то не понимаю, - пригладив усы, сказал Архип Степанович, - откуда же взяться в наших краях голоду, коль у нас все амбары под самую завязку зерном набиты? У меня на дворе полны кадки рыбы и мяса, погреб ломится от картошки с репой, копченые окорока висят на любой вкус и цвет, конопляное масло - бочками. Три коровы заливают нас молоком, дают масло, сметану, сыр. Рысак орловский копытами бьет и летает шибче ветра, тяжеловоз брабансонских кровей сто пудов за раз в подводе тащит и только покрякивает, зверюга эдакая. Куры там, гуси, индюки по двору гуляют - это бессчётно. Одежонку самую ладную всей семье каждый год на ярмарке справляем от самых лучших столичных магазинов. Вот поглянь, на мне сюртук тонкого аглицкого сукна, жилетка атласная и рубаха шелковая - да в таких нарядах раньше только графья ходили! Сапоги юфтевые уж надевать срамимся, хромовые офицерские со скрипом нам подавай, девкам - сапожки легонькие на шнуровке, с сафьяновым подгибом. Так откуда он взялся этот голод, Данилушка! Неуж, опять социалисты, цареубийцы, якобинцы какие придумали и народ смущают?
  
   - Нет, Степаныч, на сей раз есть он - голод, есть. Я самолично заезжал в мордовские и татарские села, там такая голытьба, что тошно видеть.
  
   - Слушай, брат, а может они не справляют молебны перед посевной или, скажем, от бездождия?.. Ну да, прошлое лето было жарким, не спорю. Так мы как увидим, что земля-кормилица иссохла и водицы просит, так сразу отца Георгия зовем: помоги, честной батюшка. Он, как положено, на молебен уже со своим зонтом приходит, как отпоёт молитву, как скажет "аминь", так зонтик открывает, потому как в небе невесть откуда облако наливное появляется и давай поливать дождиком леса-поля, да нас, грешных. У них, разве не так, что ли?
  
   - Этого, конечно, у них нет. Откудова!
   - Вот и ответ! - воскликнул Архип Степанович, ударив огромной загорелой лапищей по крахмальной белоснежной скатерти. - А еще, поди, ума нету, чтобы запасы предусмотреть, да излишки продать, чтобы монетка на всякий-провсякий случай в сберегательном банке лежала.
   - Какие там у них излишки, - махнул рукой Данила Антонович. - Да они подчистую съедают урожай уже к марту, а потом на подножный корм переходят, на кору да лебеду.
  
   - Ничего опять не понимаю, - глубоко вздохнул Архип Степанович. - Нам Бог такую землю дал от щедрот Своих, что просто на хлеб намазывай, да ешь - кругом чернозёмы жирные; реки полны рыбы, леса - дичи. Знай себе, трудись не ленись во славу Божию и живи добропорядочно.
  
   Заехал с бедовой новостью Архип Степанович к знакомому уряднику, тот подтвердил - есть голод, аж в шестнадцати губерниях. Потом еще завернул к священнику Верякушинскому, отцу Георгию, а тот уж ящик справляет для сбора милостыни голодающим. Сказал, что бумагу из епархии привезли, чтобы, значит, собирать начал. Зашел к старосте, а тот уж сам ему новость выкладывает: завтра сельский сход, будем решать насчет голода, запасов продовольствия и помощи бедным.
  
   Сход решил принять денежную ссуду от Государевого займа, закупить зерна в магазинных лабазах, что в Лукояновском земстве да отрядить по первому снегу санный обоз в Новороссию, где по слову верному урожай богатый собрали. А еще в трех бедствующих деревнях поблизости организовать столовые бесплатные и послать туда отца дьякона и двух-трех девок в подмогу, чтобы готовить да на столы накрывать.
  
   По первым заморозкам потянулись к Архипу Степановичу бедные родственники из дальних мест, рассказывали о голоде, распространении тифа, холеры, о брошенных пустых деревнях. Каждый увозил домой мешки с мукой, зерном, окорока и солонину. И так уж вышло, что запасы начали таять на глазах. Пробный заезд старосты в земские лабазы показал, что цены на зерно подскочили и стали невыгодны, и потому санный обоз из богатой Новороссии Архип Степанович ожидал вместе с селянами, как Моисей в пустыне манну небесную. Но, слава Богу, дождались. Словом, пережили они и этот голод и последующие, которые проходили не так драматично. Но самое главное слово в этом деле сказал отец Георгий на проповеди в церкви на обедне.
  
   - Как известно из Святого Писания, - сказал он в абсолютной тишине, - Господь посылает скорби: голод, мор, стихийные бедствия - для того, чтобы люди Божии вспомнили, что "без Меня не можете творити ничесоже", чтобы показать нам нашу человеческую немощь и свое величие. Если человек не хочет добровольно поститься, Бог дает ему пост насильственный - голод. Вы посмотрите, дорогие мои, - обвел он руками храм и все окружающие поля и леса снаружи, - мы-то с вами не отступали от отеческих традиций, храм посещали, молебны справляли. И что? Разве узнали мы, что есть голод в нашем доме? Никак. А те несчастные, кто Бога забыл, - они как хряк, прости Господи, который подрывает корни дуба, который его, глупого, кормит своими желудями. Мы-то, конечно, им помогали от души, но вот сделали ли они выводы? Не знаю... Конечно, как сказывали мне знакомые попы, народу в храмах поприбавилось. Только надолго ли?.. Словом, братья и сестры, будем и ныне и присно стараться изо всех сил не отступать от Бога, а до последнего вздоха оставаться с Господом нашим, с Его милостью, в лоне Божией отеческой любви. Аминь.
  
   Рассказы эти Ваня запоминал на всю жизнь. А когда слушал, то в душе гордость за отца и родное село перемежались с печалью о несчастных неверах, которые уподобляются глупому поросенку, перекусывающему корни дуба-кормильца.
  
   - Слышал, Ванечка, - говорила мать, подливая сыночку молока в кружку, - гнев Божий напрасным не бывает. Забыл Бога - жди беды. А с Господом и Пресвятой Богородицей русскому человеку ничего не страшно!
  
   О, как сладки эти детские воспоминания! Вот так бы и жил там неотлучно, так бы и сидел у ног матушки, слушая каждое словечко; так бы и бегал собачонкой за добрым могучим отцом, да с братьями-сестрами играл. Но даже в ночных кружениях времени детству приходит конец и наступает шальная, бедовая юность.
  
   Да, за крестьянскими делами и заботами, за летами и зимами, днями и ночами - подрос Ванечка и превратился в богатыря крутоплечего. Ростом он вымахал на две головы повыше среднего мужика. Глаза - будто ясное небо плеснуло в них синевы. Золотисто-русые материнские волосы закурчявились мягкими волнами. Ручищи - что у сельского кузнеца, который пудовым молотом будто дитя игрушкой балует. На праздничных гульбищах от девок проходу не стало. Парни обижались, лезли драться - да какой там! Ваня кулачищем легонечко двинет - отлетает драчун, будто с качелей сорвался.
  
   Однажды урядник перед Пасхой приехал, весь как есть при сабле на ремне через плечо, с блестящей начальственной бляхой да крестом Георгиевским на груди. Заглянул к старосте - и сразу в дом приятеля своего Архип Степаныча. Велел звать младшего сына на "сурьёзный" выговор. Оказывается, поступила жалоба крестьянина деревни Трегубовка Дерюгина Григория об избиении оного Иваном Стрельцовым, да еще на сельском гульбище при всем честном народе.
  
   - Да ведь, дядь Миш, сам знаешь, этот Гришка сам на меня с кулаками полез, а я только слегка двинул его.
   - Какой я тебе "дядь Миш"? - взревел урядник, наливаясь свекольным соком и отчаянно оттопыривая пальцами жесткую стойку воротника на кителе. - Я нынче пришел как слуга государев! Ты посмотри на свои кулачищи, - он указал плеткой на Иванову десницу. - Это не кулак, а бочонок дубовый! А ежели ты, Ваня, вот этим предметом не "слегка двинешь", а сгоряча на полную силу? А если человек тот отдаст Богу душу и тебя - что? - в каторгу прикажешь, в кандалах чугунных? По Владимирскому тракту этапом!
  
   - Михал Арсенич, а может ты того, борзишь малость? - прогудел в кулак отец. - Может стопочку малиновки для разрядки?.. Эх! Да наш Ваня мухи не тронет.
   - Сегодня не тронет, а завтра на Пасху хряпнет анисовки четверть, знаешь как может тронуть! Да не муху, а живого человека! Так вот зачем я приехал, Архип Степанович, и ты, Ванюша, значит. - Урядник сдвинул свою огромную саблю, порылся в кармане шаровар и извлек оттуда печать, а из другого кармана - бумагу и карандаш. - Пиши!
  
   - Что писать, дядь Миш? - срывающимся баском спросил Ваня.
   - А вот что: я такой-то и такой-то, обязуюсь перед лицом уездного Лукояновского начальства и сельской общины села Верякуши не применять свою физическую силу относительно граждан ни при каких обстоятельствах. Подпись и печать. Всё! - Полицейский взял расписку, для чего-то хрустко тряхнул её, дохнул жарко на печать, шваркнул ею от души, свернул бумагу и положил в обширный карман шаровар. - Так что на Пасху - ни-ни! Штоп как шелковый у меня!..
  
   - Дядь Миш, - сдавленным полушёпотом спросил Иван, - а меня за труса не примут? А то стыдно будет.
   - А я сейчас эту бумагу старосте да десятскому вашему покажу, пусть прочтут и народу оповестят. Чтобы все знали! - Потом опустил толстый перст, оглядел притихшее семейство, разом сдулся, смягчился, выпустил живот из-под ремня, расстегнул-таки жесткий ворот и присел на лавку к столу. - Ладно, давайте стопку вашу. Да груздей, да огурчик похрустее. "Дя-а-адь Ми-и-и-иш" - ой, не могу я с вас!.. Ну ровно бычок племенной!
  
   На Пасху, после ночного стояния в переполненной церкви, после причастия и воплей "Христос Воскресе!", заутреннего разговления крашенками, сырной паской и обливным куличём - народ на пару-тройку часиков уснул, успокоился. ...Чтобы ясным солнечным днем высыпать на улицы, запрудить площадь Верякуши, что у храма, и приступить к народным увеселениям. Как всегда, смачно христосовались, то отсюда, то оттуда вспыхивали крики "Христос Воскресе!" - "Воистину Воскресе!". Как обычно, катали яйца крашеные, качались на качелях, крутились на каруселях, водили хороводы, ходили ручейком, жарко поглядывая на румяных девок... А потом - уж как повелось - поскидывали парни картузы да сюртуки с разлетайками, оставшись в одних рубахах, встали орлы стенка на стенку, закатали рукава. Ваня то же, по привычке... И тут тяжелая ручища десятского обхватила Иванову грудь: "Стоять! Нельзя тебе!"
  
   - Что, Ванечка, связали соколу крылья быстрые! Не слетать тебе в небо вольное, не напиться воздуха синего! - запричитали девки, прыская в ладошки, стреляя шальными очами в поникшего героя.
   - Нельзя ему! - рыкнул десятский.
   - Струсил Ванька? - заблеял Шурка Рябой, давний завистник и мелкий пакостник.
   - Может, кулаками и не могу драться, а ну как выдерну вон тот кол, - Ваня показал на бревенчатую стойку с голову толщиной, на которой висела холстина навеса от дождя, - да колом-то по макушке поглажу.
   - Я те "поглажу"! - зарычал десятский. - Про это забудь. А вы, соколики, начинайте. Что стали? Стенайтесь помаленьку!
  
   В тот вечер Ваня от обиды впервые напился. Вообще-то отец его с детства учил: "Первая рюмка колом, вторая - соколом, а за третьей тянется только горький пьяница". Но вот после дурашливой драчки "в лёгкую", до первой кровушки - не интересно стало без Ваньки, раскидывающего одной левой троих, да расталкивающего одной правой пятерых - подбежал к Ивану, хмурому да поникшему, Шурка Рябой и предложил испить свежачка на березовых почках. Ну, принял кружку, потом еще одну и еще - как воду пил, только жарко стало. А тут, откуда ни возьмись, Валька Чернушкина на нём повисла, руками словно ведьма космами обвила, речами ласковыми очаровала, в лес тёмный увлекла. ...То же было на второй день Светлой седмицы, а вечером на третий день отец дождался Ваню, спать не ложился, а как тот вошел в избу, к-а-ак кулаком по столу грохнет!
  
   - Хватит озоровать, перед людьми нас позорить! Ищи невесту, женить тебя будем, пока вовсе не испоганился!
   - Да где её найдешь? - растерялся сын.
   - Ну а коли так, то завтра поедем сватать дочку друга моего закадычного Данилы Антоныча - Дуню.
   - Да она того, - почесал Ваня затылок, - смешливая какая-то...
   - Вот и будете два пересмешника жить, да детишек промеж смеха рожать. Тут и мы все посмеёмся на радостях.
  
   Да чего там душой кривить, Дуня Ивану всегда нравилась: легкая такая, добрая, доверчивая девочка, улыбалась всегда. Как идти куда, следом за взрослыми, всегда Ваню за руку брала и сызмальства смотрела на него с восхищением. Опять же личиком приятная, голубоглазенькая, губастенькая, волосики светлые пышные всегда из-под платочка выбивались, прядками пушистыми по лицу прыгали, коса толстая, тугая с лентой и бантом, по спинке ровной каталась.
  
   В общем, недолго им гулять-миловаться пришлось: страда навалилась, от зари до зари не разогнешься. Лишь по воскресеньям на часок-другой вырвешься, слётаешь на Орлике в Криушу, да по старинному парку с вековыми липами и яблонями чуток пройдешься... По осени того же года свадебку справили, а скоро уж и сынок родился Тимоша, а следом - Катюша.
  

Черный и белый

   Белую работу
   делает белый,
   чёрную работу -
   чёрный
   ("Блек энд уайт" В. Маяковский)
  
   Он подошел к зеркалу, прошелся ладонями по плечам и лацканам своего безупречного белого пиджака и, сверкнув самодовольной улыбкой, развернулся. Борис предпочитал одежду светлых тонов, а лучше белых; тратил огромные деньги на содержание зубов в блистательном состоянии, занимался бегом, теннисом и плаваньем. Он приходился мне сводным братом, как сам говорил "на восемнадцать лет меня умнее", поэтому с младых ногтей взял на себя бремя моего воспитания. Отец завидовал его свободе и отчаянной храбрости, отец ревновал его и несколько раз после дежурного спора грубо выгонял из нашего дома, но Борис снова и снова появлялся в моей жизни, с неизменной ироничной улыбкой и "весь в белом".
  
   - Борис, все-таки объясни мне, если можешь, - который раз просил я его. - Зачем я тебе нужен? К чему такая настойчивая опека?
  
   - Ох, мой юный друг, неблагодарный и грубый, - с улыбкой вздохнул он. Борис никогда не обижался на мои выпады. - Думаю, рассказывать тебе о тотальном одиночестве умных людей не стоит?.. Да, вот так хожу из дома в дом и "сею разумное, доброе вечное", получая взамен пинки и зуботычины. А если почти серьезно, попробую нарисовать тебе картинку из будущего: я, старый, нищий и больной алкоголик, стучу в твою роскошную дверь, а ты, открыв её, насколько позволяет позолоченная цепочка, на пластмассовом мусорном совочке протягиваешь мне стаканчик водки и бутерброд с ливерной колбасой, купленной специально для моих посещений. По моей впалой морщинистой щеке стекает благодарная слеза, а ты, суетливо оглядываясь на домашних, сдавленно шепчешь: "Ну, ладно, ладно, бери и ступай себе!"
  
   - Ты когда-нибудь будешь говорить серьезно? - Этот человек всегда умел вывести меня из себя, из нормального душевного состояния покоя, настоянного на таинственно сладких нектарах надежды.
   - А зачем? - улыбался Борис, наблюдая всплеск моего раздражения, чего он и добивался. - Разве можно относиться к этой вашей жизни без юмора? Разве только с перспективой умом тронуться... А мне разум еще пригодится. Итак, ужинать в ресторацию идем? - Это звучало как попытка примирения. - Я сегодня обеспечен, пользуйся случаем, малыш.
   - Опять в карты выиграл, старичок? - проворчал я скрипучим голосом инквизитора.
   - В рулетку, если быть точным, - кивнул он с неизменной улыбкой и встал, поправляя белые одежды.
  
   Борису почему-то нравилось водить меня в рестораны, знакомить с людьми искусства, аристократами, а то и просто удачливыми мошенниками. Это он учил меня со вкусом одеваться, светским манерам, приёмам знакомства с красивыми женщинами. С ним невозможно было ходить по центральным улицам - его узнавали, приглашали в гости, за столик, в машину. В него легко влюблялись женщины, мужчины же или завидовали, или искали дружбы. Ему фатально везло в азартные игры, поэтому всегда водились деньги. Отец считал его демоном-искусителем нашей семьи: Борис учил меня тому, чему отец научить никак не мог; а еще ему тайно симпатизировали мать и все приезжие родственницы женского пола - они в его присутствии таяли, как шоколадки в жару.
  
   У Бориса был старший брат по имени Юра - прямая противоположность младшему. Юру очень любил мой отец, радовался его приходу, давая мне понять: вот, с кого нужно делать жизнь. Он был добрым малым, болезненным и безденежным, потому что всю жизнь проработал на одном заводе, который перенес немало кризисов, где работникам по полгода не выплачивали жалованья, правда, иногда "подбрасывали" продовольственные заказы с консервами и крупой. Иной раз он приходил в гости просто поесть досыта и унести с собой поношенную отцовскую одежду. Отец предлагал ему деньги, но тот всякий раз отказывался, утверждая, что не любит их "порочное шуршание" - у него от этих звуков ноют зубы и по спине бегают мурашки, будто от скрежета металла по стеклу. Сколько помню Юру, в отличие от своего "белого" брата он всегда предпочитал одежду тёмных тонов, а лучше черную - это практичнее. Улыбался он редко и всегда смущенно, прикрывая ладонью рот, в котором недоставало передних зубов.
  
   Юра приносил мне старые книги и просил их обязательно прочесть. Его почему-то расстраивало то, что нынешнее поколение перестает читать, думать и "утекает в интернет". Особенно он настаивал на чтении книг по истории нашего отечества - именно тех, где нет расхожих мифов о нас, как о нации пьяниц, воров и бездельников. В его домашней библиотеке имелось немало книг религиозных - они достались ему от бабушки. Особенно он дорожил Библией с желтыми страницами, местами закапанными свечным воском.
  
   Именно Юра однажды на Пасху зашел к нам в гости и позвал меня с собой на праздничную службу. Мы с ним уединились на часок в моей комнате, он помог мне приготовиться к исповеди, потом прочел "Огласительное слово на Пасху святителя Иоанна Златоуста". Там были такие слова:
  
   "Кто потрудился, постясь, -- прими ныне динарий! Кто работал с первого часа -- получи ныне заслуженную плату! ... Кто же подоспел прийти лишь к одиннадцатому часу -- и тот не страшися своего промедления! Ибо щедр Домовладыка: принимает последнего, как и первого; ублажает пришедшего в одиннадцатый час так же, как и трудившегося с первого часа; и последнего одаряет, и первому воздает достойное; и тому дает, и этому дарует; и деяние принимает, и намерение приветствует; и труд ценит, и расположение хвалит.
  
   Итак, все -- все войдите в радость Господа своего! И первые, и последние, примите награду; богатые и бедные, друг с другом ликуйте; воздержные и беспечные, равно почтите этот день; постившиеся и непостившиеся, возвеселитесь ныне! Трапеза обильна, насладитесь все! Телец упитанный, никто не уходи голодным! Все насладитесь пиром веры, все воспримите богатство благости!"
  
   Разумеется после таких слов я уже не мог отказаться "войти в радость Господа", учитывая мою двухнедельную болезнь в конце Великого поста и сопутствующий ей вынужденный пост, когда я почти ничего не мог есть, от всего тошнило.
  
   На подходах к церкви нас с Юрой ожидала толпа нетрезвой молодежи, оцепление милиции, пешей и конной. Мы с трудом протиснулись в храм и встали в очередь на исповедь. Толпа сдавила нас со всех сторон, то панический страх, то противная тошнота, то навязчивые мысли сбежать отсюда - напали на меня. Юра, прочтя смятение на моем сыром от пота лице, успокоил: "Это искушения, это нормально. Любое доброе дело надо выстрадать".
  
   Чувство благодарности и освобождения хлынуло на меня, когда я, вдоволь упившись горечью преступлений - своих и моего народа, - вместе со всеми кричал "Воистину Воскресе!" на возгласы священника "Христос Воскресе!" Именно такое радостное чувство, только гораздо чище и выше, я испытывал, когда причащался Тела и Крови Христовых, и позже, когда мы с Юрой шли по ночным улицам домой, а дома сели за праздничный пасхальный стол и до рассвета обменивались впечатлениями, обменивались вспышками любви, которая в ту пасхальную ночь согревала и освещала нас и всё человечество.
  
   Потом я рассказал о своём первом в жизни Причастии Маше. Я был уверен, что она разделит со мной нечаянную огромную радость - но наткнулся на стену непонимания.
  
   А еще у нас на юге проживал третий - если придерживаться возрастной систематики - брат Вадим, самый близкий по годам и характеру мне, четвёртому. И именно Юра непрестанно просил меня "не оставлять его и поддерживать отношения". Несколько раз он возил меня в крохотный городок на берегу огромного теплого моря, где я с удовольствием общался с Вадькой, его болезненной доброй мамой и молчаливым отчимом, недавно умершим от рака пищевода.
  
   Такое обилие родственников в нашей семье случилось из-за отцовской работы: он "служил" геологом. Это был тот самый случай, когда не человек выбирает специальность, а специальность - человека. Еще на первом курсе института он почувствовал в себе таинственный дар: услышав о готовящейся экспедиции, он уверенно заявлял, что, где и в каком количестве найдут геологи, или не найдут... Он мог ткнуть пальцем в карту и сказать:
  
   - В этом месте через три года будет обнаружен серный колчедан, или под этой базальтовой платформой есть кимберлитовая трубка с лучшими алмазами в мире - и, несмотря на всеобщий смех и неверие, я найду и открою это месторождение.
  
   Поначалу, как водится, над студентом посмеивались, но когда - один за другим - предсказания стали сбываться, вызвал его к себе профессор Лейтнер и устроил персональный экзамен. Любопытные студенты, пытавшиеся подслушать разговор в закрытой аудитории, сумели разобрать лишь несколько фраз:
  
   - Нет, нет, эту гору я лично обследовал метр за метром! Нет здесь сопутствующих пород.
   - Есть! Только не у самой горы, а в полутора километрах на юго-юго-восток. Там в позапрошлом веке произошло землетрясение и горизонтальные пласты сместились. Вы искали вот где, а сопутствующие - тут, а само месторождение - в этой котловине.
  
   Глубоким вечером, в кабинете центрального ресторана слегка возбужденный профессор совершенно непедагогично хлопал по плечу студента и, обдавая румяную щеку жаром, громко шептал на ухо:
   - Стас, такой феномен, как у тебя, встречается раз в столетие, слышишь? И если ты, шельмец, свернешь с нашей дороги и увлечешься какой-нибудь ерундой - ну там, деньгами, девчонками, славой - я тебя лично!.. Слышишь, Стасик, как любимого сына, вот этими руками придушу пуховой подушкой в постели во время сна, обливаясь горючими слезами! Ты не имеешь права!.. Не можешь позволить себе этот великий дар разменять на кучу медных пятаков. Отчизна и я - мы тебе не позволим!
  
   - Да что вы, Александр Фридрихович, - бубнил смертельно усталый воспитуемый, - мне самому геология элементарно интересна. Я чувствую себя в этой области, как в родном доме. Здесь всё моё! С чего мне бросать любимое дело и переходить туда, где меня не ждут?
   - Интерес! Любовь! - ворчал старый профессор. - Это, молодой человек, категории в нашем мире преходящие. Сегодня есть, а завтра... кто его знает? Мой род обрусевших немцев, верой и правдой более двухсот лет служит Государю и Отечеству. Хоть по крови мы немцы, но по духу - давно уже! - русские. И ты, мой мальчик, должен проникнуться этим духом служения Отечеству, а всё остальное - прочь, прочь...
  
   Профессор принялся за десерт, не переставая бурчать под нос:
   - Завтра же пойду к ректору и специально для тебя выпрошу индивидуальную программу обучения. Потом выйду на академика и потребую от него группу, которой ты будешь распоряжаться по своему усмотрению. Ваше дело найти и указать точные координаты пород, а дальше разгребать будут другие. И обязательно каждое лето - в экспедицию!
  
   Чтобы обратить внимание "партии и правительства" на талантливого геолога, профессор Лейтнер посылал экспедицию со Стасом во главе на поиски особо важных месторождений - золото, алмазы, вольфрам, уран... Разумеется, все камеральные предсказания при выносе в натуру подтверждались с точностью до десяти метров. Юный геолог будто видел сквозь землю, будто носом чуял где что лежит, в каком количестве и на какой глубине. Следом за ним на месторождение выдвигались группы, оснащенные техникой и привозили на стол начальству уникальные по чистоте и богатству образцы пород.
  
   Конечно, таким уникумом заинтересовались соответствующие органы. Трижды его даже обследовали психиатры, но всегда поступал звонок от рассерженного высокого чиновника и Станислава отпускали в новую экспедицию, из которой он привозил блистательные результаты.
  
   У него появились высокие покровители, деньги, квартира, первая семья, вторая, третья... Жены всегда искренне любили гения, им льстила его слава, ордена, государственный премии, приёмы на высшем уровне - но увы, его почти не видели дома, он не принадлежал семье и был неуправляем: работа и только работа!
  
   Отец и меня пытался увлечь камнями. В краткие минуты нашего общения он открывал коробки с минералами, там в каждой ячейке, выстланной черным бархатом, лежал образец породы с крохотным номерком, на верхней грани ячейки подпись: "селенит", например, или "фуксид", "гнейс"...
  
   - А это что за бурый уродец? - ткнул я пальцем в бугристый аляповатый камень с надписью "aurit", явно конспиративной.
   - Это золотой самородок, - задумчиво ответил отец. - Видишь, какой невзрачный, пока его не отполируют?
   - А эта стекляшка с надписью "графит прессованный"?
   - Это и есть разновидность графита, - с усмешкой говорил отец. - Этот уголёк недра земли основательно разогрели и спрессовали. Ну, а если его отдать ювелиру, чтобы огранить и отшлифовать, получится бриллиант, и будет стоить больших денег.
  
   - Знаешь, пап, - говорил я, основательно порывшись в камнях, - больше всего мне нравится этот зуб акулы в магме, селенит и вот этот ле-пи-до-лит, - прочел я на крохотной табличке. - Зуб, сам понимаешь, страшно пахнет приключениями. Селенит - он будто сияет изнутри солнцем. А лепидолит - так и хочется скушать!
  
   - А что же алмазы, золото, рубины, изумруды - тебе не понравились? - с ироничной улыбкой спросил отец.
  
   - Не-а! В них нет тайны, света... Они какие-то чужие, холодные. Даже вот этот черно-серебристый пирит лучше твоего "прессованного графита", я могу его подолгу рассматривать: смотри, в нем будто в черноте ночи сверкают крохотные звездочки. ...А эти - нет, пап, не то!
  
   - Я, пожалуй, отберу эти "чужие и холодные" камни и переложу в отдельный ящик и запру в сейф. Внутрь положу бумажку. Там будут имена и адреса потомственных ювелиров. Это надежные люди, которые в случае чего смогут дать за камни приличную сумму. Так что знай - это твоё наследство. Думаю, эти малоромантические "булыжники" смогут тебя до конца жизни прокормить. Запомнил, Арсюша? Ключ от сейфа я вручу единственному надежному человеку - твоему брату Юрию. Ему-то уж точно - не нужны ни деньги, ни бриллианты, ни золото. Поэтому на него можно надеяться, он не предаст, он не обворует.
  
   Только не смотря на наши беседы о геологии, меня эта наука не интересовала. Какими бы красивыми не были минералы, они оставались мертвой материей. Меня же интересовали живые люди и всё, что связано с человеческими взаимоотношениями. Пожалуй, эта моя холодность к холодным камням огорчала отца и несколько отдалила нас друг от друга.
  
   Таким образом, отец сменил - как говорили злые языки "уморил" - трёх жён и проживал с четвертой, моей мамой Анной Степановной, урожденной Татищевой, потомком древнего рода. Никогда я не слышал, чтобы она рассказывала об истории своего знатного рода, может быть, из скромности... Но скорей всего, из соображений безопасности - ведь советская власть питала классовую ненависть к лучшим сынам России, особенно к дворянам и духовенству. Однажды у нас с Юрой зашел спор о происхождении русского народа, он предложил мне почитать "Историю Российскую" В.Н. Татищева - тогда-то мне и довелось узнать, что это за фамилия. Но мама на мои расспросы ответила: "Нет слов, фамилия знатная, только какое отношение я имею ко всему этому... Предки - одно, а я - совсем другое. Как видишь, во мне нет ничего доблестного". И всё! И больше ни слова.
  
   Надо отдать ему должное, отец всегда оставлял прежней семье хорошую квартиру и потом помогал деньгами. Он никогда не говорил о прежних женах дурно, наоборот, оправдывал их, объясняя новой подруге насколько тяжело проживать с мужчиной, который дома только спит, ест, переодевается и собирает вещи в дорогу.
  
   Мама, в отличие от предыдущих жен, не упрекала супруга в отсутствии внимания и вообще никогда никому не говорила неприятных слов. Возможно, воспитание из поколения в поколение в "державном" духе отшлифовало характер женщин её родовой ветви до такой степени мягкости, что она даже подумать не могла, чтобы усомниться в правоте супруга, обремененного государственными делами.
  
   Она была не только прекрасной женой и матерью, но и великолепной хозяйкой: в доме всегда поддерживались чистота и уют, на столе - что бы ни случилось - в определенное время всегда появлялась фарфоровая посуда, наполненная вкусными, хоть и без особых изысков, блюдами. Когда я объявил, что стал воцерковлённым христианином и поэтому отныне стану поститься по уставу, мама только слегка улыбнулась и стала готовить для меня "постный стол", который она разделяла со мной Великим постом. Эта спокойная, приветливая, всегда ухоженная женщина умудрялась обходиться без прислуги, лишь иногда на время банкетов просила прийти на помощь единственную подругу, тетю Лизу, с которой сидела еще за одной партой.
  
   - Ты знаешь, Арсюша, - сказала она однажды, - когда вспоминаешь прожитую жизнь, неожиданно понимаешь, что там было гораздо больше хорошего, чем плохого. Может быть, просто приходит опыт, и ты понимаешь, что не всё то, что мы воспринимаем с болью, на самом деле плохое. Этот как роды - сначала боль, а потом появляется маленький человечек, твоё дитя, и ты плачешь от радости. И, знаешь, такое теплое чувство материнства тебя переполняет, и все боли, страхи и невзгоды, которые предшествовали рождению малыша - всё уходит, забывается и утопает в волнах материнского счастья.
  
   - Мама, я тебя... - запнулся я, покраснев от смущения, - я тебя, мама, очень люблю.
   - Спасибо, сынок, - серьезно отозвалась она, - и я тебя очень, очень люблю. И папу твоего тоже...
  
   В ту ночь я поклялся, что никогда больше не буду стыдиться своей любви к маме. У нас, в мальчишеской среде, говорить об этом, а тем более выражать это прилюдно, почему-то считалось неприличным. За это можно было получить издевательское прозвище "маменькин сынок". Ну и пусть! Мать - это святое, а за святое можно немного и пострадать. Во всяком случае, услышав эту издевку, у тебя никто не отнимет право броситься на обидчика с кулаками. За святое - можно и повоевать.
  

Дед. Служба

   Мы верно служили при русских царях,
Дралися со славою-честью в боях,
Страшатся враги наших старых знамен,
Нас знает Россия с петровских времен.
   ("Полковой марш Семеновцев"
   генерал А.М. Римский-Корсаков)
  
Не успел Иван оглянуться, как и двадцатилетие справили, и урядник самолично повестку принёс из Лукояновского уездного по Воинской Повинности Присутствия: в армию пора! Только уездные отцы-командиры, увидев, как Иван потолок макушкой подпирает, головами завертели и занекали:
  
   - Этот нам весь строй порушит, куда такую каланчу!
   - Да что же мне, вашгродь, на коленях по плацу ползать, что ли? - воскликнул Ваня в сердцах.
   - Зачем, на коленях, - улыбнулся половиной лица седой капитан со шрамом по щеке. - Есть такая часть - Императорская Российская Гвардия, туда-то мы тебя и отрядим. Там в самый раз ко двору придешься.
  
   ...И вот Иван Стрельцов стоит в строю новобранцев в Михайловском манеже Санкт-Петербурга. Перед ним остановились трое полковых командиров и принялись спорить между собой:
   - Этот мне в самый раз подойдет. Глядите, мой "типаж" - бородатый и рыжий! Этот наш, лейб-гвардии Московский!
   - Нет, господа, - встревал второй, - Он же курносый! Такие русаки Рязанские нам нужны, в Павловский полк.
  
   - Да с какой стати он ваш, господа? И вовсе он не рыжий: у него волосы русые с золотинкой! И нос у него прямой и вовсе не курносый - вот извольте взглянуть в профиль! - Лицо оробевшего Ивана бесцеремонно повернули цепкие пальцы в белых перчатках. - Ваше превосходительство, - обратился полковник Погоржельский к седоватому генералу, - этот рекрут по всему видно: наш типаж, лейб-гвардии Семеновский!
  
   - Ладно, Виктор Викторович, берите к себе в Семёновский! Государю Императору такой молодец уж точно приглянется. - И по-свойски подмигнул оторопевшему Ивану.
  
   Первые месяцы службы казались неожиданно тяжелыми. Занятия в учебной команде, построения, строевая подготовка - не составляли труда. Но что поделать с внутренними часами? Иван по привычке просыпался в пять утра и лежал два часа до побудки, лежа читал молитвослов, Краткие жития святых, писал домой. Да и Петербург - нет, нет, да и напомнит о себе столичными нравами.
  
   Четыре класса церковно-приходской и два класса земской школы позволили Ивану в солдатской среде считаться человеком образованным, во всяком случае, классные занятия по топографии, военной истории, географии, из устава и общие предметы давались ему легко. На утренней зарядке он был первым, и даже не уступал в ловкости подпоручику. Но вот чего он никак не ожидал - их взвод посылали чистить улицы, стоять в охране на заводах, держать оцепление при посещении высокими особами общественных мест - эти дворницкие и полицейские функции никак не соответствовали рангу лейб-гвардии.
  
   Однажды по этому поводу состоялся даже разговор на повышенных тонах между начальником команды Поливановым, племянником князя Кропоткина, и генералом Лечицким, который из сына сельского дьячка выслужился до Свиты Его Величества. Штабс-капитан сопровождал генерала во время осмотра казарм и увидел, как чины в белых рубашках вместе с офицерами без сюртуков прыгают через веревки, летают через кобылу, делают стойку на брусьях - и всё это на тесном пятачке в десять шагов в коридоре казармы.
  
   - Только три месяца лагерей! - гремел по гулким пространствам казармы зычный голос Поливанова. - А остальное время прыгаем тут в тесноте, как зайцы в цирке! А где, я вас спрашиваю, учить рассыпному строю с перебежками по пересеченной местности? На полковом плацу? Зато уж улицы мести и на заводах порядок охранять - как распоследние городовые - и это лейб-гвардия, это личная охрана Его Императорского Величества!
  
   Лишь минут через пять, как затих рёв штабс-капитана, раздался хриплый голос генерала:
   - Вы правы, только делать-то что? Ни я ни вы ничего переменить не можем. Так что будем стараться учить солдатиков в теперешних условиях. А то и вторую войну проиграем.
  
   Однажды Ивану удалось на собственном опыте узнать, что есть караул в праздник. На Николу зимнего послали их стеречь Казначейство - подпоручика Соллогуба и трех чинов: Ивана, Григория и Федора. На инструктаже капитан фон Сиверс сказал:
   - Хоть у офицера и есть револьвер, а у чинов - тесаки, чтобы даже и не думали ими пользоваться против мирного населения!
  
   Что делать, вышли в караул, чтобы, значит, одной бравой наружностью пресекать непотребства. Как закрылся ближайший трактир, так мужички и повалили по домам. Увидели четверо таковых гвардейский караул и закричали:
   - А кто за нашего Кольку-именинника чарку выпьет? - И давай початыми бутылками с водкой караульным под нос тыкать.
   - Нельзя нам, братцы, - миролюбиво урезонивал подпоручик, отводя от лица бутылку.
   - Слышь, Колька, эти нехристи праздник Николы-угодника не желают справлять!
   - Мы в храме Божьем на литургии праздник почили, а водку пить на карауле нельзя, - снова терпеливо пояснил подпоручик.
  
   Но, видимо, мужичкам нужен был только повод размяться, вот они с воплями и напали на гвардейцев. Первых нападавших чины оттолкнули руками, те упали в снег и заблажили: "Убивают!" Откуда ни возьмись, из-за угла подоспели еще трое забияк - и пошла заваруха! Ваня с чинами и подпоручик откидывали нападавших, те падали в снег и от каждого падения все больше ярились. Но вот в руке двоих мужичков блеснули ножи, подпоручик лихо свистнул и крикнул:
   - Холодное оружие! Бей, не робей!
  
   И сам первым бросился на вооруженного бандита, тот чуть не по усам чиркнул финкой подпоручика, но офицер молниеносным приёмом увернулся от ножа и схватил запястье бандита в клещи. Иван, положив кулаками двоих на снег, достал бандита и ударил его сверху по шапке - тот осел на корточки и рухнул лицом в сугроб. Второй бандит с ножом получил по плечу сильный удар кулаком, и рука с ножом повисла, как плеть. Гвардейцы еще по разу ударили хулиганов и все затихло: семеро нападавших лежали на снегу без движения.
   - Как говорится, праздник удался на славу, - подытожил подпоручик.
  
   На шум подоспел экипаж разъезда, тела стонущих гуляк погрузили в карету и увезли в полицейский участок.
   - Молодцы, братцы! - рявкнул подпоручик, сверкнув глазами.
   - Рады стараться, вашгродь! - отчеканили чины, выдувая из груди густые клубы пара.
   - А наш-то взводный - орёл! Первым на нож бросился, не сдрейфил! Не гляди, что из благородных, врежет - мало не будет! - говорили потом чины в казарме.
  
   Что есть Семеновский полк Иван понял, когда их Учебную команду водили в музей Офицерского Собрания. Там Иван узнал, что шефом полка является Государь Николай Александрович, с которым им придется неоднократно видеться на смотрах и учениях. Офицерами полка имели честь быть Александр Суворов, шпага и палаш которого находились в музее. Здесь же висел мундир офицера Талызина, в котором Государыня Екатерина Вторая во главе гвардии выступила из Петербурга в Ораниенбаум свергать мужа своего Петра Третьего. Показали им полковые знамена Петра Великого и его собственноручные указы и многое другое.
  
   Ивана взволновал рассказ и сам вид красных чулок. Оказывается, в начале Северной войны, когда дрогнули русские части, солдаты принялись поднимать на штыки командиров-инородцев, которые не успели сбежать к шведам - только Семеновцы и Преображенцы остались верными присяге и отчаянно сражались с неприятелем, по колено в крови - вот за это чулки стали красить в цвет крови, красный.
  
   Подпоручик Ильин после зачтения официальной лекции, принялся отвечать на вопросы чинов, да так увлекся, что рассказал много чего из жизни офицеров. Например, когда зашла речь о жалованиях, он сказал, что это нижние чины гвардии получают денежное довольствие, вдвое превышающее общевойсковое, а офицеры вынуждены из своих средств платить за обмундирование, ездить только в дорогих экипажах, посещать только избранные заведения, самые дорогие, и пить там шампанское за двенадцать целковых. Так что служить гвардейским офицером не только престижно, но и весьма накладно, рубликов за три тысячи на каждый год отдай и не греши. Вчерашние крестьяне охали и ахали, скребли затылки...
  
   - А вы знаете, братцы, кто служит в нашей гвардии офицерами? Высший столичный цвет! Князья, графы, бароны - да что там, великие князья будут участвовать вместе с вами в маневрах и смотрах, бок о бок, так сказать! Сам Государь каждого из вас лично увидит. И тут не дрейфь - соколом гляди, молодцом!
  
   Потом офицер поведал историю смены обмундирования. Показывая то один мундир, то другой, подпоручик слегка посмеивался, называя яркие красно-сине-белые цвета "попугайными" и ворчливо пенял Государям, что де зря только тратили столько денег на смену одежд, лучше бы жалования гвардейцам повысили. Иван исподлобья смотрел на подпоручика и не мог взять в толк: гвардейцы призваны защищать жизнь Государя Императора, они без колебаний обязаны заслонить своим телом Божьего Помазанника, жертвуя своей жизнью - и как эта верность Царю может сочетаться в душе с насмешками и эдаким высокомерным взглядом на охраняемую Венценосную Особу? В простой крестьянской душе Ивана появились первые ростки сомнения...
  
   Отрадой души Ивана стали посещения полкового храма - Введенского собора, чуть уменьшенной копии Храма Христа Спасителя, в создании которого принимали участие архитектор К. Тон, А. Росси, Н. Бенуа, К. Мейснер, а большую часть денег на строительство пожаловал Государь Николай I. Главными святынями храма считались полковые иконы Спаса Нерукотворного и Пресвятой Богородицы "Знамение", которые сопровождали полк в битве при Лесной и в Полтавском сражении. В храме находились парадные знамена, полковые мундиры Русских Государей, фельдмаршальский жезл великого князя Николая Николаевича.
  
   Здесь же хранились военные трофеи: знамена и ключи взятых городов и крепостей. По стенам располагались мраморные доски с именами павших героев. В западном приделе покоились останки князя М.Волконского, графа В. Клейнмихеля, командира полка Г. Мина, убитого террористами; троих Семеновских гвардейцев, погибших в 1905 году при подавлении вооруженного восстания в Москве. Среди прихожан Введенского собора бывали богатые купцы с Апраксина рынка и Гороховой, которые щедро украшали церковное строение, содержали богадельню, детский приют, ночлежный дом, бесплатную столовую. Здесь во время богослужений на клиросе пел один из лучших церковных хоров Петербурга.
  
   Сердце Ивана Архиповича взлетало к Небесам, стоило ему зайти под величественные своды храма. Всю литургию он стоял по стойке "смирно", вытянув шею, неотрывно глядя на торжественное служение священства под великолепное задушевное пение хора, под басовитые возгласы диакона и всеобщее громогласное "Верую" и "Отче наш". Он падал ниц во время "Святая святым", "Со страхом и верою приступите"... И вдруг однажды в самые ответственные минуты богослужения, во время пения "Херувимской", когда Дух Святой незримо парит в храме, он услышал негромкий смех за спиной, шуршание и невольно оглянулся.
  
   То, что он увидел, повергло его в шок: гвардейские офицеры, стоявшие кружком, отвернулись от Престола, залитого ярким светом, и, толкая друг друга в плечо, прыскали над словами капитана фон Сиверса, поручика Штейна и подпоручика Соллогуба - эти трое бравых усача, казалось, устроили словесную перепалку, да к тому же выглядели явно помятыми, вероятно, после весело проведенной ночи... Иван тогда скрипнул зубами, резко отвернулся, немо, одним сердцем, возопил мытаревым гласом и заставил-таки себя унять волну возмущения в душе - с обидой и осуждением к Причастию приступать никак нельзя.
  
   Иван снова и снова терзал себя вопросами. Как же эти столичные офицеры могут совмещать в душе отчаянную храбрость и готовность пожертвовать жизнью "за Бога, Царя и Отечество" с неверием, насмешками над Государем, пьянством и разгулом? Из поколения в поколение мужчины высшего столичного света почитают за великую честь служить в гвардейских частях. Более того, из своего состояния платят огромные деньги на содержание военной формы...
  
   Ну, если такие знатные, да богатые, то сидели бы в курортах, ездили бы по парижам и венециям - так нет! Идут в службу, чтобы рисковать жизнью за Отечество, с великой охотой на войну выступают, просятся на Кавказ, где дикие абреки из кустов и ущелий нападают и жестоко расправляются с русскими военными. Помнится, отец Георгий и родители твердили Ване, что отступничество от веры отцов, предательство Божиего Помазанника Господь покарает... Но этих лихих гуляк, высокомерно насмехающихся над Царем-батюшкой, ничто не берет, им как с гуся вода. Так может Бог для этих служивых делает исключение? Значит можно вот так и жизнь свою положить за Государя и по-родственному, по-семейному насмехаться над ним? Значит можно стоять в храме Божием и обсуждать подробности ночного загула во время священной Литургии - и ничего! Значит, можно?.. Может быть, Господь их всегдашнюю готовность умереть на поле боя принимает за проявление какой-то особой верности, доблести, жертвенности?..
  
   Наконец, на смену затяжной зиме, пришла весна - и в настроении гвардейцев появилось радостное возбуждение: скоро, скоро в поля! Только первое молодецкое веселье в лагерях изрядно подпортила погодка: зарядили мелкие дожди с туманами. В намокших палатках чинов и офицерских бараках печки отсутствовали, поэтому служивые грелись беготней на полевых учениях и водкой. Больше всего упражнялись в стрельбе. Иван, когда в первый раз лег животом на мокрый соломенный мат, едва сумел разглядеть в тумане мишень в шестистах шагах. Сзади ходил злющий похмельный поручик и учил правильно лежать, наводить мушку на цель в прорезь прицела, задерживать дыхание... Иван выстрелил первый раз и услышал вопль над ухом:
  
   - Ты почему, такой-рассякой, не целишься как я учил? Думаешь, я позволю тебе патроны зря тратить?
   Но тут сигнальный у мишени махнул флажком и крикнул:
   - Девятка!
   - А ну давай еще три выстрела! - чуть спокойней гаркнул поручик.
  
   Иван, не целясь, "на вскидку" выпустил одну за другой три пули.
   - Десятка и две девятки! - крикнул сигнальщик.
   - А ты, братец, случайно не колдун? - оторопело выдохнул поручик.
   - Никак нет, - ответил Иван, - просто охотник, стреляю сызмальства. А на охоте изготавливаться да целиться некогда, там у тебя только миг - или ты медведя в сердце, или он тебя когтями насмерть раздерет. Руки сами направляют винтовку и сами стреляют.
   - Молодец, Стрельцов, - только и сказал повеселевший поручик.
  
   Полевые учения давались Ивану на удивление легко. Когда сослуживцы ругались во время марш-бросков под дождем, он оставался дружелюбным, чувствовал легкое радостное возбуждение. Не пугали его и ночные походы по болотам - он легко ориентировался по звездам, по расположению веток на дереве - помогало ему охотничье чутьё. С интересом осваивал он стрельбу из новомодного пулемета и офицерского револьвера, даже научился управлять американской мотоциклеткой и немецким велосипедом, даже в английский футбол поиграл в охотку.
  
   В августе Семеновский полк на гвардейских состязаниях "выбил" императорский приз. На вручение обещал приехать Государь, для чего на Военном поле выстроили полк, начищенный, сверкающий. Лишь на излучине Красносельской дороги появилась кавалькада автомобилей, командир полка скомандовал "на караул!", как грянул гимн "Боже, Царя храни". Государь в полковой форме стал обходить строй.
  
   Чины замерли, вытянули шеи, офицеры по своей досадной привычке принялись шепотом обсуждать поведение Царя: почему он вглядывается в лица нижних чинов, а Свиту и офицеров почти не замечает, да и выправка у него не та, мундир сидит мешковато, без особого гвардейского шика... Только за десять сажень замолкли.
  
   Иван разглядывал Государя с благоговейным страхом, как святой лик праздничный иконы в храме. Лучи вечернего солнца создавали над царственным челом тёплое сияние, звук его приятного голоса проникал глубоко внутрь. Увидев Ивана, Государь остановился и с видимым удовольствием стал его рассматривать.
  
   - Как звать, молодец? - спросил Государь.
   - Иван Стрельцов, Ваше Величество! - отчеканил гвардеец, сверкая синими глазами.
   - Откуда родом?
   - Из села Верякуши Лукояновского уезда Нижегородской губернии!
   - Семья, детки есть?
   - Есть Ваше Величество: жена Дуня, сын Тимошка и дочь Катенька!
  
   - Как служит? - спросил Государь, слегка обернувшись к поручику.
   - Отменно, Ваше Величество! Отличник! Стрелок от Бога!
   - Распорядитесь выделить Ивану Стрельцову из "царской шкатулки" пятьсот рублей и перевести в дворцовую охрану, - сказал Государь кому-то из свиты, что толпилась за его спиной.
  
   Ивану в срочном порядке выдали нагрудный серебряный крест Семеновского полка, погоны унтер-офицера и препроводили его в Царскосельский дворец.
  
   Так он поступил в распоряжение Дворцовой полиции, где стал именоваться "царским телохранителем". Никакой особой спецподготовки ему проходить не пришлось, только инструктаж, согласно которому он становился невидимкой - это повелось еще со времен Государя Александра Александровича: его раздражала явная опека охраны. Так что если он не стоял при полном параде на карауле во дворце, остальное время приходилось буквально ползать по кустам и сопровождать Царскую семью, передавая дозор от одной группы охраны другой. Эта по большей части скрытная, секретная служба научила Ивана терпению, молчанию и бесстрастию.
  
   Когда Иван отослал домой деньги из "царской шкатулки", к нему приехала жена Дуня, проведать мужа, посмотреть на столицу и кое-что прикупить детям и для домашнего хозяйства. Жандармский офицер тщательно проверил документы Дуни, допросил её и аккуратным почерком всё записал в журнал, чем весьма напугал деревенскую женщину и заставил её уважать мужа до страха. Ивану для размещения жены выделили квартиру и дали трое суток увольнения. Первые часы свидания Дуня уважительно приглядывалась к супругу. Она с пониманием приняла его суровую неразговорчивость, подчеркнутую аккуратность и новую для себя жесткость во взгляде. Уж она-то в полголоса причитала: "Соколик мой ненаглядный, супружник родненький, гордость наша!" Но вот в квартире появилась прислуга - статная молодая женщина с миловидным черноглазым лицом в белом кружевном переднике, по-благородному, с приседанием поздоровалась, назвалась Милицей - и стала молча убираться и готовить обед.
  
   - Это еще зачем! - возмутилась Дуня. - Я его жена, и я сама стану хозяйствовать при муже!
   - Не положено! - хором сказали Иван с Милицей, как-то очень уж дружно и слаженно.
  
   Дуня поначалу-то проглотила обиду и затихла, но в грудь её объемную, будто ядовитая змея, приникла ревность. Она даже обращаться к супругу стала по имени-отчеству. Прислуга быстро и привычно убралась, накрыла на стол по-городскому со скатертью, хрустальными салатниками и салфетками. Рядом с кареглазой энергичной Милицей Дуня чувствовала себя деревенской простушкой, неотесанной и пахнущей потом и сеном. Между ними - её законным супругом и этой молодкой - что-то было! Они понимали друг друга с полуслова, их связывало одно государственное дело, очень важное и непонятное простой сельской женщине. Отведала Дуня столичных разносолов и еще больше пригорюнилась: уж больно всё было вкусно и непривычно, одно слово "по-царски". Ну ничего, думала она, скоро наступит ночь, и уж она сумеет восстановить святое супружеское единство!
  
   Но не успели они доесть десерт - эту сладкую французскую трясучку под названием "бланманже"... Не успели вознести благодарственную молитву после вкушения трапезы...
  
   ...Как в дверь кто-то резко постучал, и на пороге вырос вестовой.
   - Унтер-офицер Стрельцов?
   - Так точно! - вытянулся Иван, грохнув опрокинутым стулом.
   - Вам надлежит немедленно явиться во Дворец в связи с чрезвычайными обстоятельствами! Гостья обязана удалиться сей же час!
  
   - Что случилось, господин подпоручик? - спросил Иван вестового, отойдя с ним к окну.
   - В Киеве стреляли в премьера Столыпина, - хмуро буркнул вестовой. - До окончания следствия мы все на военном положении.
  
   Так прервалось долгожданное свидание. Так прервалось в жизни Ивана и Евдокии нечто очень важное, что им уже не удастся соединить никогда.
  
   Дуня собралась восвояси и вернулась в село. Она даже не стала заезжать в столицу, не купила детям гостинцев. Евдокия вернулась в село с горькой обидой.
  
   Не заходя в собственный дом, она постучалась в дверь избы, что стояла на краю, у самого леса. Ей открыл Бирюк в исподнем - одинокий мужчина, тайно воздыхавший о ней. Дуня ввалилась в сени, громко хлопнула дверью, зарыдала во весь голос и в беспамятстве упала Бирюку на дремучую грудь.
  

Коррида с золотым тельцом

   Наша молодёжь любит роскошь, она дурно воспитана,
   она насмехается над начальством и нисколько
   не уважает стариков. Наши нынешние дети стали
   тиранами; они не встают, когда в комнату входит
   пожилой человек, перечат своим родителям.
   Попросту говоря, они очень плохие.
(Сократ, около 380 лет до н.э.)
  
   Страна детства простиралась на огромном материке, где никогда не заходило яркое летнее солнце, где в кипучих садах круглый год распускались цветы, раздавались сладкоголосые птичьи трели, а на пышных деревьях наливались сочные плоды. Мы стремились поскорей вырасти и покинуть эту блаженную страну, но часы, которые тикали на каждом углу, не давали времени бежать так быстро, как нам того хотелось.
  
   Мне было лет десять, когда однажды в иностранном фильме довелось увидеть корриду. На песчаной арене мужчины, затянутые в шелковые костюмы с золотым шитьем, состязались с быком в искусстве убивать. В обреченное умереть животное вгоняли железные пики, по загривку текла черная кровь, вместе с ней утекали силы.
  
   Три дня и три ночи кровавые сцены того публичного убийства всплывали в моей детской памяти и угнетали, и заливали грудь тоской. Жалость черной горячей кровью, в которой смешались человеческая с бычьей, вскипала во мне и доводила до тошноты. Благоуханная цветущая страна моего детства отвергала смерть во всех её ужасных проявлениях: уродливые раны, густая липкая кровь, запах разложения гниющей плоти, могильные ямы, холмы, памятники из черного камня; слезы, крики, рыдания - всегда пугали и вызывали гнетущее чувство беззащитности и горечь неотвратимости конца этой прекрасной жизни.
  
   Наконец, прошел последний школьный год, и мы покинули страну детства. Какое-то время наше невосполнимое сиротство утешали потехи юности, но эта пора пронеслась, уже гораздо быстрей - и вот закончилось студенчество, и мы влились в... море безработных. Государство, которое совсем недавно устраивало молодых специалистов на работу, бросило своих детей на произвол судьбы, в стремнину дикого рынка.
  
   Еще недавно примерно одинаково нищее общество от сотрясения идеей всеобщего обогащения стало расслаиваться: одни по лестнице стяжания успешно карабкались вверх, другие - срывались и падали вниз. Большинство людей, воспитанных на презрении к богатству и торжестве идеи всеобщего коммунистического счастья, растерялись. Идея вместе с советским обществом треснула и рассыпалась в пыль. Что предлагало новое государство своему народу? Обогащайтесь, берите свободы сколько сможете! Народ стал учиться продавать гуманитарную помощь, присваивать государственные ресурсы, мошенничать и воровать. Лихо заработанные деньги сразу привлекали преступников. В стране, как волки в рассеянной овечьей отаре, стали плодиться бандиты. Каждый уважающий себя предприниматель обзаводился криминальной "крышей" - организованными преступниками, которые в свою очередь ненавидели своих нанимателей и не упускали возможность убить их, завладев хозяйским добром.
  
   В воздухе носились упругие шальные ветры свободы, голова кружилась и разум терял способность к трезвой логике, затуманиваясь наркотическими поветриями безнаказанности. Меня с детства увлекало изучение реальной жизни, человеческих отношений во всех проявлениях, особенно кризисных. Словом, я сломя голову ринулся в гущу страстей. Мои школьные и дворовые друзья открывали свои фирмы, они звали меня к себе. За какие-то три года я успел поработать в шести фирмах.
  
   Первый мой наниматель с обнадеживающим именем Виктор открыл лавку, потом магазин, потом купил целый универмаг. Пришел я к нему, имея в бюджете сто долларов, а в душе - самые розовые мечты. Именно у него в офисе я впервые в жизни подержал в руках миллион долларов - целый чемодан пудового веса. Я заключал договора на поставку товаров, сопровождал автопоезда с пистолетом подмышкой, стоял на разгрузке на складе и пересчитывал каждый ящик, зорко следя за тем, чтобы хронически пьяные грузчики чего не повредили или не украли. Мне приходилось лично встречаться с бригадиром бандитов по прозвищу Хан и выслушивать его философские поучения о необходимости пополнения воровского "общака" и помощи браткам, попавшим в тюрьму.
  
   Мой босс, заплатив хороший гонорар за мой договор, на время остановил выплату зарплаты. Прежние деньги таяли, а новых я выпросить у него так и не смог. Сначала он принялся безудержно пить-гулять, загоняя страх в глубину смятенной души, а потом... Виктора убили в собственном загородном доме. Магазины его перешли в собственность Хану, с которым я работать отказался. После увольнения проверил своё финансовое состояние - мой бюджет составляли все те же сто долларов, с которыми я пришел к Виктору.
  
   Примерно, таким же образом и по тому же сценарию проходило мое сотрудничество с остальными бизнесменами. Я успел поторговать куриными окорочками у гастронома, листовым железом на строительном рынке, автомобильными запчастями в лавке и даже участками земли. Мне довелось помахать топором и мешать раствор в строительной бригаде. Я отказывался участвовать в продаже гербалайфа, мест на кладбище и оружия, зато ездил на шестисотом "мерседесе" в дорогом костюме заключать договора на поставку миллионов тонн нефти и трижды ездил на бандитские разборки, рискуя оттуда не вернуться. И каждый раз по окончании очередного предприятия в связи с разорением фирмы я обнаруживал в домашнем сейфе все ту же купюру в сто долларов, с которой мне саркастически улыбался полустертым глазом все тот же заокеанский президент.
  
   Отец мой вышел на пенсию, сразу постарел и подолгу бывал дома. Поначалу он как-то искоса наблюдал за моими предпринимательскими экспериментами, но потом привел в дом Юру и сказал:
   - Сынок, выслушай, пожалуйста, старшего брата.
  
   - Дорогой мой и любимый брат Арсений, - начал тот торжественно, теребя мозолистыми пальцами края старенького пиджака. - Мы с отцом дали тебе возможность испытать себя на ниве частного предпринимательства. Каков результат твоих честных трудов? Ты наверняка уже понял, что это не твое дело. Господь не дает и, по всей видимости, не даст тебе богатств материальных. Уверен, брат, что это делается для твоего же блага. Ты согласен со мной, Арсюш?
  
   - Увы, да! - вскрикнул я неожиданно громко. - Простите... Вырвалось. Ты, Юра, сказал вслух то, что я давно уже понял, но в чем не мог признаться.
   - Ничего тут постыдного нет, - мягко сказал Юра, легонько хлопнув меня по плечу. - Как сказал кто-то из великих: "Каждому - его". Кому-то миллионами ворочать, кому-то властью упиваться, а таким, как мы с тобой, одна дорога - честный труд на благо народа с вольной нищетой плоти при неуклонном росте богатства души. Согласен?
  
   Горло будто сдавила невидимая рука - это проснулась жалость к себе. Во мне боролись противоречия: с одной стороны, высокое самомнение и желание соответствующего признания в миллионах условных единиц - с другой, растущее отвращение к миру наживы, жестокому, лживому и бездушному, как сама смерть.
  
   Я сел в кресло и в полной тишине принялся разглядывать исцарапанные мыски ботинок. Вспомнилась вдруг коррида, которая шокировала меня в детстве. И вдруг меня осенило! Да это же я, как матадор, движимый тщеславием и жаждой денег, вступил в бой - не с быком - а с золотым тельцом. Это ему поклонялись богоотступники в то время, когда Моисей на Синайской горе получал от Бога скрижали Завета. Что сделал Моисей с идолопоклонниками? Приказал Аарону убить три тысячи человек, чтобы умолить Бога не убивать весь народ. Когда Моисей обратно поднялся на гору, Бог предложил ему уничтожить всех прокаженных сребролюбием, и от Моисея произвести новый род, который не запятнал себя страстью к золотому тельцу. И если бы Моисей не упросил Бога помиловать этих несчастных, любители золота погибли бы навечно.
  
   Так завершилась моя коррида с золотым тельцом, и я обратился в того поверженного матадора, которого унесли с песчаной окровавленной арены. Не знаю, как раненный матадор, а я выжил и почувствовал, как с болью и страхом выгорели в душе остатки самомнения, жадности, безумия...
   - Согласен, - наконец, ответил я на вопрос брата. - Ты прав, Юра. И тебе, отец, спасибо. Наверное, у меня было временное помрачение ума.
  
   В следующую секунду хлопнула входная дверь, раздался рокот камнепада и шорох струящегося песка - это Борис громогласно приветствовал маму и просил дозволения поучаствовать в семейном совете, а та полушепотом извинялась и приглашала войти. И вот в дверях отцовского кабинета появился он - весь в белом и с неизменной сверкающей улыбкой на загорелом лице!
  
   - Что, господа родственники, уговариваете младшего брата свернуть с кривой дорожки НЭПа на прямой проспект имени Российской державности! Правильно! Да здравствует, великая Россия в отдельной постсоветской семье!
   - Ну, ладно, я пойду, отдохну, - сказал поникший отец, грузно вставая с кресла, - а вы тут сами, по-братски...
   - Было у отца четверо сыновей: двое умных, один печальный и один - веселый дурак! - Размашисто жестикулировал Борис.
  
   - Знаешь, Борька, - сказал Юра с улыбкой, - а ведь дурак в сказке всегда лучшим оказывался. Может, ты и нас еще удивишь?
   - Непременно! - Взмахнул он руками и повернулся ко мне. - Ну что, Арс, устроили твое будущее? А то у меня предложение к тебе имеется. Я свою консалтинговую фирму открыл.
   - Позволь узнать, на какую тему ты станешь консультировать клиентов? Как ставки в рулетке делать или в покере блефовать?
   - Ну, почему сразу в покере, - смешался Борис. - У меня полна голова идей. Насчет инвестиций, например... - Покрутил он рукой неопределенно.
  
   - Нет, Боря, спасибо, - сказали мы вместе с Юрой. А я добавил: - С диким капитализмом я покончил. Становлюсь "государев человек".
   - А не рано ли? - вкрадчиво спросил Борис.
   - Нет! - снова хором воскликнули мы. А Юра добавил: - Борис, кончай, в самом деле, младшего брата совращать! Грех это.
  
   Борис достал носовой платок, расстелил его перед собой и с грохотом упал на колени.
   - Простите меня, братья, Христа ради!
   - Встань, пожалуйста, - сказал Юра, протягивая к нему руки. - Что, право, за позиция!
  
   - Ни за что! - отрезал Борис, отталкивая протянутые руки. - Затоплю горючими слезами вашу жилплощадь! Смердящим огнем сердца своего закопчу стены ваши! Умру, разложусь и сгнию тут у ног ваших, пока не простите меня, окаянного!
   - Слушай, а ведь красиво излагает, шельмец! - восхищенно констатировал Юра.
   - Это точно, - согласился и я. - Грамотный ибо зело.
   - Ну что, простим? - спросил меня Юра, насмешливо кивнув в сторону кающегося Бориса.
  
   - А что поделать! - вздохнул я. - Нельзя же позволить ему осуществить запланированную угрозу. Согласись, это как-то не эстетично.
   - Ладно, краснобай, вставай уж. Прощен!
   - Ну и зануды же вы! - проворчал Борис, вставая с колен и аккуратно сворачивая носовой платок. - А теперь отметим победу милосердия? В ресторан?
   - А давай, Арсюха, вздуем его!
   - Намнём бока! - Стал я закатывать рукава.
   - Да тумаков надаём! - Снял черный пиджак Юра.
   ...И пошли ужинать.
  
   После шумного разгуляя Борис ушел с миловидной женщиной, а мы с Юрой по-холостяцки шагали гулкой ночной улицей и разговаривали о моей дальнейшей судьбе. Юра сказал, что их завод получил большой госзаказ и теперь нуждается в кадрах. Он договорился насчет моей кандидатуры и поручился за меня. Работать мне предстоит в техотделе, но в связи с максимальной экономией накладных расходов, придется принимать на себя функции снабженца, застройщика и... так далее, "согласно требований её величества Производственной Необходимости".
  
   Потом речь зашла о моих исторических изысканиях насчет лейб-гвардии Семеновского полка. Я признался, что написал для бабушки Дуси и Маши сокращенный вариант и намерен на семейном совете прочесть его вслух. Бабушка чувствует, как буквально с каждым днем слабеет, поэтому торопит меня. Юра зашел ко мне в гости, быстро прочел мою рукопись. Медленно захлопнул папку, задумчиво помолчал и, похлопав рукой по картонной обложке, тихо сказал: "Поверь, брат, для них это будет бомбой!"
  
   А вечером следующего дня после звонка вежливости, поцеловал маму, обнял отца, сказал куда иду и отправился в дом Кулаковых. Бабушка попросила семью собраться за столом в зале, сама села рядом со мной и с волнением стала вслушиваться в каждое слово. Я читал громко, не спеша, снова мысленно погружаясь в те годы, когда в России зарождалась волна революции, которая впоследствии затопит кровью и слезами всю страну и даже выплеснется далеко за рубеж. Бабушка то восклицала, то плакала. Маша во все глаза смотрела на мое напряженное лицо - в её душе, видимо, происходил переворот. Всё это я сделал для неё, поэтому именно мнение Маши было для меня так дорого.
  
   Когда чтение закончилось, бабушка поблагодарила меня за работу и призналась, что ей уже полегчало. Я ожидал, что скажет Маша, и сквозь разноголосицу семейных споров наблюдал за ней. Но в тот вечер не удалось мне услышать её оценки.
  
   ...В дверь забарабанили, потом резко настойчиво зазвонили, Марина выскочила из-за стола и ринулась в прихожую. Оттуда она вернулась с моим отцом. Он сказал, что маме стало плохо, соседка вызвала машину скорой помощи, и маму увезли в больницу. И только выпалив эту новость, отец оглянулся на присутствующих и стал обходить каждого и знакомиться - он оказался в этом доме впервые. Вот тут и раздался крик, который разрезал мою жизнь на две части:
  
   - Славик! Сынок! Ты? - хрипло воскликнула бабушка Дуся.
   - Мама?.. - оторопело прошептал отец в полной тишине.
   - Дети, это мой сын Станислав, о котором только что читал Арсюша. - Потом повернулась к отцу и сказала: - Так вот, зачем я просила твоего сына написать о дедушке!
   - Как же так, - говорил отец, - как же так! Оказывается, мы жили в одном дворе, мой сын вас хорошо знает. ...А я только на старости лет удосужился встретить свою мать. Ты прости меня, мама, я сбежал тогда и всю жизнь потом доказывал всем, что не ублюдок позорный, не байстрюк, что не хуже других - из кожи вон лез.
   - И ты меня прости, сын. Мой это грех. Ты не виноват. Прости меня, ради Христа.
   - Да, да, конечно, - засуетился по-стариковски отец. - Чего там... А теперь извините. Мы должны с Арсением нашу маму в больнице навестить.
  
   В больнице мама лежала спокойная и торжественная. Даже в больничном халате она выглядела великолепно. Когда мы вошли в палату, две женщины, её соседки, сразу удалились, чтобы дать нам возможность поговорить без стеснения. Отец взял маленькую ручку мамы, приложил её ко лбу и рассказал о том, что случилось в доме Кулаковых. Мама выслушала, поглядывая то на меня, то на отца и, наконец, сказала:
  
   - Стасик, это очень хорошо, что вы смогли увидеться. Произошло самое главное, что может быть в жизни: вы примирились и простили друг друга. Быть может, все события последних лет Бог так устроил, чтобы вы, наконец-то, встретились. Это самое главное событие вашей жизни. Это очень хорошо.
   - Да, хорошо... Теперь мы с мамой... Вместе. А ты как себя чувствуешь, Анечка?
   - Хорошо. У меня только одна просьба.
   - Всё что хочешь...
  
   - Мне сказали, в нашем отделении священник лежит. Он никому не отказывает. Приведи его, пожалуйста. Мне нужно исповедаться. Знаешь, Стас, если ты хочешь быть со мной всегда... Понимаешь? ...То и тебе нужно бы исповедаться и причаститься. Понимаешь, нужно.
  
   - Хорошо, Анюта, я сейчас, я быстро... Не волнуйся... Уже иду! - И вышел из палаты, такой старенький, беленький, суетливый.
  
   В те роковые минуты я, к своему стыду, не думал об отце и маме. Я просто рассеянно слушал и понимал, что в их жизни произошло очень хорошее и важное событие. Тогда я думал о Маше. Да, о ней... С одной стороны я понял, что рухнула возможность соединиться с ней в браке. С другой стороны, в груди разливалось непонятное мне чувство благодарности. Дело в том, что я никогда не мог относиться к Маше, как к женщине, мне казалась дикой мысль о телесной близости с ней. То есть, оказывается, я всегда любил Машу, как сестру, как некий идеал, как... Данте Алигьери флорентийку Беатриче - чистой небесной любовью, которая всю жизнь великого поэта обновила, вдохновив на гениальную "La Vita Nuova" ("Новую жизнь").
  
   В те минуты я был целиком погружен в собственные эгоистические переживания. Ах, если бы я только знал!.. Если бы знал, что в тот день видел отца, мать и бабушку в последний раз!.. Они втроём умерли в ту ночь, счастливые, примиренные и прощенные.
  

Дед. Бунт и возмездие.

   Революцию планируют гении,
   делают романтики,
   а плодами её пользуются негодяи.
(Отто фон Бисмарк)
  
   Полгода после покушения на Столыпина продолжалось следствие. Дело осложняло то, что террорист Богров, оказывается, был агентом охранного отделения и даже сам предупредил киевскую полицию о готовящемся теракте. Начальство только личным вмешательством Государя было оправдано и прощено. Все посещения Дворца находились под бдительным присмотром, казалось муха не пролетит. ...А тут этот странный мужик в голубой рубашке - ходит себе, где вздумается.
  
   - Кто таков? - спросил Иван поручика, впервые увидев столь необычного человека.
   - А, этот! Новый он - фамилия вроде такая, - сказал тот, махнув рукой. - Не тревожься, это царский любимец. Его две комиссии проверяли - чист, как стеклышко! Велено всюду пропускать.
  
   Иван с поручиком сидели в густых самшитовых кустах и были уверены в невидимости. Однако мужицкие сапоги остановились, правый шагнул сквозь прореху в кустарнике - и вот он возвышается над сгорбленным Иваном и смотрит сверху вниз, заложив огромные ладони за кожаный ремень.
   - Деревенский? - тихо спросил он.
   - Так точно, - ответил Иван вполголоса.
   - Верующий? - Казалось мужик своими пронзительными глазами прожигал его до самого дна души. - В церковь ходишь?
   - Да, хожу.
  
   - Ты вот что, Ванюш, - сказал мужик оторопевшему Ивану. И откуда тот узнал его имя? - Что бы не говорили благородные, - он небрежно кивнул в сторону поручика, - ты крепко верь: Государь наш и его семейство - святые! Когда убьют Царя-батюшку, Царицу и всех деток - их светлую память начнут обливать грязью. А ты не верь! А когда Бог за это русский народ станет наказывать, и прольется много крови - ты знай, что всё это Господь попустил за неверие и предательство Божиего Помазанника. И будь крепок в вере и не отчаивайся. Так будет. - И вдруг исчез.
  
   - Пророк безграмотный! - едва слышно выругался поручик.
   - Что-то страшно мне стало, вашгродь, - прошептал Иван. - Никогда ничего не боялся, а тут как молния по башке стукнула. Силён, мужик! Сразу видно - Божий человек!
   - Брось, Иван. - Поручик хладнокровно провожал удаляющуюся голубую рубашку цепким взглядом. - Империя - это же такая крепость! Да чтобы державу нашу сломить, да чтобы Царя убить, да еще с семейством - нет, этому не бывать. Никогда!
  
   Тот разговор с бородатым мужиком Иван запомнил на всю жизнь. Он даже с этим парализующим страхом ходил на исповедь к священнику, только батюшка, сжав губы, кивнул:
  
   - Будет! Народ отходит от веры. Монашество ослабевает. Аристократия разлагается. Социалисты год от года наглеют и проливают кровь как воду. Но ты, Иван, крепись, Русь святая не боярами, а крестьянством была сильна. Уповай на Бога, держись за Церковь, и смиренно неси свой крест.
  
   А однажды Ивану выдался почетный караул у рабочего кабинета Царя. Он, как положено стоял навытяжку и смотрел себе под ноги, лишь иногда из-под ресниц наблюдая за происходящим окрест. В девять часов дверь открылась, и Государь направился в сторону Угловой гостиной, но внезапно остановился и вернулся к караульному.
  
   - Постойте, постойте, вы ведь Иван Стрельцов из села Верякуши Нижегородской губернии?
   - Так точно, Ваше Величество! - отчеканил тот, удивившись эдакой памятью Государя: видел рядового гвардейца лишь раз, буквально минуту, а ведь запомнил! Иван только на миг поднял глаза, увидел обычную полевую форму полковника, внимательный чуть усталый взгляд - и смущенно опустил глаза.
  
   - Начальник караула! - произнес Государь, не повышая голоса. Из-за колонны волшебным образом появился дежурный капитан. - Смените унтер-офицера Стрельцова на полчасика. Мне необходимо поговорить с ним. Пойдемте со мной, Иван... Простите, как вас по отчеству?
   - Архипович, Ваше Величество!
   - Да, Иван Архипович...
  
   В Угловой гостиной за роялем сидела Государыня в синем платье и тихонько наигрывала грустную мелодию.
   - Вот, Аликс, познакомься, этот молодец - отличник гвардии, снайпер Иван Архипович Стрельцов, из нижегородских крестьян.
   - Здравствуйте, голубчик, - ласково сказала Императрица, чуть кивнув головой.
   - Здравия желаю, Ваше Величество!
   - Ну полноте, Ванечка, - тихо сказал Государыня, - давайте поговорим по-простому, без уставных криков. Присаживайтесь на этот стул.
  
   Иван осторожно ступил на мягкий ковер и присел на краешек мягкого сиденья. Сначала последовали вопросы о семье, детях, урожаях и доходах. Иван отвечал кратко, с каждым словом всё менее скованно.
   - Постой, Аликс, тебе не кажется, что Ивану Архиповичу хочется спросить о чем-то очень важном, да он не решается.
   - Ванечка, вы спрашивайте о чем хотите, не стесняйтесь, - по-матерински ласково сказала Александра Федоровна.
   - Да... Вот... Ваше величество... Недавно имел честь говорить с вашим пророком, а потом еще с батюшкой в полковом храме. Они сказали, что империя скоро падет, и настанут плохие времена.
  
   Государь положил руку на плечо супруги, опустившей глаза и как-то разом поникшей. У Ивана от страху высохло во рту - видно ляпнул не то...
  
   - Да, Иван Архипович, - мягко произнес Государь, поглаживая плечо жены, - этому надлежит случиться. Через семь лет, примерно. Эти события предсказывали преподобный Серафим, блаженная Паша Дивеевская, провидец Авель, отец Иоанн из Кронштадта. Есть тому свидетельства и в Библии. Да.
   - И что же, Ваше Величество, - едва просипел от волнения Иван, - разве ничего нельзя сделать? Вы нам только прикажите, мы ради Вас и Отечества на штыки пойдем!
  
   - Благодарю вас, Иван Архипович. - Грустно улыбнулся Государь. - Только чему быть, того не миновать. Лишь Господь ведает, насколько народ разуверился. И только Ему Единому предстоит судить и наказывать нас. А нам надлежит преклонить главу под Его Господню волю и смиренно принять всё, что необходимо. Помните, из "Отечника" Святителя Игнатия: "Отступление попущено Богом: не покусись остановить его немощной рукой твоею. Устранись, охранись от него сам: и этого с тебя достаточно".
  
   Не успел Иван отойти после столь грозной беседы, как пришло письмо из дому. Писал ему отец. По почерку, по слабому, неуверенному нажиму, по умоляющему тону письма Иван понял, что произошло горе: Дуня родила сына, не от него, а от другого мужчины. И прочел имя приблудного - Станислав - какое-то холодное, как сталь на морозе, и тихо возненавидел младенца и навсегда потерял любовь к жене, и больше никогда не называл её по-прежнему - Дуня, а только Евдокия или жена...
  
   Отец умолял сына простить жену и принять блудное дитя, как своё, ради Христа, ради матери и отца, ради семьи. Иван на исповеди покаялся в ненависти к жене и острому желанию её убить. Батюшка долго шептал ему на ухо слова утешения, умолял простить и принять ребёнка - малец-то ни в чем не виноват... Иван умом простил и успокоился, но только ноющая тоска не уходила, она словно змея затаилась под каменным панцирем, сковавшим душу, и ожидала возможности выползти из засады и нанести смертельный укус в самое сердце.
  
   Домой Иван вернулся совершенно другим человеком. Он нашел в себе силы обнять жену, поцеловать нежную щеку чужого младенца, поклонился в пол одряхлевшим старикам, расцеловал детей... А за столом, собравшим с полсотни гостей, напился допьяну, вышел в сени и разрыдался там в голос.
  
   Что делать! Нужно жить. Чтобы заглушить боль в душе, стал он работать без сна и роздыху. Привезенные им пять тысяч целковых ушли на переустройство дома, мельницы, двора. Старший сын женился и пожелал уехать в город, Катюша тоже готовилась выйти замуж и надеялась на щедрое приданое. Иван предложил ей в качестве свадебного подарка мельницу. Дуня своей тихой кротостью выпросила еще троих детей, и уж четвертого носила... Так что дел было невпроворот.
  
   Когда в селе объявили о начале мировой войны - Иван принял эту новость как нечто стороннее. Потом ему написал однополчанин, прапорщик Тихомиров, о том, что почти вся гвардия пала смертью храбрых в первых же сражениях. Потом сообщили об отречении Государя, начале гражданской войны. Потом дошли слухи о расстреле Царя и святого семейства. Иван, не скрываясь, напивался в лоскуты и рыдал во весь голос. С приходом в село каждой горькой новости, словно часть души Ивана выгорала. Он стал с раздражением поглядывать на сельскую церковь, обходить отца Георгия за версту, почти каждый вечер за ужином пил горькую, а молиться и вовсе перестал. Сидел часами до глубокой ночи, стонал, выл, ворчал:
  
   "Ну, ладно бар-растабар, князьёв-графьёв - они и в церкви на обедне смеялись, и не постились, и Царя не почитали, насмотрелся на них... Ну, ладно нехристи разные - с них и спрос невелик... Но за что Ты своих крестьян-христиан позволяешь убивать-грабить? Если я отец детям своим и этой... прости Господи... муж, то разве я позволю какому-то Шурке или другому вражине их бить-обижать? Разве я отниму у детей хлеб, чтобы отдать свиньям? Я же отец! Я за них совестью отвечаю!.. А Ты!.. Что смотришь и ничего не делаешь? Вся земля русская уж кровью пропиталась, скоро зеленая трава красной будет. Реки от слез наших горьких солеными станут!.. А Ты блаженствуешь в своем царстве, где нет ни слез, ни крови, ни боли - а до нас Тебе и дела нет!.. Ох, кабы не дети, убил бы себя, что за жизнь такая? Уж лучше бы мне не родиться..."
  
   Однажды, видя как муж с каждым днем все ниже опускается в трясину отчаяния, Дуня попыталась усовестить Ивана, да получила легонечко мужниным кулаком по скуле - и отлетела к стене. С тех пор они стали жить как чужие, каждый в свою сторону.
  
   Когда из голодного города при военном коммунизме вернулись с родное село Шурка Рябой с тремя собутыльниками - он не возражал, чтобы выделить их комитету бедноты отрез земли в двадцать десятин и материальную помощь. Без слова сожаления отдавал на гужевой налог лошадей и зерно на продразверстку. А когда Шурка пропил всё что мог и стал воровать, Иван пришел к нему в дом, увидел грязных голодных детишек и вовсе сжалился. Предложил Шурке такое дело:
  
   - Ты поработай на моём поле, а я твоей семье дам хлеба и мяса. Только денег у меня не проси.
   - Что, Иван, ты уж мне, своему корешу, не доверяешь?
   - Нет, Шура, не доверяю. Видно ты в городах растерял крестьянский дух, да нехорошему научился. - В полной тишине раздавались только всхлипы измученной жены, кашель простуженного младенца, мышиное попискивание да скрежет Шуркиных зубов.
  
   Нет, не получилось у городских люмпенов честно потрудиться. За что бы ни взялись, всё в их пьяных руках горело в прямом и переносном смысле. Пропадали стога сена, не доезжали до амбаров мешки с картошкой, горели сараи, на стадо коров нападали волки... Тогда собрали сельский сход и выгнали их из села, а семьи их несчастные взяли на свое обеспечение.
  
   Только вернулся обратно в село Шурка, да своих собутыльников за собой привел. Были они все при оружии, в кожанках с чужого плеча, да еще с собой троих лютых незнакомцев привели. И была у них страшная бумага с печатью. И глаза их были как у черных муринов на западной стене храма, где изображался Страшный суд и адское мучилище. Собрали они односельчан, и объявили о своём праве грабить и выселять зажиточных крестьян, и назвали всё это беззаконие новым словом - раскулачивание!
  
   Слушал Иван хронически пьяных коммунистов, вглядывался в их перекошенные злобой лица уркаганов и думал, как хорошо, что ни отец ни мать не дожили до этого дня. Как вовремя он отправил в город старших Тимошу и Катю, будет к кому приехать и устроиться хоть на время, чтобы переждать это всеобщее сумасшествие.
  
   ...Начали они со старосты, потом выгнали из дому десятского. Вышел тут на проповедь отец Георгий с младшим сыном на руках - так старика прикладами обратно в дом загнали и подожгли вместе с семьей. Бабы взвыли во весь голос, мужики их сграбастали и увели прочь, по домам...
  
   Иван на всю жизнь запомнил того мальчика, что преспокойно сидел на руках отца-священника - это был взгляд ангела, прожигающий до самого сердца. Мальчик будто существовал вне адского мучения, вулканом излившего на землю огненную подземную лаву. Он был как ангел, спустившийся в преисподнюю, чтобы освободить грешника, прощенного за молитвы родичей и поднять душу его в тихие светлые небесные высоты. Младенец с архангельским именем Гавриил неотрывно смотрел на Ивана - прямо в глаза, тихо так и безмятежно.
  
   ...А там и до Ивана очередь дошла. Односельчане попрятались по домам и никто его не защитил. Шурка походил по двухэтажному дому Ивана с кирпичным низом, всё потрогал, обошел каждый уголок и сказал, размахивая черным маузером:
  
   - Ну что, кулак недобитый, пришел конец тебе! Вона какие хоромы понастроил, упырь!
   - Это ж за какое мое доброе дело к тебе и твоей семье ты на меня осерчал, Шура? - спросил Иван, едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться в глотку пьяному разбойнику.
   - А ты чё меня перед домашними срамил? Думаешь, я такое прощаю!
   - Так ты сам себя осрамил, а я твой семье помогал по-христиански.
  
   - А мы твоего Христа отменили, понял! Теперь ты с котомкой по миру пойдешь со своими кулацкими выродками! Собирайся, Ванька, и что сможешь унести, бери, бес с тобой. А остальное реквизируется для мировой революции! А сейчас тебе и паспорт нарисую! Так как ты у нас кулак, то и фамилия твоя новая будет такая - Кулаков. Это чтобы весь пролетарский народ знал, что ты кулацкое отродье!
  
   - Дай хоть телегу с лошадкой, у меня ведь дети малые. Пожалей моих детей, как я пожалел твоих! Как мы до города пешком добираться-то будем?
   - Ладно, - вдруг сжалился Шурка, - возьми старую дедову телегу и двухлетку гнедую. И помни, что это я тебя в живых оставил, а то мог бы и порешить.
   - Что ж, спасибо на добром слове, Шура. Даст Бог свидимся еще. А зла я на тебя не держу. Господь с тобой.
  
   Иван собрал самое необходимое из вещей, немного хлеба и на старенькой телеге, кое-как набившись в нее, поехали вон из родного села. Последнее, что увидел Иван, покидая родной дом - пустые улицы и черный дым над поповским домом и тошнотворный запах горящей человеческой плоти. Никто из односельчан не вышел из дому, не попрощался, не пожалел, не заступился... Как скрылась из виду последняя изба, как опустился церковный крест в лесную черноту, взвыл по-волчьи Иван и произнес в горьком беспамятстве страшные слова проклятия - всем, кто сейчас не был рядом с ним в этой тесной телеге: односельчанам, Шурке Рябому, попу сгоревшему, новой власти...
  
   А в Криуше Дуня, схватив на руки младшую Тонечку, сошла с коляски и чужим голосом сказала:
   - Ты, отец, поезжай в город, а я тут у тетки поживу. Как сделаю дело одно, так и вернусь к тебе. - И ушла.
  
   В городе набились в комнатку к сыну Тимоше. Тот выучился на техника и стал начальником на заводе - мастером, при галстуке и портфеле. Там же устроил мужа Екатерины, помощником кузнеца в горячий цех. Иван уединился со старшим сыном, прикрыл за собой дверь, оглянулся и достал из внутренних карманчиков старенькой жилетки шесть крохотных мешочков с золотыми царскими червонцами: "Вот, Тимоша, всё что осталось от былого достатка, ты уж сам распорядись этим как нужно, по-городскому". Наутро Тимофей надел галстук, пиджак, взял с собой отца и устроил его дворником - домкому весьма приглянулись гвардейский рост, густая борода и сильный голос Ивана. А председателю пришлись по вкусу - пять золотых империалов, которые весьма охотно берут в Торгсине в обмен на буржуйские товары. Так и Иван стал маленьким начальником и даже получил служебную комнату с чуланом, и стало им просторней.
  
   А в это время Дуня, оставив тётке крохотную Тонечку, поехала в Москву. Ей тетя Матрёна сказала, что есть там такая всенародная приёмная, в которой сам всесоюзный староста Калинин принимает прошения и жалобы у населения. Дуня сняла койку в старом доходном доме и каждое утро захаживала в Филиппов храм на Арбате, ползала там на коленях перед иконами, а потом уже шла на Воздвиженку стоять в очереди в приемную. Как говорится в Писании: "Стучите и откроется вам" - так именно чудесным образом открылась для Дуни дверь приемной Калинина и она сумела доказать его помощнику по фамилии Анискин, что жили они небогато, имели семерых детей, помогали как могли новой власти зерном и лошадьми, а посему раскулачили их незаконно. Видно, такого рода жалобы сыпались на всесоюзного старосту тысячами, видно надоели ему и его помощникам эти горластые слезливые бабы, только приказал бородатый выдвиженец из сельских учителей Анискин сухонькой секретарше с цигаркой в зубах отпечатать Дуне справку с печатью о реабилитации.
  
   С видом победителя вернулась Дуня в семью. Иван уже служил дворником, следил за порядком, носил кожаный фартук с бляхой, наводя страх на хулиганов и пропойцев. Поглядела Дуня на две комнатки в доме на берегу реки, набитом шестью детьми и четырьмя взрослыми и решительно сказала:
  
   - Давай, отец, домой возвращаться. Нам теперь комбеды обязаны вернуть дом со скарбом.
   - Нет, жена, - сказал Иван, опустив глаза. - Не вернусь я в село, где меня ограбили. Не вернусь туда, где за меня никто не заступился.
   - Ну вот что! Тогда я беру Тонечку, Гришку со Славиком и возвращаюсь!
   - Как хочешь, - сказал Иван. - Только вперёд спроси у детей, захотят ли они?
  
   Ну, трехлетнюю Тоню и спрашивать не пришлось. Гриша прижался к отцу и наотрез отказался ехать. А Славик вдруг исчез! Пропали его пальто и школьный портфельчик, подаренный Иваном с расчетом на техникум. Нашли записку, начёрканную карандашом на листочке из тетради, хоть второпях, да без ошибок: "Спасибо за всё, теперь я сам жить буду".
   - Что, отец, довел моего сына до бегства из дома! - крикнула в сердцах Дуня и чуть не вприпрыжку выбежала из тесной комнатки.
  
  
   Так она вернулась в Верякушу. Их двухэтажный дом уже заняли под сельсовет и правление колхоза и, конечно, Евдокии не отдали. Но зато предложили вступить в колхоз и выделили им бывшую избу-развалюху Шурки Рябого - хоть что-то!
  
   Ох, и зверствовали "комбеды", ох, и лютовали!.. Обирали односельчан до нитки. Скотинку и даже птицу в колхоз "реквизировали" - и пошли там средь животинок без должного хозяйского присмотра болезни да мор. Церковь по кирпичику разобрали до самого основания, чтобы и помнить о ней забыли. Без привычных молебнов о даровании урожая нивы одичали, из году в год терзали неурожаи, земля будто отказывалась носить на себе новую власть и кормить изуверов. Народ тихо помирал с голоду. В лес на охоту, по грибы и на речку за рыбой - не смей! - там кордоны лесничьи стоят и чуть сунешься, стреляют. Ружья у селян все до одного отобрали... Да что там! Голодных детишек за подобранный ржаной колосок вместе с родичами в каторгу на подводах увозили. Из более трех тысяч зажиточных селян, живших до революции в Верякуше, осталось к переписи 1937 года меньше пятисот, да и те хуже нищих и рабов, тряслись от холода, голода и страха. Вот тебе и народная власть!..
  
   Шурка Рябой подговорил своего собутыльника Гришку... и раскулачил собственную семью. Поводом тому послужила купленная им на имя жены мельница. Он тогда, в 1925-м году, в соседнем уезде ограбил почтовую подводу, потому был при деньгах. Узнал, что Катя Стрельцова получила в приданое мельницу и собирается её продать, чтобы уехать в город, и стал упрашивать, угрожать дочери ненавистного соседа Ивана. Катя, услышав о разводе Шурки с Глашей, согласилась и продала забитой женщине мельницу в полцены, чтобы детишкам её хоть что-то на хлеб с молоком досталось. Как всё, чего касалась рука Шурки Рябого, мельница в скором времени сгорела, но по документам так и осталась за Глашей. Согласно опубликованному в 1930-м году перечню признаков кулацкого хозяйства, за наличие мельницы крестьянин объявлялся кулаком и подвергался конфискации имущества и высылке. Шурка отправил семью в казахские степи, женился на разбитной Вальке Чернушкиной по прозвищу "Переходящее красное знамя", и стали они на пару пить-гулять, грабить-воровать.
  
   Только вышел у Шурки конфликт с Гришкой, не поделили они какой-то барыш... Григорий оделся в парадную кожанку, напоил уполномоченного Сургова и "переизбрали" Шурку с председателя колхоза в рядовые колхозники. Маузер и печать у Шурки изъяли, и стал он ходить на трудодни... Как всегда, вокруг него всё горело и портилось, так на пятый трудодень сразу после обеда встал намертво трактор, за которым он ходил, подбирая картошку. Потом средь бела дня, с ясного неба в шуркину избу ударила молния, и сгорел дом с пьяной супругой и со всем наворованным барахлом.
  
   Шурка всю ночь "поминал" Вальку с давнишним собутыльником, сторожем зерносклада Трошкой и все жаловался на горькую долю. Трошка слушал его, кивая махонькой головой в заячьей шапке, пока не кончилась самогонка в принесенной бутыли, а потом схватил "ружжо" и выгнал того прочь с вверенной ему "апчественной территоры". Шурка-то стал никем, а Трошка как-никак гражданин при должности! Наутро бабы обнаружили Шурку с петлёй на шее - он тщательно привязал солдатский ремень к толстой ветви красивого стройного дерева с трепещущими оранжевыми листочками, что на окраине села, на берегу реки Ирсеть. Какое дерево? Осина...
  
   А потом приехал в гости к Евдокии средний сын Василий, рассказал, что работает директором в сельской школе на берегу моря, у него большой дом с бахчой. Евдокия с Тоней уплетали сладкую дыню, закусывали жирной воблой, расчесывали в кровь головы вшивые и уж не верили, что можно жить лучше, сытно и чисто... А слова его принимали за сказку, красивую, но несбыточную: "Чтобы арбузы с дынями прям во дворе, чтоб море теплое в ста шагах, да чтоб хлеба с домашней колбасой отпуза!.. Да чтоб Тоньку на врачиху выучить? Ой, не смеши!.." Долго ли коротко ли уговаривал Василий мать с сестричкой, только забрал он их и увез прочь из Верякуши. А потом они еще дважды переезжали, пока не осели в нашем городе.
  
   Иван Архипович пожил в городе на Оке, поосмотрелся и понял, что можно жить и при новой власти, и даже очень неплохо. ...Только вот надо образование получить и в партию вступить - так он и наказал строго-настрого детям своим. А еще чтобы в церковь ни ногой! Если Бог оставил нас, то не стоит и ходить к Нему.
  
   И все бы хорошо - дети учились, работали, вышли в люди, стали начальниками, учителями... И все бы ничего, если бы не одна встреча.
  
   Как-то на Карповской лесобазе, Иван загружал в самосвал доски для дачи. Тимоше недавно от завода "Двигатель революции" выделили участок земли на бывшей свалке, вот они и купили дерево на домик. А тут еще раздался чуть приглушенный колокольный звон - это звонили с колокольни Карповской церкви - одной из двух в городе, не разрушенной коммунистами. А еще мимо их самосвала, стоявшего на дороге и ожидавшего оформления документов, народ верующий потянулся к остановке трамвая на Ленинском проспекте.
  
   ...Тут и подошел к Ивану этот необычный юноша с огромными синими глазами на чистом белом ангельском лице и, глядя снизу вверх прямо в глаза, произнес высоким мелодичным голосом:
   - Только скажи, Иван, ты предал Бога как апостол Петр или как Иуда?
  
   И лишь, когда юноша неторопливой походкой отошел шагов на десять, Иван вспомнил эти синие глаза и спокойный прожигающий взгляд - это был Гавриил, младший сын священника Георгия из Верякуши!
  
   - Ты что, выжил? - крикнул Иван ему вслед, вспомнив черный дым над поповским домом и тот страшный запах горящей человеческой плоти.
  
   - Как видишь, - вполоборота сказал тот, не повышая голоса. - Надо же кому-то на Руси святой крест нести.
  

Тёплый вечер

   Когда так много позади
Всего, в особенности
- горя,
Поддержки чьей-нибудь не жди,
Сядь в поезд, высадись у моря.
("Приехать к морю в несезон..." И. Бродский)
  
   Случаются иногда такие дни, такие вечера, когда вдруг остро, до сладкой боли в груди, чувствуешь приливы счастья - один за другим. Будто волны теплого, ароматного света накатывают и незримо обдают тебя с головы до ног.
  
   Мы с братом Вадькой сидели на веранде и устало обменивались словами. Неважно какими - эти привычные звуки несли в себе забываемые чувства доброты и участия, они служили хворостом, который подкладывают в костер, чтобы огонь не затухал, чтобы еще и еще немного тепла получить самому и поделиться с ближним.
  
   Вадим рассказывал о своей застарелой печали, о потере любимой жены и матери. Он знал о том, что это обязательно произойдет, он предчувствовал приближение беды, но когда уход любимых женщин, один за другим, пришли в дом и стали реальностью, он растерзал себя глубокой печалью, которая приходит от чувства вины, непоправимой. Мы с братом с некоторых пор стали далеки не только географически, но и духовно, однако - вот его теплая загорелая рука, обвитая фиолетовыми вздувшимися лианами вен, вот глаза с набрякшими веками над ввалившимися щеками в глубоких морщинах, худющие длинные ноги в шлепанцах, торчащие из просторных выцветших шорт - и это так близко, и это всё такое родное... Как теплая душистая ночь и закат, тонущий в морской воде, и тысячи звезд на просторном черно-фиолетовом небе, и далекий лай собаки, и веселое стрекотание сверчков и мелодия, льющаяся из выпуклых динамиков, и вечерняя печаль родного человека.
  
   Два долгих дня мы пережидали непогоду, упрямо высиживая на веранде часы и дни, положенные шторму, завернувшись в полусырые ветхие пледы. Вадим просил не уезжать: "Не волнуйся, это ненадолго, видишь, вон там, на юго-западе уже появляются просветы синего неба, ты еще успеешь и позагорать, и вдоволь накупаться..." - "...И вдоволь напиться моей горечи" - продолжал я мысленно, жалея его и оставаясь еще на один, а потом еще на один - день, вечер и ночь.
  
   А нынешним утром всё как-то разом смолкло - шуршание дождя по брезентовому тенту и шиферной крыше дома, по листьям и каменистой земле; затихло волнение моря и завывание ветра в листьях деревьев и кустов; по тропинке вдоль нашего дома и чуть дальше по улице стали появляться люди, собаки, кошки, машины. Уже часам к десяти солнце нагрело землю, а морской бриз унёс клубы тумана, воспарившего над растениями - и всё вернулось на свои места: обволакивающая жара, радостные крики детей на пляже и музыка в многоликих кафе и шашлычных. Мы с братом медленно прогуливались по центральной улице, перекидываясь приветственными фразами с соседями и знакомыми, зашли на рынок.
  
   Там, в стеклянной духоте, в толпе голодных отдыхающих мы бродили от мясного прилавка к овощному ряду, слушая людской гомон и песни юности из невидимых динамиков. Стоило мне обернуться к брату и вскинуть бровь, как он шептал на ухо: "Не узнал? Это "Лестница в небо" группы "Лед Зеппелин" - моя любимая". Мы выбирали свеклу и капусту под размышления Цеппелинов о возможности обменять золото на путь в небо, а чай с крекером - под просьбу "Не плачь", соответственно - творческого коллектива "Ганз эн Роузес". Наконец, вышли из музыкального парника на улицу, залитую солнцем и приятным ветерком, веющим с моря, и встали как соляные столбы, подставив влажные лица приятным струям теплой свежести. Мы стояли с тяжелыми сумками в руках, я предложил взять машину и быстро доехать до дома, брат просил еще немного пройтись и посидеть вон на той желтой скамейке или в том кафе под синими зонтами. Я мягкотело подчинялся, опускал сумки на цветные плитки аллеи, стоял, садился, брёл - так мелкими перебежками добрались мы до остановки междугороднего автобуса, где опять же присели "в холодку" под раскидистым платаном.
  
   И вдруг в толпе пассажиров я заметил знакомое лицо, сутуловатую спину, длинные тонкие руки. Маша! Она, такая загорелая и грустная, усталая и покорная - стояла в центре бурной толпы и как всегда оставалась вне суеты, предаваясь чему-то своему, то ли мыслям, то ли мечтам, то ли наблюдениям. Не отрывая глаз от девушки, бросил через плечо брату "я на минуту" - и ринулся в толпу. Не успел дойти, а она уж обернулась, будто ждала меня, и протянула навстречу золотистую руку с белым платком.
  
   - Ну вот, наконец и ты, Арсюша! - запела она грудным голосом.
   - Здравствуй, Машенька! Как же я рад тебя видеть. Все эти годы мне так не доставало тебя! Ну вот и мы...
   - Да, да, я тоже по тебе соскучилась. Мне не хватает наших разговоров. Ты всегда меня понимал и старался утешить. Ты здесь отдыхаешь?
   - Да, как и ты. У меня тут брат живет, я к нему приезжаю иногда, почти каждый год. Он совсем одинокий.
   - Как я, как все мы... Только брату твоему, кажется, повезло гораздо больше других: у него есть ты и возможность поговорить с тобой. Я ему даже немного завидую...
  
   То ли от пережитых неприятностей, то ли от ожогов горячего южного солнца, на лице Маши появилась паутинка морщин, они подобно линиям географической карты открывали историю жизни последних лет, проведённых вдали от меня. Вот эти носогубные морщинки рассказали о череде тоскливых дней, полных горькой печали; линии великолепного округлого лба запечатлели сонмище мучительных мыслей, осаждавших её; тончайшие бороздки, разбегающиеся от глаз, помнили сотни часов, проведенных за чтением книг. И только глаза, в усталых коралловых прожилках по большим выпуклым белкам... Да, эти прекрасные глаза - многоцветной искристой радужной оболочкой испускали, на самом деле, радужные лучи доброты, смирения, участия...
  
   - Я постарела? - спросила она, заметив пристальное разглядывание своего лица.
   - Даже если мы встретимся когда-нибудь, а ты, седая, непрестанно будешь вправлять болтающуюся во рту вставную челюсть, - понесло меня по кочкам фантазий, - а от тебя будет пахнуть карболкой и кошками; даже если ты окажешься в инвалидной коляске с висящей на подлокотнике авоськой с объедками из столовой дома престарелых; а кожа твоя, вся в пигментных коричневых пятнах, станет как мятая оберточная бумага в хозяйственном отделе районного универмага, - я остановился, чтобы поглубже вздохнуть, - даже тогда я в этой старой никудышней развалине буду видеть пятнадцатилетнюю Машеньку, такую добрую, тёплую и по-детски доверчивую, которую я так...
  
   - Спасибо, дружок! - наконец, промолвила она, погасив приступ смеха. - Только лучше бы нам почаще видеться, чтобы не доводить друг друга до... мятой оберточной бумаги, - она снова улыбнулась моим словам и стала серьезной.
   - Ты же видишь, Маша, несмотря на наше взаимное притяжение, судьба разводит нас по разным уголкам вселенной. Только не было дня и часа в годы нашей разлуки, чтобы я не вспоминал тебя, не молился о тебе, о твоих близких. Я с тобой часто разговариваю, и ты отвечаешь мне. А несколько раз ты просто спасала мне жизнь...
   - Ой, не пугай меня, Арсик!..
  
   - Нет, нет, каждый раз ты вселяла в меня крепкую надежду, а я собирался в кулак и побеждал врагов. Да как же можно умереть, говорил я себе, не увидев тебя, не рассказав так много важного и интересного! Так что ты, Маша, всегда со мной. И эта застенчивая улыбка и радужное сияние глаз, и твой бархатный голос, и касание теплых пальцев и то ароматное светлое облако покоя и любви, которое с самого рождения окружает тебя, - оно будто и меня касается и окутывает, когда ты в мыслях, в молитвах приходишь ко мне. Мне очень повезло в жизни: у меня есть ты!
   - И мне тоже!.. Ведь только у меня и больше ни у кого есть такой верный друг и заботливый братик, который знает обо мне и понимает меня больше, чем кто-то другой.
  
   Мы словно впрок насыщались нашей беседой - так много слов летало между нами, от губ к ушам, от глаз к глазам, от сердца к сердцу. Теперь у нас будет еще больше совместных воспоминаний. Теперь даже если нас разнесет в противоположные стороны вселенной, наш "беспроволочный телеграф" будет бесперебойно отстукивать слова дружбы, чистой любви, верности...
  
   Время стоянки автобуса беспощадно таяло, словно мороженое, забытое на жаре. Полуденное солнце пронзало нас горячими лучами, от асфальта поднимался битумный жар. На Машином лице, на лбу, на верхней губе, выступили бисеринки влаги, на виске они собрались в каплю, которая медленно катилась по щеке, а она этого не замечала... Я, наверное, тоже с ног до головы вспотел от жары и волнения, во всяком случае, в какой-то момент почувствовал, как тяжелая соленая капля ползет по ложбинке вдоль позвоночника... Только вся эта "физиология", эта удручающая телесность не имели никакого значения, уступив место разуму и душе, а уж они напоследок так старались успеть как можно больше...
  
   Мы уже и сами не понимали, что говорили вслух, а что мысленно. Но даже когда автобус унёс Машу за горизонт, а потом наступила ночь и следующий день, и следующая неделя, месяц, год - мы по-прежнему стояли среди толпы на залитой солнцем улице южного поселка и говорили, говорили...
  
   Как Марина, папа, мама? Хорошо? А как наша лавочка в углу дома у клумбы, под кустом сирени? Ты помнишь очаровательных старушек, которые там появлялись? А какой уют и вековая основательность от них исходила! Ну что такое, в конце концов, тот угол дома, а сколько в том пятачке огромного города вместилось наших переживания и мыслей?
  
   А ты помнишь ту ассирийскую княжну? Ну да, "девочку-невесту" загадочной восточной красоты. Она себя несла, будто огромный бриллиант на золотом подносе, будто не ступала крохотными ножками, а парила над землей, неподвластная суете, не тронутая мальчишеской грубостью, девичьей завистью и старушечьими сплетнями. Она всегда улыбалась, но при этом никому и ничему, а будто своим потаённым мыслям, потому что большие глаза всегда занавешивали густые ресницы.
  
   Только однажды она подняла на меня глаза и глянула в упор... Может быть, она смотрела не на меня, соседского мальчишку, а на досадную помеху движению, которую необходимо обойти. Но когда эти влажные черно-синие глаза на голубоватых белках взглянули на меня - знаешь, это как в омут вниз головой рухнуть - сразу и паралич и опьянение - это шокирует, околдовывает, или так действует девичья чистота и целомудрие? Что, вышла замуж? Трое детей? Собираются на ПээМЖэ в Италию?
  
   А как там наша несчастная Гипотенуза? Неужто? Замужем? Молодец! Располнела, двое детей, муж физик, машина "Волга", а сама как матрона, как клумба - вся в цветах. Невероятно, что делает с людьми любовь! И старый Руслан еще работает? Да, сильное поколение, не мы...
  
   Потом еще что-то вспоминали и снова говорили - и не было конца словам, и не было им преград - ни в расстоянии, ни во времени.
   - Маша, сейчас вас загонят в автобус. Ты, пожалуйста, дай мне свой нынешний адрес, я хотя бы напишу тебе. Можно?
   - Конечно, дружок мой, конечно, родной... - И стала копаться в сумке. Достала записную книжку, чиркнула адрес, чмокнула меня в щеку, села в автобус и уехала.
  
   Я остолбенел с бумажкой руке и глазел вслед оранжевому квадрату, умаляющемуся в точку. Всё, и точка пропала за поворотом. На моей влажной от пота щеке горел след поспешного поцелуя девушки, такой близкой и родной, такой безумно, недостижимо далекой.
  
   Вот почему все последующий часы до глубокой ночи я чувствовал приливы счастья! Вот почему случились и шторм, и дожди и не отпускающая от себя ни на шаг печаль брата, и этот борщ и нежелание ехать в горку на машине, а непременно бродить с нагруженными сумками и сидеть то там, то тут. Всё не просто абы как, всё устроено свыше и выложено в гармоничную красивую мозаику из разноцветных кусочков отдельных событий, наших радостей и печалей. Слава Богу! Всё для того, чтобы мы с Машей снова были вместе, встали вместе, шли рядом! Мы будем писать друг другу письма, обмениваться словами, которые понесут от одного к другому весточки нашей детской любви, волны сочувствия, свидетельства дружбы.
  
   - Ты что же, до сих пор любишь её? - Брат подсел ближе и положил теплую сухую ладонь на моё плечо. Голос его стал тихим, чуть хрипловатым, изо рта пахло борщом и чесноком. Пальцы сжали мое плечо, глаза ползали по моему лицу и вдруг опустились. - Не понимаю. Столько лет прошло. Она ведь давно с другим.
  
   - Странно то, что ты говоришь, - вздохнул я. - Если любовь настоящая, она не зависит ни от времени, ни от места, ни от союзов с кем-то. Она просто есть и всё. Она родилась в мою седьмую весну и уйдет вместе со мной туда, в вечность. Потому что любовь - это и есть вечность, наше всеобщее будущее.
   - Опять ты говоришь загадками. - Вадим глубоко вздохнул и снял руку с моего плеча, отсел и налил себе еще половник ярко-красного супа. Его покойный отчим родом из Полтавы, помнится, даже ночами просыпался, чтобы схарчевать миску борща, литра на полтора.
  
   А утром я отстоял литургию, заказал панихиду и сорокоуст. Вышел из храма, слегка пьяный от тесной, влажной духоты и чуть не столкнул Вадима: тот стоял на паперти, вальяжно опершись на чугунную ограду, жмурясь от солнца, в скрещенных волосатых худющих ногах его лежала сумка. Оказывается, он собрался на кладбище "навестить мать", и мы наконец-то отправились туда вместе. Тряслись в душном раскаленном автобусе, плелись под жарким полуденным солнцем в гору среди виноградников по каменистой пыльной дороге, ступили в заросли колючего кустарника, корявых деревьев с шипами - и вдруг оказались среди крестов и памятников, утонувших в густой высокой траве.
  
   Быть может, это единственное место захоронения, где я никогда не чувствовал печали. Эти южные люди умеют как-то по-особому комфортно обустраивать не только жизнь, но даже смерть - вон как тут по-домашнему уютно. Здесь и плачется приятно, и вздыхается легко и глубоко, и поминальная тризна вкусна и обильна, с обязательным красным вином, на крохотных металлических столиках, врытых в каменистую землю, на жестких скамьях... Отсюда не хочется уходить, здесь легко и радостно вспоминаются почившие родственники, друзья - видимо, они оттуда, из незримого далёка, посылают нам свою благодарность, а мы просто пронизываемся радостью и с удовольствием проживаем её, не желая завершения.
  
   А дома продолжилась поминальная тризна. Брат передвинул складной стол в комнату, где при жизни спала его мать. Здесь отовсюду на нас смотрели её добрые чуть насмешливые глаза - с фотографий разных лет в рамках по стенам. А вот та самая икона, которую я по её просьбе выслал по почте. В те времена этот образ Пресвятой Богородицы был достаточно редким и назывался необычно - "Благодатное небо", уменьшенная копия огромной фрески в Киевском Владимирском соборе, который расписывал Васнецов.
  
   - Ты чем-нибудь облил икону? - спросил я, разглядывая облако блестящих маслянистых капелек по обоям вокруг киота.
   - Ну, что ты, как можно! - возмутился Вадим. Подошел, взгромоздил очки на нос и стал в упор рассматривать икону и росу вокруг. - Эти капли только сегодня появились. Раньше их не было.
   - Так это мироточение! - догадался я, пробуя на ощупь и на вкус густые маслянистые капли, вдыхая приятный цветочный аромат. - Это мама твоя нас из Царствия Небесного приветствует. Видно приятно ей, что мы встретились и помянули её добрым словом.
  
   Густая ночная тьма опустилась на влажную землю. Я потянулся всем телом, глубоко вдохнул ароматный туман и с удивлением понял, что усталость прошла, спать совершенно не хочется - значит, впереди бессонная ночь, полная молитвы, покоя и воспоминаний. После завершения "правила на сон грядущим" как-то сам собой открылся покаянный канон, затем кафизма - и вот уже дочитываю акафист. Наконец, молитвослов закрыт и свеча догорела, оставив в воздухе сизую ленту дымка и запах растопленного мёда. В наступившей тишине едва слышно шелестело моё собственное дыхание, пульсировала кровь в ушах и посапывал за перегородкой спящий брат. Сама собой струилась по гортани Иисусова молитва, я перестал чувствовать своё тело и замечать то, на что смотрели глаза. Всё внимание обратилось куда-то вглубь, в таинственную область души, где продолжают собственную жизнь мои друзья, родичи, предки.
  
   Будто из утреннего тумана проступали размытые силуэты людей, слышались обрывки фраз, отзвуки неясных движений. Меня словно не стало, только человеческая любовь, как отражение Божией любви, жила во мне, вокруг меня, разливая по моей вселенной живительные токи немеркнущего света. Вспыхивали картинки тех мест, где я чувствовал себя счастливым, из облака света выходили один за другим люди и словно продолжали на миг прерванный рассказ, прилетали волны ароматов, тепла или прохлады, звуки природы и даже касания собачьего языка и кошачьего пушистого бока, упругая воздушная волна от пролетевшего поблизости голубя и вкус новогодней мандаринки на языке.
  
   ...И наконец, я вернулся в школьный актовый зал, где среди бала старшеклассников сидел за столиком, пил кофе и разговаривал с той единственной девочкой, с которой чувствовал себя счастливым.
  
   - Умоляю, Арсюша, не волнуйся за меня, - сказала Маша. - Я вовсе не нуждаюсь в охране.
   - Прости, но мне кажется, что это или самонадеянность, или беспечность. Оглянись, Маша, - вокруг немало злых людей. И с чего ты взяла, что их зло не обратится на тебя?
  
   - Ты, пожалуйста не думай, что я так уж наивна и слепа. Всё я вижу. Только... Как бы это объяснить... Я живу будто в крепости, знаешь, в такой неприступной, как старинный замок со рвом и высоченными крепостными стенами с целым войском охраны, с подземными ходами и тайным выходом к реке или в чащу леса, чтобы скрыться от неприятеля.
   - Сказки всё это! Да ты сама себя послушай!
   - Ну, это я так, образно. Не обижайся. Просто прошу тебя, будь за меня спокоен. Ладно?
   - Не могу...
   - И все-таки попробуй поверить мне. Не волнуйся.
  
   Я увидел, как в актовый зал вошел Виктор, исполнил "королевский" танец и направился к Маше. Мне ничего не оставалось, как поспешно встать. Пригласил неказистую робкую девочку Надю на танец, а сам непрестанно наблюдал за Машей и Виктором. Вот он разорвал отношения с Жанной, вот он осадил Гипотенузу, а вот и Машу пригласил на танец.
  
   Всё идет по плану! Чем хорошо танцевать с Надей, так это возможностью молчать и думать. Дело в том, что я со страхом и волнением с некоторых пор наблюдал, как Маша расцветает и неумолимо превращается в красавицу. Меня не оставляло ощущение опасности, которая сгущалась над её милой головкой. Я видел, как она стала привлекать внимание парней и даже мужчин, при этом среди них встречались ушлые ловеласы, отпетые циники, да и просто бандиты, способные на любое насилие.
  
   Да, я боялся за Машу! Сам я не мог постоянно находиться рядом с ней, да и толку от меня, как от телохранителя - на ломаный грош. ...Ибо немощен и тщедушен аз есмь. И вот однажды ночью меня посетила гениальная идея! Кто самый крутой и благородный парень в нашем дворе? Понятное дело - Виктор! И тогда я, переступая через собственную гордость, умирая от ревности, дождался его и подошел однажды к супермену. И всё объяснил. Виктор даже не усмехнулся, не посмеялся над моими страхами, но очень серьезно кивнул и сухо пообещал приглядеть за Машей.
  
   Знал ли я!.. Мог ли я предположить, что этот с виду невинный "пригляд" обернётся таким!.. Виктор присмотрелся к девушке, разглядел набирающую силу красоту - да и влюбился. А я обнаружил в себе страшную злую силу - ревность. Она сжигала меня изнутри, она не давала покоя. Конечно, мне стало известно от того же Виктора, что Фрезер положил глаз на Машу и даже имел нахальство потребовать у неё свой пресловутый "налог" - право первой ночи. Знал я и о противостоянии Виктора этому бандиту. И уж конечно понимал, что мне бы с этой бедой не справиться. Но чтобы Виктор так насмерть влюбился в Машеньку и даже решил сделать ей предложение - такого от бесстрастного и даже внешне холодного супермена я никак не ожидал.
  
   Нет, Маша не изменилась в отношении ко мне, она по-прежнему была со мной ласкова и дружелюбна, но я чувствовал, как часть её души навеки закрылась от меня. И понял довольно неприятную для себя вещь - я потерял девушку, как будущую невесту и теперь могу рассчитывать только на дружбу с ней.
  
   С раннего детства на девичьем лице поселилась едва заметная улыбка. Исчезли страх, подростковые перепады настроения, изматывающий голод поиска смысла, нечаянные обиды, слякотная злость, ядовитые подозрения... Лишь только черная тучка подлетала к сердцу, как сознание заполнял океан небесной синевы, и вспыхивало солнце - и туча уносилась прочь. ...И сам Господь улыбался ребенку солнечной отеческой улыбкой.
  
   Девочка пыталась разделить эту огромную радость с мамой, папой, сестрой, но они только пугались и даже как-то попытались показать её врачу. Бабушка кивала седой головой и засыпала. А однажды Маша увидела на моей физиономии слабое отражение собственной улыбки и доверилась мне. Она подсела ко мне в школьной столовой и за супом с фрикадельками рассказала о самолете, об иллюминаторе и синем чистом небе там, на высоте.
  
   - Знаешь, Маша, - сказал я тогда, промокнув губы салфеткой, - мне это известно с первого класса.
   - Что известно?
   - Первого сентября ты стояла перед школой в белых бантах, с букетом белых лилий. И улыбалась так, будто солнце в тот день светило только тебе. Я смотрел на тебя, а в голове звучало: "Эту девочку Бог поцеловал!"
   - Так, значит, ты всё, всё знаешь? - сказала она и подарила мне самый дорогой, самый ценный подарок - персональную улыбку.
   - Знаю только это и больше, пожалуй, ничего существенного, - признался я и опустил глаза.
   - Значит, я могу тебе доверять!
   - Да! Можешь. Конечно...
  
   Мне довелось наблюдать, как Маша из тоненькой девочки превращается в худенького подростка, потом привыкала к своему новому телу, отчаянно сражалась с прыщами и жирным блеском на лице, стала поправляться, её движения, угловатые и неуклюжие, понемногу стали приобретать плавность. Я будто наблюдал, как нескладный утенок превращается в прекрасную белую лебедь. Только что мне телесные превращения, когда на её прекрасном лице я непрестанно видел таинственное сияние небесной улыбки, почти незаметное для других, но такое притягательное для меня.
  
   Во время того "весьма серьезного" разговора Маша была очень ласкова ко мне, она мягким голосом, бережно, напомнила о своём "солнечном полёте". Потом объяснила, откуда это было и от Кого. Да, от Бога! Это Он избрал Машу для какой-то только Ему ведомой цели и создал над её светлым челом Покров. Бог Сам защищал Машу! А уж какой "инструментарий" Господь избирал для её защиты - дело десятое, главное было вот что: её смирение, её любовь к Богу и к ближним, её терпение и вера.
  
   В ту минуту и пришло ко мне открытие! Маша стала Божией избранницей и первой открыла дверь, ведущую в Царство Небесное, где существуют совсем отличные от земных законы - вышеестественные по действию, совершенные по замыслу, божественные по проис­хождению. И сама суть этой новой вселенной - в таинственной и непостижимой вечной любви.
  
   Маша вошла в открытые двери нового мира, оглянулась и протянула руку мне: идём вместе! И я доверился и пошел вслед за ней, рядом с ней, крепко сжав тёплую ладошку её тонкой хрупкой руки.
  
   С той минуты мы с Машей стали обладателями своего собственного мира, который созидали вместе с Творцом и Учителем. И неважно, где мы находились, с кем общались, - отныне мы носили в себе собственную бескрайнюю вселенную, в которой вечно светило наше солнце, наши звёзды, цвели наши цветы - и всё это сияло и благоухало так, как это было необходимо нам. Куда бы мы ни приехали, собственная вселенная всюду сопровождала нас, окружая незримым огненным сиянием наши тела и души.
  
   После осознания столь важного открытия, ревность исчезла из моей души. Наши отношения с Машей поднялись на ту высоту, откуда сиюминутные страсти казались несущественной мелочью. Да что там - наша чистая любовь обрела вечность и стала неподвластна географическим и временным границам, воздействию мирских союзов и агрессии извне. Наша любовь стала неприкосновенной.
  

Дед. Последняя молитва

   Только перед лицом смерти
   по-настоящему рождается человек
   (Блаженный Августин)
  
   Когда сознание возвращалось, ему подолгу приходилось вспоминать кто он такой. Будто из густого бульона на поверхность всплывало имя Иван, имя отца - Архип, фамилия - Кулаков, нет, это не его фамилия, это презрительное прозвище, которым "наградил" его враг. На самом деле он из рода Стрельцов, потомственных охотников. Следом за выяснением полного имени приходили ощущения тела: биение сердца, выбрасывающего густую кровь к вискам, пальцам рук и ног. Иногда ему удавалось приподнять руку и увидеть, каким тощим стало некогда мощное орудие - с толстыми фиолетовыми венами и дряблой отвисшей желтоватой кожей в уродливых серых пятнах.
  
   ...И вдруг в животе вспыхивала острая боль и растекалась по всему телу. Он знал, эту боль называют "рак" и даже порой видел, как серо-зеленое существо огромными когтистыми клешнями впивается в тело, по кусочку отрывает плоть и пожирает, вращая безучастными глазами хищника. Он много боли вытерпел в своей жизни, но эта удивляла своей разрушительной и нескончаемой силой - оцепеневшее тело охватывал огонь, а голову сверлил огромный бурав, смешивая там всё до полного безобразия. Когда боль достигала вершины и каждую клеточку тела прожигала агония, он просил у Бога прощения, призывал Ангела и впадал в бесчувствие.
  
   Вместе с благодарным "Слава Богу" приходил острый стыд и желание что-то сделать напоследок, что принесло бы с детства знакомое чувство прощения. В такие минуты сверху-справа изливался приятный теплый свет, будто мать подходила к младенцу и гладила по голове ласковой тёплой ладонью: Вестник Божий возвращался и снова и снова помогал ему избавиться от бремени беспокойной совести.
  
   Как ни пытался Иван Архипович оправдать своё предательство, оно продолжало жить в душе и смердить оттуда, и жечь адским огнём. Строгий наказ детям верно служить безбожной власти и ни словом, ни делом не проявлять веры в Бога, обходить церкви за версту - сделал своё дело. Дети Ивана стали "иванами не помнящими родства" - они по партийной линии привлекались к работе чекистов, принимали участие в арестах невинных людей, разрушении храмов Божиих, надругательстве над древними иконами... И отец их смотрел на все эти бесчинства с тупым спокойствием, своим молчанием снова и снова предавая Спасителя, Пресвятую Богородицу, Святых Божиих, самой жизнью и смертью своей запечатлевших навеки веру и любовь к Богу.
  
   И теперь, когда некогда могучий богатырь день за днем таял, дети подходили к постели умирающего и видели только изъеденное раком тело - и его жалели: туловище, руки, ноги, череп, тщательно скрывая брезгливость. А до вечной души Ивана им дела не было! Для атеистов души не существует! А она-то - душенька его - страдала, продолжая сокровенную жизнь, быть может, даже более деятельную, чем во все предыдущие годы.
  
   "Только скажи, Иван, ты предал Бога как апостол Петр или как Иуда?" - этот вопрос, хлестанувший его горячей пощечиной по лицу, много лет назад, всплывал из глубины сердца и сверлил мозг посильней раковой боли, пострашней огня гееннского!
  
   Иван был младшим и самым любимым сыном, Господь наградил его силой и умом, прекрасными верующими родителями. Почему же он вместо непрестанной благодарности Богу за дарованные Им таланты возгордился и так по-воровски присвоил этот дар себе? Почему он так легко пошел за врагами, растлителями, соблазнителями и возненавидел Церковь Христову, "едину Святую, Соборную и Апостольскую", которую "не одолеют врата ада"? Да, он жил трудовой весьма обеспеченной жизнь крепкого крестьянина. Господь показывал ему Свою любовь и одаривал за честный труд, молитвы, исповедь и Причастие всеми земными благами. Почему же он, Иван Архипович, сначала проявил внимание, потом сочувствие, а затем и вовсе пошел за теми, кого отец его Архип Степанович выгонял вон из дому, вышвыривая вслед "дары данайские", осквернённые уже тем, что их касались грязные руки богохульника!
  
   Ах, видите ли он смертельно обиделся на односельчан за то, что они не вступились за него во время раскулачивания! А потом пошел дальше и обиделся уже на Самого Господа Вседержителя за то, что у него всё отняли! А разве Иов Многострадальный не лишился всех богатств? Но даже, будучи пораженным проказой и выброшенным из города в пустыню умирать на "гноищи", Иов не поддался соблазнительным речам друзей и жены: "Похули Бога и умри", а нашел в себе силы благодарить Бога за всё - и за дарованные богатства и за их полное изъятие - и упорно повторять "Бог дал, Бог взял, благословен Бог вовеки". Почему же Иван, который в детстве плакал над этими словами из Библии, который давал себе клятву никогда не хулить Бога, но всегда только благодарить Его - почему он так легко поверил безбожникам и сам стал отцом и воспитателем разрушителей Церкви?
  
   Как во время голода 1892 года сказал отец Георгий: "Если народ не желает поститься по своей доброй воле, Бог посылает голод, чтобы скорбями, как лекарством горьким, не погиб, а спасался". Не зря же с детства речи отца так сильно врезались в его память! Вон как - до сих пор помнит каждое слово, через всю жизнь в сердце пронёс. А разве мать не говорила, что Бог за грехи всегда накажет, чтобы он бежал от греха, а уж если впал в согрешения, то немедля бежал в храм на исповедь и слезами покаяния смыл с души грязь. Почему же он, Иван, сын Архипа - человека кристальной веры, мужества и честности - так легко предал Бога и всё, что было святого в душе!
  
   Да, образ Содома и Гоморры не зря Библия донесла до нас. Не зря паломники рассказывали, что до наших дней в память о великом богоотступничестве Бог оставил Мертвое море на святой земле древней Палестины. А ведь эти города так же славились богатством и роскошью, дарованным Богом наследникам Лота, племянника Авраама. То есть народ Содомский упился винами и объелся жирным мясом, стал глухим к воплям совести, перестал поститься, молиться, раздавать щедрую милостыню, а затем и предался распутству, которого доселе не знала история Божиего народа. Содом сгорел в огне, излившемся с небес. На месте некогда богатых пастбищ и роскошных дворцов зияет дыра, заполненная мертвой горькой водой, а вокруг камни и песок безжизненной пустыни.
  
   Не тоже ли произошло и с Россией! Не тоже ли произошло и с семьёй Ивана, сына Архипа? Ведь не все православные предали Бога! Были и такие, кто выбрали мученическую смерть, как семья протоиерея Георгия. Есть и такие до сих пор, кто тайком молятся, постятся, под покровом ночи ходят в церкви и причащаются. Ведь не послушались отца-богоотступника старшая дочь Катя и жена его Евдокия, не смотря на угрозы отца и насмешки родичей: "темнота несознательная!" Так и ходят в невзорванные церкви, озираясь по ночам, трясутся от страха - но ходят под епитрахиль и к Чаше, крестят новорожденных детишек, отпевают покойников и молятся шепотом, тайком...
   - Ваня, ты попить не хочешь? - раздалось откуда-то издалёка.
  
   Иван с трудом вернулся из мысленной круговерти и открыл будто налитые свинцом веки. Кто это? Неужели Дуня приехала? Или это Катя? Нет, Дуня! Когда же она вернулась? Почему он не помнит, когда она приехала? Дуня поднесла к сухим губам кружку со святой водой, он почувствовал, как прохладная сладкая влага растеклась по шершавому языку, смыла горечь - и ему полегчало.
   - Дуня, - впервые ласково обратился он к ней после давней размолвки. - Ты приехала.
   - Мне Тимоша телеграмму отбил.
   - А ведь ты еще не спела мне нашу прощальную песню. Помнишь, ту самую, которой ты провожала меня на службу. По-старинному, как мама тебя научила. Спой, а?
  
   - Что, прям сейчас? - смущенно оглянулась она. - Ну, ладно... - И тихонько запела:
  
   Последний нонешный денё-о-о-тшак!
   Гуляю я с тобой, мило-о-о-тшак!
   А завтре рано чуть свято-о-о-тшак!
   Запла-а-ачет вся моя родня-а-а-а!
  
   - Спасибо! Хорошо... - Потом повернулся насколько мог и горячо прошептал: - Дуня, ты прости меня, окаянного. Я ведь тебя убить хотел.
   - Да знаю я, Ваня, - спокойно сказал жена. - Давно уж простила. И ты меня прости. Видно враг обозлился на нас, раз так сильно отомстил за веру нашу.
   - Какая у меня вера, Дуня! - прошептал он со стыдом и почувствовал, как слеза раскаленным металлом прожгла еще одну морщину на его лице, высохшем как у мумии.
   - Не хочешь ли исповедаться и причаститься? - осторожно, как больного ребенка, спросила она.
   - Нет, Дуня, поздно! Видно гореть мне в аду за моё иудино предательство.
   - Что ты, Ваня, раз ты плачешь и прощения просишь, ты не Иуда, а апостол Петр. Он раскаялся, Господь простил его и стал Петр апостолом. И теперь у него ключи от рая. Может и ты?..
  
   Но Иван уже не слышал, его обратно унесло тёплым течением реки смерти в прошлое. Перед ним появился почтовый конверт, из него невидимая рука достала исписанный листок бумаги, аккуратно развернула, и на бумаге выступили ярко-синие слова, написанные рукой Ивана: "Жил я с тобой, Евдокия, будто не солоно хлебавши". Он тогда выпил лишнего и взялся писать ответ на Дунино приглашения приехать к Василию в гости, искупаться в море, поесть винограда, навестить Тонечку. А Иван в приступе обиды написал ей такое! Стыдно-то как! Горько...
  
   "Ох, Господи, Господи! Если возможно, прости меня и детей моих! Сам я предал Тебя и детей своих от Тебя, из Церкви Твоей увёл! Нет мне прощения, Господи! ...Если ты Сам не простишь нас по любви и милости Твоей! Господи, помилуй!"
  
   Последние слова еще долго эхом отзывались в запутанных лабиринтах каменных ущелий, носились под черным небесным сводом и уходили в толщу темной воды: "...прости-и-и-ишь нас по любви и милости Твоей! Го-о-о-осподи, поми-и-и-илуй!"
  
   Огромный серо-зеленый рак, заполнивший живот, разозлился, вцепился острыми шипами клешней в желудок. Сил кричать от боли уже не было. Из растерзанного чрева в горло хлынула горькая желчь, огнём обожгла грудь, голову, растеклась по всему телу. Иван трижды сильно дёрнулся - и вдруг оторвался от жёсткой кровати и взлетел к потолку. Взглянул вниз, там лежало высохшая мумия, в морщинах, серых пятнах и реденьких белёсых волосах, от тела исходил неприятный сладковатый запах разложения.
  
   Внезапно будто сильный порыв огненного ветра подхватил Ивана, и он - невесомый и прозрачный - полетел сквозь потолок, крышу, сквозь черное небо над огнями вечернего города. Где-то сзади остались люди, жена, дети, дом, земля. Он летел сквозь звездные облака, огненные сферы и космическую тьму туда, откуда светил огромный, во все небо восьмиконечный Крест. Но между Крестом и Иваном выросла высокая крепостная стена. И, наконец, он встал на ноги и увидел перед собой огромные врата, которые медленно приоткрылись. Оттуда пахнуло ароматом весны, там, внутри, зеленели деревья и цветы неземной красоты, высились церкви и дворцы из драгоценных камней, там пели птицы и стояли люди в светлых одеждах.
  
   Такие счастливые!.. Красивые! Люди протягивали к нему руки и звали войти внутрь, чтобы разделить с ними райское блаженство. Иван тоже потянул к ним руки. Он узнал их: отец, мать, братья и сестры, священник Георгий с семейством, чуть дальше - Государь со святым семейством и много, много других людей, которых он не знал при жизни, но сейчас знал каждого по имени. Иван шагнул к ним навстречу - но вдруг перед ним вырос огромный гвардеец в золотых воинских латах и могучей десницей остановил Ивана.
  
   - Ты куда, грешник? - громом зарокотал Архангел, казалось, на всю вселенную. - В раю нет места тем, кто отказался исповедовать грехи перед смертью.
   - Иван, вернись на землю и призови священника, - сказал ему отец. - Моли его исповедать тебя и причастить Христовых тайн. Не медли, жить тебе осталось семь часов.
  
   Снова мощный порыв огненного ветра подхватил Ивана и понёс вниз, где темнела круглая земля. О, как горько было ему возвращаться от блаженного райского света обратно в земную тьму! Как больно и страшно было облачаться в измученное болезнью тело, будто чистому после бани надевать грязные вонючие лохмотья! Но вот он трижды дернулся и открыл глаза. Тошнотворный запах разлагающегося тела ударил ему в нос. Рак мстительно клацнул клешней, и острая боль растеклась от желудка к голове, рукам, ногам.
  
   - Дуня, - чуть слышно позвал он жену.
   - Да, Ваня, я здесь, - спросонья прошептала Евдокия.
   - Слушай. Я только что был у райских врат, но меня внутрь не пустили. Отец, мама, родные - все меня там ждут. Отец велел позвать священника. Ты возьми денег сколько нужно, поймай такси и поезжай в Карповскую церковь. Привези батюшку...
   - Ваня, голубчик ты мой! - всплеснула руками Дуня и засуетилась. - Я сейчас! Я мигом! Ты уж не помирай. А я быстро! - И убежала, по-прежнему легкая на подъем и на любое доброе дело.
  
   В ту ночь отец Георгий исповедал и причастил Ивана. Потом еще пособоровал. И сказал дивные слова:
   - Раб Божий Иван, я недостойный слуга Божий, иерей Георгий, благословляю тебя отойти от земной скорби в вечное блаженство Господа нашего Иисуса Христа! - Всплакнул, обнял скелет, обтянутый пергаментной кожей, троекратно расцеловал и сказал: - До встречи в раю, Иван! Бог благословит.
  
   Иван вышел из тела, посетил родичей и знакомых, со всеми попрощался. Снова был полет сквозь тьму и свет. И вернулся он к райским вратам. Только на этот раз огненный гвардеец архангел Михаил отступил, и вошел беспрепятственно Иван в Царство Небесное и попал в объятья отцов. И Государь Николай приветствовал его и повел за руку к Царю Царей Христу, чтобы лично представить своего лучшего гвардейца.
  

Часть 3. Переступая вечности порог

Весть

  
   Не плачь, Маша, я здесь,
Не плачь, солнце взойдет,
Не прячь от Бога глаза,
А то как Он найдет нас.
("Дубровский" Б. Гребенщиков)
  
  
   Вернувшись из южных братских краёв к себе домой, забросил я вещи в пустую квартиру, сварил кофе и с чашкой вышел во двор. По привычке заглянул в почтовый ящик и достал оттуда стопку бумаги: газеты, рекламы, счета... Ладно, потом!.. Вот, куда меня так жадно манило, гулким сердечным набатом звало моё детство - на скамейку, что в углу нашего дома. Здесь, как и десять, двадцать, сорок лет назад сидели старушки в цветастых халатах и обсуждали цены на помидоры, рецепты засолки огурцов, здоровье внуков и карьеру детей.
  
   Завершив традиционный обзор и допив кофе, я вспомнил о кипе бумаг в руке, пристроил чашку на сиденье и под уютное бормотанье старушек стал рассеянно перебирать корреспонденцию. Но что это! Нечто ушедшее в область преданий, необычное и несущее в себе тайну - письмо в конверте. Я вскрыл его, развернул листы, прочел первую строку и, собрав пожитки, вернулся домой.
  
   "Здравствуй, дорогой, родной, любимый Арсюшенька!
   Это письмо я начала писать еще на коленке в душном южном автобусе, который увёз меня куда-то очень далеко от тебя. "Во первых строках" обязана поблагодарить тебя, родной мой, за то, что не забыл меня. До сих пор помню, сколько ты сделал для меня, для моей семьи, одно только твоё расследование судьбы нашего с тобой дедушки-гвардейца чего стоит! Признаюсь, перечитываю эти твои драгоценные странички до сих пор много, много раз. То, что ты написал, заставляет задуматься, беспокоит совесть и зовёт встать на путь, по которому шли наши предки.
  
   Только, видимо, я очень, очень плохая, потому что сделать первый правильный шаг пока не могу. Ты как-то сказал, что единственное препятствие, не пускающее человека в Церковь - это наша гордость, с её "детками": эгоизм, ненависть, жадность, зависть, похоть и чревоугодие. Всё так. Мне очень стыдно признаться тебе в этом, но совесть требует.
  
   Виктор стал солидным предпринимателем, у него (у нас) квартиры в Москве и в Питере, Волгограде и Новосибирске. Живем мы, то там, то сям, часто выезжаем в Европу и Америку, но заграницей мне делается худо и я сижу в четырех стенах и считаю часы до возвращения домой. Эта суета мне вовсе не по душе, я всё умоляю Виктора отпустить меня домой и не брать с собой повсюду, а он просит потерпеть и уверяет, что я ему приношу удачу, и он без меня не может. А мне бы вернуться в наш дворик, сесть на ту угловую скамейку и погрузиться в тёплые воспоминания о нашем детстве, о родных и друзьях, которые совсем недавно были живыми, молодыми и так бескорыстно и свято любили нас. Ты даже не представляешь, насколько ты счастлив, что можешь это позволить себе хоть каждый день.
  
   Арсюш! Мне очень неприятно тебя огорчать плохой вестью... В нашей семье случилась беда - пропала Марина. Познакомилась с каким-то англичанином и уехала с ним, неизвестно куда. Это горе свело маму в могилу, она всё повторяла, что это её грех, и сильно страдала, сердце её не выдержало. Отец тоже еле жив, сильно постарел, сидит сиднем на подмосковной даче и ничего ему не надо, очень его жалко, иногда начинает заговариваться, а лечиться наотрез отказывается. Виктор пытался найти Марину по своим каналам, но все ниточки оборвались где-то в Турции. Именно там наша Мариночка и пропала. Сколько я ни молилась, сколько не ставила свечи в церквах - ничего не помогает. Ты как-то сказал, что молитва гордых не угодна Богу, наверное поэтому Он меня и не слышит.
  
   Вот опять я обращаюсь к тебе, Арсюша, с просьбой. Умоляю, обратись, пожалуйста, к Богу - тебя Он услышит. Пусть вернет нашу Марину. Пусть отведет беду от неё и от нашей семьи. На коленях умоляю тебя, родной мой человек!"
  
   В этом месте письмо Маши, с округлыми ровными буквами, обрывается. Дальше следуют несколько строчек, написанных размашистым почерком Виктора:
  
   "Здравствуй, Арсений! Я совершенно согласен с тем, что написала Машенька. Я тоже люблю и уважаю тебя, как брата и друга, и всегда готов помочь тебе. Действительно, следы Марины оборвались в Турции. По всему видно, она оказалась в гареме турецкого богача - там русские красавицы весьма дорого ценятся. Наверное, муж Марины - человек с криминальным прошлым - её туда сам и продал. Найти Марину в Турции пока не представляется возможным. Так что остается нам одно - молитва о возвращении её домой. Прости, в случае с Мариной мои возможности, силы и связи - абсолютно бездейственны. Ты уж, пожалуйста, сделай то, о чем тебя просила Машенька. Я присоединяюсь к её мольбе. Помоги!
  
   Да, еще конфиденциальная информация, о которой даже Маша не знает. Я до сих пор это держал в тайне. Ты первый, кто об этом узнает. Марина вступила в сговор с известным тебе бандитом по прозвищу Фрезер. В обмен на знакомство с англичанином она обещала помочь Фрезеру войти в дом, чтобы он изнасиловал Машу. Мне удалось узнать об этом сговоре и предотвратить попытку изнасилования. Тебе наверняка известно, что Бог охраняет Машу, так что Марина наказана за предательство. Но все равно её жаль и необходимо найти и вызволить из плена.
  
   Прости, не обижайся на нас. Любящие тебя - Маша и Виктор."
  
   Нечто подобное этому известию я словно ожидал, поэтому даже не удивился. В ту минуту, когда закончил читать письмо, сложил его и вернул в конверт, единственное чувство, которое овладело мною - благодарность Спасителю. Мне поручалось с помощью Божией, с помощью Церкви совершить то, на что не способны нецерковные мои друзья. Для чего? Для того, чтобы еще и еще раз показать человеку его немощь и явить во всей красоте и всемогуществе Милость Божию, Его блаженную совершенную любовь к блудным сынам и дочерям Своим. Вот почему я зажег лампаду и свечи и в первую очередь встал на благодарственную молитву.
  
   А рано поутру я проснулся бодрым и дерзновенным и стал обходить храмы и монастыри. Раздавал милостыню, просил нищих молиться о заблудшей Марине, помня, что за каждым полупьяным и грязным оборванцем невидимо стоит Спаситель и слышит, и видит, и знает всё, что мы делаем. В храмах заказывал сорокоусты, молебны Пресвятой Богородице, великомученице Марине, великомученице Анастасии Узорешительнице и Ангелу-хранителю. Удивительно! С каждым шагом на душе становилось светлей и радостней! А когда к вечеру, усталый и без копейки в кармане, вернулся домой, у меня на душе царил покой и настолько твёрдая уверенность в хорошем исходе предприятия, что сел за стол и взялся писать утешающее письмо Маше.
  
   Поздно вечером зашел ко мне Юра. Поздравил с возвращением из отпуска и сказал, что я очень нужен на заводе. Потом выслушал историю про Машу и Марину и сказал:
   - Я, конечно, тоже подключусь к твоему делу. И нет сомнения, что Марина вернется домой. Конечно, она сделает выводы и изменит свою жизнь. Только знаешь что...
   - Ты хочешь сказать, что мы с тобой хорошенечко получим по мозгам и по другим частям тела?
  
   - Вот именно! - Он извлек из кармана потертую записную книжку, открыл её на букве "И", прочитал: преподобный авва Дорофей:
  
   "Кто совершит дело, угодное Богу, того непременно постигнет искушение; ибо всякому доброму делу или предшествует, или последует искушение, да и то, что делается ради Бога, не может быть твердым, если не будет испытано искушением",
  
   - поднял на меня глаза и спросил: - Ты готов к этому?
  
   - Конечно, Юра!
  
   - В таком случае, я с тобой! Будем висеть на одной голгофе на соседних крестах... головой вниз.
  
   Следующим воскресеньем мы с Юрой исповедались и причастились Святых Христовых Тайн. Отец Сергий благословил нас делать земные поклоны, читать канон Пресвятой Богородице и обещал сам подключиться к молитве о заблудшей Марине.
  
   На заводе меня ожидало множество новостей. Во-первых, госзаказ мы удачно выполнили и мне, как и всем работникам, полагается немалая премия. Весьма кстати, при моём отощавшем бюджете. Во-вторых, повысили, и теперь наши с Юрой кабинеты рядом, и на двери каждого табличка "Заместитель Директора". В-третьих, должность моего секретаря заняла Надя Невойса, моя школьная подруга, тихая, кроткая, послушная и... влюбленная в меня с пятого класса, когда нас посадили за одну парту, чтобы я "подтянул успеваемость отстающего товарища". Наде я обрадовался, как вестнику из нашего блаженного детства, нашей юности, наполненной терпкими чувствами первой любви, бессонным поиском смысла жизни, предчувствиями грядущих перемен.
  
   За выполнение госзаказа в кратчайшие сроки и с надлежащим качеством, нам министерство поручило следующий заказ, более крупный и прибыльный. Директор как-то вызвал меня в кабинет и просил по моим каналам выяснить, что за тайный благодетель у нас объявился и почему никак не обнаруживает себя просьбой об "откате" или какой-нибудь другой услуге. Не верилось ему в такое бескорыстие чиновников. Но что я мог? Конечно, у меня имелись знакомые в техническом и плановом управлениях, но это были исполнители и они ничего не знали. Тогда я с золоченой коробкой дорогого виски решился съездить на приём к замминистра, который нас курировал, и тот, как ни странно, принял меня сразу.
  
   - Да, Арсений Станиславович, - кивнул высокий чиновник, - вы абсолютно правы. Есть некий человек, который благоволит вашему заводу. Есть. Только называть себя он не велел, а я обещал тайну сохранить. Одно вам скажу в утешение: помощь его бескорыстна, и взятки за размещение заказа он не потребует. Вас ведь именно это волнует?
   - Нет, что вы, - смутился я. - Впрочем, да! Вы правы.
  
   - Эх, Арсений, Арсений, - вздохнул заместитель министра и кивнул седой головой. - Вот, в какое время довелось нам жить. Коррупция, подкуп, взятки на каждом шагу. Поверите ли, чуть не каждый день хочу написать заявление об отставке. На работу противно стало ходить! Останавливает только одна мысль - ну, уйдем мы, старики, а кто останется? Молодые хапуги и предатели Родины? Гм-гм... Вас это, конечно, не касается... Вы совсем из другого теста, старой, так сказать, закваски. ...А у нас ведь половина заказов - оборонные! А этим, - он кивнул в сторону двери, - что металлолом, что паленую водку, что Родину продавать - всё одно. Как говорится, за державу обидно! Ну, ладно, ступайте, Арсений, и работайте. Не за страх и деньги, а на благо обороны страны. ...Как бы противно это им не казалось!.. - И снова кивнул на дверь.
  
   Уже выйдя из начальственного кабинета, я обнаружил, что виски в моем кейсе так и осталось лежать на дне. Взятки давать я так и не научился: стыдно. Зато это весьма престижное, но противное на вкус пойло пришлось весьма кстати, когда я вернулся на завод и рассказал директору о разговоре с замминистра. Директору пришлось по нраву, что остались еще честные люди наверху и приятно, что один... нет, даже два из них - наши союзники.
  
   Между тем прошел, пролетел месяц, с тех пор, как мы с Юрой приступили к совместной молитве. Несколько раз звонила Маша, дважды - Виктор, они спрашивали, есть ли надежда. Я отвечал, что надежда есть и она крепнет с каждым днём. Только нужно немного потерпеть, Господь серьезные дела так скоро не делает. Грех, за который Марина наказана, созревал в ее душе не один год, поэтому и отмаливать его надо не один день. В последний наш телефонный разговор Виктор с Машей сказали:
  
   - Мы приняли решение, как только Марина найдется, так мы вместе и пойдём в храм воцерковляться.
   - Ну, ребята, после такого заявления, - воскликнул я, - ждите Марину с минуты на минуту!
  
   В тот вечер я, должно быть, несколько погорячился, потому что ни в тот день, ни в следующий вестей от Марины не поступало. Зато на четвертый день, поздно вечером 30 июля, в день памяти великомученицы Марины, позвонил из Турции Виктор и сообщил:
  
   - Со мной связался третий секретарь Генерального консульства России в Анталии и сказал, что пришла к ним женщина лет сорока в турецкой одежде и уверяет, что она гражданка России Марина Алексеевна Кулакова. Я немедленно вылетел в Анталию, оформил документы и вывез Марину на Родину в Москву. Подожди, она сейчас тебе что-то скажет. Трубку из рук вырывает!
  
   - Арсений, - прозвучал в трубке надтреснутый женский голос, - это Марина. Спасибо тебе! Я видела тебя во сне, как ты молишься обо мне со своим братом. А потом ко мне подошла красивая девушка в белых одеждах, взяла за руку и мимо охранников вывела меня прямо сквозь двери и ворота на улицу, да еще и до консульства довела и сама охрану разбудила. Как ты думаешь, кто это был?
  
   - Твоя небесная заступница великомученица Марина. Ты ей теперь по гроб жизни обязана молиться и благодарить её. Пойди в храм и хотя бы свечку для начала поставь. Если не будет иконы святой Марины, то к иконе Всех святых - она есть в каждом храме.
   - Поняла! Я так и сделаю. Спасибо тебе и всем вам! Передаю трубку Виктору.
   - Арсений, брат мой, спасибо тебе! Теперь мы с Машенькой обязательно выполним свое обещание.
   - Попробуйте только не выполнить, - пробурчал я. Потом встрепенулся и спросил: - Скажи, Виктор, это случайно не ты пробил через министра госзаказ нашему заводу?
   - А как ты узнал? Я же просил молчать обо мне.
   - Да так, логически вычислил. Так что и тебе спасибо от меня и нашего завода.
   - Да, ладно, мы с тобой при встрече еще поговорим на эту тему.
  
   А через полчаса позвонила Маша и тоже благодарила меня. Только с каждым словом мне становилось всё хуже и хуже. Я извинился и отпросился спать.
   Последним позвонил Юра и сказал:
   - Я тебе полчаса дозвониться не могу. Что, нашлась беглянка?
   - Нашлась... - прошептал я, чувствуя, как тупая боль в животе с каждым ударом пульса растет и расширяется.
   - Что, и тебе становится худо? Я же предупреждал... Держись, брат!
  
   Сквозь холодные мазутные московские стремнины, туберкулезную болотную промозглость Питера, ядовитые туманы европейского эрзац-рая, мускульные судороги американских каменных ущелий, утонченное восточное вероломство, предательство и лихое бегство сестры, силовой прессинг мужа - сквозь эти круги ада, Маша вышла через церковные врата и явилась мне той светлой девочкой, несущей в себе немеркнущий свет, которой она впервые привлекла моё внимание в первый школьный день.
  
   Нечаянное веселье обдало её сверкающей волной, жемчужной пенистой волной из сияющих небесных высот и впервые за долгие месяцы и годы, тягучие дни и ночи она, увидев меня, беззаботно засмеялась, как девчонка, прыгающая вокруг рождественской ёлки с огромным рыжим апельсином в липких, сладких, пухлых ручонках. Маша с порога бросилась мне на шею, обняла и даже пыталась целовать мои руки...
  
   Пришлось объяснить, что я болею, меня тошнит и одолевает слабость и вернулся в кровать, обложенную книгами. Она заглянула в холодильник, отругала мена за скверное питание и сварила протертый суп. Сбегала в магазин, забила холодильник и еще пожарила котлеты с картошкой. Заставила меня поесть. А сама не умолкая говорила, говорила, рассказывала новости... У меня от всего это кружилась голова, волны света сменялись нападками тоски, чем я не мог с ней поделиться. Не хватало еще, чтобы Маша узнала, что и её ожидает в случае, если она станет вымаливать ближних из ада. Не всякий может вынести и спокойно перетерпеть нападки из мира невидимого.
  
   - Слушай, Арсюш, а давай тебя женим!
   - На ком?
   - Ну, хотя бы на Наденьке Невойса.
   - А ты откуда знаешь, что она у меня работает?
  
   - Не забывай, кто у меня муж. Он знает всё обо всех. А что? Девушка он тихая, бесконфликтная, послушная. Да, она же и хозяйка отличная! Ты помнишь, как мы ходили к ней в гости на день рождения? Они там с бабушкой в четыре руки такой стол приготовили! Я та-а-ак объелась, до сих пор вспоминаю. Даже обыкновенный салат оливье был такой вкусный, что не оторваться. Ты же сам тогда еле из-за стола выполз.
  
   - И ты хочешь, чтобы меня эти блюда-салаты со свету белого сжили? Помнишь историю о женщине, которая после убийства любимого мужа вышла замуж за убийцу и так его закормила вкусными блюдами, что он вскоре умер от обжорства. Это она ему так отомстила.
   - Ну, что ты, Арсюш, Наденька человек добрый и послушный. Скажешь ей готовить невкусно, будет тебе невкусно. Захочешь гостей побаловать, она тебе наготовит такой пир горой, что все к тебе в дом повалят. Ну так что?
  
   - Насчет чего?
   - Насчет Нади?
   - Фамилия?
   - Невойса!
   - Женюсь я на ней. Если ты хочешь.
   - Хочу.
   - Чего?
   - Чтобы ты женился!
   - На ком?
   - На Наде!
   - Фамилия?
   - Невойса!
   - Да не боюсь я...
  
   - О, да ты совсем раскис. Ладно, поспи, а я тебя завтра навещу. - Она коснулась прохладной ладонью моего лба и бесшумно вышла.
  
   Маша еще только делала первые шаги по моей спальне к выходу, сожаление во мне боролось с облегчением, а меня уже плавно затягивало в водоворот и сквозь размытые тени придонной мути вынесло в прозрачные светлые воды прошлого.
  
   Детство моё, пронизанное весенним солнцем и золотом осени, наполненное звуками птичьих трелей, беззаботного смеха и беззащитного плача; с привкусом карамельной и малиновой сладости; с радостью дружбы и горечью предательств... Детство моё наполняло грудь свежестью надежды и ядом крушения мечты. С первого моего жаркого лета, на пляжном песке, в ласковых волнах голубоватой воды, в потоках солнца, то теплого - то жаркого, то золотистого - то багряного; в многолюдной толпе и ночном одиночестве - помимо воли и разума зарождалось в моей душе тяготение к прекрасному и неприятие лжи. Конечно, это были дары свыше: так я учился открытым сердцем любить Свет и брезгливо отторгать тьму.
  
   До сих пор помню каждый миг пребывания в пионерском лагере, в лесу на берегу реки.
  
   И вдруг как-то перед обедом в ворота лагеря въехала черная "волга", из неё вышли сначала помятый мужчина, а потом - Маша! Она неделю провела в больнице, была вся еще слабая, бледная, сильно похудевшая... Только с той минуты всё остальное ушло на задний план и превратилось в досадный фон! Маша стала центром внимания, главным человеком в многолюдном сообществе. Мы всюду ходили вдвоём, нам завидовали, нас дразнили женихом и невестой, но Маша несла на своих хрупких плечиках божественный свет, в его добром сиянии зло окружающего мира таяло как мираж и исчезало бесследно.
  
   В хаотическую неразбериху пульсирующей тьмы детской стаи она привнесла устойчивое сияние чистой любви. Даже угнетающие запахи карболки и пригорелых котлет в её присутствии таяли в волнах смолистых ароматов сосен и тополей, утопали в сладких эфирах белой сирени, душистого табака и пурпурных роз. Небо очистилось от свинцовых туч и просияло чистой синевой, мелкие грибные дожди сыпали отныне только по ночам, а длинные насыщенные дни обильно залило солнцем.
  
   Маша великодушно делилась со мной сокровищами своей вселенной. Она показывала мне стройную сосенку или ромашку, голубую сыроежку у трухлявого пня или одинокий ландыш в густой траве, золотистую мушку, парящую в луче солнца или водяную лилию в прибрежной ряске - и я, много раз видевший всё это, открывал для себя такую совершенную красоту, от которой сердце замирало и останавливалось дыхание. Она умела отыскивать бабочек невероятной красоты и каждую называла: махаон, адмирал, боярышница, лимонница. Среди густой травы обнаруживала тоненькую синюю стрекозу с огромными глазами или зеленого голенастого кузнечика с красными крылышками, золотисто-зеленого жука или ярко-красного клопа...
  
   Раз она остановилась в густом лесу и жестом подозвала меня. Ничего необычного я не увидел. Она притянула меня за руку, поближе к горизонтальной ветви орешника - под листьями в рогатине открылась огромная паутина - и я отпрянул.
  
   - Ну что же ты, - прошептала она, - присмотрись: паутина в луче солнца стала будто золотой, а капельки росы выглядят бриллиантами. Видишь, видишь - это целое колье! Да что там, гораздо красивей и совершенней в своем изяществе, чем ювелирное украшение!
   - Маша, там паук, - напомнил я. - Он пожирает насекомых. Наверное, и человека ужалить может.
  
   - Ну да, паук, - кивнула она, - очень симпатичный паучок, питающийся вредными насекомыми. Но ты же видишь, он увидел нас и вежливо спрятался в тень листвы. Он боится тебя, ты для него огромный великан, способный раздавить его нежное тельце одним неосторожным движением. Но как он красив! Эти балетные ножки, полосатое брюшко, глазки-бусинки... А паутина у него - просто чудо, как хороша!
  
   - Солнце даёт жизнь, - задумчиво говорила Маша, бережно касаясь луговых цветов, купающихся в лучах света. - А вон там, видишь? - Показывала она ладонью в черноту густого ельника. - Там царит тьма. Под ёлками затаилась густая тень, свет сквозь хвою не доходит до земли, и во тьме ничего не может расти.
   - Если любовь - это свет, а зло - тьма, значит, мы живем, пока любим, и гибнем, когда перестаём любить и впускаем в сердце зло, - озарило следом и меня.
  
   - Любовь - это Бог. Пока человек с Богом, он живет в любви, как сын в отчем доме. А когда, как блудный сын уходит из дома, покидает отца, то попадает во мрак зла и постепенно умирает. Значит человек, животные, растения - всё живет, цветет и растет, пока он в свете Божией любви, как эти цветы.
  
   - Знаешь, Маша, - сказал я, понизив голос, - я должен рассказать тебе о своем страхе. Может, это самое черное место в моей душе, самая глубокая злая тень.
   - Давай, - улыбнулась она по-матерински нежно. - Мы с тобой сейчас обломаем сухие ветки, расчистим это место от мертвых листьев - и впустим туда солнечный свет.
   - Мне кажется, с тобой у меня это получится.
   - Мне тоже... Давай, рассказывай.
  
   - В нашем будущем обязательно настанет время, когда надо будет убирать квартиру, ходить в магазин, готовить еду, работать, лечиться, ездить в санаторий, лежать в больнице. Маша!.. Мне кажется, вся эта рутина, как болотная трясина, может поглотить в нас, всё самое светлое, интересное, что есть в душе. Мне уже приходилось видеть мертвые глаза женщин в магазине и поликлинике, злых-презлых начальников и их покорных жертв, вынужденных поневоле подчиняться. Я боюсь стать таким же... Они ходят как живые, а жизни в них уже давно нет! Возьми хотя бы нашего вечно пьяного завхоза или этих грубых толстых тёток на кухне. Они проходят мимо, а мне уже становится страшно, как на похоронах. Маша, я очень боюсь потерять то, чем живу сейчас - любовь, свет, эти ежедневные открытия, когда приоткрывается дверь тайны и оттуда вдруг блеснет чудо! Ты меня понимаешь?
  
   - Конечно, Арсик. - Она встала передо мной и пальцами погладила мою руку у локтя. Она в упор смотрела мне в лицо, внезапно смутилась и вновь медленно пошла рядом, опустив голову. - Я и сама об этом часто думаю. Спрашивала у сестры, у мамы... Только бабушка однажды мне ответила. Она не расстроила меня, не испугала а... Подарила мне надежду.
   - И что же она сказала?
  
   - Если жить, работать, готовить-стирать-убирать - для своего эгоизма, для себя - то жизнь превращается в муку. А если ради любви к близким, ради Бога, Который нам любовь дарит, - то и самая тяжелая работа превращается в счастье. То есть опять как с цветами - они растут и расцветают только под солнцем. Человек счастлив только в любви, дарованной Богом, а стоит от света любви перейти во мрак эгоизма, где нет места Богу, - вот тут и приходит зло! Вот тут и мертвеют глаза - зеркало души.
  
   - Машенька, - прошептал я, пораженный, - да как же это просто и ясно! Вот солнце и цветы - а вот черная тень и мертвая земля. Или мы в свете Божием - или во мраке зла! Спасибо тебе огромное! Как просто!..
  

Глубокое погружение

   Да здравствует то,
   благодаря чему,
   мы, несмотря ни на что!
   (З. Пещерный,1969)
  
   Утром я проснулся заметно посвежевшим, лежал в постели и прислушивался к мыслям в голове, а также к другим проявлениям организма. Душа требовала встать и приступить к активным действиям на благо народа, тело же легонько ныло и постанывало, вымаливая достижения полного и безоговорочного выздоровления. Пока эти вечные конкуренты внутри меня спорили, я лежал и вычитывал утреннее молитвенное правило. Во время обращения к Ангелу Хранителю: "...укрепи бедствующую и худую мою руку и настави мя на путь спасения" почти беззвучно открылась входная дверь, и на цыпочках в прихожую вошла Маша, она заглянула в палату умирающего, помахала рукой и удалилась на кухню, откуда вскоре по квартире разлились ароматы кофе и блинчиков. На словах "достойно есть яко воистинну блажити Тя Богородицу..." опять открылась входная дверь, о паркет прихожей грохнулись тяжелые ботинки, и в комнату вошел сияющий Юра. Он стоя дождался окончания молитвы, перекрестился и присел на стул у моего изголовья.
  
   - Так как мы стали духовными однополчанами, - начал он жизнеутверждающе, - то, думаю, теперь можно взять тебя с собой в народ. Именно там я обычно восстанавливаю силы и черпаю энергию для дальнейших подвигов. Собирайся, поедем погружать тебя на глубину.
   - А я? А мне можно? - В дверях появилась Маша. - Юрочка, ну, пожалуйста!
  
   - Прежде чем ответить на твой непростой вопрос, Маша, ответь ты.
   - Пожалуйста!
   - Ты сможешь без обмороков и брезгливости слушать сквернословие, вдыхать аромат несвежих носков и перегара? А если нападут хулиганы, сможешь ли ты защитить нас и себя от ножа, кулака и залпа крупной дробью из двустволки?
   - Не вопрос! - Кивнула Маша, порозовев. - Не забывай, с какими мужчинами мне посчастливилось общаться, они же меня всему-всему научили.
   - Тогда ладно, - торжественно произнес Юра, - в таком случае и ты получаешь допуск к глубокому погружению в среду непростого народа.
  
   Поднялся я с кровати, нетвердым шагом добрался до ванной, встал под бодрящую струю воды. Затем позавтракали и вышли из дома. Отклонив предложение Маши ехать на машине, Юра посадил нас на жесткие сидения электрички, и под мягкий перестук колес поехали мы в зеленые просторы. Юра пристроил свой рюкзак на багажную полку и сразу вступил в разговор с соседом, а я осторожно спросил Машу:
   - Маша, так вы с Виктором выполнили своё обещание? Удалось войти в церковный ковчег?
  
   - А как же, конечно, - прошептала она, положив легкую головку мне на плечо. - Мы с собой еще и Марину взяли. По дороге в храм нас, конечно, крутило... Знаешь, то паника, то страх накатывали. Но стоило войти внутрь, как всё сразу прошло. Встали в очередь к аналою, исповедались. А потом батюшка нас допустил к причастию. Так что на следующий день мы причастились и стали счастливыми. Дня два, три всё пытались разобраться в своих ощущениях. А потом вдруг как пошло-поехало! Марина уехала в Оптину Пустынь на неделю. Виктора вызвали к начальству и предложили командировку в Аргентину. Сейчас он готовит документы к отъезду. Ну, а я вот к тебе приехала, навестить, поблагодарить и попрощаться перед дальней дорогой.
  
   - Как же так, Маша!.. - Я совсем растерялся. - Эта командировка, - спросил я со вздохом, - надолго?
   - Да, года на три, а может и больше. Там у них ведь как? До полного завершения операции.
   - А это опасно? Я слышал, у них нацисты после войны скрывались.
   - Да, много там народу разного прижилось. Немало и наших эмигрантов. Зато есть храмы православные, и природа на русскую похожа. Мы как устроимся, вышлем тебе приглашение и билет на самолет - прилетишь и сам всё увидишь.
  
   - Маша, а ты сама сможешь приезжать? ...Прилетать?
   - Конечно, - сказал она, погладив мою руку, - и прилечу, и звонить буду. Мы ведь с тобой друзья навеки, правда?
   - Да, Маша, навеки...
   - Ты, Арсюш, всегда со мной. Ты всегда у меня вот тут. - Она положила руку на грудь, там, где сердце. - Даже не представляешь, как ты близко. Я с тобой постоянно разговариваю.
  
   - "И если Иван Иванович, который имел глаза чрезвычайно зоркие, первый замечал лужу или какую-нибудь нечистоту посреди улицы, - Юрий указал на препятствие на нашем пути, - что бывает иногда в Миргороде, то всегда говорил Ивану Никифоровичу: "Берегитесь, не ступите сюда ногою, ибо здесь нехорошо".
  
   Мы шли по грунтовой дороге от платформы через поселок. Справа тянулись длинные деревянные и кирпичные бараки, слева утопали в садах частные дома. То и дело нам под ноги бросались играющие дети и собаки; мужчины, увидев Юру, приветственно махали руками, а женщины внимательно разглядывали одежду на Маше и криво усмехались. Юра беззаботно цитировал Гоголя и указывал на препятствия, встречающиеся на пути: лужи, свалки мусора и те самые "нечистоты посреди улицы", оставленные коровами, которых прогоняют по улице на выпас. Наконец, мы подошли к оштукатуренному бараку, выкрашенному в оранжевый цвет, окруженному старыми липами и высокими кустами сирени и выслушали следующую цитату:
   - "Но самое замечательное в доме - были поющие двери. ... Я знаю, что многим очень не нравится этот звук; но я его очень люблю, и если мне случится иногда здесь услышать скрып дверей, ... Боже, какая длинная навевается мне тогда вереница воспоминаний!"
  
   Далее последовало медленное открывание входной двери, и, наконец, раздался тот самый вожделенный "скрып", плачущий и мелодичный. Внутри барака стояла тишина, пахло укропом, чесноком, табачным дымом и кошками. Мы прошли в самый конец коридора и оказались в просторной кухне-столовой, занимавшей четвертую часть дома. Здесь за столом сидели двое мужчин и насмешливо наблюдали за нами.
  
   - Здравствуйте! - вежливо поприветствовала Маша.
   - Постараюсь, - откликнулся бородач в тельняшке и в галифе.
   - Я, в смысле, - будьте здоровы! - Она слегка опешила.
   - Вы мне, положительно, льстите.
   - Уверена, это делают все окружающие, - улыбнулась она, - и совершенно бескорыстно.
   - Что, думаете, с меня и взять-то нечего?
   - Ну, в каком-то смысле...
  
   - В таком случае, и вам не хворать. - Он встал, пригладил волосы, поправил черные очки, съехавшие на нос, и отвесил поклон: - Коля.
   - Маша. Очень приятно. А это Арсений, мой брат, - представила она меня. - Здравствуйте и вы, - сказала Маша, подойдя ко второму мужчине, который молча улыбался.
   - Василий, - сказал тот, уверенно схватил руку дамы, слегка повертел туда-сюда, прицелился и чмокнул в основание безымянного пальца.
   - А мне? Я тоже хочу, чтобы мне ручку облобызали! - Подставил Юра свою лапищу, сохраняя свирепую серьезность на лице.
  
   - С какой это стати? - возмутился дамский угодник, отталкивая мужскую руку. - Не-е-е, нам это без надобности.
   - Если бы, не дай Бог, мы были бы американцами, я бы на тебя подал в суд за половую сегрегацию, и - поверь - выиграл бы не меньше миллиона.
   - Как хорошо, что мы не они! - Облегченно вздохнул Василий, эффектно щелкнув широкой подтяжкой, на которой висели его широченные парусиновые брюки.
   - Вот, от нашего стола - вашему! - Юра открыл рюкзак, достал пакет и водрузил на стол.
  
   - Вася, возьми на баланс, - приказал бородач Коля. - Кто у нас сегодня на вершине пищевой цепочки? Чья очередь картошку жарить?
   - Твоя, Коля! - печально выдохнул Василий.
   - Ответ не засчитан!
   - Тогда Юркина - он уже неделю как не жарил у нас ничего.
   - Так меня и не было неделю! - возмутился Юра.
   - Видите, он сам сознался, - обрадовался Коля. - Давай, Юрочка, занимай почетное место у плиты. - И сам взял картофелину и пустил на нее струю воды из-под крана.
   - Когда закончишь мыть, - сказал Юра, сверкая столовым ножом, - дай мне знать.
  
   Маша смотрела на них, иронично улыбаясь.
   - Чем я тебе знак подам? - спросил Коля. - Видишь, у меня руки заняты, а на глазах очки.
   - Кстати, почему?
   - Во-первых, вчера опять смотрел фильм "Большой Лебовский" - я у него учусь позитивно относиться к неприятностям и всюду носить черные очки - это классно. А во-вторых, у меня воспаление очень радужной оболочки глаз.
   - Тогда, - протянул задумчиво Юра, - моргни мне третьим глазом. Я попробую уловить тонкие вибрации твоего биополя и сделать соответствующие оргвыводы.
   - Да бросьте вы спорить, господа мужчины! - воскликнула Маша. - Женщина вам поможет. - И без лишних слов отодвинула Колю от мойки и принялась за приготовление обеда.
  
   - А вы чего такие кислые? - спросил Юра, пристально посмотрев на пару друзей.
   - Как сказал великий Гоголь или кто-то из нашего барака: "Страдающее сердце - орган внутреннего сгорания!" - изрёк Коля, подняв растопыренную ладонь на манер древнегреческого оратора.
   - ...А перегар по утрам - трагическое последствие, - добавил Василий.
  
   - И кто же на этот раз заставил страдать ваши пламенные сердца?
   - Знамо дело - Валька. Уж больно замуж ей хочется. Аж трясется вся! Как треска заливная. Юра, возьми её за себя замуж, а? А что, девка чистая, в баню по субботам ходит. А хозяйственная!.. Лучшая бражка и самые хрустящие огурцы - у неё! Правда, рука тяжелая, - вздохнул Вася, потирая несимметричную скулу. - Это в ней от переизбытка здоровья.
  
   - Тогда начнем с лекарства, - сказал Юра, выставил пиво и разлил по граненым стаканам.
   - За ушедшую молодость! Не чокаясь. - Вася привстал и вежливо, на полусогнутых, втянул пенистое содержимое стакана.
   - Наше пролетарское гран-мерси, - ответствовал Коля, промокая вафельным полотенцем усы.
   - Хорошие у нас гости! - констатировал Василий.
   - Хорошие, - согласился Николай.
  
   Тогда Юрий налил еще по стакану пенистой влаги и вопрошающе поднял глаза.
   - Очень хорошие у нас сегодня гости! - сказал Василий.
   - И верно, очень хорошие! - кивнул Николай, улыбаясь всем фасадом.
  
   Мне досталось резать колбасу и наблюдать за подозрительным перемещением огромного рыжего кота в сторону тарелки с нарезкой. Он медленно по-пластунски "шел на запах", улавливая струю воздуха, исходящую от свежей московской колбасы, бдительно прижимаясь к стене, чтобы его не заметили. В это время пушистая черно-белая кошка возлегала на тумбочке в углу кухни и оттуда наблюдала за операцией, надеясь на свою законную долю добычи. В целях профилактики правонарушений, я отрезал два толстых куска колбасы и положил под нос кошке и коту - они сразу прекратили криминал и приступили к завтраку на законном основании.
  
   Мое внимание переключилось на портрет Василия, висевший на стене, - небрежный набросок углем, нечто среднее между карикатурой и расплывчатой японской картиной суми-э, написанной тушью по мокрой рисовой бумаге.
  
   - Это полотно гениального художника Анатолия Зверева, - сказал Василий, заметив направление моего пытливого взора. - Писал экспромтом - окурком папиросы марки "Север" на оберточной бумаге второго сорта из-под ливерной колбасы по цене 64 копейки за кило. Я с ним на ступенях Сорокового гастронома "жигулевским" поделился, а он в благодарность предложил: "Позволь тебя изувековечить!" А потом предупредил: ты его не выбрасывай, вот помру, эта картинка будет стоить как "роллс-ройс". А когда прочел на моем лице иронию, мэтр объяснил, что история живописи свидетельствует: чем более художника ругают и гонят при жизни, тем дороже после смерти становятся его картины. Так что теперь я богач! - Оглянулся по сторонам, смущенно кашлянул в кулак и исправился: - Мы теперь богачи!
  
   Издалека, от входной двери в нашу сторону сначала по деревянному настилу пола, а позже по всем несущим конструкциям барака пронеслась дрожь. Все как один вскинули глаза на Василия.
   - Претендент, - сухо отрезал тот.
   - Претендент - на что? - полюбопытствовал я.
   - Ох, на многое! Всюду найдется такой человек, которому много надо. Поэтому для сокращения времени на оглашение списка, просто - претендент!
  
   В столовую вошла основательная женщина, лет от семнадцати и выше, улыбающаяся белыми крепкими зубами, полными бордовыми губами и округлым лицом. Она сияла всем сразу, при этом, мужчинам интимно, а Маше - вопрошающе.
   - Вот я хотела спросить, - почти кричала она зычным голосом сильной молодой женщины. - Не, а чо такого! Меня послали, я бы сама ни за что!.. - Она подошла к Маше и, подбоченясь, обвела ее хрупкую фигурку атлетическим подбородком. - Вот это, что на вас - это где берут? Почем? И как называется?
   - Господа, - воскликнул Василий, - позвольте представить: Бэла Альбертовна де Сад!
   - Он шутит! - прыснула женщина. - Я Валентина Алексеевна Садовничева. - И снова обернулась к Маше. - Можно вас на минутку?
  
   - А почему Бэла? - спросил я.
   - Заметьте, фамилия "де Сад" сомнений не вызвала, - желчно отметил тот. - Бэла - в честь американки норвежского происхождения Бэлы Гиннес по прозвищу "черная вдова", убившей сорок два человека. Она выходила замуж, заводила любовников и убивала их ради страховки.
   - А Альбертовна?..
   - О, Альберт Фиш - знаменитый "бруклинский вампир". Его жертвами были мальчики, которых он насиловал, убивал и съедал. Считается, что именно он стал прототипом Лектера Каннибала, героя романа Томаса Харриса и многих последующих экранизации.
  
   - Да, "Ганнибал" Ридли Скотта - это, конечно, шедевр! - сказал я со стыдом, будто признавался в позорной страсти. - После первого просмотра на ди-ви-ди, я смял диск с фильмом и выбросил в мусорное ведро. А потом, через месяц, купил лицензионный и смотрел еще раз десять, каждый раз открывая для себя что-то новое.
  
   - Надо же, - сказал Василий с той же ехидной ухмылкой, - со мной было примерно то же. Только я, когда пошел по второму кругу, сделал эксперимент: записал фильм с телевизора на видеомагнитофон, вырезал сцены насилия - и получился глубокий психологический фильм. Открылись вдруг такие тонкие вещи, как абсолютное одиночество агента Клариссы Старлинг - там бедную девушку прессуют и копы и начальство, а страшный-престрашный Каннибал её... любит, да так романтично! А как там играет сэр Энтони Хопкинс! А прелестная Джулианна Мур!.. А красавчик Гэри Олдмен в своем ужасном гриме миллионера-извращенца! Помнишь, Лектер ему сказал: "Ты мне таким больше нравишься!" Спрашивается, мог бы позволить себе мультимиллионер сделать пластическую операцию и вернуть нормальную внешность? Так, нет - остался уродом по собственному желанию. Тоже своего рода психопатология...
   - А чего стоит пятиминутный эпизод в опере? - Вскочил я. - Для этих минут экранного времени пригласили гениального композитора, который написал замечательную музыку на сонет Данте, меццо-сопрано из Австралии, молодую и красивую. Декорации какие выстроили, со свечами под открытым небом!..
  
   - А тот эпизод, где доктор Каннибал предупреждает полицейского Пацци: не предавай меня! Нечто вроде этого уже было с твоим предком - его повесили и распороли живот за участие в заговоре против Медичи. Но даже страх перед убийцей не переборол жадность, не остановил инспектора, за что он и поплатился жизнью в традиции своего рода, как Иуда. Нет, это шедевр! Жаль только, кроме Клариссы там все до одного психи. А впрочем, в наше время это вовсе неудивительно!.. Знаешь, Арсений, тут недавно по телевизору выступал бывший главный психиатр, так он сказал, что у нас 80% населения или "ку-ку" или уже на подходе, поэтому самая прекрасная мечта моей жизни - это элементарно не свихнуться умом!
  
   - Во-во, - встрял Юра, - расскажи брату о своём, девичьем... прости, мальчишечьем...
   - Ну, пацаны, это тема не для легкой закуски под пиво - это вам глобальная проблема вселенского масштаба!
   - А у нас и для вселенского всё готово: жареная картошка, селедочка, колбаса, огурчики, скоро курица с яблоками дойдёт, а там и борщ на закуску подоспеет. - Маша, не прерывая приготовления обеда, успевала говорить с Валей и наблюдать за течением нашей беседы. - Так что, начинайте!
   - Ну, зачем так много закуски, дорогой и замысловатой! - проворчал Николай. - Лучше бы денежным довольствием...
   - Как говорится: любовь приходит и уходит, а копейка рубль бережет! - поддержал друга Василий.
  
   - Да! Я же совсем забыла! - всплеснула руками Валентина. - Вас ищет по всей деревне какой-то мужчина в белом костюме. Пока он заходил в дома и пытался узнать, где вы сидите, его машину разобрали на запчасти...
   - Вот! - сказал невозмутимо Юра, подняв палец. - Вот к чему приводит самоволие! Я Борьку сюда не звал.
   - Так что делать-то? - возмутилась Валя. - Такой мужчина пропадает! И такая машина!
   - Ты, Валентина, Толика разыщи, пожалуйста, и скажи, чтобы машину восстановил, а Бориса проводи домой. Нам он тут ни к чему.
   - Что, прямо до дома? Ух ты! Всё, я побежала! Маша, так ты привези нам платьёв, ладно!
  
   - Ю-у-у-ра, - протянул я зачарованно, - да ты здесь вроде как пахан!
   - Авторитет, если точно, - строго пояснил Коля, внезапно перестав ёрничать. - Юра спас этот поселок от уничтожения. Заплатил все наши долги. Отстоял землю от построения на ней торгового центра.
   - Это как же? - удивился я, помня традиционную нищету старшего брата.
  
   - Сначала продал квартиру, оставленную отцом, купил себе однокомнатную: мне хватит, - смущенно пробурчал Юра. - А остальные средства направил на спасение родного барака. Ведь я тут родился и вырос. Ну, еще и завод подключил, стали селить сюда семейных рабочих. И жилищную проблему частично решили и отремонтировали ветхое жилье. А вообще-то здесь хорошо! Вы еще не представляете себе, как хорошо. Вот закончим торжественную часть, пройдёмся... Можете оценить. А хочешь, Арсений, переезжай сюда и живи. У меня в этом бараке две комнаты. Одна свободна - можешь хоть сейчас занять. Эти орлы, - он кивнул в сторону Василия с Николаем, - скучать тебе не дадут, и церковные службы не позволят пропускать. У них с этим строго, в любом состоянии в храм ходят, если не могут на своих двоих, приползут на четвереньках.
  
   - Да, нам без Церкви жизни нет, - подтвердил Василий.
   - Ну, ты расскажи, расскажи вашу историю.
   - Сейчас, только давай, за стол сядем. Очень кушать хочется.
   - Тогда мойте руки и обедать! - сказала Маша.
  
   - Сразу "мойте", - проворчал Василий. - Вон поросята вообще не моются, а двести рубликов за кило стоят! У нас тут вполне лояльные отношения к микробам: мы не трогаем их, а они нас. И потом, если вдуматься, что есть вода? - Поднял он грязный палец. - Вода - есть прах водорода!
   - Юр, а может мы этого грязнулю из огнемётика, слегка? - предложил Николай. - Я слышал, огонь - лучше средство от инфекции.
   - Что это ты сегодня такой свирепенький у нас?
   - Во-первых, а чего он тут манкирует! Ну и во-вторых, потому, что я голоден. Мужика - оно ведь как, ежели по-человечески - сперва накорми, а уж потом подвигов требуй!
   - Ладно, читай!
  
   После "Отче наш" и "Богородице, Дево" Юра перекрестил яства и питие, прозвучало "аминь" и едоки расселись по местам.
  
   Попробовав всего понемножку, застольщики подняли глаза на Василия.
   - Ладно, слушайте, - сказал тот и поднял лицо к красному углу с горящей лампадкой. - Господи, благослови! - Погладил морщинистое лицо аскета, выдержал подобающую паузу и начал рассказ: - После окончания политеха нас с Николаем распределили в НИИ. С полгода работали мы над составными частями какой-то секретной установки. Все это время за нами следили весьма серьезные дяди из "органов" - проверяли. Потом вызвали на самый верх НИИ и открыли нам страшную тайну: мы участвуем в работе над созданием психотропного оружия - компактным СВЧ генератором.
  
   - Так он вроде существовал еще в тридцатые годы, - вставил я свое "веское" слово.
   - Верно, но это были очень громоздкие установки, требующие огромных энергетических затрат. Если помните, во время Великой Отечественной войны под Винницей фашисты пытались использовать подобную установку, чтобы остановить наше наступление - да не вышло! ...Попросту не хватило электрической энергии. Ну, и наступление наших войск не позволило подтянуть свои энергетические ресурсы. Зато во время тбилисских событий в 1989-м году довольно компактная установка на автомобильном ходу уже успешно участвовала в разгоне "выступлений трудящихся". Потом американцы с крыши своего посольства в Москве воздействовали СВЧ-излучениями на толпу во время путча 1991-го и довольно успешно. Были даже попытки облучать президента Ельцина, да его телохранитель Коржаков вовремя заметил болезненные симптомы подзащитного, приказал разобрать стены кабинета и нашел установку, генерирующую пси-лучи.
  
   За окнами нашего барака собралась группа нетрезвых мужчин с двумя женщинами. Они громко смеялись, сквернословили и, судя по их словам, собирались зайти к нам в гости и устроить "разборку". Вокруг шумной компании прыгали две собаки и заливисто лаяли. Юра поморщился и встал было, чтобы выйти к дебоширам и угомонить, но Василий его остановил:
   - Присядь, я сейчас попробую технически.
  
   Он, не вставая со стула, дотянулся до выключателя на стене у окна и надавил на кнопку. Наступила тишина. Сначала взвизгнули собаки и, пригнув лохматые головы с прижатыми ушами, унеслись прочь. Потом притихшая компания стала крутить головами в поиске опасности, но ничего необычного не найдя, пожав плечами, с подавленным видом спешно удалилась со двора.
  
   - Не волнуйтесь, - сказал Василий, щелкнув кнопкой выключателя. Показал пальцем на черную коробочку размером чуть больше мыльницы, укрепленную на подоконнике. - Это всего лишь бытовая установка для отпугивания собак и мелких грызунов. Продается в магазинах за восемьсот рублей. Те машинки, которые мы с Колей разрабатывали, могли не только пугать и разгонять, но и внушать определенные действия, мысли и команды. То есть, с их помощью можно управлять людьми. И не только! Например, читать мысли на расстоянии и внушать те, которые нужны... руководству. Словом, нас использовали для создания установок, с помощью которых можно подавлять личность и превращать человека в послушного киборга. - Он замолчал и вернулся к поглощению жареной картошки.
  
   В столовой повисла гнетущая тишина. Может поэтому появление рыжего кота на пороге сразу заметили все, кроме Маши и Юры, сидевших спинами ко входу. Между тем, кот под одобрительные аплодисменты хвостом подруги на тумбочке подошел ко мне и положил к моим ногам неподвижную мышь.
   - Только не вздумай его ругать и отталкивать подарок, - чуть слышно сказал мой сосед Коля. - Обидишь парня. Он тебе таким образом выражает благодарность.
  
   Я нагнулся и погладил пушистую рыжую спинку хищника. Что делать с дохлой мышкой я еще не решил. ...И тут раздался истошный визг! Я резко разогнулся, ударившись головой о столешницу, и, потирая набухающую шишку, уставился на источник резкого звука. Это была Маша!.. Она запрыгнула на свою табуретку и держала ноту "си" третьей октавы. Люди с котами смотрели на неё, удивляясь длительности и высоте звука.
   - Маша! - крикнул Юра, обхватил лапищами хрупкую фигурку и бережно поставил на пол. - Сестричка, ты нарушаешь достигнутые ранее договоренности. Обещала же вести себя прилично в любой ситуации.
   - Прости! Простите меня, пожалуйста, - запричитала Маша, - я ничего и никого не боюсь... кроме мышей... Простите еще раз!
  
   - Мария, - строго сказал Юра. - А теперь возьми мышку и отнеси вон той красавице кошке. Исключительно из педагогических соображений. Исполнять!
   - А может лучше мне это сделать? - предложил я свои услуги.
   - Нет! Маша! - сурово отрезал Юра.
   - Ну, чистый пахан! - прошептал я под нос.
   - Я слышу! - предупредил Юра.
   - Деспот...
  
   Маша несколько раз вдохнула и выдохнула, побледнела, как бумага, встала и подошла к мышке. Присела и осторожно взяла грызуна за хвостик. Медленно, на вытянутой руке поднесла добычу к тумбочке и положила трупик перед мордочкой пушистой красавицы. Та обвела присутствующих томным внимательным взглядом: "Что, никто больше не хочет деликатес?", пристально посмотрела на меня и рыжего кота, сидевшего в центре столовой в позе сфинкса: "Что и правда, можно?", и только после этого приступила к пиршеству. Она так грациозно и аккуратно расправилась с лакомством, будто ела ростбиф с йоркширским пудингом ножом и вилкой в Виндзорском замке. Закончив трапезу, кошка еще раз обозрела общество: "Благодарю, было очень вкусно!" и только после этого приступила к туалету: тщательно вытерла мордочку, вылизывая лапку розовым язычком. Маша глубоко вздохнула: "Ну, что за умница!"
  
   - Итак, вы разработали установку по зомбированию честных граждан! - вернул разговор в нужное русло Юра.
   - Ага, да не одну! - кивнул Василий. - Но Господь нас остановил.
   - С этого момента, пожалуйста, поподробнее.
  
   - Сначала на испытаниях самой сильной установки умер начальник отдела. Потом стали один за одним сходить с ума и умирать испытуемые - солдатики. Потом в связи с нехваткой денег в стране прекратили финансирование нашей лаборатории. Мы с Колей стали безработными. Пытались устроиться на работу по специальности, но никто нас не брал. То есть сначала брали, а потом через неделю выгоняли, будто кто-то "сверху" давал приказ на увольнение. Кое-как устроились в строительную бригаду - тут пригодились навыки, полученные в студенческих строительных отрядах. Встречались с бывшими коллегами и каждый раз узнавали о том, что один за другим сходили с ума и умирали наши друзья-товарищи. Нас с Николаем каждый раз после таких сообщений страх пробирал: а вдруг мы следующие! Но Господь свёл нас с Юрой, и он посоветовал обратиться к священнику в православный храм. После первой же исповеди страх пропал, а после Причастия и вовсе будто тучи разошлись и солнце вышло, да так и светит нам непрестанно.
  
   - Про Дивеево расскажи, - напомнил Юра.
  
   - Да, да, в Дивеево мы отправились в паломничество в первый же праздник преподобного Серафима Саровского. Народу тогда приехало со всех краёв - не меньше миллиона! Это был по-настоящему великий праздник, когда все тебе улыбаются, и не важно кто ты и откуда - главное, свой, православный. Мы обнимались с украинцами, сербами, немцами, американцами, поляками и даже австралийцами - все братья и сестры, все нас любят, и мы их. Мы там остались и пожили еще неделю, уже в тишине - народ после воскресной литургии разъехался и стало безлюдно и спокойно. Признаться, появилось у нас желание остаться там навсегда. Мы уже познакомились с местными жителями, такими же как мы парнями, которых привлек батюшка Серафим, и даже приглядели себе жильё и работу. И остались бы, если бы не слово, данное Юре: помогать ему здесь, на заводе и в поселке.
  
   - Не отклоняйся от темы, - сказал Юра. - А ты, Маша, прекрати чистоту этим грязнулям наводить и тоже слушай.
   - Да я уже все убрала, только чай поставлю. - Маша успела за разговорами убрать со стола, перемыть посуду и заварила чай. - А ты, Васенька, рассказывай, я очень внимательно слушаю. Правда!
  
   - Там, в Дивееве, у Троицкого собора похоронен иеромонах Владимир Шикин. Очень любили его, многим он помог, даже экзерсисом занимался, нечистых изгонял. Нас местные парни приучили каждый день прикладываться к кресту, что на его могилке. А однажды увидели мы там мужчину, примерно наших лет. Он долго стоял на коленях, обняв крест. Люди подойдут, он отодвинется, чтобы им не мешать, обхватит голову руками, стонет, зубами скрипит. Приложатся паломники к кресту, отойдут, он обратно обхватывает крест, затихает, успокаивается - видимо, получал ослабление мучений. Так он там двое суток и просидел в обнимку с крестом.
  
   Василий съел кусок торта, запил чаем, протяжным мычанием похвалил хозяйку и продолжил:
  
   - А на третий день видим: идёт навстречу бедолага. Спокойный такой, улыбается... Мы подошли к нему, познакомились, разговорились. Оказалось - наш коллега, научный работник, только специалист не по психотронике, а по отравляющим веществам. У него такая же история: коллеги сошли с ума, умерли, а он сам "заболел на голову". Сказал, что души отравленных им людей окружают его и мучают. Только в церкви он и получает послабление. Эти "голоса" на него приступами находят. Особенно терзали во время праздника батюшки Серафима. Но после того, как все разъехались, он сподобился причаститься и "голоса" отступили. Во всяком случае, когда он с нами говорил, производил впечатление совершенно здорового человека.
  
   - Как страшно-то! - прошептала Маша. - Какой хрупкий все-таки человек!
   - Вот, вот! Именно такой реакции от нас и добиваются супостаты, - сказал Василий. - Мы тут с батюшкой на эту тему говорили. Тоже, знаешь ли, в приступе страхования пришли к нему в келью и давай панику нагнетать с помощью научных терминов. А он, надо сказать, прошел войну разведчиком, потом восемь лет в лагерях за то, что в роту бой поднимал не с криком "за Родину, за Сталина", а со словами: "Ну, братья, с Богом!"
   - Нашелся в роте боец, которого командир своим телом от пули заслонил, - вклинился Николай. - Дело в том, что от ротного пули отлетали. Он был защищен благодатью Божией. За всю войну лишь одно легкое ранение! Вот он и прикрывал солдатиков собственным телом. А тот Иудушка в благодарность "заявил" на своего спасителя.
  
   - Да, батя у нас великий подвижник, - подтвердил Василий. - Смиренный, тихий, радостный, будто уже душой в раю проживает. А здесь, на земле лишь телом, как апостол Павел, "потому что это лучше для нас". Так вот, что он нам сказал. Во-первых, по слову Исаака Сирина, "знания противодействуют вере". Именно суетные знания, которые уводят человека от веры в слова Спасителя, что "ни один волос с головы человека не упадет без воли Божией". Во-вторых, как говорил мудрец Соломон, "нет ничего нового под луной" - и эти попытки поработить человека с помощью новейших технических или химических средств - всё тоже, старое как мир, соблазнение человека в раю змием: "преступи Божию заповедь и будешь как бог". Ничего нового! Что нам сказано в Библии?
  
   - Ведь это книга, с помощью которой Бог-Слово истинным Своим словом говорит с человеком! - снова вклинился Николай.
   - Верно, брат! - Кивнул Василий. - Нам сказано: "Если что и смертоносное выпьют, не повредит им" (Мк. 16, 18). Это касается и еды, и воды, и химических, и электронных воздействий. Мы обязаны ограждаться верой: "Не боящеся, - сказано, - ни единого страха" (1 Петр. 3, 6). Потому что эти страхи нагнетает враг. Это его тактика, это было всегда... А у нас один должен быть страх - Бога не оскорбить гордостью! Но этот страх Божий -"радостотворный", то есть, радость творит. Тебе враг предлагает пойти на грех, ты отклоняешь зло, сотворишь благую молитву - и вот тебе сразу и радость и, мир в душе!
  
   - Как же нам повезло! - сказала Маша. - У нас есть Церковь - и это наша крепость.
   - И больница, - вставил Николай и глянул на часы. - Однако, время, господа! Половина пятого!
   - Да, - пробасил Юра, - встаем, благодарим и направляемся на всенощную в нашу поселковую крепость во имя Архистратига Михаила.
   - Арсюш, - сказала Маша, взяв меня под руку, - еще раз: огромное тебе спасибо!
   - За что, Машенька? - Я вспомнил, что она скоро улетит на другой край света, и меня как по сердцу резануло.
   - За всё, - сказала она, поглаживая мою руку. - За эту поездку, за этих прекрасных людей, за то, что помог мне в Церковь войти, за твою верность... За всё.
  
   Войдя в притвор храма, Василий с Николаем рухнули на колени, да так и остались "отрабатывать" епитимию до той минуты, когда священник смилуется и сам выйдет, пригласив зайти внутрь. Мы же с Машей и Юрием встали рядком и погрузились в невидимые волны благодатного света.
  
   Вышли мы из храма уже на рассвете. От густой травы поднимался ароматный туман. Из густого облака появились сначала белый автомобиль, потом и его хозяин - Борис Станиславович. Он стоял, опершись на капот, руки сложил на груди, смотрел на нас исподлобья.
  
   - Не, а что ты хочешь! - сказал Юрий. - Мы тебя не ждали. А что ж в храм не зашел?
   - Куда мне, грешнику в рай ко святым! - пробурчал Борис. - Бабушка вас пригласила в гости. Слабеет она, хочет попрощаться.
   - Ну уж только не сегодня, - протянул Юрий. - Как видишь, мы устали после бессонной ночи. Давай завтра, вечерком.
   - Хорошо.
  
   - Машину восстановили? - спросил Юра.
   - Как видишь, - кивнул Борис. - Да еще масло поменяли.
   - В качестве извинения и моральной компенсации... Какие люди, Боря!..
  

Прощание с Машей

   О вы, идущие любви путями,
   Молю, взгляните сами,
   На свете есть ли муки тяжелей?
   Задумайтесь над этими словами -
   Узнаю вместе с вами,
   Где ключ во мне к обители скорбей.
   ("Новая жизнь" Данте Алигьери)
  
   Маша включила крошечный спутниковый телефон и обнаружила несколько пропущенных звонков - все от мужа. Позвонила, ответила: "да, поняла" - и повернулась к Борису:
   - Боричка, ты не мог бы довезти нас с Арсением до дома? Пожалуйста!
   - Конечно, Маша, садитесь, - кивнул тот и распахнул перед нами заднюю дверцу. - А всё остальное пусть едет на электричке, - добавил он, исподлобья глянув на Юру.
   - Что случилось? - спросил я, когда мы тронулись.
   - Оказывается, мы сегодня вечером улетаем, - сказала она, виновато улыбаясь. - Всё так быстро... А Виктор просил тебя поскорей привезти, чтобы попрощаться и дать кое-какие советы.
   - Что, Маша, трудно жить с офицером кэй-джи-би? - съязвил Борис.
   - Да нет, наоборот, многие проблемы решаются на счет раз. А в общем, ко всему привыкаешь. Надо, значит надо - и всё.
  
   С полчаса я не мог справиться с острой тоской, которая вонзилась мне в сердце. Маша, почувствовала, что со мной происходит, взяла меня под руку и прошептала:
   - Ты помнишь, сегодняшнюю проповедь? Батюшка говорил о Ное, который построил ковчег и позвал людей, но они отказались. Те, кто вошли в ковчег был спасены от всемирного потопа, а остальные погибли. Он еще сказал, что христианские храмы строят в виде корабля, наподобие Ноева ковчега. Когда я слушала проповедь, все время думала, что для меня и моей семьи ты, Арсений, стал Ноем. Ты позвал нас в храм-ковчег, а мы вошли и теперь по твоей милости спасаемся.
  
   Ты понимаешь, Арсюш, ты - мой Ной! А я сестра Ноя.
  
   Спасибо тебе, братик любимый.
  
   Белая машина быстро домчала нас по пустым утренним дорогам до города, лихо развернулась на асфальтовом пятачке рядом с нашим домом. Борис высадил нас, буркнул что-то на прощанье и тут же уехал. Во дворе Маша, выйдя из машины, выслушала короткую команду мужа: "на сборы полтора часа, брать только самое необходимое" и удалилась в свой подъезд. А мы с Виктором присели на нашей лавочке в углу дома. Мне здесь было как нигде спокойно, а ему открывался "отличный обзор для контроля над ситуацией".
  
   - Ты прости, Арсений, у нас как всегда аврал. Даже времени на прощание с друзьями нет. Так что давай поговорим здесь и сейчас. Во-первых, я оставляю своего заместителя по вопросам безопасности. Он будет охранять тебя и твое окружение. У него имеется генеральная доверенность на тебя. Теперь ты будешь моим представителем на заводе, то есть, считай, его хозяином. Тебе необходимо разобраться с одной проблемой. На заводе появился... как у нас говорят, крот. Большие деньги уходят на сторону. Тебе нужно его вычислить и тихо уволить. А сейчас я познакомлю тебя с моим замом.
  
   Виктор едва заметно взмахнул рукой, из густого кустарника бесшумно выехала черная "волга", остановилась в двух шагах от нас. Дверца водителя распахнулась, и на асфальт опустилась нога в черном ботинке. Я поднял взгляд и увидел ничем неприметного мужчину средних лет, продолжавшего сидеть в машине, держа руку на руле, он только слегка повернулся в нашу сторону.
  
   - Это Алексей Макарович, - представил Виктор зама. - Все называют его "Макарыч" и на ты. Он простой пост-советский человек. Правда, если нужно, свернет шею любому, одним движением руки и тихо. - Я невольно глянул на него. Нет, руки были обыкновенные. Руки как руки. - Так же товарищ имеет доступ к информации самого высокого уровня секретности. Если хочешь, это наш родной агент ноль-ноль-семь. По любому вопросу обращайся к нему, в любое время дня и ночи. Он будет ежедневно докладывать мне обо всём, так что я буду в курсе ваших дел.
  
   Макарыч молча кивнул.
   - Думаю, спрашивать о сроке командировки бесполезно? - поинтересовался я на всякий случай.
   - Бесполезно, - кивнул Виктор. - Есть еще одна проблемка. Впрочем, вот и она, собственной персоной.
  
   ...Из-за угла выехал черный внедорожник и остановился в метре от капота "волги". Макарыч и ухом не повел, чтобы развернуться и освободить проезд. Из внедорожника выскочил возмущенный господин в вечернем костюме, готовый устроить скандал, но, увидев, наше общество, осёкся и даже изобразил легкий поклон.
   - А это известный бандит по кличке Фрезер, - громко сказал Виктор. Ни за что бы не узнал в разъевшемся мордастом пузане прежнего поджарого хулигана.
  
   - Простите, гражданин начальник, - криво усмехнулся тот, сверкнув белоснежными зубами, - отныне, законопослушный гражданин и аккуратный налогоплательщик.
   - Ты это теще своей рассказывай, - тихо сказал Макарыч. - А с доходов от сбыта наркоты и торговли оружием ты тоже налоги аккуратно платишь?
   - А вот это еще нужно доказать, а не пойман - не вор.
  
   - Не волнуйся, доказательства есть и в любой момент они могут лечь на стол прокурора, - сказал Виктор. - Ты не зарывайся, дорогой, пока вы друг друга уничтожаете, ты еще побегаешь по земле, но стоит тебе хоть пальцем тронуть мирного гражданина, тебя сотрут, как ошибку в диктанте. Запомнил?
   - А кто стирать будет? - ухмыльнулся Фрезер. - Насколько мне известно, вы изволите покинуть милую родину?
   - Насчет этого не волнуйся. Я тебя откуда угодно и где угодно достану.
  
   - Это что, на этом драндулете? - показал он пальцем на "волгу". - Да мой "мерседес" от него, как гончая от хромого пса, в два прыжка ускачет. Что-то после развала Союза вас не очень-то хорошо обеспечивают.
  
   - Ошибаешься. Во-первых, "мерседес" не он, а она - эта марка названа в честь дочери одного из основателей фирмы. Во-вторых, наша "волжанка" для того и предназначена, чтобы за иномарками гоняться. А в-третьих, догонит тебя не автомашина, а скорей всего пуля снайпера или крошечный заряд пластида. Ты, кстати, давно проверял днище своей "немецкой девчушки"? Может, там уже установлен заряд размером со спичечный коробок? - Фрезер присел и пытался заглянуть под капот своего внедорожника. - Ладно, после проверишь, а сейчас пошел вон отсюда. Надеюсь, ты меня услышал.
  
   Фрезер встал с колен, сел в автомобиль и спешно покинул территорию.
   - Макарыч, ты меня понял? Насчет Фрезера и его шайки... Чуть что, малейший шаг в сторону криминала - даю тебе полный карт-бланш. Сотри его в порошок.
   - Это без проблем. Сделаю, - кивнул ничем не примечательный человек в сером костюме.
   - Ну вот и всё, - сказал Виктор. - Прости, Арсений, и прощай. И ни о чем не волнуйся. Все будет хорошо. Как надо.
   - Прощай, - отозвался я и поднялся со скамьи. Мне очень хотелось спать.
  
   Впрочем, отоспаться мне так и не дали. Стоило рухнуть в постель и закрыть глаза, как по ощущениям через минуту, а по циферблату будильника - спустя два часа, позвонила Маша и попросила съездить с ними в аэропорт: "а то и попрощаться по-человечески нам с тобой не дали!".
  
   По дороге в аэропорт мы разговаривали полушепотом, Виктор давал наставления заместителю, мы с Машей перекидывались ничего не значащими фразами. Макарыч слушал, кивал, крутил головой и успокаивал нас: ничего, мы успеваем. А машина стремительно летела по гладкому шоссе меж полей и перелесков, а сизые облака и яркое солнце сопровождали нас по синему небу. В здании аэропорта нас встретила толпа людей, отлетающих, провожающих, обслуживающих, проверяющих. Пахло керосином, кожей, копченой колбасой и потом; стоял протяжный гул, отовсюду доносились обрывки разговоров, непрестанно что-то передавали по громкой связи, туда-сюда сновали носильщики и люди с сумками-чемоданами. Следом за нами в очереди на таможню стояла в обнимку молодая парочка, они горячо перешептывались, девушка иногда жалобно всхлипывала, у меня на душе возникло смятение, смешанное со страхом и ноющей печалью.
  
   Наконец, мы оказались почти у самого окошка с суровым таможенником за стеклом. Настала пора прощаться.
   - Ну, Арсений, надеюсь ты скоро к нам прилетишь. Как только устроимся, вышлем тебе вызов с билетами. Так что прощаемся ненадолго. - Виктор обнял меня, пожал руку и повернулся к заместителю.
   - Счастливого пути, Маша, - только и сказал я на прощанье, с трудом выдавив улыбку.
   - Прости, Арсюша, если что, - сказал Маша, грустно улыбаясь, - приезжай к нам побыстрей. Хорошо?
   - Конечно, конечно, - закивал я головой. - И ты меня прости...
  
   ...И вдруг спертый воздух наполнился звуками с детства знакомой песни. Мы узнали "Ave Maria" Робертино Лоретти - и переглянулись! Сразу будто посвежело, из глубины памяти поднялись воспоминания детства... И тут Маша вскрикнула и бросилась мне на шею, крепко обняла и заплакала. Её лицо исказила гримаса боли, проступило то выражение беспомощности, которое мне уже довелось видеть в детстве - я тогда признался ей, что мы в любой день можем переехать в другой город. Как и тогда, совсем девчонкой, она разрыдалась и со всхлипами, размазывая слезы по искаженному болью лицу, запричитала.
  
   Мне показалось, будто нас подняло высоко в небо, в самую гущу грозовой тучи. Вокруг воздух содрогался от грома, метались молнии, нас накрыло водопадом, град исколол кожу и одежду до трещин - и сквозь грозовое безумие высоким чистым голосом итальянский мальчик признавался в любви Божией Матери, а меня наполнял острой болью плач испуганной девочки, которая вцепилась в меня в поисках защиты и утешения.
  
   - Арсюшенька, миленький, как же так! Ты понимаешь, мы же с тобой больше никогда, никогда не увидимся! Понимаешь - никогда! Я же умру без тебя! Я умру!.. Без тебя!..
   - Ну, что ты, Машутка, не надо, не плачь, - шептал я обескураженный этим внезапным приступом страха. - Может всё еще обойдется. Нет, нет, ты что!.. Мы с тобой никогда не расстанемся. Мы с тобой всегда будем вместе.
   - Я умру, я умру без тебя, - повторяла она, как безумная.
  
   И эта обида на лице, и эта беспомощность, и побелевшие пальцы, вцепившиеся в меня, и ручейки слёз по щекам, и огромные влажные глаза на красном лице - сколько же там было бездонного горя, острой боли... Что я мог сказать в утешение? Только одно...
   - Маша, мы ничего не можем. Мы же такие немощные. Что у нас есть? Только молитва! Давай молить Пресвятую Деву Марию, чтобы она нас никогда не разлучила.
   - О-о-о, Арсюша, я обещаю молиться!.. - Девочка с такой надеждой ухватилась за мои слова, как утопающий за проплывающее мимо бревно. - Я так буду молиться, как!.. Пусть я сгорю в этой молитве как свеча! - Она подняла на меня огромные глаза и громким шепотом умоляюще произнесла: - Только не бросай меня...
  
   Песня стихла также внезапно. Я оглянулся, люди по-прежнему обменивались дежурными прощальными фразами, по громкой связи диктор неясного пола гнусавил о прибытии рейса. Виктор по-прежнему давал наставления коллеге. А Маша спокойно стряхивала пылинки с моего лацкана, ласково и грустно глядела на меня, словно запоминая каждую мелочь и тихонько говорила:
  
   - Как только устроюсь, все разузнаю, я тебя туда вытащу, ты прилетишь, я тебя встречу, покажу город, съездим на океан, потом...
   - Ну всё, друзья, - сказал Виктор, - нам пора. - Протянул документы в окошко таможенника, Маша взмахнула рукой и тоже отвернулась.
   Мы с Макарычем стали продвигаться к выходу. А я все никак не мог понять, что же это было. И было ли вообще...
  

Еще одна бабушка

   Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете;
   стучите, и отворят вам;
   ибо всякий просящий получает,
   и ищущий находит, и стучащему отворят
   (Евангелие от Матфея, 7; 7-8)
  
   - Что, брат Арсений, тебя можно поздравить с повышением! - воскликнул Юра с порога. - Говорят, ты теперь на заводе главный.
   - Пока не знаю, - пожал я плечами. - Скорей всего, пока всё останется по-прежнему. Посмотрим.
   - Ладно, собирайся!
   - Куда?
  
   - Ты что забыл, нас Борис в гости пригласил. Там бабушка помирает, проститься хочет.
   - Кстати, что за бабушка? - почесал я затылок. - Помнится, она приходится ему какой-то дальней родственницей?
   - Одевайся, всё объясню по дороге.
  
   Я побрел в спальню переодеться. Не успел облачиться в строгий костюм и повязать галстук, как ожила входная дверь, напомнив о себе коротким, робким звонком. Я выглянул в прихожую. Юра открыл дверь, и на пороге появилась Надя Невойса с чемоданом и дорожной сумкой в руках.
  
   - Мне Маша велела прибыть сюда с вещами. - Она извлекла из кармана куртки бумажку и прочла: - ...По вопросу совместного проживания. Можно?
   - Нет, ну это уже слишком!.. - возмутился Юра. - Чтобы еще одна женщина... И чтобы к Борису на плаху!..
   - А я как Арсений Станиславович, - испуганно пропищала Надя, опустив голову.
   - А он не против, - сказал я, радуясь перемене в обстановке. - Проходи в ту комнату, - показал я на дверь маминой спальни, - устраивайся. А мы с Юрой часа на два отойдем. Так что обживайся, Надюш.
   - Ты с ума сошел! - прошипел Юра, когда мы вышли из дома. - Зачем тебе эта Надя, пыльным мешком прибитая?
  
   - Э-э-э, спокойствие, только спокойствие, - сказал я, тщательно скрывая собственное волнение. - Во-первых, это Маша так решила, а я ей доверяю. Во-вторых, Надю я знаю с детства, и за указанный период она проявила себя только с положительной стороны. А в-третьих, приятно, знаешь ли, когда о тебе кто-то заботится.
   - Смотри, конечно, - протянул задумчиво Юра. - Но я бы сначала присмотрелся к ней. Эти женщины... никогда не знаешь, чего от них ожидать. Они сами себе не хозяйки.
   - Ладно, разберусь, - отрезал я. - Ты про бабушку расскажи, что сам знаешь.
  
   - Ну да, конечно, про бабушку, - пробубнил тот, почесывая сократовский лоб. - Значит так. У нашего с тобой отца был собственный персональный отец, то есть наш дедушка. Отец всю жизнь скрывал свое происхождение, потому что дед был царским гвардейцем, а потом репрессированным кулаком. А еще наш отец с самого детства молчал о том, что он приблудный сын. Дедушка его хоть и принял и записал в метрику сыном, но к нему никогда не относился, как к другим своим детям.
   - Это всё я знаю. Отец перед смертью покаялся и рассказал. А кто же эта бабушка?
  
   - А она приходится родной сестрой нашему деду. Отец ее тоже сторонился, потому что она знала всю подноготную семьи. Как-то давно - ты был еще маленьким - отец привел меня в гости к Борису. Он тогда выбил для Бориса, его мамы и бабушки отдельную квартиру, а то ведь жили в коммуналке. Помнится, бабушка Матрена посадила меня смотреть фотографии. А я нашел фото усатого великана в гвардейской форме, и спросил бабушку: кто это? Она сказала: это твой дед. Я спросил, а что за форма на нем такая? Она сказала: это форма царского гвардейца. Отец был уже "тёпленьким", но тут налетел как коршун, выхватил у меня альбом и забросил на шкаф, а бабушке строго-настрого запретил что-либо рассказывать о дедушке. Он отвел её в сторону и жутким шепотом сказал, что за такую родословную его могут лишить всего - работы, квартир, партбилета, свободы... И пойдем вместе по России с котомкой ходить и милостыню просить, - сказал напоследок. Больше я у Бориса никогда дома не был и бабушку не видел. Она стала для нас как бы вне закона. Вот такие скелеты в нашем домашнем шкафу, Арсюш.
  
   - А ты представляешь, Юра, каково мне-то было узнать, что девушка, которую я с детства любил, - моя родственница, двоюродная сестра! А бабушка Дуся, которую я видел чуть ли не каждый день, - моя родная бабушка! Ты понимаешь, мы ведь с Машей как по лезвию бритвы ходили, благодаря этим красным конспираторам. Мы ведь были молодыми юношей и девушкой. Знаешь, могло бы и до греха дойти. О, ужас!..
   - А что, разве не дошло? - ехидно поинтересовался Юра.
   - Да ты что! - Меня аж передернуло. - Нет, слава Богу! Нас Господь как-то оградил от этого. А то бы... Срам и позор на всю жизнь. Я ведь до сих пор Машу люблю, как никого и никогда. ...Теперь, конечно, как сестру и только.
  
   - Ага, ты это внуку будущему расскажи, - улыбнулся Юра. - Посмотрел бы ты на вас с Маней со стороны. Ну, вылитые Ромео и Джульетта. Как только Витька вас не репрессирует!
   - Ох, и остолоп же ты! - рявкнул я в сердцах. - Прости...
   - Ладно, пришли. Давай, соберись. Надо соблюсти уважение и такт.
   - Ты это мне или себе говоришь?
   - Обоим!
  
   Звонили мы с Юрой минут пять. Дверь никто не открывал. Мы возмущались и снова звонили, пока я наудачу не толкнул дверь, и она не распахнулась сама собой. Это в психиатрии называется, кажется, "ломиться в открытую дверь". Вошли, переобулись в заботливо приготовленные шлепанцы, огляделись. Юра проворчал: "пижон недобитый" - видимо адресуя характеристику Борису, и хлопнул себя ладонью по губам. Бабушка сидела в своей комнатке на кровати перед иконами и отстраненно молилась, тихонько подвывая. Средний братец в изысканно-мятом белом костюме стоял на балконе и кричал в трубку телефона, вероятно, чтобы услышал весь двор: "И почем у вас в Лос-Анджелесе поужинать в ресторане? Так недорого? Ах, это в эконом-классе. А в приличном заведении? Ничего себе! А покерные столы там есть? Найдешь? Хорошо! Ладно, прости. Ко мне тут бизнес-партнеры пришли на переговоры. Созвонимся!"
  
   - Простите, бывший сосед снизу, - Борис показал пальцем в пол, - очень умилительно ностальгирует и зовет в гости. В Лос-Анджелес. Арсений, поедем?
   - Ты что, правда поедешь? - спросил Юра.
   - Почему нет? Можно.
   - А бюджет выдержит?
   - Да у меня никогда особых трудностей на финансовом фронте не было.
   - Всё мошенничаешь, картежник?
  
   - У нас в семье у каждого свои пристрастия: у Юры - барак, у Арсения - Маша, у меня, скажем так, налогообложение нетрудовых доходов. Или если хотите, экспроприация экспроприаторов, как говаривали наши отцы-коммунисты. Ладно, давайте к столу. Бабушка велела накрыть в столовой.
  
   В просторной кухне-столовой на самом деле красовался праздничный стол. Тут имелись парящая горячим супница и казанок для плова, в салатниках - солёные грибы, огурчики, капусточка; на тарелках - колбаска, сало, сыр; на широком блюде переливалась лимонно-оливковой росой свежая зелень; в хрустальных графинах - водка, коньяк и вина. Пока мы рассматривали гастрономическое великолепие, Борис под руку по коридору вёл древнюю старушку в платочке на голове, одетую в черное платье в горошек, длиной до пола, в толстенных очках на крючковатом носу в желтых старческих прожилках. Бабушка с нами поздоровалась, рассматривая каждого в упор, подрагивая щекой, и жестом пригласила сесть. Сама шепотом стоя прочла "Отче наш", перекрестила еду и, опираясь на руку внука, села на резной старинный стул, явно из антикварного салона.
  
   Передо мной на стене висела черно-белая фотография в рамочке, там стояла вполне молодая бабушка Матрена, невероятной красоты и благородства, а рядом сидела на стуле милая женщина в белом платье с четырехлетним Борей в матроске. Все очень красивые и веселые. Перевел взгляд на нынешних родичей: бабушка совсем ветхая, но в ее чертах до сих пор просвечивает благородство. Ну а Борис, хоть и хорохорится, хоть напевает "не расстанусь с комсомолом, вечно буду молодым" - а все-таки постарел, поистаскался... А Бориной мамы, увы, давно нет в живых: рак - рок нашего рода.
  
   Бабушка прокашлялась и сказала хрипловатым голосом:
   - Вот так, мои любимые. Мне уж почти сто лет. Нажилась досыти! А намедни был мне знак. Мамин голос мне сказал: готовься, Мотя, на днях тебя к нам заберут. Так что вот, простите меня, люди добрые! ...Если чем обидела... - Бабушка пошарила рукой, наткнулась на плечо Бориса и сказала: - Неси гостинцы, Боря.
  
   Борис выбежал в бабушкину комнату и с таинственным видом принес в столовую поднос, накрытый салфеткой. Бабушка потрогала рукой белую ткань и кивнула: давай.
   - Вот, братья и сестры, - возгласил Борис, - бабушка сама подписала каждому коробку. Так что берите каждый своё и не забывайте, про осмотр коня и дареные зубы, гм-гм...
  
   Юре достался старинный золотой перстень с ярко-зеленым изумрудом. Борису - старинная икона "Владимирская" в серебряном окладе с каменьями, а мне - золотой гвардейский крест, с царскими вензелями по белоснежной эмали. Бабушка прошептала: "где тут Арсюша?", я взял её большую теплую руку, она повернулась ко мне и сказала:
   - Ваш папенька Стасик не велел мне сказывать про деда, братика моего героя. А мне сказали, что ты сам расследование учинил и все как есть вызнал. Так тебе за это - дедов крест, полученный из ручек самого Царя-батюшки. На память, значица, чтобы помнил дедушку своего и соответствовал.
  
   Потом принялись выпивать-закусывать, а бабушка слушала наши разговоры и все Бориса переспрашивала, кто что сказал. Потом, видимо, вычислила главную траекторию нашей беседы и сказала:
  
   - Простите меня, старую. Устала я чтой-та. А прежде чем на койку прилечь, вот что скажу. - Она замолчала. Потом прокашлялась и громко сказала: - Не знаю насчет вас, Юрик и Арсюша... А только Боря приютил меня и всегда заботился. А что такое молодому мушшине старуху древнюю на себе таскать!.. Так что за всё за это я Бориньке моему вымолю местечко в раю. Чтобы рядком со мной и братиком-героем. Вот так вота! А теперича шуткуйте дальше. А я отдыхать...
  
   Засиделись мы до поздней ночи. Как всегда подшучивали друг над другом, только заметил я, что совсем другими глазами смотрю на Бориса. Как-то после слов бабушки Марены он в моих глазах, прибавил в весе, что ли. Во всяком случае, уважать его стал больше. А, значит, и прощать тоже...
  
   Домой вернулся за полночь. Заглянул в комнату мамы - там, свернувшись клубочком, спала Надя, зарывшись по макушку в одеяло. Я аккуратно прикрыл дверь и пошел с дозором дальше. На кухонной плите мною были обнаружены ранее отсутствовавшие: кастрюля с борщом, сковорода с десятком котлет, кастрюлька поменьше с гречневой кашей и совсем крохотная - с подливкой. Всё это весьма приятно, по-домашнему пахло! И подумал я, засыпая в своей убранной холостяцкой берлоге: а ведь женщина в доме - это не так уж и плохо!

Невойса, не бойся!

   Тут-то я догадался, что она добра и кротка
   ("Кроткая" Ф. М. Достоевский)
       
   Представьте себе, подносят вам в подарок цветок и говорят: "Между прочим, очень полезная герань, а уж как разрастётся и пойдут цветочки, просто глаз не оторвать" - разумеется, из самых лучших побуждений. Разумеется, это живой цветок, в горшке, чтобы обязательно с землей, корешками и с питательными смесями. Проводив гостей, рассматриваешь подарок повнимательней и видишь: а цветочек-то на последнем издыхании, подвядший, скукоженный. То ли его в тени держали, не позволяя солнечному свету гонять по внутренним каналам жизненные соки, то ли неделями не поливали, то ли землю не удобряли. И понимаешь, необходимо его оживить, для чего требуется усиленный уход.
  
   Примерно, таким цветком оказалась при ближайшем рассмотрении Надя Невойса. Не скрою, мне очень нравились три её особенности: аккуратность, кулинарные способности и смачная фамилия. В остальном же... барышня оказалась дикой и непросвещенной. Она не посещала церковь, не умела одеваться и как-то выразить себя, как личность. Она будто растворялась в окружающем пространстве без остатка, пытаясь всегда быть в тени, незаметной и... вообще никакой. Вот поэтому, используя её дар подчиняться мужчине, я решил максимально проявить её лучшие качества, пока сокровенные.
  
   Как-то в шестом классе, кажется, сейчас и не вспомнить, классная руководительница подсадила ее ко мне за парту и сурово сказала мне: "Тебе задание государственной важности: вот это... недоразумение подтянуть по математике и по русскому!" После беглого тестирования Нади, я загрустил. Девочка вообще ничего не знала и при этом стеснялась меня и даже боялась, как мышонок матерого кота. Тогда я повел ее в парк и там, в обстановке народного ликования, объяснил тактику решения поставленной задачи. Я рассказал девочке, что сам ничего не знаю, мало что учу и быстро забываю, особенно если знания не имеют ежедневного практического применения.
  
   Свою память я уподобил не мелководному озеру, из которого легко выуживать рыбешку, а глубокому колодцу, куда за водой необходимо долго спускать на черную таинственную глубину ведро на цепи, но - чудное дело! - всегда, когда нужно, мне удается без особых затруднений вытащить из глубин памяти, вспомнить нужное и сказать то, что от меня ожидают услышать. Что я делаю для этого? Да ничего! Просто меня научили молиться, и я давно уже каждый день обращаюсь к Богу за помощью. Научил я Надю Иисусовой молитве и Богородичной песне, проверил на следующий день, как она их усвоила - и дело пошло на лад.
  
   Быть может, мне удалось в разговоре с Надей найти именно такую меру дружеского сострадания, искреннего внимания, душевной мягкости... В общем, к концу первой недели ежедневных занятий до меня дошло: девушка влюбилась, девушка влюбилась именно в меня и мне это не очень-то понравилось. Я не мог ответить ей взаимностью, потому что для меня не существовало других девочек, кроме Маши. То есть они были, более того, регулярно напоминали о своем присутствии, но это милое девичье кокетство задевало меня не больше, чем романы в кино. Что делать? Мне было точно известно, что влюбленные рассеянны, они обычно часами глядят в окно, пишут стихи, вздыхают - от чего страдает успеваемость, страдают учителя и сам несчастный влюбленный.
  
   В таких случаях, я приучился обращаться за помощью к святым. Как-то вычитал у святителя Димитрия Ростовского, что великий святой Земли Русской преподобный Сергий Радонежский, сам в детстве страдал от "плохой успеваемости в школе", но ему Господь помог и стал он гением. Как часто бывает, в нужный момент это "вспомнилось", так что стал я молиться преподобному Сергию о вразумлении меня и моей "ученицы".
  
   Диво дивное: Наде влюбленность не мешала, но очень даже помогла. Ей стало неудобно не выучить урок, ответить как-то неправильно. Словом, желание понравиться мне, молитвенная помощь и ее усердие со временем "подтянуло" Надю по русскому и математике до твердых "четверок". Она как-то заметно разогнулась, перестала горбиться, прятаться за спины одноклассников - иной раз даже поднимала руку, чтобы непременно ответить урок, и именно хорошо и уверенно, чтобы кинуть на меня ласково-благодарный взгляд, как бы сообщая: "это все для тебя!" Я, конечно, радовался успехам девочки, но мои глубокие чувства к Маше настолько захватили меня, что я по-прежнему на других девочек не обращал внимания, на Надю так же...
  
   С окончанием учебного года закончилось наше ежедневное общение. Она вернулась на свою дальнюю парту к задней стене и по своему обыкновению притихла. Мы по-прежнему при встрече улыбались друг другу, на школьных вечерах я приглашал её на танец, даже дома побывал в числе пятерых приглашенных, но это всё. К концу школы Надя обратно скатилась до троек, в институт не поступила, закончила курсы секретарей-машинисток, что через некоторое время и привело ее на наш завод, ко мне в приемную.
  
   Итак, мы с ней проводили вместе вечера, гуляли по бульварам и проспектам, разговаривали. Поначалу мне было непросто разговорить ее, но день за днем, Надя стала рассказывать что-то из своей жизни. Тогда стало кое-что проясняться. Причиной такой явной придавленности были ее авторитарные родители. Как у всех учеников нашей школы, отец ее был начальником, причем закоренелым сталинистом. Мама, хоть и состояла при нем прислугой-домохозяйкой, но и она умела проявить стальную волю, особенно в тех ситуациях, когда это нужно было отцу. Ну, а в роли "девочки для битья", послушной и безответной, оказалась Надюша.
  
   Когда она мне рассказывала, как ее заставляли ходить на цыпочках, пока отец днем спал или работал дома над докладом, как с детства гоняли в магазин через дорогу с тяжелыми сумками в руках, как ставили в угол или, скажем, устраивали скандал с подзатыльниками за тройку в дневнике... Когда Надя подросла, отец их бросил, развелся с матерью и переехал жить к молодой жене. Мать Нади стала попивать, к ней частенько захаживали собутыльники, а один пьяненький дядечка как-то ночью вошел в комнату к девушке и "сделал с ней нехорошее". Вот почему Надя так легко ушла из дому и переехала ко мне. Пока я все это выслушивал, меня огнем палила острая жалость к бедняжке.
  
   Присмотревшись к Наде, я посоветовался с отцом Сергием и привел ее в наш храм. Надю там сразу обуял страх. Она затравленно оглядывалась, жалась ко мне и мелко тряслась. Мне стоило большого труда подвести ее к священнику. Она встала у аналоя и каждую секунду оглядывалась, не ушел ли я, не оставил ли одну. Наконец, Надя на вопросы священника сначала стала кивать, а потом и заговорила. Оказалось, она крещенная в детстве бабушкой и даже раз причащалась. Но родители строго-настрого запретили ей ходить в церковь и всю жизнь рассказывали расхожие небылицы "про злых жадных попов" и "опиум для народа". В тот раз Надя впервые исповедалась, а в воскресенье причастилась. Но когда через неделю пришло время опять собираться на вечернюю службу, она заупрямилась и чуть не на коленях просила не вести ее в храм. Отец Сергий сказал: "Не надо ее водить насильно. Будем за нее молиться, а там она и сама станет посещать храм, добровольно".
  
   С работы она уволилась и почти все время сидела дома, а вечерами мы с ней гуляли, иногда ужинали в ресторане, захаживали в гости к моим друзьям. Пришлось немало поработать над ее гардеробом: как-то раз я решительно выбросил ее старушечьи наряды, а в приличном магазине одел с ног до головы в новую одежду - неброскую, скромную, но приличную. Потом привел к стилисту, который подобрал ей прическу и макияж. Потом я настоял на том, чтобы она поступила в кружок бальных танцев и на женские курсы, где учат хорошим манерам и делают из женщин леди для высшего света.
  
   Разумеется, все мои начинания Надю каждый раз пугали чуть не до смерти, и только моя настойчивость и ее привычка подчиняться, наконец, приводили ее в новое общество. В ходе преобразований выяснилось, что у Нади очень даже стройная фигура, миловидное лицо, прекрасные волосы, бесконфликтный покладистый характер, элегантная моторика движений - и это постепенно изменило мнение о ней окружающих, в том числе и моё, в лучшую сторону. Так мало-помалу, шаг за шагом, забитая стеснительная дурнушка в старушечьих платьях стала превращаться в довольно симпатичную женщину, как сейчас принято говорить, "адекватного поведения". Но самое главное - Надя сама чувствовала себя намного уверенней среди людей, что привнесло в ее поведение спокойствие и утонченность.
  
   Между тем подошел к исходу и наш полугодовой "испытательный срок", о котором договорились в первый день совместного проживания, и мы решили узаконить наши отношения в соответствующем учреждении. Свадьбу в обычном смысле мы заменили на торжественный ужин в ресторане в обществе лишь моих братьев с дамами - и тем самым завершили официальное оформление брака. В новобрачную ночь мне довелось познакомиться еще с одним достоинством молодой жены, которое все эти годы тщательно скрывалось под спудом страха и болезненной застенчивости. Признаться, это открытие меня весьма обрадовало и сблизило нас как супругов, и все же об этом лучше скромно умолчать...
  
   Дом, мой... с некоторых пор осиротевший дом, наконец-то согрелся любовью. Обо мне заботилась прекрасная женщина, она меня вкусно кормила, она следила за моей одеждой, убирала, стирала, наполняла дом тем уютом, который способна создать только женщина. Наконец-то мне стало приятно возвращаться с работы домой.
  
   Неужто счастье возможно, неужто это происходит со мной, звенело в голове. Слава Богу! Жизнь прекрасна!
  

Время потерь

  
   Всему свое время, и время всякой вещи под небом:
   время рождаться, и время умирать;
   время насаждать, и время вырывать посаженное
   (Библия, Екклесиаст, 3; 1-2)
  
  
   А по окончании медового месяца, на заводе начался аврал, я стал пропадать на производстве днями и ночами, уезжал в командировки - и моя Наденька меня бросила.
  
   Как-то вечером прихожу с работы домой, а на столе белеет записка: "Прости, дорогой, я полюбила другого мужчину. Меня не ищи. Надя". А через полчаса ко мне зашел Макарыч, доложил, что моя бывшая жена ушла к Фрезеру и вкрадчиво спросил:
   - Арсений Станиславович, а не пришла ли пора "стереть" бандита?
   - Да нет, Макарыч, - вздохнул я протяжно. - Это не повод. Ну, влюбилась женщина, с кем не бывает.
  
   - Неужели вы не понимаете, что Фрезер таким образом мстит за то, что не смог заполучить Машу.
   - И все-таки, нет! Не трогать ни его, ни её.
   - Дело ваше, - сказал тот, вставая.
   - Это точно. Моё.
  
   Чтобы как-то привести себя в нормальное душевное состояние, я прибег к расхожему мужскому приёму - погрузился с головой в работу. Некоторое время даже спал в комнате отдыха своего кабинета. А работы у директора, как известно, мало не бывает.
  
   Кроме обычной технологической текучки, снабжения, переговоров со смежниками, латания кадровых дыр и прочей суеты, мы с Макарычем вели внутреннее расследование порученное Виктором. На самом деле, примерно три процента от стоимости заказа через подставные фирмы уходило на сторону. Круг подозреваемых сужался, но по-прежнему был немал, около пятнадцати человек. Честно говоря, это меня тревожило: ведь рядом вор! Он каждый день общается со мной, сидит бок о бок на совещаниях, в столовой, улыбается, изображает своего в доску парня (или девушку) - и продолжает воровать государственные деньги. Макарыч как-то пообещал:
  
   - Я лично сверну этой крысе шею!
   - Нет, Алексей Макарович, ты не сделаешь этого, - охладил я его. - Напомню, что сказал Виктор: найти и тихо уволить.
   - Уж больно вы с Виктором гуманны, как я посмотрю.
   - А тебе это не нравится?
  
   - Отчего же, хозяин - барин, как говорится. Только они нас не пожалеют. В случае чего... А меня учили действовать на упреждение. Кстати, Арсений Станиславович, пришла информация, что Фрезер готовит поставку на Кавказ крупной партии оружия. А там этим оружием наших пацанов будут убивать.
  
   - Уточни, пожалуйста, доложи Виктору и назначь встречу Фрезеру. Я с ним лично побеседую.
   - Только обязательно в моем присутствии. Он опасен, а я отвечаю за вашу жизнь.
   - Ну что ж, ладно.
  
   Тем же вечером Борис пригласил меня поужинать в "наш" ресторан. После похорон бабушки Матрены он сильно изменился. С полгода вообще от всех скрывался, пил горькую и тосковал в одиночестве. Но в тот вечер он выглядел почти как прежде: сверкающая улыбка, белый костюм, ироничная улыбка, шутки и остроты. И вдруг затих, грустно посмотрел мне прямо в глаза и сказал:
  
   - Ты не знаешь, а я ведь сменил работу. Представляешь, стал банкиром. Теперь спекулирую активами банка - это меня один партнер по покеру устроил.
  
   Наступила долгая пауза. Вокруг кипела разгульная жизнь, гремела песня о том, как сильно цыгане любят деньги, и деньги золотые. Невдалеке толпа горцев выслушивала длинный тост седоусого гражданина в папахе. Бандиты в углу вяло шушукались, исподлобья разглядывая публику. Нувориши по центру гудели напропалую, будто прожигали последний день своей жизни. У меня под носом шипела пузырьками бутылка боржоми. Я ждал чего-то очень нехорошего и дождался...
  
   - Но это все ерунда, - вяло махнув рукой с золотым перстнем, произнес Борис, печально улыбнувшись. - У меня, Арсений, нашли злокачественную опухоль. Так что полгода, может год - и прощайте, господа.
   - Это бабушка тебя вымолила. Ты знаешь, я прочитал в книге о современном афонском старце Паисие, что в последние времена Царствие небесное будет полниться раковыми больными.
   - Да, бабушка обещала, - как-то особенно тепло протянул он, - что мы с ней будем вместе в раю. Считаешь, это добрый знак?
   - Конечно! А чтобы максимально облегчить себе переход в мир иной, где тебя бабушка ожидает, ты исповедуйся и причастись. Так поступали все мужчины нашего рода. Так надо! Увидишь, сразу на душе легче станет, и страх смерти пропадет.
   - Но я не умею, Арс. Ты мне поможешь, брат?
   - Конечно, Борь.
  
   В следующие выходные мы с Борисом вместе пошли в церковь, очистились от скверны, причастились Святых Тайн и вышли в солнце и свет золотой осени вполне счастливыми. Борис не хотел расставаться, все продлевал время нашего общения. Мы бродили по улицам родного города, спустились к реке, посидели, как раньше, глядя на текучую, блескучую воду.
  
   - Послушай, Арс, ты прости меня за то, что я тебя водил по разным притонам, знакомил с женщинами, постоянно соблазнял на разные лихие дела, - с грустной улыбкой произнес Борис, глядя прямо в мои зрачки. - Мне сейчас кажется, что я пред тобой очень виноват. Ты прости меня, подлеца. Я ведь тебя всегда любил, после бабушки ты был самым близким человеком - может это меня хоть как-то оправдает в твоих глазах.
  
   В те дни от меня уходило что-то очень важное и близкое. Одиночество вдруг окружило меня черной пустотой. Может быть поэтому я согласился прийти на встречу одноклассников.
  
   Раньше я не жаловал подобных мероприятий: там собирались люди, которые мало походили на прежних друзей детства. И дело даже не в том, что красавицы, за которыми бегали мальчишки, стали седыми толстушками с мутными глазами, а писаные красавцы и спортсмены приносили с собой огромные животы и лысины. И не в том, что бросалось в глаза сильное расслоение на бедных и богатых, удачливых и лузеров, вороватых и тех, кто по традиции "пивом не торгует и мзды не берет"... Просто после получаса восторженных криков и объятий, все понимали, что говорить-то не о чем! За многие годы взаимного отстранения мы стали чужими, наши пути разошлись - и, чтобы заглушить горечь этого открытия, народ впадал в обыкновенное угарное пьянство.
  
   В годы перестройки мы с парнями во время регулярных встреч в ресторанах, пытались наладить совместный бизнес. Помнится, каждый при этом горячо рассказывал, какие у него связи на высоком уровне, какие захватывающие дух перспективы, рассовывали друг другу визитки: "обязательно позвони, мы с тобой такое дело замутим!", а на следующий день или чуть позже стыдливо "закрывали тему", ссылаясь на трудности и вообще... не следует верить пьяной болтовне. Тогда мы год за годом понимали, что наступили жестокие времена, когда каждый сам за себя, а друзья, что друзья?.. Ну, давай еще раз увидимся и выпьем. И всё? И всё...
  
   В тот вечер мы сидели в чебуречной, что в парке, недалеко от танцплощадки. Раньше это заведение славилось дешевой и вкусной выпечкой, возможностью приносить с собой и разливать спиртное, а так же старинным музыкальным автоматом с уникальной коллекцией старых пластинок. Здесь хорошо было забиться в угол, недорого выпить-закусить и сколько угодно ностальгировать в обнимку с товарищем, а иногда и потанцевать с девушкой. Сейчас в чебуречной стали подавать то же, что и во всех ресторанах, по тем же ценам, и каждый вечер здесь шумели банкеты, но три-четыре столика в затемненном углу под лестницей по-прежнему занимали старые завсегдатаи, сидевшие в обнимку, тихо разговаривая, слушая старые добрые песни.
  
   За столом на двадцать персон объединились несколько классов, а также выпускники ВУЗов - и все равно несколько мест оказались незанятыми. Начались вопросы: где Витька, где Колька, а где Шурка? Оказывается - нет и уже никогда их не будет. Умерли - инфаркт, инсульт, цирроз, сердечная недостаточность... Кто-то пришел без ног - диабет. Один почти полностью ослеп, другой оглох, и даже слуховой аппарат не помогает. Как после войны...
  
   Перед тем, как прийти сюда, я прочитал вечернее правило. На странице молитвослова "о упокоении" остановился и подсчитал: за последние десять лет вписал, оказывается, больше сотни имен, и почти все моложе пятидесяти...
  
   После поминальной "не чокаясь", словно голодные набросились друг на друга, пока еще живы: давайте, ребятки, обща, давайте чтобы вместе навек! Но и тут все быстро успокоились: говорить не о чем, тем общих нет. Впрочем, как ни странно, одну тему я им подбросил. Петька загудел на дальнем краю стола:
   - А вы слышали, наш Арсений в религию вдарился!
   - Да ты что? Совсем у мужика кровлю снесло! Надо же, а с виду ничего, вроде адекватный.
   - Не-а, если вдарился, то, считай, пропал мужик!
   - Да, жаль...
  
   Мужчины вошли в такую стадию этиловой эйфории, когда разум человека покидает, ему на замену приходят на опустевшее место расхристанные эмоции, а тут уж от восторга до скандала один шаг. Я говорил с бывшей старостой, девочкой некогда звонкой и авторитарной, а теперь после невзгод и нищеты - тихой, даже немного пугливой. Она рассказывала о внезапной смерти мужа, больной матери, детях-хулиганах, я как мог ее успокаивал. Все это время молитва неприметно делала свое дело. Вдруг я услышал: "а давай, этого поповича вызовем на атеистический диспут, как раньше, и разнесем в пух и прах!" - в ту минуту я почувствовал укол раскаленной иглой жалости и следом - всплеск любви к этим заблудшим друзьям детства. Я понял, почему Господь вырвал меня из их среды и послал по совершенно иной дороге в направлении прямо-противоположном. Они друг друга раззадоривали, прежде чем броситься ко мне на растерзание, я же лишь молился и внутренне рыдал об их падении, и ... жалел, до острой боли в сердце.
  
   От всеобщего осуждения, как раньше на комсомольских собраниях, меня спасла Марина Кулакова-Шерадон, сестра Маши. Несколько мужчин узнали её и позвали к себе выпить, она только рукой махнула: отстаньте, не до вас.
   - Как знала, что ты сюда придешь, в этот террариум! Тебя еще не обвинили в мракобесии и клерикальном низкопоклонстве?
   - Уже близки к этому.
   - Давай, отсядем за другой стол, подальше от этих алкашей. А то не дадут поговорить.
  
   Мы пересели за самый дальний стол на двоих и заказали крепкого кофе. Я несколько минут изучал ее одежду, макияж, руки - всё было вполне светское, ничего монашеского.
   - Так ты из монастыря сбежала, что ли? - спросил я не без ехидства.
   - Какой там! - всплеснула она руками. - Выгнали! Не выдержала испытательного срока.
   - Странно, ты так серьезно настроилась, я был уверен, что ты туда навсегда.
  
   - И я тоже так думала, да не получилось, - кивнула она с горькой ухмылкой. - С полгода пожила в одном сельском приходе, так и там меня келейница старца приревновала и опять выставила. Что делать? Вернулась домой, исповедалась отцу Сергию. Слушай, как он постарел!.. А батюшка и сказал: значит, не твое это поприще - монашество, иди в мир, помогай семье, устраивайся на работу. А тут, оказывается, наш папуля совсем с ума сошел. Продал квартиру по-быстрому за бесценок, женился на молодой, а она отобрала все деньги и выгнала старика. Виктор устроил деда на подмосковной даче - там мы с ним вдвоем и кукуем. Вот такая история.
  
   - А чего ты сюда приехала? На кого старика оставила?
   - Да папа наш все равно никого не слушается и делает все по-своему. Есть там одна верующая старушка, обещала приглядеть. У нее как-то получается нашего ветерана приструнить, чтоб не баловал. Ой, чумной на старости лет стал!.. И смех и грех. - Марина махнула рукой и улыбнулась. В некогда стройном ряду белых зубов мигнули черные прогалины. - А сюда приехала по совету Виктора. Есть у него тут заместитель, такой крутой дядечка, Алексей Макарыч - так он велел к нему обратиться, чтобы помог квартиру обратно вернуть.
  
   - Ой, Мариночка, не надо! Прошу тебя, забудь и даже не думай об этом.
   - Это почему же? - вытаращила она большие карие глазищи на ярко-белых белках.
   - Знаю этого Макарыча, - пояснил я, вздохнув. - Очень хорошо знаю, и его и его методы. Пристрелит он старикову новобрачную - и глазом не моргнет.
   - Господи, помилуй! Правда что ли?
   - Точно тебе говорю, Марина. Не бери грех на душу. Оставь всё как есть. Господь всё управит. В конце концов, ты без крова и куска хлеба не останешься. Надеюсь, хоть в это ты веришь?
   - Да, конечно, - прошептала она, сгорбившись, - и верю, и на практике удостоверилась. Ну, надо же! Чуть в новую заварушку не влипла. Спасибо, что предупредил. Только смертоубийства мне и не хватало. Мне бы, что успела натворить, до конца жизни отмолить. А тут еще такое!
  
   - Кстати, знаешь, мне Борис свою квартиру отписал.
   - Как это? За что?
   - Как? По завещанию. За что? Да ни за что. Просто больше некому. Так что можешь в случае чего рассчитывать на его жилплощадь. Просто приезжай и живи.
   - А он что, Боря, умер? - чуть не лежа на скатерти стола спросила она.
   - Нет, слава Богу. Но судя по всему - скоро. Мы уже и попрощались.
  
   - А что с ним?
   - Рак...
   - Как у дедушки-гвардейца?
   - Да, видимо, у нас это родовое. По мужской линии. Да ты не переживай. Он приготовился к переходу. Совсем один я останусь...
   - Да ладно тебе, - хлопнула меня по плечу Марина, шмыгнув покрасневшим носом, - не переживай. А хочешь, приезжай к нам с дедом на подмосковную дачу. Там точно скучать не придется. Дед каждый день концерты устраивает. Обхохочешься...
   - Спасибо за приглашение. Кто знает, может когда-нибудь и воспользуюсь.
  
   - Все еще любишь?.. Машку?..
   - Да. Не будем об этом...
  
   Потом наступила та черная суббота. Народ как всегда потянулся загород, улицы заполнили автомобили. А ночью позвонил мне Юрий и сказал, что Борис попал под машину и от сильного удара бампером мгновенно скончался. Я даже знал, куда пришелся тот смертельный удар - в левую часть головы: именно через это рациональное полушарие мозга к нему приходили соблазны.
  
   Как часто бывало, из колодца памяти на поверхность всплыли успокоительные слова из "Отечника" святителя Игнатия Брянчанинова:
  
   "В пустыне Никополис жил отшельник, а прислуживал ему мирянин весьма благочестивый. В городе жил богач, утопая в грехах. Настало время, умер этот богач. Сошелся весь город вместе с епископом для сопровождения типа, которому предшествовали возжженные свечи. Свидетелем похорон был человек, прислуживавший отшельнику. По обычаю, он принес хлебы в пустыню и увидел, что отшельника съел зверь. Он пал ниц перед Господом, говоря: "Не встану с земли, доколе Бог не покажет мне, что это значит? Один, утопавший в грехах, похоронен с таким великолепием; другой, служивший Тебе и день и ночь, подвергся такой смерти!" И вот явился ему Ангел от Господа и сказал: "Грешник, о котором ты говоришь, имел немного добрых дел, принадлежавших веку сему, он и получил награду за них здесь, но зато там не обрел никакого упокоения. Отшельник же был украшен всеми добродетелями, но как человек имел за собой немного прегрешений и наказание за них понес здесь, чтоб предстать перед Богом чистым". Утешенный этими словами, благочестивый мирянин пошел в свой дом, прославляя Бога за его судьбы, "яко праведны суть". (Еп. Игнатий. Отечник. С. 325. N 156.)
  
   В те часы и дни прощания с Борисом душа моя оставалась в покое - появилось бесспорное свидетельство: брат мой спасен. По молитвам бабушки Матрены, нашего деда Ивана, моим ли - или по его добрым делам, большинство которых он, оказывается, скрывал от людей. А может по всем делам в совокупности - неважно, только появилась в душе уверенность: брат мой помилован, брат мой отошел в место горнее, тихое, светлое, где встретили его распахнутые объятья отцов. А разум...
  
   Мой "лжеименный" разум - путаник, соблазнитель, убийца веры - непрестанно подсовывал мне темы для наблюдений и размышлений. Разбитая голова покойника, иссиня-желтый цвет лица, черный костюм в белом деревянном ящике, обтянутом муаром в кружевных оборках по канту; тошнотворный запах формалина, пьяненькие санитары в "мертвецкой", нетрезвые вымогатели-гробокопатели, аляповатые жестяные венки с черно-золотыми лентами, заунывный вой оркестра, могильная яма с водой на дне и плач незнакомых женщин, невесть откуда набежавших... Мне приходилось постоянно отбиваться от "рациональных" картин мира видимого, отстраняться от суеты вокруг тела и молча вопить в небеса о прощении и упокоении души, бессмертной души моего брата - это успокаивало, примиряло с печальной реальностью.
  
   В рабочей столовой на поминках похоронное сообщество неуклонно накачивалось спиртным, там и тут стали раздаваться анекдоты и песни - меня обнял Юра и затих, уставившись в тарелку с остывающим гуляшем. После продолжительной паузы и традиционного "а ты помнишь, как мы с Борькой..." - меня унесло в прошлое, в те дни и ночи, когда мы с Борисом - как он говаривал - имели "высокое общение".
   - Через три месяца ты почувствуешь, - сказал Юра мне на ухо, - как тебе не хватает этого разгильдяя! ...Как мы все, оказывается, его любили...
  
   Почти все гости разошлись. Толстые столовские тетки в грязно-белых халатах убирали со столов, глухо ворчали, с раздражением поглядывая на нас. С кухни доносились визгливые пьяные крики и дребезжащий грохот кастрюль. Но весь этот "производственный" шум не проникал внутрь, отскакивая от ушей, как горох от стен. В груди теплилась любовь к покойному брату и чувство будто он рядом, недосягаемо близко, невидимо ощутим.
  
   - Почему через три? - Услышал я как бы со стороны собственный голос. - Я и сейчас это чувствую.
   - Ну да, - прошептал он себе под нос, - вы ведь были не разлей вода... Ну да... Это я всё чего-то с ним делил... А у вас... Конечно... Всё так, всё так...
  

Большая "стирка"

   Если топну я ногою,
Позову моих солдат,
В эту комнату толпою
Умывальники влетят
   ("Мойдодыр" К.Чуковский)
  
   Особняк Фрезера больше походил на дворец с парком, прудом, фонтанами. Это здание несколько раз переходило из рук в руки. Обычно тут селились воры в законе. Поживет такой в неге и сладости год, другой - и будьте добры на разборку делить сферы влияния и финансовые потоки. А там нежданный выстрел в сердце, контрольный - в голову, и помещение вновь свободно. Фрезер стал четвертым обладателем "замка смертников", как его называли в народе, и пожалуй, самым дерзким и старым долгожителем.
  
   Макарыч не спеша крутил руль с виду старенькой "волги", обстоятельно докладывал оперативную информацию о Фрезере, а перед выходом из машины сказал:
   - Мне Виктором даны самые широкие полномочия. Не знаю как вы, Арсений Станиславович, а я иду его "стирать".
   - Мы же договорились: сначала я поговорю. Мы обязаны дать человеку шанс.
  
   - Пожалуйста, говорите. Только "наш бронепоезд всегда на запасном пути". - Он погладил "стечкина" в подмышечной кобуре. - Одно неверное движение - и ваш давний враг станет четвертой "двухсотой" жертвой "замка смертников".
  
   - А как же охрана? Он что, один там?
   - Не извольте беспокоиться, - кивнул Макарыч, - пока мы чайку попьем, охрана будет упакована моими бойцами невидимого фронта. Кстати, Арсений Станиславович, на заднем сиденье ваши доспехи: бронежилет и шляпа с каской внутри. Вы уж наденьте их, от греха, пожалуйста.
  
   Пришлось подчиниться. Бронежилет надел на голое тело под рубашку, шляпу натянул на голову по самые брови - сразу "поправился" и стал похожим на американского мафиози.
   - А что будет с охраной? Надеюсь вы их не устраните?
  
   - Не волнуйтесь, браткам впрыснут безопасное, но быстродействующее снотворное - наша новейшая разработка. Выспятся ребятки, продерут утром глаза и давай шефу пышные похороны ладить. Потом, как у них принято - передел собственности, заводов, пароходов... Внедрение наших агентов, развал, уничтожение, и так далее, по наезженной схеме, пока не остепенятся и не станут честными гражданами. Нам туда, - показал он пальцем на роскошную парадную лестницу с красной ковровой дорожкой, хмыкнув: - прямо как в Ницце на кинофестивале.
   - Что, и там успел побывать?
   - А как же! Виктор иногда позволяет себе культурные развлечения.
  
   Перед дверью стояла пара мускулистых парней в черных костюмах. Они вежливо открыли дверь, пропустили нас вперед и провели в первую проходную залу. Там охранники нас остановили и попросили сдать оружие. Макарыч показал ордер на обыск и приказал даже не прикасаться к нам, а вести в барские покои. В руках парней как в кино появились укороченные автоматы Калашникова, направленные стволами на нас. Когда миновали соседнюю залу, прошли зимний сад с пальмами и оказалась в кабинете хозяина, сопровождающие нас лица куда-то пропали. Так что в кабинете мы остались с Фрезером с глазу на глаз.
  
   - Милости просим, присаживайтесь, - сказал Фрезер, показав на кресла, расставленные вокруг низкого стеклянного стола. - Берите напитки, закуски, что кому приглянется.
   - Гражданин Коровин Яков Сергеевич, - скучным голосом произнес Макарыч, не обратив внимание, как дернулся хозяин, услышав собственное ненавистное имя да еще с малопривлекательной фамилией, - некогда нам ваши разносолы пробовать. У нас имеется информация, что вы собираетесь продать на Кавказ крупную партию вооружения. Мы здесь по просьбе Арсения Станиславовича, - Макарыч отвесил в мою сторону легкий поклон, - он хочет дать вам последний шанс: вы добровольно сдаете оружие и в наручниках следуете со мной в следственный изолятор.
  
   - А если я не пожелаю? - спросил Фрезер, растянув губы в противной улыбке.
   - Тогда все предельно просто, - сказал Макарыч, зевая, - вас отсюда через полчаса вынесут в черном пластиковом пакете в направлении морга, а оружие конфискуют без вашего содействия.
   - Яков Сергеевич, - вступил я хриплым голосом, - где Надежда?
   - У себя дома, - спокойно сказал бандит. - Я купил ей дом и машину. Где-то развлекается, наверное. Я ее в средствах не ограничиваю.
   - Позвольте мне с ней поговорить.
   - Пожалуйста. - Он достал их кармана безразмерного пиджака телефонную трубку, нажал кнопку и протянул мне.
  
   - Яша, ты чего звонишь? У меня все нормально, - прозвучал знакомый голосок в трубке.
   - Надюш, это я, Арсений.
   - Я же просила! Не ищи меня, я полюбила другого. Прости, я не хочу с тобой говорить.
   - Ладно, как хочешь. Прощай. - Я сложил трубочку и вернул владельцу.
  
   - Итак, господа, вам, видимо, не терпится узнать мое мнение по поводу вашего предложения?
   - Да не очень-то и надо, - сухо отрезал Макарыч. - Или ты сдаешься или нет. У тебя десять секунд.
   - Так вот, дорогие гости, - произнес он громким голосом, выдержал драматическую паузу и сам подписал себе приговор: - Я... не сдаюсь.
  
   Фрезер крикнул "атас" и уставился на дверь. Макарыч уныло наблюдал за противником.
   - Что, никакой дисциплины в бандитских рядах? - посочувствовал он.
   - Руки перед собой, быстро! - рявкнул Фрезер, выхватывая из внутреннего кармана пиджака серебристый пистолет. - Ложись на пол, руки за голову!
   - Арсений Станиславович, не обращайте внимания. Гражданин Коровин, а что это вы так покраснели? Неужто стыд проснулся? - Бандит оглядел себя с ног до головы. По его крупному телу ползали ярко-алые точки. - Да, да, Фрезер, ты под прицелом четырех снайперов. Опусти свою гламурную пукалку и надевай браслеты.
   - Надежда! - визгливо крикнул Фрезер, направляя пистолет мне в грудь.
  
   Из скрытой в стеновой панели двери выбежала Надя Невойса. Я смотрел на нее как на привидение. С кем же тогда я разговаривал по телефону? С подставной Надей, актрисой, магнитофоном? Надя в три прыжка, как на школьном стадионе на уроке физкультуры, подскочила ко мне и заслонила своим телом.
   - Ты что делаешь, Яков! - закричала она. - Прекрати! Он мой друг! Я не позволю!
   - Молчи, дурочка! - Он посмотрел на Макарыча и крикнул: - Ну что будешь делать, служивый? Стоит успех твоей спецоперации жизни этой глупышки? Дай мне уйти и делайте, что хотите.
   - Ага, разбежался, - проскрипел Макарыч. - Тебе отсюда живым не выйти. Обещаю. Сдавайся.
  
   Грянул выстрел, я оглох, в голове зарябило, помутилось. Когда пришел в себя, Надя лежала у моих ног с окровавленной раной в груди, а Фрезер валялся метрах в трех. Выстрелом в голову ему снесло полчерепа, грудь, руки и ноги - прострелены в нескольких местах. Под ним растекалась огромная черно-рыжая лужа. По углам стояли бойцы в пятнистых комбинезонах цвета хаки и в бронированных шлемах, с автоматами в руках.
  
   Наде Макарыч делал перевязку, вколол обезболивающее, наверное промедол или что-то в этом роде. Я поддерживал ее обмякшее тело, липкое от теплой крови и гладил по голове, как маленькую девочку.
  
   Она тихонько плакала и сквозь боль и наступающую сонливость повторяла:
   - Арсик, я тебя люблю, я всегда любила только тебя, прости, прости, я всегда любила только тебя...прости...только тебя... любила...
   - Я знаю, Надюша, все позади, все будет хорошо...
   - Не волнуйтесь, жить будет, - сказал Макарыч, закончив перевязку белоснежным бинтом, наверное, извлеченным из кармана пиджака. - Пуля прошла мимо сердца. Через пару недель будет как новенькая.
   - Зачем? - простонал я. - Ну, зачем вы стреляли? Неужели нельзя было обойтись без этого?
   - Арсений Станиславович, первым выстрелил Фрезер. А мы уж потом.
  
   Вбежали санитары скорой помощи, положили уснувшую Надю на носилки. Я поехал с ними на машине реанимации.
   Через десять дней Надя вернулась к себе домой. Жить со мной она отказалась: "Я предала тебя и не имею права называться твоей женой".
  

Безволье

   Но вновь безволье, и упадок,
   И вялость в мыслях, и разброд.
   Как часто этот беспорядок
   За просветленьем настает!
   (И. Гете, "Фауст", пер. Б.Пастернака)
   В нашем доме отключили электричество. На улице гремели выстрелы грозы, поблескивали молнии, шелестел дождь. Я зажег толстую свечу с ароматом лимона, опустился в кресло, да так и просидел в одиночестве, тишине и полумраке. Наблюдал за огоньком, он то вспыхивал, озаряя стены желтоватым светом, то опадал, погружая комнату во мрак, - затем внимание переключилось на потолок, шкаф, стол - они будто ожили, зашевелились, словно дети, предлагающие поиграть. По комнатам прокатился затяжной раскат грома, потом блеснула молния, озарив стены, снова гром - и вот от тёмного угла черной пантерой, бесшумно, мягко, грациозно вышел забытый детский страх, выгнул спину, потянулся, на всякий случай взглянул мне в лицо и огромной черной кошкой растянулся у моих ног на ковре. Рассеянный луч внимания последний раз скользнул взглядом по желтоватым сумеречным волнам, раскачивающим стены с потолком, прислушался к затихающему шороху дождя за окном - да и направился внутрь меня, продолжив путешествие по лабиринтам сознания, где-то между едва пульсирующим сердцем и мозгом, замершим в ожидании открытия.
  
   Однако, зажегся электрический свет, я задул свечу и попытался понять, кто же из троих внутренних сейчас со мной? И со стыдом признался - второй, печальный и унылый, усталый и одинокий, ожидающий конца жизни, как избавления...
  
   Иногда ощущения близости смерти пронизывали все пять моих чувств, холодными щупальцами обвивая тело, проникая внутрь до костей ознобом. Я ожидал посещения спасительного безумия, которое уже ни одного, ни двух, но немало близких увело в страну анестезирующих фантомов. Но лишь одна странность проявила себя в те дни.
  
   В старой рубероидной кровле нашего дома во время ливня образовалась течь, и по стенам верхних этажей пролились потоки воды. На моем потолке выступили мокрые пятна. Ко мне зашла испуганная женщина - начальник ЖЭКа - и попросила подняться на крышу и прочистить ливнесток: "Простите, но вы единственный трезвый мужчина, остальные - вхлам!" Я надел плащ, взял веник, совок и поднялся следом за ней на крышу. Дождь кончился, в свежем воздухе висела влажная тишина. Мы прочистили воронку, забитую листьями и газетами, подождали, пока вода стечет в трубу и стали спускаться вниз. Начальница закрыла выход на крышу на висячий замок. Я в качестве благодарности за ударный труд попросил ее ключ, пообещав завтра сделать копию и вернуть. Она нехотя согласилась. Я же дома снял плащ, вернул на место инструменты и вернулся на крышу. Что-то меня туда сильно манило, и я решил разобраться что же это.
  
   Однако, выдалась замечательная ночь! Я долго рассматривал черное небо, очистившееся от туч, сверкающие звезды, созвездия, туман млечного пути. Подошел к парапету - и сразу отпрянул. По спине прокатилась волна колких мурашек, затылок онемел от внезапного холода. Давно же не приходилось мне испытывать столь сильного страха! Я отошел подальше от края и сел на плавный выступ вентиляционной надстройки, пытаясь изучить причину давно забытого страха, чтобы обязательно побороть его. Достаточно успокоившись, привел в норму пульс и дыхание, заставил себя подойти к парапету, уперев руки в стальной оцинкованный слив и как можно более бесстрастно - или менее страстно? - разглядывал, как по черному дну пропасти идут запоздалые прохожие, едут автомобили, текут ручьи, ползают кошки. Снова отступил вглубь и присел на теплый выступ. А чего я, собственно могу бояться? Сорваться с высоты и разбиться насмерть? Но это может случиться, если я встану на самый край и сделаю шаг в пропасть, но это в мои планы не входило. Значит, страх был беспочвенный?
  
   В третий свой подход к краю я преспокойно сидел на парапете, свесив ноги наружу, одновременно наблюдая движения по дну улицы подо мной и звездное небо над головой. Откуда ни возьмись, от черной кровли отделилось темное пятно и бесшумно перетекло на мой мерцающий цинком отлив. Лишь когда это нечто мягко коснулось моей руки и уютно заурчало, до меня дошло: следом за мной на крышу проникла кошка и вежливо меня приветствовала. Я погладил теплую шерстяную спинку и продолжил наблюдение за внутренними ощущениями, разглядывая ось земля-небо ввиду реальной опасности свалиться вниз. Над головой прошелестел крыльями голубь, кошка вскочила, пробежала по парапету в сторону полета птицы и, остановившись на самом краю, свесившись половиной тела наружу, наблюдала за приземлением потенциальной добычи. Голубь скрылся из виду, а кошка так и осталась сидеть на самом краю и преспокойно разглядывала шевеления внизу. Столь бесстрашное поведение животного вдохновило меня на продолжение экспериментального изучения своего страха.
  
   Я вернулся на крышу, сделал легкую разминку и заставил себя встать на парапет, глядя прямо перед собой. Ничего, нормально... Веет приятный ветерок, звезды по-прежнему поблескивают в небе, одна звездочка медленно падает на землю - это идет на посадку самолет, редкие ночные машины пролетают по улице, скрываясь за углом соседнего дома, покачивают верхними гибкими веточками, помахивая ладошками листьев деревья, а я стою на краю и преспокойно любуюсь высотной панорамой. Наконец, удостоверившись в победе человеческого разума над страхом высоты, я осторожно спрыгнул на крышу и привычно сел на парапет, свесив ноги наружу. Кошка запрыгнула ко мне на ноги и, поурчав для приличия, притаилась, положив мордочку на вытянутые лапки.
  
   - Ну вот, кажется оба успокоились, - прозвучал приятный женский голос.
  
   Я подумал, начальница ЖЭКа вернулась отобрать у меня ключ. Обернулся к дверце выхода на крышу - никого. Моей ладони, упертой в стальной слив, коснулась теплая рука, я резко повернул голову - рядом сидела Маша, так же свесив ноги наружу. Ее светлое воздушное платье и длинные волосы чуть колыхал ветерок. Она улыбалась так нежно, как мать, склонившаяся над грудным ребенком. Лицо без единой морщинки, сияющие глаза, красивые руки, чуть вьющееся крупными локонами светлые волосы, легкие складки длинного белого в синеву платья с воротом по горлышко, бежевые босоножки на ногах в белых носочках - я жадно разглядывал это, как будто много лет был слепым и вот неожиданно прозрел.
  
   - Машенька!.. - только и сумел произнести, онемев от нахлынувшего восторга.
   - Арсюш, пожалуйста, не ходи по краю, не пугай меня.
   - Да это я так, - смущенно пролепетал я, - экспериментирую насчет страха высоты. А ты-то, ты-то как Маша?
   - Как видишь, примчалась навестить тебя... Конечно, Маринку и папу.
  
   - Ты надолго? Мы успеем погулять вместе, сходить куда-нибудь?
   - Нет, Арсюш, я туда и обратно. Но ты не грусти, я ведь всегда рядом с тобой, как и ты рядом со мной. Не забыл еще?
   - Нет, что ты, - опять смутился я. А ведь и вправду забыл. В последние дни, наполненные печальными событиями и даже потерями, я о Маше почти и не вспоминал.
  
   - Вот поэтому я и заглянула к тебе, чтобы напомнить, - будто услышав мои мысли, сказала Маша. - Ты, пожалуйста, не бросай Надю.
   - Она сама меня бросила.
   - А ты верни. У нее кроме тебя никого нет. Пожалей ее. Она тебя любит. Просто, оступилась. Это бывает...
   - Конечно, Маша. Вот чуть отлежится, успокоится, тогда...
   - Ну ладно, Арсюш, не грусти. Мне пора.
  
   Маша вспорхнула с парапета, мелькнуло белое платье и ее невесомая фигурка растаяла в темноте ночи. Кошка, все время наблюдавшая за моей таинственной собеседницей, посмотрела напоследок вверх, потом на меня и обратно опустила мордочку на свои лапки.
  
   Следующим вечером после работы я постучал в дверь квартиры Невойс. Надя чуть приоткрыла дверь, не сняв цепочки, и сказала:
   - Пожалуйста, Арсений, не приходи ко мне. Я не достойна тебя.
   - Надюш, брось ты выдумывать, - сказал я мягко, - возвращайся, я тебя давно простил. Ты мне нужна!
   - Нет, Арсений. Не надо, прости...
  
   Дверь закрылась, раздались уходящие шлепки тапок и настала тишина. Что делать?..
  
  

Брошенные

  
   По дороге разочарований
Снова очарованный пойду.
Разум полон светлых ожиданий,
Сердце чует новую беду.
   ("По Дороге Разочарований" группа "Воскресение")
  
  
   На душе стало пусто и вовсе невесело, я вышел во двор, ноги сами вынесли меня на проспект, и зашагал я вниз по направлению к реке.
  
   Внезапный дождь загнал меня в кафе, я сел за столик и заказал кофе. Досада и раздражение не оставляли меня: дождь прервал хождение по каменистому дну моей затяжной муки, именно в тот миг озарения, когда ко мне из путаных лабиринтов памяти пришли очень важные слова.
  
   Такое иногда случается: в толпе суетливых прохожих, бегущих по берегу автомобильной реки, бредешь поближе к домам и невольно скользишь по витринам невидящим взглядом, вдруг наступает минута тишины, мельтешение замирает, а из наслоения лиловых туч солнечный луч выплёскивает на город малиновый свет. В такой миг открывается нечто такое!..
  
   Что же это было? Да, да, "Морозко", чудесный старый фильм-сказка... Старичок-боровичок что-то говорит добру молодцу Ивану, которого он заколдовал в медведя. А на скале выбита поучительная надпись: "Не был бы ты невежей, не ходил бы с мордой медвежьей!" Нет, не то... Что-то было еще, чуть позже! Оборотень-экс-Иван бродит по лесу и обращается к людям с криком: "Какое вам доброе дело сделать?" - а люди в панике бросаются врассыпную.
  
   Да вот же оно: нужно сделать доброе дело! Это же так просто!
  
   Я сразу успокоился и в ожидании официантки огляделся. В этом заведении сохранился традиционный стиль: дубовые панели, зеркала, на каждом столике уютная лампа, льющая мягкий рассеянный свет. Густой запах свежесмолотого кофе и ванили, казалось, навеки впитался в старинное дерево стен. Приглушенная мелодия витала под самым потолком, гладила сгустками звуковых волн, как влажными ладонями, головы посетителей, стекала по стенам и обнимала покоем.
  
   Может быть поэтому, диссонансом внутренней атмосфере уюта выглядела эта девушка напротив. Её хорошенькая головка на тонкой длинной шее с каждым аккордом тягучей мелодии опускалась ниже и ниже, пока лоб не коснулся поверхности столешницы. Словно эту хрупкую девушку сковала боль в животе или в сердце... Я подхватил чашку с кофе и подсел за её стол, рискуя быть изгнанным за вторжение на частную территорию. Но девушка не отпрянула от наглеца, внезапно проникшего в зону личного одиночества, она взглянула мне прямо в глаза, но будто сквозь прозрачное стекло.
  
   - Простите, мне показалось, вы нуждаетесь в помощи, - прошептал я. - Что с вами?
   - А? - отозвалась она, словно очнувшись ото сна. - Меня, кажется, бросили... У меня нет денег даже оплатить заказ.
  
   Я открыл кожаную папочку со счетом, лежавшую у тонкой загорелой руки, вложил туда деньги.
   - Ну вот, часть проблемы решена. А сейчас, наверное, вас нужно отвезти домой?
   - В том-то и дело, что у меня теперь и дома нет. - Голова девушки снова медленно опустилась. - Как брошенная хозяином кошка, - выдохнула она.
   - У меня есть свободная комната с диваном. Можете занять её на пару дней. ...Пока не найдётесь.
   - Я вам очень благодарна, - едва слышно произнесла она, с трудом выплывая из омута бессилия.
  
   Предоставив девушке предплечье, на котором она повисла, как усталый ребенок, я с некоторым сожалением покинул уютное старое кафе с недопитым кофе на брошенном столике. На мокрой, по-прежнему шумной улице поймал такси, усадил попутчицу рядом с собой на заднем сиденье. Она прижалась ко мне и положила невесомую головку на моё плечо. Пока мы ехали, она, кажется, дремала.
  
   Дома я показал девушке комнату с диваном. Пока она принимала душ, я пожарил яичницу и заварил чай. Девушка вышла из ванной посвежевшей, без грима, утопая в мужском махровом халате, села за стол и подняла на меня глаза. У меня появилась возможность впервые рассмотреть её. Моя прекрасная незнакомка обладала не просто гармоничными чертами лица, но еще и обаянием, грацией и добротой. Это была женщина до мозга костей. Хоть с опозданием, но мы всё же познакомились. Имя её оказалось вполне соответствующим: Яна, в самом звучании которого слышались вопрос, просьба и предложение.
  
   Она рассказала о своей несчастной любви, о том, как ее постоянно "забывают", бросают, не обращают на нее внимания. Избранник Яне достался очень занятой, рассеянный человек. Нет, он вообще-то добрый, любит ее и подарки дарит, только почему-то иногда бросает. Нет, обычно он возвращается, просит прощения, что-то опять дарит и опять бросает. Такой вот он, рассеянный деловой человек. Делал ли он предложение? Дважды, только на следующий день все забывал. Родители? Они далеко, в другом городе. Да и не хочется их расстраивать, они с самого начала были против этого парня, он им не понравился. У них на примете есть свой кандидат в женихи, да только Яне тот не нравится, скучный какой-то, скупой и... ее не любит, просто "запал" на ее красоту. Что делать, Арсений?
  
   - Для начала, успокойся, поешь, отдохни. От меня тут недавно жена сбежала. Тоже, наверное, я ей показался слишком занятым и не очень романтичным. Так что комната свободна. Живи пока, а потом все само собой исправится.
   - Спасибо большое. Только мне так стыдно вас обременять. Вам и самому нелегко.
   - А может, это и к лучшему. Как там в песне "Цветочной" поется: "вдвоем вдвойне веселей". Ты, Яночка, самое главное, не переживай, все будет хорошо. Просто живи и радуйся.
  
   Далеко заполночь, пожелав девушке спокойной ночи, я встал на молитву и долго взывал к Господу о помиловании и вразумлении Яны, жениха её, моей Надежды и всех-всех... Как всегда после хорошей молитвы, почувствовал усталость и тихую радость - такой сложносплетенный знак свыше - дополз до кровати и сразу отключился. Во сне мне явилась Маша и погрозила пальчиком, потом Надя - в слезах, а напоследок Яна в платье невесты протягивала ко мне руки и звала к себе.
  
   Утром я проснулся... в объятиях Яны. Она обнимала меня загорелыми руками и прижималась всем телом. Я резко поднялся и удивленно спросил:
   - Яна, что ты тут делаешь?
   - Мне ночью не спалось, и я пришла к тебе. Ты же сам сказал, что вдвоем веселей.
   - Я не имел в виду, вдвоем в одной постели.
   - Я тебе не нравлюсь? - она выскользнула из постели и прошлась по комнате.
   - Слушай, ты меня извини, - сказал я, закрываясь рукой от вида обнаженного красивого тела, - но только немедленно выйди из комнаты и оденься. И, прошу, больше так не делай.
  
   Приняв душ и наскоро выпив чашку кофе, я выскочил из дома. Несколько раз звонил Яне, спрашивал: как там она? Девушка отвечала ровно, будто и не случилось чего-то необычного: позавтракала, сейчас готовлю обед, когда тебя ждать после работы?.. Вечером я сидел за обеденным столом у себя дома и с аппетитом уплетал вкусный борщ, котлеты с жареной картошкой и салат. Яна вела себя так, будто жила здесь всю жизнь, и мы лет десять женаты.
  
   - Послушай, Яночка, - произнес я после насыщения. - Большое тебе спасибо за такой вкусный обед. - Смущенно кашлянул. - Я насчет утреннего казуса...
   - Ну прости меня, это больше не повторится, - протянула она, погладив мою руку мягкой ладошкой. - Я все поняла.
   - Что ты поняла? - спросил я на всякий случай, выдернув руку из-под ее руки.
   - Что я тебе как девушка не нравлюсь. - Вздохнула он обреченно.
   - Да нет, наоборот, ты очень красива - в том-то и дело. Но я женат, понимаешь?
  
   - А где она, твоя жена? И где мой жених? Что-то их невидно.
   - Это неважно. Главное то, что мы с тобой перед ними несем ответственность. Они - пусть как хотят, а мы обязаны сохранять им верность и терпеливо ждать возвращения.
   - А что если так вся жизнь пройдет? - спросила Яна.
   - Значит, пройдет, - выдохнул я. - Значит мы с тобой именно такую жизнь и заслужили.
   - Я так не хочу. Мне счастья хочется, понимаешь. Обычного бабьего счастья. Чтобы вот так дожидаться мужа с работы, кормить его, гулять вместе, спать вместе, детишек рожать, воспитывать их... Что тут плохого?
  
   - А то, что не бывает этого счастья, - сказал я, глядя ей в глаза, прекрасные блестящие глаза. - Покажи хоть одну семью, где есть это сказочное счастье. Я что-то не встречал. По большей части, люди в браке тихо ненавидят друг друга, уже через год-другой романтика отношений улетучивается и наступает время обид, ссор, претензий. Я тебе отдала свою молодость, а ты только пиво сосешь у телевизора, да на соседку поглядываешь и так далее... Брак - это не сказочное киношное счастье, а терпение недостатков друг друга и прощение, бесконечное прощение друг друга.
  
   - Ты мне настроение испортил, - сухо констатировала она.
   - Ну, ты уж прости. Ладно, на сегодня диспут закончен. Мне поработать еще нужно, а ты... телевизор посмотри, что ли, или почитай - вон книг сколько.
   - Хорошо, - прошептала она, низко опустив голову к столу, как тогда в кафе.
  
   Я погладил ее по голове и ушел в кабинет. Не успел дописать доклад к завтрашнему совещанию до половины, как в дверь постучались:
   - Арсений Станиславович, можно войти? - раздался голос Макарыча.
   - Почему без звонка, полковник? - проворчал я.
   - Простите, времени нет. Сейчас сюда вломятся три бандита, мне нужно быть рядом.
  
   В передней раздался звонок. Я пошел открывать дверь. Макарыч закрыл Яну в комнате, велел не высовываться и с пистолетом в руке занял позицию за ближайшим к двери углом. На пороге стоял мужчина, лет тридцати с небольшим, в хорошем костюме. Он вежливо поинтересовался:
  
   - Простите, Яна здесь?
   - А вы кто?
   - Я ее жених. Так где она? - грозно спросил он.
   - Тот самый жених, который оставил ее в кафе без денег с неоплаченным счетом? Тот самый растяпа, который забывает ее чуть не каждый день?
  
   - Короче, мужик, скажи, чтобы она вышла. Я ее забираю.
   - А вот это будет решать она, уходить с вами или остаться здесь.
   - Слышь ты, тебе сказали, тащи девку сюда, - прохрипели еще двое парней, вышедших из дверного простенка.
   - Девку?!. - возмутился я. - Простите, господа, у нас тут девок нет.
  
   Изрыгая ругательства, все трое вломились в прихожую - и напоролись на пистолет Макарыча. Гости сразу притихли.
  
   - Пройдемте, господа, на кухню, поговорим, - сказал полковник. Когда гости расселись, Макарыч сказал: - Арсений Станиславович, прошу вас, говорите.
   - Как вас зовут? - спросил я жениха.
   - Дима, - сказал тот.
   - Объясните, пожалуйста, Дима, почему вы так небрежно относитесь в Яне? Почему оставляете без денег в кафе?
   - Это наше дело, - прорычал тот, сжав кулаки.
  
   - Если разговор о судьбе девушки происходит в моём доме, значит, уже не только ваше дело. Вы обидели девушку, хоть на мой взгляд, вы и мизинца ее не стоите. Яна красива, умна, добра, прекрасно готовит. Вам привалило счастье, о котором мечтает любой нормальный мужик, а вы относитесь к ней, как к человеку второго сорта. Вам это кажется нормальным?
   - Ну ладно, хватит проповеди читать, - вскинулся Дима. - Где она? Пусть идет сюда.
  
   - Слушай, сынок, - сказал Макарыч скучным голосом, после чего обычно начинает стрелять. - Ты веди себя прилично, а то я могу тремя выстрелами тебя и твоих приятелей навсегда лишить способности интересоваться девушками. Ты зачем этих недоумков сюда притащил? Напугать хотел? Или чтобы силой девушку утащить?
  
   - Простите, я не хотел, - едва ли не шепотом произнес жених.
   - Чего не хотел? - сонно протянул полковник.
   - Обидеть вас...
   - И все-таки обидел... девушку, а нас с шефом так просто рассердил. Ты прощения просить намерен?
   - Да, конечно, простите.
   - Яна, дочка, выйди к нам, не бойся, - сказал Макарыч чуть громче.
  
   На кухне появилась Яна. Она закуталась в мамину шаль, будто замерзла, и выглядела великолепно. Никто из троих незваных гостей на нее глаз не поднял.
   - Яна, ты хочешь с Димой уйти или хочешь остаться?
   - Я не знаю, - пролепетала она.
   - А если все трое сейчас очень вежливо попросят у тебя прощения, - продолжил Макарыч, - а потом я дам тебе телефон, по которому ты в любое время дня и ночи сможет позвонить мне и пожаловаться на плохое поведение Димы или его друзей - тогда ты пойдешь с Димой?
   - Наверное да, - сказала девушка.
   - Слышали, мальчики? - Макарыч повернулся всем корпусом к гостям. - Быстро, на колени - просите у Яны прощения.
  
   Сверкая глазами, гости сползли со стульев на пол и что-то промычали.
   - Яна решай, - сказал я. - Если есть сомнение, можешь остаться.
  
   Девушка протяжно вздохнула и сказала:
   - Я иду с ними. Спасибо вам за все.
   - Тогда, юноши, на выход. Будете ожидать девушку на улице.
  
   Когда гости удалились, я еще раз спросил:
   - Ты по своей воле уходишь?
   - Да, по своей, - кивнула она. - Сам же сказал, что брак - это прощение и терпение.
   - Возьми мой телефон. - Протянул Макарыч бумажку с номером. - Чуть что не так - звони. Будем надеяться, урок пойдет им на пользу. Удачи тебе, дочка!
  
   - Арсений, а можно я с тобой в церковь схожу? - спросила меня девушка.
   - Да, приходи в субботу к половине пятого. Вместе сходим. Телефон мой знаешь. Звони.
   - Прощайте и огромное вам спасибо, - сказала она тихо и вышла из дома.
  
   - Алексей Макарович, - спросил я, когда за девушкой закрылась дверь, - откуда ты узнал, что ко мне гости приедут?
   - Работа у меня такая - знать, когда опасность на подходе. Называется - действовать на упреждение. Ну, я пошел. Прощайте.
  

Брутальная история

  
   И ты, Брут?
   ("Юлий Цезарь" У. Шекспир)
  
  
   Поздним вечером в моем кабинете раздался звонок селектора. Скучный голос произнес:
   - Нашел.
   - Кого?
   - Крысу.
   - Тьфу, какая гадость! - Передернуло меня. Я представил себе огромную серую крысу, раздавленную металлической рамкой мышеловки.
   - Эт точно. Можно зайти?
  
   Алексей Макарович сел в гостевое кресло, положил затылок на подголовник и уныло сообщил подвесному потолку:
   - Человек, который воровал бюджетные деньги, выделенные заводу на выполнение оборонного госзаказа, найден.
   - "Революция, о необходимости которой говорили большевики, свершилась!" - съязвил я, пытаясь шуткой смягчить наносимый удар.
   - Поверьте, мне очень тяжело вам говорить, но... - Полковник выдержал драматическую паузу. - Это ваш брат - Юрий Станиславович.
  
   В старых романах писали: "с ним случился удар". Никто меня, конечно, не бил, но ощущения от услышанных слов оказались именно такими, будто по затылку прошелся пудовый молот бойца со скотобойни. Перед глазами поплыли красно-белые круги, горло сдавило, сердце остановилось, а потом вдруг припустило со скоростью спринтера. Я мысленно прочел "Отче наш"...
  
   - На чем вы его поймали? - выдавил из одеревеневшей глотки чугунные слова.
   - На сделке по закупке металла, - еще более скучно прогундостил полковник. Ох, не нравилась мне его манера сообщать негативную информацию. - Помните, в марте произошел скачок цен на тридцать процентов?
   - Да, прежде, чем подписать удорожание сметы, я попросил секретаря обзвонить всех поставщиков. Удостоверился в заговоре монополистов и подписал превышение сметы из строки на форс-мажор.
   - Всё верно! Обзванивали и мои люди, как вы понимаете. Но наш завод, оказывается, оплатил металл по старым ценам, а также стоимость ответственного хранения на складе поставщика - сущие копейки, но каков ход!.. А в накладных на получение уже фигурируют новые цены, на треть выше. С последующей доплатой.
   - А кто подписывал документы с нашей стороны?
  
   - В том-то и дело, что не Юрий Станиславович, а начальник снабжения - человек очень осторожный и проверенный. Как видите, повышение цен произошло фактически, вот он и принял материалы по новым ценам с последующей доплатой. Когда я спросил, кто из его подчиненных занимался этой сделкой, Мироныч ответил: Шаповалов. Спросили у Шаповалова: кто руководил? Он ответил - Юрий Станиславович по телефонной договоренности с директором поставщика. Мой человек допросил поставщика в приватной обстановке, тот подтвердил факт обналичивания доплаты и вручения конверта с валютой нашему замдиректора.
  
   - Прости, Макарыч, - встрял я со своим гуманизмом, - ты не мог бы уточнить степень "приватности обстановки"? Он что, недоумок, сознаваться в должностном преступлении, где ни подписей, ни актов передачи денег. Это же признание тянет на срок от трех лет и выше!
   - Эк вас... Мы ограничились второй степенью приватности. - Макарыч криво усмехнулся. - Наш визави рассказывал историю своего падения на дальней гос-даче под надзором сорок пятого калибра. Да...
   - А ты понимаешь, что он в присутствии грамотного адвоката откажется от своих показаний?
  
   - Но мы же не пойдем с этим в суд, верно? Нам нужна правда и больше ничего. Вот мы ее и получили. Потом мои орлы проверили перерасход по другим позициям снабжения, по услугам технологов, по транспорту и представительским расходам - всюду на телефоне висел ваш брат, а ответственность несли другие. По большому счету, это даже воровством назвать нельзя... По нынешним временам - это удачная брокерская сделка. Только вот, когда сложишь эффект от такого рода сделок за период выполнения оборонного госзаказа, получится внушительная цифра в два миллиона долларов. И, заметьте, нигде ни одной подписи Юрия Станиславовича, всюду он действовал как разумный советчик, используя расхожий приём "телефонного права" с откатом черным налом в конверте. Его даже привлечь к уголовной ответственности невозможно.
  
   - Кто об этом знает?
   - Из администрации пока только вы. Разумеется, моя следственная группа - четыре человека, но у них подписка о неразглашении.
   - Когда у вас ближайший сеанс связи с Виктором?
   - Ежедневный доклад Виктору состоится завтра, в семь утра. В Буэнос-Айресе в это время как раз полночь.
   - Мне нужно поговорить с Юрой. Дайте мне часа полтора.
   - Понимаю. - Он тяжело встал и положил передо мной на стол лист бумаги. - Это результаты следствия - самая суть. Целиком материалы составляют двенадцать томов. Пошёл... Звоните на сотовый, ежели что.
  
   Оставшись один, я пробежался по бумаге, выпил чашку кофе и вызвал Юру. Он вошел, улыбаясь, как старый мудрый боевой товарищ молодому неопытному сослуживцу - снисходительно и доброжелательно.
   - Чего изволите, гражданин начальник? - очень смешно пошутил он.
   - Изволю... правду, и ничего кроме правды...
   - ...Но никогда и никому - всей правды, - завершил он оглашение принципа японских бизнесменов.
   - Юра, ты украл у родного завода два миллиона долларов. Ты признаешь это?
   - Да что ты себе позволяешь, мальчишка?
   - Я тебе задал вопрос и прошу на него ответить.
   - Да я тебе сейчас подзатыльников надаю, салага!
   - Тебе не трудно посмотреть мне в глаза?
   - Да кто ты такой, чтобы в глаза?.. - Его взгляд так и не оторвался от собственных рук, сведенных в замок.
  
   - Я же знаю, что ты не себе в карман доллары складывал.
   - Да, Арсюш, это всё людям, живущим в бараках. - Закивал он подобострастно.
   - Юра, почему ты не обратился ко мне? Почему отказал заводу взять бараки на баланс? Ты знаешь, мы бы всё своими силами отремонтировали и привели жилье в надлежащий вид.
   - Ой, знаю, в какой вид вы бы привели...
   - Почему не позволяешь жителям бараков работать на заводе? Среди них есть классные специалисты, мы бы их с удовольствием взяли.
   - Да знаю, только они и сами... - прошептал он растерянно и осекся.
  
   - Причина в том, что ты не захотел расставаться с короной авторитета, не так ли? Ведь ты для них сейчас - бог. А кем бы стал, если завод взял бы на себя твои заботы? Никем...
   - Это ты зря!.. Я же бескорыстно!
  
   - Как ты намерен возместит убыток в два миллиона?
   - Никак. Все раздал людям.
   - Тогда тебе придется позагорать лет пять-семь на мордовском курорте общего режима.
   - Но ты же не позволишь посадить брата родного?
   - Конечно, не позволю. Просто отдам тебя Макарычу, и он разберется с тобой по-своему. Знаешь, он Фрезера в решето превратил. Тот тоже не хотел в тюрьму. Он выбрал мужскую смерть в бою.
  
   - Я найду деньги.
   - Ты не забыл еще о драгоценных камнях нашего отца? Он говорил, что их стоимость не меньше двух миллионов долларов. А сейчас, наверное, и подороже.
   - Ты прости, Арсюш... Но их уже нет. Я их продал. За полмиллиона.
   - Отец мне дал телефоны своих ювелиров. Они бы дали настоящую цену.
   - Да знаю... Но мне нужно было срочно... А ты думаешь, на какие деньги я два года ремонтировал дома и платил людям? Проданной квартиры моей хватило лишь на год.
   - Так ты еще и меня обокрал на два миллиона? Ты же знаешь, отец именно тебе передал ключ от сейфа, потому что верил тебе, как самому себе. Думаешь, я бы отказал, если бы ты попросил камни? Да я не думая отдал бы!
   - Да я знаю... Но не смог...
   - Так хотелось быть крутым паханом?.. Всё. Прощай. Уйди, пожалуйста.
  
   Юра сгорбившись засеменил к выходу. Глаз на меня он так и не поднял.
  
   Домой шагал пешком, не замечая ни дороги, ни крапающего дождя. Такого предательства мне переживать еще не доводилось. Меня словно придавил огромный жернов. По языку разлился сладковато-соленый железистый привкус крови, внутри черепа сильно пульсировал крупный сосуд, угрожая инсультом. Я шлёпал по грязи, скрипел зубами и, не разжимая губ, вопил в небеса о помиловании Юрия и меня, о вразумлении нас всех. В кармане раздался звонок. Я достал трубочку телефона и услышал скучный голос:
  
   - Простите, Арсений Станиславович, - время! Необходимо услышать ваше решение.
   - Макарыч, прости, крепко задумался. Ты вот что, поступай по слову Виктора: уволь Юру по-тихому. Он все деньги направил на бараки. Эдакий наш заводской Робин Гуд, защитник нищих. А бараки необходимо взять на баланс - это жилье заводское, и люди там живут наши.
   - Всё понял. Спокойной ночи.
   - Прощай.
  

Часть 4. Прощание с собой

  

Мистическое путешествие по лабиринтам сердца

  
   Начинается новая жизнь для меня,
   И прощаюсь я с кожей вчерашнего дня.
   Больше я от себя не желаю вестей
   И прощаюсь с собою до мозга костей,
   ("Я прощаюсь со всем..." А. Тарковский, 1957 г.)
  
   Проснувшись утром, я протяжно застонал, завыл, как раненый пёс. Бегающие глаза Юрия, пустые оправдания, и самое противное чувство, что самый родной человек предал тебя и предавал не раз и не два, а много раз на протяжении полугода, каждый день встречаясь с тобой на работе, каждый день лгал. И ради чего? Ради денег, которых мне никогда не было жаль ни для него, ни для кого вообще.
  
   Что дальше? Как жить сегодня и завтра, ведь надо идти на работу... И в тот миг я понял одно - мне уже никогда не переступить порог заводской проходной. Я взял в руки коробочку мобильного телефона, набрал SMS: "Я увольняюсь. Меня не ищи, нужно побыть в одиночестве. Прости!" - и отправил сообщение Виктору. Мобильник спустил в унитаз, принял душ и собрал в дорогу рюкзак. Заскочил в сбербанк, оплатил коммунальные счета на год вперед. Купил провиант на первое время и вернулся домой.
  
   Невольно задержался у фотографии Маши, покинувшей меня, улетевшей далеко и надолго - так улетают ангелы, святые и любимые.
   - Ты собрался в путешествие? - раздался из гостиной голосок Маши, пока я переобувался.
   - Да, Маша, мне нужно побыть одному. Я задыхаюсь в мире жадности и обмана. Это не для меня. Лучше умереть под забором в нищете, чем видеть бегающие глаза родного брата, который предал тебя ради каких-то денег.
  
   Я, наконец, поднял глаза на Машу и невольно залюбовался: она сидела в кресле в свободных белых одеждах наподобие туники, на неё из окна упал луч солнечного света - и вся она сияла неземной красотой. От её помолодевшего лица, такого родного и красивого, от её глаз и рук - исходило то самое теплое сияние любви, которое я заметил в первый день нашего знакомства. То сияние, которое она пронесла сквозь годы нашей дружбы, нашей высокой любви, не растеряв его в повседневной суете, не рассеяв "на мрачных стезях мира сего". На душе стало покойно и чуть грустно.
  
   - Ты, пожалуйста, не удивляйся, Арсюша, - сказала она, - теперь у меня появилась возможность прилетать к тебе в любое время, когда я тебе буду нужна. Я только на минутку... Только навестить тебя и успокоить, а еще навестить папу, сестричку - и сразу обратно.
   - Но ведь это такой долгий перелет, столько часов!.. Ты не устала?
   - Вовсе нет, - улыбнулась она своей лучезарной улыбкой, которая меня всегда будто обливала потоком света.
   - Слушай, Маша, ты так прекрасно выглядишь! Видимо, этот переезд на край земли на самом деле пошел тебе на пользу.
   - Да, как любое дело, которое мы выполняем не по самоволию, а по послушанию.
  
   Несколько минут мы провели в молчании. Но это было не отсутствием мыслей, а нежелание проговаривать слова, цена которых именно в их сокрытии. То были слова, которые мы много раз говорили друг другу и сейчас пожелали остаться внутри. То были вечные, как всё божественное, признания в любви и верности навсегда. То были слова нежности, от которой тают льды одиночества и наступает весна.
  
   Наконец, Маша вспорхнула, как белая голубка, улыбнулась на прощанье, взмахнула рукой и ушла. В комнате остались солнечные блики и сладкий аромат, в душе - покой и тихое счастье внезапного озарения.
  
   Перед тем, как отправиться в путь-дорогу, посидел на любимой скамейке, во всех подробностях рассмотрел наш двор, запоминая каждую мелочь. Потом зашел в храм и встал в очередь исповедников. Отец Сергий принимал покаяние тоненькой девчушки-подростка, рассеянно поправляя крупными пальцами складки на её платочке, кивая большой седой головой. Сказав несколько напутственных слов, он прочитал разрешительную молитву и отпустил девочку, смущенно промокавшую порозовевшее личико.
  
   - Арсений, подойди, - сказал священник, остановив мужчину, шагнувшего было к нему, первого по очереди.
   - Благословите, отец Сергий, в путь шествующего, - произнес я не без волнения.
  
   - Куда собрался и зачем?
   - Да вот понял, что не могу больше работать в бизнесе. Нужно походить по дорогам странствий и в молитве поискать свой путь в этой жизни.
   - Понятно, - кивнул он. - Что ж, Ангела хранителя тебе в дорогу. Бог благословит. - Осенил меня широким крестным знамением и сказал: - Вернешься, приходи. Расскажешь, что нашел. Помолчим, помолимся, обсудим.
  
   Ну вот и всё. Отсюда, от ворот храма, начался мой путь в неизвестность.
  
   Вообще-то ощущения нахлынули непростые, прямо скажем, головокружительные! Свобода, она как молодое вино, приносит сладость, легкое опьянение и тонкую тревогу. Наконец, прошагав с километр асфальта, я нащупал в кармане куртки четки и заставил себя сосредоточиться на Иисусовой молитве. И сразу всё изменилось...
  
   Лишь самым краешком сознания я замечал изменения окружающего ландшафта, смену городских строений на широкие загородные поля, мимо проплывали автобусы, дома и облака, вдалеке протекали реки и леса, а внутри затопляла огромное пространство моей персональной вселенной живая пульсация самой простой и самой таинственной молитвы, в которой заключалось всё Евангелие и Предание святых отцов.
  
   В последний раз Иисусова молитва так мощно вращалась во мне, когда я умолял Господа привести в храм Машу. Но, увы, с течением времен неминуемо навалилась усталость, теплохладность сковала душу осенним ознобом - и молитва превратилась в дежурную скороговорку без былого огня и пронизывающего света. ...А тут вернулось то, почти детское чувство близости возлюбленного Иисуса, Который всегда стоит у сердца каждого человека и стучит: отвори, если хочешь. Видимо, захотел - отворил потаённую дверь души и впустил Спасителя и пал Ему в ноги: помилуй, Господи, гибну ведь, бездна разверзлась под ногами, держусь за тонкую веревочку молитвенного плетения и из последних сил молю: спаси от бездны преисподней, воскреси из мертвых, верни мне, падшему созданию своему, человеческое достоинство сына Твоего!
  
   Ночь застала меня в крохотной деревеньке, где на единственной скамейке сидели в рядок две старухи и две женщины помоложе. Я остановился перед ними, выбрал старушку поскромней и обратился к ней, не обращая внимания на приставания молодух.
   - Бабушка, вы не можете пустить меня переночевать?
   - Да ночуй, сынок, жалко что ли, - только и сказала она, смущенно потупив очи.
  
   Тимофеевна показала комнатку со старинной кроватью, периной и горкой подушек, да и посадила за стол щи похлебать. Стоило мне задержать взгляд на семейных фотографиях, она принялась рассказывать историю своей семьи. Там были все круги ада, которыми прошла наша страна: раскулачивание, голод, ссылка, война, возвращение на пепелище, жизнь в землянке, каторжный труд в колхозе, бегство детей в город, смерть мужа, одиночество, старость, болезни, ожидание "смертыньки", как избавления от мук земной жизни. Мне и раньше доводилось выслушивать подобные истории, полные трагизма, только эта тихая женщина, почти не поднимавшая глаз на меня, рассказывала о страшных событиях без обычного надрыва, пожизненной обиды и слёз. Тимофеевна говорила тихо, напевно, будто народную былину рассказывала. В этом неспешном повествовании прозвучали такие слова: "Богу было угодно", "так Господь повелел", "Бог дал, Бог взял"...
  
   Я ловил себя на желании броситься ей в ноги, поцеловать её жилистую руку, только останавливал себя, зная, что доведу старушку до крайнего смущения. Этот тип русской женщины не нуждался ни в благодарности, ни в сочувствии, хотя бы потому, что ничего особенного в своём подвиге она не видела, а просто жила и переживала всё, что Господь послал, уготавливая венцы в Царствии Небесном избраннице Своей.
  
   Не скрою, с огромным сожалением покидал я на следующее утро эту старенькую избушку с дивной женщиной, живой святой - только Ангел мой беззвучно повелел встать, попрощаться и идти, идти дальше. Тимофевна от денег отказалась, и пока я незаметно сунул несколько купюр под подушку, почти незаметно сунула в мой рюкзак пакет с малосольными огурцами, вареными яйцами, зеленым луком, салом и краюшкой ржаного хлеба - да и отвесила на прощанье поклон, коснувшись пальцами земли, так и не подняв на меня глаз.
  
   В тот день на мою бодрую Иисусову молитву стали наплывать прозрачные воспоминания из моей жизни, которая раньше мне чаще всего представлялась цепочкой несчастий и чередой глупости. Раньше, но не в этот день. Сейчас, видимо после урока смирения, преподанного мне Тимофеевной, события прошлого выглядели шагами младенца, который шлепает гнущимися ножками, виляя из стороны в сторону, только мама держит его за ручонки, не давая упасть, не позволяя сойти с дорожки в канаву или свалиться в лужу. Да, этим младенцем, делающим первые шаги, был я и, пожалуй, мои близкие, которые "делали мою жизнь" - это мы неверными ногами, зигзагами плелись по жизни, ведомые Ангелом. Куда? Да, в то самое Небесное Отечество, которое приготовил Бог, любящим Его, детям Своим, чтобы поделиться с ними блаженной любовью.
  
   На пульсирующую ткань молитвы прозрачным солнечным зайчиком наслоилось воспоминание того судьбоносного дня, когда Бог свёл меня с Машей. Ведь там было много детей и взрослых, много красивых девочек с цветами в белых бантах, но лишь на Машу упал тот необычный указующий луч света, от которого всё её существо засияло, а мне в сердце что-то ударило и грудь затопило теплом... Потом нас развели по классам. После ремонта школа вся еще пахла скипидаром, а краска на партах приставала к брюкам и рукавам пиджаков. В классе от солнца и цветов стало душно, и даже распахнутое окно рядом с учительницей не приносило свежести, а только добавляло жаркого воздуха, напитанного испарениями асфальта, скипидара и печального запаха умирающих цветов. В первый учебный день у нас состоялся всего лишь один урок, но эти сорок пять минут в духоте и без Маши показались мне долгим мучением. Перед нашими глазами ходила пожилая учительница, взволнованно размахивая руками, что-то рисуя на доске, поправляя шелестящий целлофаном ворох цветов на своем столе - а передо мной как солнце на сером небе, выглядывающее из-за плотных туч, улыбалось неземной улыбкой сияющее лицо девочки Маши.
  
   Когда прозвенел звонок и нас, наконец, отпустили, я выскочил на крыльцо и стал ждать, когда же выйдет девочка, но её не было. Что поделать, поплелся домой, где мама накрыла праздничный стол с салатом, лимонадом и абрикосовым тортом. Со стыдом, через силу улыбался маме, ел вкусный салат, не ощущая вкуса, запивая шипучим-колючим лимонадом, что-то отвечал невпопад, а сам всё время косил глаза в сторону окна, открытого во двор, где вот-вот должна же была наконец появиться солнечная девочка.
  
   И она появилась! Наверное, тоже из-за стола с салатом, тортом и лимонадом. Я чмокнул маму во влажную щеку, поблагодарил её за вкусный праздник и выскочил во двор. Девочка сидела на краешке моей любимой скамейки и при моем появлении, сорвалась с места и чуть ли не побежала ко мне. "Где же ты был(а) так долго!" - вопили наши глаза. Но мы, воспитанные дети, взяли себя в руки, чинно присели на лавочку и, запинаясь от волнения, приступили к светской беседе о том, о сём. Потом подъехал на "Волге" Машин папа, подарил ей целый рубль и предложил сходить в кафе.
  
   Весь день, тот волшебный светлый день, нам приходилось удивляться, насколько мы похожи. Оба в годовалом возрасте довольно бегло говорили, в четыре уже зачитывались первыми книжками и писали первые стихи, к наступлению школьной поры пережили крушение "первой любови", имели опыт потерь и разочарований, непонимания близких и одиночества. В кафе мы слушали песню Робертино Лоретти, знали наизусть итальянские слова и тихонько подпевали. У нас было одно и то же тайное место на берегу водохранилища, где мы иногда скрывались от дождя и от людей. Нам нравилось одно и то же и отвращали похожие вещи. Нам вместе было удивительно легко и радостно. Вот так, в первый день знакомства, мы поняли, что наша встреча - это навечно.
  
   Через три года у моего отца случился кризис, им вдруг "овладело беспокойство, охота к перемене мест". Он даже ездил в Иркутск, чтобы познакомиться с городом и новым местом работы. Предполагалось, что и мы с мамой поедем вслед за ним. Потом отец еще выезжал в Новосибирск и Красноярск... Эта неопределенность нашего будущего местожительства тянулась несколько месяцев. Разумеется, для меня эти дни стали испытанием на терпение и, пожалуй, на веру в силу молитвы. Я вполне трезво осознавал свою детскую слабость, видел мятущегося отца, смирившуюся с его решением мать - и ничего у меня не было, кроме молитвы. Да, тогда я впервые молился так, как горит сухое дерево от попадания в него молнии.
  
   В те трудные месяцы я, должно быть, выглядел не очень героически, потому что однажды Маша во время прогулки спросила, что со мной, почему я такой грустный. Я минут десять молчал, сомневаясь, стоит ли говорить ей об отъезде... В это время мы оказались в нашем кафе, сели за столик и стали ждать нашу веселую официантку. Сквозь огромные витринные стекла в помещение кафе лился яркий солнечный свет, было душно и немного страшно.
  
   ...И вдруг спертый воздух наполнился звуками с детства знакомой песни. Мы узнали "Ave Maria" Робертино Лоретти - и переглянулись! Сразу будто посвежело. Из глубины памяти поднялись воспоминания детства... Тогда я решился и сказал Маше о нашем возможном переезде в другой город, в Сибирь. Она низко опустила голову и немного помолчала, видимо, пытаясь разгадать тайну моих слов. И вдруг Маша вскрикнула, выскочила из-за стола, плюхнулась на соседний стул, чуть не упала с него, бросилась мне на шею, крепко обняла и заплакала. Её лицо исказила гримаса боли, проступило выражение абсолютной беспомощности, как у маленьких детей, потерявших маму, от чего меня будто по сердцу резануло. Она разрыдалась и со всхлипами, размазывая слезы по искаженному болью лицу, запричитала.
  
   Мне показалось, будто нас подняло высоко в небо, в самую гущу грозовой тучи. Вокруг воздух содрогался от грома, метались молнии, нас накрыло водопадом, град исколол кожу и одежду до трещин - и сквозь грозовое безумие высоким чистым голосом итальянский мальчик признавался в любви Божией Матери, а меня наполнял острой болью плач испуганной девочки, которая вцепилась в меня в поисках защиты и утешения.
  
   - Арсюшенька, миленький, как же так! Ты понимаешь, мы же с тобой больше никогда, никогда не увидимся! Понимаешь - никогда! Я же умру без тебя! Я умру!.. Без тебя!..
   - Ну, что ты, Машутка, не надо, не плачь, - бормотал я, ошеломленный этим внезапным приступом страха. - Может всё еще обойдется. Нет, нет, ты что!.. Мы с тобой никогда не расстанемся. Мы с тобой всегда будем вместе.
   - Я умру, я умру без тебя, - повторяла она, как безумная.
  
   И эта обида на лице, и эта беспомощность, и побелевшие пальцы, вцепившиеся в меня, и ручейки слёз по щекам, и огромные влажные глаза на красном лице, и, - столько же там было бездонного горя, острой боли... Что я мог сказать ей в утешение? Только одно...
   - Маша, мы ничего не можем. Мы же еще такие маленькие. Что у нас есть? Только молитва! Давай молить Пресвятую Деву Марию, чтобы она нас никогда не разлучила.
   - О-о-о, Арсюша, я обещаю молиться!.. - Девочка с такой надеждой ухватилась за мои слова, как утопающий за проплывающее мимо наполовину затопленное бревно. - Я так буду молиться, как!.. Пусть я сгорю в молитве как свеча! - Она подняла на меня огромные глаза и громким шепотом умоляюще произнесла: - Только не бросай меня...
  
   Если честно, эта истерика девочки меня ошеломила!.. В моей семье никто никогда не позволял себе прилюдно рыдать, кричать, обливаться слезами, не обращая внимания на вытаращенные глаза окружающих. Меня пронзила сильная жалость к девочке и страх, что она вот сейчас, прямо здесь возьмет и умрет от горя. Да, я попросту испугался таких сильных чувств! Возвращались мы домой подавленные. Маша на прощанье положила свою холодную ладошку на мой нервно сжатый кулак, чуть слышно выдохнула: "прости, пожалуйста" - и мы расстались. А на следующее утро она, как ни в чем не бывало, улыбалась и была совершенно спокойна. Она подошла на перемене и шепнула: "всё будет хорошо, вы никуда не уедете, я знаю"... Так и случилось. Отец успокоился, всё вернулось на прежние насиженные места и жизнь потекла дальше, по надежному руслу.
  
   Конечно, наша любовь прошла испытания, и самым страшным из них стало искушение телесное. Когда по окончании восьмого класса мы встретились после двухмесячного расставания, по привычке пошли на пляж на "наше тайное место", по привычке разделись для купания, оглядели друг друга, и вдруг нас будто током ударило! Мы смутились своей наготы, как Ева и Адам после грехопадения. Оказывается за лето мы так долго не виделись и настолько повзрослели, и нас неудержимо потянуло друг к другу, как парня и девушку - и самое страшное - это было взаимно.
  
   Мы отводили глаза друг от друга, мы смущенно смеялись и брызгались водой, изображая веселье, но я-то чувствовал, как наши отношения повисли над пропастью полного разрыва. Маша также знала, дай она волю нахлынувшим желаниям, нашей дружбе конец, мы предадим нашу чистую любовь, ту самую, которая начинается на земле и не кончается никогда. Вода ближе к закату стала ощутимо прохладной, поэтому мы подсознательно погрузили разгоряченные тела в холод, и вдруг моё оцепенение спало, и в голову пришла простая и спасительная мысль, которую я высказал вслух: "Эврика! Маша, мы же брат и сестра! А это выше, чем мужчина и женщина", - а Маша, как это случалось и прежде, подхватила мысль и закончила фразу месте со мной: "...выше, чем мужчина и женщина". А потом на обратном пути, когда стемнело, и мы шли мимо целующихся парочек под звездами, мы заключили Пакт о Взаимном Целомудрии, который обязались хранить до смерти.
  
   Да разве "от человеков было сие" - никак! Ангелы нас охраняли, чтобы защитить нашу вечную божественную любовь. Мы с Машей просто подчинились им, как проводникам воли Божией.
  
   Вероятно, как следствие приобретенной в детстве mental handicap (душевная ущербность (англ.)), для меня средоточие всего прекрасного размещалось в географическом треугольнике:
  
   "Скамейка в углу дома - Кресло в маминой комнате - Балкон, выходящий во двор". Отсюда я не только изучал вселенную, но и пропускал через сердце величие её красоты. Этот вроде бы крохотный треугольник на годы и годы стал для меня наблюдательным пунктом комбата, обсерваторией астронома, перископом командира подлодки, мастерской художника и кунсткамерой собственных переживаний. Здесь довелось пережечь в груди боль обид и позора, беспричинную радость детства от ерунды, мимолетное счастье и тоску юности, а чуть позже - мудрый светлый покой откровений.
  
   Небо отсюда походило на карту мира, изуродованную примерным двоечником или спятившим фантастом: изъеденное по краям крышами в антеннах, потраченное кронами тополей, изрезанное лезвиями проводов. Небо выглядело линялым от пекла искусственных аргоновых солнц, разбавленное сизым удушливым смогом - но это небо! И оно таково, каково оно есть, и что толку пытаться очистить зеркальную бирюзу от бурой ржавчины цивилизации. Это моё небо и небо моих близких, соседей и родичей - наше...
  
   Двор наш утопал в зеленых кудрях листвы, возлежал на травяном ложе. Двор наш гостеприимно распахивал объятия лавок, дорожек, спортивных площадок, пропахших бензином чрева гаражей; лабиринты кустарника - любителям уединения и асфальтовых дорог - путешественникам.
  
   Никогда мною не овладевала "охота к перемене мест", больше свойственная натурам одержимым отчаянной скукой. Мне же и в собственном треугольном мирке жилось как в раю, словно вернувшимся на землю из древнего блаженного прошлого или занесенного свежими ветрами небесного будущего.
  
   Конечно, и мне доводилось по велению свыше покидать лучащийся радостью след моего детства и удаляться в дикие джунгли неведомого, манящие неверным отсветом мечты и отравляющие в конце концов ядовитыми испарениями лживых наветов. Впрочем, случались изредка и там, извне, дивные секунды причастия к величию красоты вселенной, скорей всего унесенной в сердце отсюда, из детского рая и привитую на дикую землю чужбины.
  
   Как еще объяснить те наши путешествия с братом Вадькой за три моря, вернее, за три горы, каждой из которых принадлежало своё неповторимое первозданное море.
  
   Ему, аборигену, давно опостылили эти горы, море, крутые тропы средь колючих южных кустов, скалистые площадки на вершинах холмов, откуда открываются морские дали. Да и что ему сегодняшний цвет моря - глубокий изумруд или прохладная бирюза в серебристых чешуйках солнечных блесток, жемчужная пена по сапфировой волне или бежевый мрамор послештормового покоя! "Якби ти мені сало показав, ковбасу або вареники зі сметаною... А цього добра я вже і так багато бачив" (Реплика ленивого бандита из фильма "Служили два товарища",1968г.).
  
   Значит получается, я из своего дворового пятачка привозил детонатор, а уже здесь на море собирал местный порох, чтобы соорудить ментальную бомбу, чтобы - как громыхнуть по туземной спячке гурманов "ковбасы або вареников зi сметаною", чтобы население стряхнуло пыльную паутину с сонных вежд и вновь открыло для себя красоту окружающей нас вселенной. И каждый раз ввиду надвигающегося взрыва эти, которые "вже і так багато бачили" заунывно просили, чтобы нам "как всем порядочным": выпить, закусить, опохмелиться, снова закусить - и пузом кверху на пляж с панамой на бордовой морде лица.
  
   - Нет! - глаголом жёг народные сердца неугомонный приезжий с детонатором в сердце, - мы прямо сейчас возьмем огромный рюкзак с палаткой, закидаем туда овощной ассортимент - сладкий перец, розовые помидоры, огурцы пупырчатые, зелень ароматную, красный лук, плавки, полотенца, спички с фонарем и солью - и двинем во-о-он за ту гору, где нас ждет неведомое нечто.
   - А может не на-а-а-до? - ныл в ответ абориген. - Ну, что там такого... А у нас в холодильнике пиво с чипсами, а у нас кино по первому... А?..
  
   ...И вот мы идем под непрестанный минорный аккомпанемент, обливаясь потом, по раскаленному асфальту поселка, по горячим камням побережья, по колючим горным тропам, забираясь ввысь, чтобы замереть на минуту на вершине, усладиться горней красою - да и низринуться вниз, по петляющим кремнистым дорожкам к желанному синему морю. А уж оно, родимое, зовет, манит пушистой белой пеной и тугой зеленоватой волной: идите, плывите, наслаждайтесь в диком безлюдье природной красы. И вот мы, смыв с горящей кожи пыль и соль, легкие и довольные, лазаем у полуразрушенного ноздреватого волнореза и срезаем пиратским кинжалом огромные пузатые мидии с ладонь.
  
   Вадька собирает по берегу сухой пропеллер плавника, разжигает дымный, почти без пламени костер, стреляющий камнями в разные стороны. Я нахожу среди прибрежного мусора лист кровельного железа и раскладываю на хлопающей ржавчине ряды мидий, прилаживаю огромную сковороду на камнях над углями, пылающими жаром. Мидии - одна за другой - подпрыгивают, бурые мохнатые створки лопаются, беззащитно раскрывая сочную розовую мякоть. Мы хватаем моллюски и прыскаем в отверстую щель соком половинки лимона и, подцепив лезвием ножа, слизываем парящий железистой морской водой и лимонной кислотой студенистый сгусток и, почти не жуя, глотаем и глотаем упругую плоть моря и заедаем перцами и помидорами, разрывая пальцами и окуная в рассыпанную по плоскому камню крупные кристаллы соли, отхлебывая из оплетенной бутыли густую кровь изабеллы - и смеемся одними глазами. Чумазые, потные и облитые соками всех цветов, всхрапываем старыми конягами, падаем в шипящую пену прилива, кувыркаемся как дети в мелководье, набирая в уши и в нос воду, и выходим на берег, по лоснящейся влажной гальке, скинув с плеч десяток-другой, смыв печаль и суету монотонных дней - посвежевшими, молодыми, дерзкими!
  
   Пока я, поглядывая на темнеющий полог неба, почти профессионально за пять минут ставлю палатку, брат как всегда с хитрющим взором пропащего наркомана, откуда-то с самого дна безразмерного рюкзака, купленного в ГУМе за девятнадцать-сорок извлекает исцарапанную гитару, но с инкрустированной перламутром розеткой, и новейшими нейлоновыми струнами - и открывает концерт под открытым небом. Откуда-то из скалистых ущелий, горных складок и колючих кустов выползают смущенно улыбающиеся парочки и, обняв облупленные плечи друг друга, поднимают глаза к фиолетовому небу, где как на фотобумаге в проявителе выступают белые пульсары звездных алмазов.
  
   Вадька, заполучивший благодарную аудиторию, распелся, размял пальцы и глотку - и давай изливать в онемевшее со страху пространство ностальгические вокально-инструментальные перлы от шестидесятых прошлого до нулевых нынешнего столетия. Пошли вперемежку Битлз, Пламя, Лед Зеппелин, Красные Маки, Демис Руссос, Цветы, Шокин Блю, Алла Пугачева, Криденс, Юрий Лоза, Металлика, Интеграл, Юрий Антонов, Аэросмит, Беликов, Нирвана, Джо Дассен, Высоцкий, Браззавиль, Аквариум, Иглз Эйр, Окуджава, Пинк Флойд, Воскресение, Абба, Тухманов...
  
   Мы, ошеломленные свидетели могучего таланта исполнителя, смотрим на фосфоресцирующее серебром тихое море, черно-фиолетовый небесный вельвет в звездных стразах, на рыжее пламя костра, стреляющее кремнистыми пулями, на зеленоватые трассеры летающих светлячков, на собственные блаженные рожицы, на пузатые оплетенные бутыли, пущенные по кругу, на неугомонного певца, наотмашь бьющего ногтями по струнам и орущего на изумленно притихшую вселенную свирепым баритоном, срывающимся в фальцет...
  
   ...Но повторяю: ничего этого не было, если бы я не привез с собой детонатор, прихваченный из стратегического арсенала моего дворового треугольника. А чуть позже и этот чудесный день и эту ночь до рассвета я положу на полку моей домашней кунсткамеры, на ребра пылкой груди, на миокард сердца, на излучину правого полушария мозга, отвечающего за удачный исход именно такого рода предприятий.
  
   Ноги несут меня по дорогам странствий, а разум сквозь молитвенное биение сердца, сквозь пространство и щелкающее секундной стрелкой время... мой неусыпный разум погружается в глубокие пласты памяти.
  
   Итак я выхожу из своего треугольника и оказываюсь за границей двора.
  
   Домашние запахи еды, травы и цветов растворяются в испарениях асфальта, дымах смога, пыльной травы и больной пожелтевшей пятнами листвы. Родные лица соседей и друзей сменяют лица незнакомцев. А вот тихий бульвар в старых липах, редкие прохожие огибают фонтаны, присаживаются на длинных скамейках под плакучими ивами, я же сворачиваю на проспект, откуда раздаются призывные шипящие звуки. Красавец-проспект течет потоками людей, огнями автомобилей, мерцает неоном реклам. Здесь свои потоки с островами и стремнинами, омутами и утесами.
  
   Если свернуть направо и пройти мимо гастронома и ресторана, можно приблизиться к реке, от ее большой воды пахнёт тиной, влажной прохладой, бензином и рыбой. Я же сворачиваю в переулок, мои шаги эхом раздаются по тихому каменному лабиринту, еще поворот, еще тихая вечерняя улочка, а дальше словно раскрывает череду барханов пустыня. Никого и ничего. Здесь веет духом отчуждения человека от земли, от дома, родины и народа - дух выжженной солнцем степи, пустыни, камня, песка.
  
   И вдруг за следующим барханом балки с ручьем по дну из лиловой темноты вырастает чащоба малых домов, полудач, полудворцов. Из-за высоких заборов, как из-за тюремной стены, долетают запахи жареного лука, цветов, собачьих меток, а так же приглушенные звуки: бормотанье телевизора и пьяных разговоров на крыльце, рыдания старенького магнитофона и ворчание собак.
  
   Мне приходилось бывать в этих домах в качестве нежданного гостя. Куда только не заносило нас с Борисом после спонтанных знакомств в ресторане. Что происходит, когда пересекаешь границу частной собственности в виде калитки в заборе? Прежде, чем добраться до уюта обжитой комнаты, необходимо пройти сквозь пелену запахов мочи, навоза, кислятины, гнилья. Потом тебя непременно познакомят с душой дома, где немного зависти, чуть-чуть высокомерия по отношению к пленникам камня и асфальта, мелкая жадность ("рюмочку своего домашнего, а на закуску только соленые огурцы, мы, простите, небогаты"), лукавство и настороженность, недоверие ко всем, особенно к трезвым и вежливым, хорошо одетым горожанам "из центра".
  
   Бывали и другие дома с другой душой: мещанские и купеческие, ветхие, десятилетиями без ремонта, с удобствами во дворе. В таких заповедниках старины, отбывала земные сроки разной длительности "прожженная" интеллигенция, одряхлевшие хиппи, спившиеся, опустившиеся, но с обязательным "понтом": стихи, картины, старинные часы с боем, печь с изразцами, старинная Библия, древние потемневшие иконы по стенам с отставшими обоями. Нищета с апломбом и заискивающее высокомерие: авось перепадет от денег в карманах чужаков, но и брезгливое отношение к достатку других, пусть и заработанному тяжким трудом. За рекой в соснах и березах селились нувориши, с этими всё просто: хвастовство, жадность и хищное отношение к любым ценностям: взять и присвоить, а где-то рядом свои в доску бандиты, воры и мошенники, помогающие им в осуществлении стяжательства.
  
   Всё это разнообразие большого и мелкого зла походило на яд, растворенный в самой атмосфере той части города, которая поставила себя вне церкви, то есть мирской, - там царит зло, которого необходимо "устраниться", чтобы в церковной среде "создать благо", хранимое Богом для вечности, недосягаемое для липких пальцев стяжателей наличности любым путем. Эта потребность защитить все самое светлое в себе самом от всепроникающего мирского зла - вполне естественна, и нет иного пути как через обретение церковного покрова, сквозь очистительный покаянный огонь благодати. Наверное, как благодать смирения, так и зло гордости, похожи на радиацию, которую считают в полученных рентгенах через облучение - эти лучи невидимы, без запаха и цвета. Насколько облучишься черной гордостью или светлой благодатью - настолько суров или милостив суд, как, скажем, при защите диссертации белые и черные шары. Только те шары имеют зримую форму, а духовное облучение не имеет чувственных значений, а ощущаются только последствия: выздоровление или смертельное заболевание.
  
   Поэтому ищу незримое в зримом, духовное - в чувственном, благодать в реальном земном храме с живыми священниками, которые обычными словами раскрывают мистику смысла жизни через реальные дела: молитву, исповедь, Причастие.
  
   Проходя круги восхождения через опыт падений и восстаний, радость и тоску, контрастных ощущений духовной чистоты или скверны - нащупываю свои приемы устранения от зла. Словно тает глыба мирского стяжания и обесцениваются удовольствия мирской жизни. И те праздники с юбилеями и символы достатка (дачи, автомобили, поездки заграницу, рестораны и власть, деньги и драгоценности) - всё становится в тягость, от всей этой суеты веет смертью. А жизнь - она словно таится в простоте поста, вольной нищеты, скромности, уединения, тишины - и тут, в пустой келье аскета творится спасение души, не только твоей, но и тех близких, за которых молишься, которых учишься любить, не смотря на их агрессию к тебе, вплоть до желания уничтожить тебя, спасителя своего. О, в этой любви к врагам - великое искусство прощения, данного по благодати Бога Любви.
  
   Ближе к лету мой треугольный мирок накрывала жара. Липкое душное пекло полдня к вечеру сменялось приятной прохладой, текущей с большой речной воды. Люди в легких светлых облачениях выходили из домов и, степенно шагая по мягкому жаркому асфальту, лишь кое-где политому из шлангов заботливыми дворниками, заполняли тенистые парки, фонтанные улицы, песчаный берег реки, до глубокой ночи блаженствуя в музыкально-винно-пищевых волнах летнего пиршества.
  
   После томной ленивой жары вдруг налетят дожди, следом из далекой Арктики доползут гигантские языки холода и, не успеешь насладиться акварельными красками золотой осени, как всё замирает в предчувствии самой печальной поры: природа умирает, растительная жизнь впадает в летаргический сон, в коматозный провал. Воздух, еще неделю назад кристально чистый, наполняется горечью тлеющей листвы, перечным дымом костров, пожирающих малиновым пламенем растительных мертвецов. А какие ароматы застывают под космами плакучих ив, таятся в лабиринтах улочек, поднимаются от влажной хвои, берегового песка и густых туманов реки - они заполняют грудь пронзительной сладкой болью, которую ты будешь носить под сердцем до самой весны!
  
   Этот переполненный тревогой воздух каждым вздохом проникает в легкие, потом, покалывая в солнечном сплетении, опускается до низа живота и растекается по ногам, по рукам, ударяя в затылок - и ты замираешь в предсмертном параличе, ощущая на языке горькую ядовитую сладость сиротских слёз. ...Это когда девочка еще только вчера таяла в материнской нежности, а сегодня тупо стоит на кладбище, не понимая, почему все называют мамой ту белую неподвижную куклу в ящике, терпеливо ожидая, когда же придет мама настоящая, теплая, веселая, ласковая. А завтра малышку отправят в детдом, к злой чужой тетке-воспиталке, которая станет издеваться, бить, кричать, отнимать "рационные" мясо, масло, сахар; а окружат сиротку мальчики с уркаганскими ужимками и девочки с холодными глазками и кулачками, готовыми в любой миг избить новенькую, такую нежную, домашнюю, балованную, мамину...
  
   Очень долго можно стоять в предсмертной оторопи, пережигая в себе тонкую тоску по тающей на твоих глазах жизни, пока не выпадет первый снег и не укроет черную землю белым накрахмаленным покрывалом, пока бодрый морозец не освежит гортань и не пахнёт от овощных рядов детским запахом мандарин, а от ёлочных базаров - праздничным духом хвои, пока не замигают на лесных красавицах гирлянды радужных огоньков, а в небо не взовьются, разлетаясь цветными фонтанами, яркие вспышки салютов.
  
   А там и Рождество и забвение тленного, облаченного в нетление воплощением на земле бессмертного Сына Божиего. А там и всеобъемлющая радость жизни, и жизни вечной, в совершенной красоте любви. Но, видимо, необходимо опуститься до самого каменного дна, чтобы потом взлететь на мощной волне в лазурные небеса и застыть на пенистом гребне, задыхаясь от счастья стремительного вознесения с земного дна в небесную высь.
  

Паломничество

  
   Паломничество - это замечательный способ
   познакомиться с самим собой,
   это способ вспомнить себя настоящего
   ("Паломничество" Пауло Коэльо)
  
  
   Конечно не всегда удавалось мне беспрепятственно блуждать по катакомбам внутреннего сознания. Иной раз окружающая действительность вторгалась извне и заставляла обратить на себя внимание. Итак, вынырнув из рождественских воспоминаний, я оказался в древней столице Северо-Восточной Руси - в славном граде Владимире. Довез меня до окраины веселый молодой человек на стареньком "москвиче", он сильно припадал на "о" и буквально требовал, чтобы я ОбязательнО пОсетил истОрические памятники его рОдного гОрОда.
  
   И вот по проспекту Ленина - куда же без него! - по улице Дворянской - строго параллельной улице тов. Дзержинского - вышел я к сооружению, напоминающему богатыря на огромных широко расставленных ножищах, в белых одеждах и в золотом шлеме - Золотые Ворота. Раньше такого рода памятники строили во всех крупных христианских городах мира в память о въезде Спасителя в Иерусалим через одноименные городские ворота.
  
   Белый цвет памятника и название сразу напомнили о Борисе, покойном брате. Это он, сияя белым костюмом, любил на прогулке со мной напевать песню из репертуара легендарного квартета "Golden Gate" ("Золотые Ворота") - "Down by the Riverside":
  
   I'm gonna lay down my burden,
   Down by the riverside,
Down by the riverside,
   Down by the riverside
I'm gonna lay down my burden,
   Down by the riverside,
I'm gonna study war no more
  
   Боря начинал приглушенным баритоном: "яйм гона лэй даун май бёрден" - далее вступал дребезжащим фальцетом я: "даун бай зэ риверсайт" - три раза; и припев: "айм гона стэди уар ноумор, ноумор, ноумор..." - мы вместе, раз десять, с негритянским спиричуэлс-подвыванием. Увлекшись совместным вокалом, мы начинали пританцовывать на ходу, размахивать руками и закатывать очи к небу. Мирные граждане, бредущие по улице с работы домой, - кто разбегались от "фулиханов" в разные стороны, а кто - их всегда было гораздо меньше - приветственно улыбались и даже подпевали - эта песня едва ли не первой пробила "железный занавес". Ее выпустили на пластинках, но купить их было невозможно, поэтому песню записывали, перезаписывали на магнитофонах с каждым разом добавляя дозу свистящего шума, заглушавшего слова и музыку.
  
   Чем это было для нас? Свежим ветром грядущих перемен, влажной тропической жарой с ананасами и бананами, плясками и заунывными песнями негров, сверканием белых зубов и драгоценностей на дамах, длинными спортивными автомобилями, мельканием ярких огней рекламы, мощным солнечным ветром с океана, поднимающим бело-голубые волны; высокими пальмами вдоль шоссе, улыбками гордых мулаток, тростниковыми крышами над пляжными барами, боями в пятнадцать раундов профессиональных боксеров, отражением малинового солнца на стеклянных стенах небоскребов - тем, чего больше всего желаешь в молодости - блаженной свободой!..
  
   - Дядя, а почему ты плачешь? - тонким голоском протянула девочка лет пяти. Она, подпрыгивая, увязалась за мной.
   - Разве? - Засуетился я, стирая следы лицевой протечки и смущения.
   - Тебя кто-то обидел? - продолжало допрос милое дитя, подняв на меня большущие серо-голубые глаза. Она встала передо мной, перегородив дорогу огромной широкополой шляпкой, которую поддерживала обеими руками, чтобы не улетела.
   - А? Нет, юная барышня, просто детство вспомнил.
   - Твое детство было плохим? - соболезновала девочка.
   - Нет! Нет, что ты! У меня было детство самое лучшее в мире!
   - Почему тогда плачешь?
   - Наверное потому, что оно ушло и больше никогда не вернется.
   - А-а-а!.. - пропела девочка и... куда-то подевалась. Может, ветром унесло, на крыльях шляпки?..
  
   Пройдя торговые ряды, я пересек площадь 850-летия Владимира (ого, это уже столько!) и вплотную подошел к величественному белому пятиглавому храму - кафедральному Успенскому собору. Он возвышался на крутом берегу Клязьмы, откуда открывался просторный вид на извилистую ленту реки и долину поймы в сизой дымке. Внутри храм казался еще более огромным - откуда-то сверху, из щелевидных окон центрального барабана струились в затемненное пространство храма расплывчатые лучи солнца. Я встал в очередь к мощам великого благоверного князя Александра Невского, русского Иосифа, Солнца Земли Русской и пока стоял, наблюдая земные поклоны паломников, вспомнил слова преподобного Серафима Саровского.
  
   "Неоднократно, - пишет Мотовилов, - слышал я из уст великого угодника Божия старца о. Серафима , что он плотью своею в Сарове лежать не будет. И вот однажды осмелился я спросить его: - Вот вы, батюшка, все говорить изволите, что плотию вашею вы в Сарове лежать не будете. Так нешто вас  Саровские  отдадут?
  
   На сие батюшка, приятно улыбнувшись и взглянув на меня, изволил мне ответить так:
  
   - Ах, ваше боголюбие, ваше боголюбие, как вы! Уж на что царь Петр-то был царь из царей, а пожелал  мощи  св. благоверного князя  Александра  Невского перенести из Владимiра в Петербург, а святые  мощи того не похотели и в Петербурге их нет.
   - Как не похотели? - осмелился я возразить великому старцу. - Как не похотели, когда они в Петербурге в Александро-Невской Лавре почивают? - В Александро-Невской Лавре, говорите вы? Как же это так? Во Владимiре они почивали при вскрытии, а в лавре под спудом - почему же так? А потому, - сказал батюшка, - что их там нет".
  
   Вот так, не похотели мощи - и всё тут! И даже земной царь-реформатор святым не указ! Приложился и я к непокорным мощам Русского Солнца и попросил у благоверного князя Александра помощи в моем паломничестве. Затем уступил место следующему паломнику, а сам увидел рядом с золоченой ракой Невского Чудотворца еще одну - оказалось, это мощи благоверного Юрия Всеволодовича. Приложился и к ним, а когда разогнулся после поклона, слышу знакомый голос:
  
   - Как думаешь, Арсений, меч, что в деснице князя, - старинный или новодел?
   - Какая тебе разница? - пробурчал я. - Главное, что мощи настоящие!
   - Выйдем?
   - Погоди, мне еще фреску Страшного суда рассмотреть надо, чтобы, значит, страх пробил аж до самого хребта, - сказал я, напряженно вспоминая, с кем же говорю.
  
   - Ты знаешь, что написали фреску Андрей Рублев с Даниилом Черным? - Заговорил тоном экскурсовода мой безымянный собеседник. - Это видение пророка Даниила. Уникально здесь то, что судьи Страшного Суда - а это апостолы - вовсе не страшны. Посмотри, они даже улыбаются, как бы говоря: "не бойтесь, детки, Бог милостив, если вы сюда пришли и смотрите на нас, то мы вас на Суде вас простим, потому что зря сюда никто не приходит".
  
   Словом, искомого страха Божиего я так и не снискал! Не снискнул... Хоть и всеми силами снискивал... Ну почему!.. Почему, когда мне нужно побыть одному наедине со святыми и не торопясь прочувствовать самого себя и тихонько помолиться... Почему обязательно появится кто-то, кому нужно разрушить эту сокровенную связь моей грешной души с небесной святостью! Да не тяни ты меня за рукав, иду, иду!.. Вышел на солнце и ослеп.
  
   - Прости, никак не могу вспомнить, где мы познакомились? - спросил я.
   - И не мудрено, - закивал тот, - я стоял между тобой и Сергеем Юрским в храме "Всех скорбящих радосте", что на Ордынке в Москве. Оно конечно, знаменитый актер гораздо больше тебя заинтересовал, чем моя скромная персона. Но Сергей сразу после литургии уехал, а мы с тобой в книжную лавку зашли, там и разговорились.
   - А здесь какими судьбами?
   - Так Юрий Всеволодович - мой небесный заступник, я к нему сюда в гости каждый год приезжаю.
  
   - Так ты Юрий? А я-то никак не могу твоё имя вспомнить.
   - Ты дальше куда? Могу тебе предложить поездку в Новый Иерусалим? Мой друг купил автобус и катает паломников. А меня по старой дружбе - безвозмездно. Поедем?
   - Благослови, отче! - заОкал я на владимирский манер. В конце концов, почему бы и нет? Не был там ни разу.
  
   В автобусе я открыл путевой дневник и стал записывать свежие впечатления. Меня очень порадовали Иван да Марья - замечательные люди! Можно сказать, новая постсоветская генерация! Христианская... Вот и решил о них написать.
  

Водитель оранжевого автобуса

  
   Небесный град Иерусалим
Горит сквозь холод и лед,
И вот он стоит вокруг нас,
И ждет нас, ждет нас
   ("Дубровский" Б. Гребенщиков)
  
   От покойной воды озера нехотя оторвался прозрачный туман, поплыл над прибрежной травой, обильно высевая жемчужные росы. Казалось, всепроникающая сырость не предвещала погожего дня. Только мужчина поднял глаза к серому небу и таинственно улыбнулся, видимо, он был из тех, кто и за облаками видит солнце. Впрочем, стоило ему выйти из старинного парка, обогнуть квартал и сделать первые шаги по широкой площади автовокзала, как солнце выглянуло из-за облака и плеснуло на землю добрую порцию яркого света. И стало ясно - в природе, в городе и на душе пешехода, который энергично шагал к огромному ярко-оранжевому автобусу.
  
   Забравшись в кабину водителя, он запустил мотор и подал машину к очереди на остановке. Пассажиры, не смотря на уговоры девушки-экскурсовода, как всегда подталкивая друг друга, спешили занять лучшие места. Наконец, пристроили багаж, попрыгали на мягких сиденьях, кто-то опустил спинку, кто-то поднял подлокотник, кто-то открыл баночку с квасом и поднес к губам пирожок - и все как один повернулись к окну. Люди внутри оставались на своих местах, пол, крыша и стеклянная кабина автобуса - были статичны, но автовокзал с толпой людей тронулся и медленно поплыл по стеклянному экрану назад, от непознанного настоящего - в неразгаданное прошлое.
  
   - Доброе утро! - раздался из динамиков приятный баритон. - Командир экипажа автобуса, следующего до святого града Новый Иерусалим, приветствует вас на борту экспресса и желает всем доброго пути. Меня зовут Иван, экскурсовода - Маша, она расскажет вам кое-что о том чудесном месте, куда мы все вместе направляемся. А сейчас пять минут новостей.
  
   Следом за приветствием из динамиков полилась режущая ухо музыка, потом диктор скрипучим голосом настырного рекламного агента приступил к передаче блока новостей: аварии, наводнения, пожары, убийства, ограбления, экономический кризис... - вдруг поток словесного хаоса замер.
  
   - А сейчас, я просто обязан поделиться с вами, дорогие пассажиры, одним открытием, которое удалось мне сделать, - голос Ивана, по-прежнему глубокий и мягкий, прозвучал торжественно. - Открытие, которое изменило всю мою жизнь - и заметьте - в лучшую сторону. Итак слушайте и не говорите, что не слышали: Бог сотворил нас не для страданий, а для того, чтобы поделиться с нами Своим блаженством, Своей любовью!
  
   Наступил тот миг, ради которого Иван три года назад изменил жизнь. Он оставил руководящий пост в процветающей компании, купил автобус и подарил его автопарку с тем условием, что сам будет им управлять. Сказать, будто он удивил окружающих таким поворотом судьбы - значит, ничего не сказать: он всех шокировал. Всех, кроме себя и друга Юрия, с которым они вместе прошли по пути познания Истины.
  
   Это "высокое беспокойство" началось у друзей едва ли не в детстве. Тогда мальчишки гоняли в футбол, играли в войну, а чуть позже стали бегать за девочками, а в это время Иван с Юрием зарывались в заумные взрослые книги, часами спорили о смысле жизни, гуляя по скверам и улицам вдали от многолюдья. Дворовые друзья и одноклассники иногда смеялись над странной парочкой "ботаников". Родители и учителя, поначалу всполошившись, несколько успокоились - ребята хорошо учились, занимались спортом, оставались любящими сыновьями, и в конце концов окружающие смирились с необычным поведением подростков. А несколько лет спустя, ребята превратились из неуклюжих хрупких акселератов в крепких ясноглазых парней, и тут обнаружилось одно весьма положительное свойство, которое помогло им устроить свою жизнь наилучшим образом - они стали поразительно везучими парнями! Будто судьба выделила их из толпы, как-то по-особому стала благоволить, осыпая щедрыми дарами.
  
   "В 1656 году патриарх Никон, только что начавший церковную реформу, распорядился о строительстве нового монастыря. Вдохновенный национальной идеей "Москва -- Третий Рим", патриарх замыслил монастырь как религиозный центр всего православного мира. Он должен был служить прообразом Святой Земли (и называться Новый Иерусалим), а главный собор -- храм Гроба Господня в Иерусалиме", - рассказывала тем временем Маша.
  
   Итак, новенький автобус летит по гладкому шоссе прочь от дымного мегаполиса в чистые подмосковные поля, руки автоматически крутят руль, ноги жмут на педали, Маша звонким голоском рассказывает историю Нового Иерусалима, пассажиры - кто слушает, кто дремлет, кто глазеет в окно, попивая напитки и жуя пирожки с бутербродами... А в душе Ивана творится такое!.. Что передать словами затруднительно.
  
   Сердце вместе с порцией артериальной крови выплескивает очередной виток непрестанной Иисусовой молитвы. Тихая солнечная радость заполняет все человеческое существо. Разум рождает отнюдь не чудовищ, ведь он не спит. Бодрый его разум приносит из таинственных глубин подсознания величайшие картины вечности: адские пепельно-багровые бездны - и райские золотисто-лазурные высоты.
  
   "Реку Истру переименовали в Иордан (Иордань). Также окрестные холмы и деревни получили новые, библейские, названия, как то Вифания, горы Фавор и Елеон, поток Кедрон. Для пущего сходства, в Палестину был командирован монах Арсений Суханов, который произвел обмеры и составил чертежи храмов. Масштабы Нового Иерусалима были намеренно уменьшены по сравнению с Иерусалимом настоящим, так что монастырь представлял собой именно образ Святой Земли, а не попытку ее собой заменить", - весело сообщала Маша, очаровательно улыбаясь.
  
   ...Однажды Юрий принёс в дом Ивана замечательную книгу отца Серафима Роуза "Не от мира сего" - толстенный покетбук в полторы тысячи страниц. В ней рассказывалось, как Евгений Роуз, воспитанник американской семьи англиканского вероисповедания, так же как они с Юрием, "взалкал" и встал на путь познания истины. Вполне разочаровавшись в религиях Запада, упрямо исследуя религиозные течения Востока, Евгений нашел попутчика и друга Германа, и они вместе однажды пришли в Православие. Отец Серафим Роуз говорил, если человек встанет на путь истины и будет честен и настойчив на своем пути, он обязательно придет к Православию и в нем найдет всё, что он так мучительно искал - Истину.
  
   "В 1658 году на насыпанном холме в излучине Истры началось строительство собора. Сам Никон в 1658 году из-за явных разногласий с царем Алексеем Михайловичем объявил, что слагает с себя патриарший сан, и до 1664 года жил в скиту в Новоиерусалимском монастыре. Затем он все же вернулся в Москву, где в 1666 году был лишен сана и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь. Уже при новом царе, Федоре Алексеевиче, он смог получить разрешение вернуться в Новый Иерусалим, но умер по дороге. Никон был похоронен в Новоиерусалимском монастыре."
  
   Иван с Юрием к тому времени успели исследовать и даже кое-что познать на практике из различных философских и религиозных течений. Только это ощущение мистического голода не проходило. Нечто незримое настойчиво указывало им на опасность того или иного пути. Совсем рядом жили своим надмирным служением православные храмы, но то ли атеистическое воспитание, то ли огромные завалы лживого исторического мусора в головах, то ли просто бытовая гордость - не позволяли им войти в храм и стать в ряды верующих.
  
   А тут американец!.. Им, русским парням!.. Открывает сокровище, которое у них рядом, на соседней улице - дома!..
  
   Сразу и позор, и радость открытия, и мощный всплеск "алчбы" - нахлынули на соискателей истины, и началась новая жизнь. Только войдя в храм, распахнув Православию душу, Иван с Юрием поняли, что так сильно удерживало их на пути поиска. "Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся" - тут вам и разгадка голода-алчбы, и блаженство и насыщение! Только приняв Православие всем сердцем, друзья обрели всё, что так мучительно и долго искали. Здесь, нашли ответы на тысячи вопросов, не позволявших им спокойно спать и предаваться удовольствиям земной жизни. Здесь они познали истину и истина сделала их свободными.
  
   "В Откровении Иоанна Богослова мы встречаемся с двумя свидетельствами о храме в Горнем Иерусалиме. В одном месте апостол Иоанн говорит: "Храма же я не видел в нем (Горнем Иерусалиме), ибо Господь Бог Вседержитель - храм его, и Агнец" (Откр.21:22). Но в ряде других мест Откровения ясно говорится о некоем таинственном "храме Божием", который "отверзается на небе" (11; 1:19; 15:5-8) и в котором есть "престол Бога и Агнца", на престоле этом - "Сидящий" - Господь, рядом с Его престолом находятся двадцать четыре малых престола для "старцев" - "священников", перед престолом Вседержителя горят "семь светильников", далее стоит "золотой жертвенник" (4:2-5; 8:3) и окрест всего этого совершается определенное Богослужение (15:6; 4:8; 19:1). Следовательно, в Горнем Иерусалиме нет храма в земном смысле, как особого здания для молитвенных собраний, но некий таинственный "храм Божий" там все-таки есть!"
  
   Да, земное и Небесное, временное и вечное, суета и мир - вошли в его сердце и стали соседствовать там, на огромной глубине раскрытого истиной сознания. Очищение души в таинстве исповеди, причастие Тела и Крови Сына Божиего, непрестанная чудотворная молитва и всегда желанный пост - мало-помалу сделали своё дело. "Никто не может  служить  двум господам; ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Невозможно служить Богу и мамоне" - эти слова, будто семена упавшие на почву души со временем проросли, и случился долгожданный кризис: Иван бросил прежнюю жизнь и всё переиначил. Так он купил автобус и стал возить паломников в святой град - Новый Иерусалим.
  
   Вот они - чем-то похожие, чем-то разные и каждый по-своему уникален - сидят за его спиной и вместе с ним едут в земной Иерусалим, Новый Иерусалим - символ небесного. Как-то духовник обители сказал Ивану, что в последние времена каждый верующий христианин на себе сорок неверующих в рай поднимет. Иван сразу представил себе автобус, едущий по земным ухабам в Небеса. Он сидит в кабине водителя за рулем, он знает куда и как ехать, каким образом уберечь людей, потому имеет благословение священника и его непрестанное молитвенное содействие. За его спиной люди, спящие, слушающие слово Божие или рассеянные, мужчины и женщины, дети и старики, бодрые и унылые, веселые и печальные, преступники и законопослушные - такие разные люди. Что их объединяет? Что привело в один автобус? Как-то Иван прочел у замечательно святого простеца - преподобного Силуана Афонского: если Бог положил тебе на ум желание молиться за человека, это значит, Он хочет спасти этого человека твоими молитвами.
  
   Иван автоматически управлял автобусом, краем уха отмечал как вдохновенно сегодня рассказывает Маша, перед глазами неслась под колеса дорога, слева и справа - леса, поля, поселки; сверху по синему небу их сопровождал эскорт белых облаков, сыпало солнышко яркими лучами, а там - еще и еще выше - "над небом голубым" он видел таинственным образом сверкающий прекрасный "город золотой" - Новый Небесный Иерусалим. Именно туда направлялся их автобус, по земле - в Небеса.
  
   Иван посматривал иногда в глубину салона, чувствуя прилив любви к людям, иногда пробегал глазами по списку пассажиров, вплетая в Иисусову молитву их святые имена. И если Бог через его молитву хочет спасти этих людей от адских мучений и привести в Своё совершенное блаженство любви - то до последнего дыхания будет Иван молиться за людей и вести свой оранжевый автобус по земному пути-дороге в Царство Небесное.

Мальчик мой

  
   Грех спрашивать с разрушенных орбит!
Но лучше мне кривиться в укоризне,
чем быть тобой неузнанным при жизни.
Услышь меня, отец твой не убит.
   ("Сын! Если я не мертв, то потому..." И. Бродский)
  
   Мальчик мой, с этой минуты я стану обращаться к тебе чаще и чаще.
  
   Не кажется ли тебе, что внутренние монологи, которые слоятся и закручиваются галактическими спиралями в моей несчастной голове... Не кажется ли и тебе, что обращение к моему пока незримому собеседнику, почти ангелу, только во плоти ребенка - привнесет в мыслительный хаос столь желанную направленность, стремительный вектор, указующий путь к истине?
  
   Что я знаю о моём мальчике? Пока ничего определенного... Хотя, знаешь, ведь если я обращаюсь к тебе, это значит только одно - ты есть. ...Ну, хотя бы в моем воображении. Впрочем может статься, ты существуешь в некотором отдалении и оттуда придешь ко мне, когда потребность в тебе станет невыносимой, как муки совести. И тогда ты своей крохотной ручкой с пухлыми пальчиками притронешься к моему раскаленному лбу и скажешь что-то вроде "не бойся, я с тобой" - и отпадет окалина ржавчины с души, и мы с тобой... Чем обычно занимаются с детьми? Ну, скажем, выйдем из дома и пойдем, куда глаза глядят, только чтобы идти и смотреть по сторонам и видеть траву под ногами, кусты сирени, деревья в цвету, синеву неба, вдыхать чистый ароматный воздух. А я постараюсь всё это видеть твоими глазами и чувствовать твоими органами чувств, не отравленными ядами цивилизации, прозрачными для восприятия добра, изначально заложенного в людях, животных, птицах, растениях.
   Ведь ты появишься, не так ли?..
  
   Может, тебя родила знакомая мне женщина, или ангел в виде аиста принесет на крыльях, или подкинет тебя к моей двери отчаявшаяся мамаша, или в каком-нибудь детдоме ты бросишься ко мне на шею, а я пойму, что это ты, мой мальчик! Не знаю... Такие события всегда в воле Божией, которую я ищу, как Диоген искал с фонарем человека, ищу и часто ошибаюсь. Только верю, что если ты уже меня слушаешь и если ты где-то существуешь, то Господь обязательно сведет нас в крохотной точке бесконечной вселенной, и мы станем настоящими друзьями, неразлучными друзьями на всю жизнь.
  
   Какой ты сейчас? Наверное, совсем еще крохотный, может даже зародыш, состоящий из нескольких клеток, делящихся в женском теле... Только знаю, каким бы ты ни был, ты уже меня слышишь и понимаешь каждое слово, потому что не к клеткам плоти я сейчас обращаюсь, а к твоей бессмертной божественной душе, которая мудра изначально, потому что цело-мудренна, то есть естественно и нераздельно умна божественной мудростью. Быть может, твоё тельце сейчас нежно и хрупко на вид, но душа-то сильна и способна на самые необычные формы общения, нечто вроде телепатии или молитвенного откровения. А может, твоя душа сейчас в этот миг рядом со мной, и ты не только слышишь, но и видишь меня, как Ангел-хранитель? Это я по грехам своим тебя не вижу, а ты - чистый, целомудренный и безгрешный - видишь и слышишь, а может даже, знаешь про мою жизнь больше меня самого?
  
   Например, я не знаю, как тебя зовут. Могу лишь чисто умозрительно предположить, что если у такого грешника и непутёвого как я, столь великое имя - Арсений, то наверняка у тебя оно звучит... Ну скажем, Павел! А что! В честь великого первоверховного апостола, обтекшего всю вселенную, и вместе с тем, просто и очень даже по-русски: Павел, Павлик, Паша. Когда-нибудь и это откроется мне. Ну что ж, буду рад познакомиться, мой мальчик. Буду очень рад.
  
   Когда я нашел себе терпеливого собеседника и пока разговаривал с ним, меня самого благоверный Александр Невский водил дорогами Святой Руси. Из Нового Иерусалима я попал в Сергиев Посад, где в толпе многолюдной Лавры поклонился мощам преп. Сергия и омылся в бурных струях святого источника в Малинниках.
  
   Оттуда, переполненный святой силой, напитанной от Сергиева Гремячего ключа, направился в Переславль-Залесский. Купался в Плещеевом озере - колыбели русского флота. На этих ветреных водах учился царь Петр вождению парусных судов. Крохотный городок походил на подсвечник, где сияли свечами монастыри и храмы, и самый известный из них - Преображенский собор. Своей архитектурной лаконичностью собор немного напоминал Дмитриевский во Владимире и храм Покрова-на-Нерли - над четырехугольным храмом возвышается единственная луковица купола.
  
   Строгая научная тетечка на вопрос, служат ли в храме, ответила сурово: "только музей-заповедник с его исторически-научным потенциалом способен сохранить эту жемчужину древнего зодчества для мировой культуры". Что поделать, обошел собор, прислонился лбом к прохладному белому камню и простоял так, пока бдительная тетечка не нашла меня, и не накричала, и не прогнала. Как учил меня отец Сергий: "приложись к святыньке да и отойди в сторону, дай другим дорогу, а помолиться можно всюду - Господь нас и на дне морском, как апостола Иоанна, услышит".
  
   Ярославль я предполагал пройти "по касательной": все-таки большой шумный город. Мимо фонтанов, декоративных фонарей и цветочных клумб дошел до места слияния Волги и Которосли, где стоял памятник тысячелетию города (это уже столько!) с золотым орлом на вершине колонны. Конечно, постоял на Стрелке у беседки, которую полюбили кинооператоры, и уж думал покинуть древний град. Но залюбовался красно-бело-зеленой церковью Илии Пророка, узнал у бабушки в белом платочке, что завтра в Ильин день будет единственная служба в году и решил тут причаститься. И на постой меня пригласила эта самая бабушка. Мы с ней вместе исповедовались на всенощной, ужинали, вычитывали правило к Причащению - а уж в память знаменитой молитвы пророка Илии, отверзшей небеса, сидел ночью на полу, зажав голову между коленей - это уж один.
  
   После причастия мы, счастливые и мирные, шли в дом, а старушка возьми и скажи:
   - Ну что, Арсеньюшка, теперь-то поди в Кострому направишься?
   - Если говорите в Кострому, Анна Ильинишна, то так тому и быть.
   - Ой, а что мне тебе туда собрать-то! У меня там ведь любимая племяшечка Верочка живет - уж такая красавица, аж дух захватывает.
   - Ну вы уж того, что-нибудь полегче, я ведь на себе потащу.
   - А и то правда. Ладно, я ей колечко моей мамы через тебя передам - вот и будет легкий и ценный гостинчик. - И вручила мне серебряное чернёное кольцо с ярко-синей бирюзой.
  
   Покормила меня старушка, вышла провожать на улицу - и надо же! - нам навстречу идет с чемоданом сосед Анны Ильиничны - Павел.
   - Куда направился, Паша? - спросила бабушка.
   - В Кострому по Волге, - ответил мужчина и посмотрел на меня: - Не желаете ли присоединиться?
   - Раз вы так говорите, то, конечно, желаю, - ответствую я, соответственно.
   - Тогда надо поторопиться, наш лайнер отходит через сорок минут.
  
   Теплоход "Димитрий Пожарский" принял нас на борт, и матросы отдали швартовы. Забурлила свинцово-охристая вода, плавно развернулось трехпалубное круизное судно и вышли мы в фарватер на самую середину, на самую глубину могучей реки. Бросили в крохотную каютку с двухъярустной кроваткой вещи и сели на кресла, расставленные вдоль борта, любоваться зелеными кудрявыми берегами, жадно вдыхая свежий речной ветер.
   - Теперь понимаете, Арсений, почему я предпочитаю плавать по воде!
   - О, да! Это весьма и весьма!..
  
   В Костроме Павел помог найти дом на Ямской, где проживала таинственная племяшка, сказал на прощанье: "Смотри, брат, не влюбись в Верочку, а то голову потеряешь!" - и удалился. Видимо с этим домом и с этим именем у него связаны не очень радостные воспоминания, может, племяшка отшила бедолагу, а он до сих пор страдает, декламируя из Асадова: "А девушка была так близко, как жизнь и молодость она". Не без трепета нажал я на кнопку звонка на двери, врезанной в высокий забор. Дверь сама собой открылась, и я вошел в яблоневый сад, в глубине которого белел кирпичный одноэтажный дом. Мне навстречу вышел седоватый мужчина лет сорока пяти и сразу открыл объятья:
  
   - А мы вас ждем, Арсений! Аннушка, сестрица моя позвонила и предупредила, чтобы я гостя дорогого встретил как положено.
   - Вот оно что! А я-то думаю-гадаю, что такое, почему незнакомца так уважительно встречают-привечают.
   - Так ведь Аня сказала, вы сегодня причастились? А такой гость в дом - Бог в дом.
  
   За столом нам с Юрой прислуживала Верочка. Я не сразу решился рассмотреть её, да и девушка не задерживалась, поставит чашку с огурцами - и нырьк в кухню. Наконец, я решился и попросил Юру позвать дочь, чтобы выполнить поручение Анны Ильиничны.
   - Вот, милая барышня, гостинец вам от тетушки. - Протянул я подбежавшей девушке колечко в коробке. - Теперь я понимаю, почему она подарила вам кольцо с этим камнем, - сказал я, слегка оторопев, - у вас глаза такого же синего цвета.
  
   Тут мы смутились втроем и замолчали, только Вера надевала колечко, отводила руку и любовалась обновкой. Наконец, я пришел в себя и сказал отцу:
   - Да, Юрий Ильич, предупреждали меня насчет красоты вашей дочери, но чтобы вот так... Она же само совершенство!
   - Как пятый элемент? - прозвенел голосок девушки. - Там героиню, которую играет Мила Йовович, все так называют: само совершенство! Хи-хи! Ой, большое-пребольшое вам спасибо, Арсений! Колечко очень красивое.
  
   - Ну ладно, егоза, успокойся и посиди с нами, - сказал Юрий.
   - Что, не просто такую дочку воспитывать, да еще без матери? - спросил я.
   - Да нет, вообще-то она у меня скромница, послушная, из дому не выгонишь. Это она при вас... Видно понравились вы ей. Вообще-то это редко случается. Вера по глазам сходу определяет, каков человек и что у него на уме.
  
   Как-то очень просто и непринужденно я оказался в этом доме желанным гостем. Хотел на недельку-другую задержаться, а вышло надолго. В первый же вечер, когда мы втроем преодолели первое смущение, я вкратце рассказал свою историю, Варя долго пронзительно посмотрела на меня и вдруг сказала:
  
   - Арсений, у вас тут будет очень важная встреча. Придется вам подождать. Так что устаивайтесь поудобней и надолго.
   - Вот так она всегда, - вздохнул отец, - скажет что-нибудь, а потом всё исполняется.
  
  
   Вот так, мой мальчик, я познакомился и остался жить с этими замечательными людьми. Юрий устроил меня к себе на работу на деревообрабатывающий завод, я работал кладовщиком, отпускал пиломатериалы, имел достаточно времени, чтобы читать, молиться и ходить в храм. Верочка попривыкла ко мне и совершенно открылась, как близкому родственнику. Мне нравилось быть с ней рядом, чем-то она напоминала мне Машу: такая же чистая, искренняя, светлая. Юра всё время зовет меня в начальники, но я ему объясняю, что наруководился на всю оставшуюся жизнь.
  
   Знал ли я о чудотворной Феодоровской иконе Пресвятой Богородицы? Конечно, мой мальчик. Но, понимаешь, словно тот участок сердца, в котором жила эта икона, онемел, был заблокирован свыше... Прошло много месяцев, пока настал срок, и я прильнул к святому образу, вмиг почувствовал, как он дорог, какая светлая сила от него исходит невидимым, но мощным сиянием. Верочка рассказала, что этот образ - молельная икона князя Александра Невского. Так вот кто меня сюда привел! Впрочем, я и не сомневался.
  
   Рано утром по дороге в Богоявленский кафедральный собор, Вера сказала: "Сегодня у тебя встреча!"
  
   В соборе, наполненном людьми, не замечал я ни толпу вокруг, ни роскошную золоченую сень вокруг образа. Кто-то за моей спиной тихо произнес: "да это не образ, это Она Сама - Пресвятая владычица наша" - и с той секунды именно Пресвятая Богородица стояла предо мной и пронизывала меня ласковой материнской любовью.
  
   А после праздничной литургии я вышел из собора, оглядываясь, искал Веру, а нашел его. Он стоял в потертом подряснике на паперти и собирал милостыню. Я подошел к нему, положил сложенную купюру в синюю кружку и посмотрел на него - и утонул в этих прозрачных бездонных озерах. Господи, сколько там всего жило, сколько повидали эти глаза! Да, мой мальчик, передо мной стоял настоящий живой святой. Он поднял кружку, ссыпал деньги в карман рюкзака и сказал: "Пойдем, брат!" И я пошел за ним, мимо Верочки, которая всё понимала; мимо Юрия, который с печалью прощался со мной последним долгим взглядом; мимо людей, домов, деревьев, рек, дорог - мимо всего земного. В ту минуту я был уверен, что пришел последний день моей жизни, что вот сейчас, этот старый монах поднимется на небеса и за руку возьмет меня с собой - туда, высоко-высоко, туда, где нет боли и мрака, где нет предательства и лжи, но всё свет, истина и покойная радость.
  
   Но старый монах привел меня на берег Волги и, как раньше в детстве с Машей, и как раньше в юности с Борисом - мы долго сидели у текучей воды и говорили. То есть, говорил в основном монах, а я слушал...
  

Тамерлан и Тамерлан

  
   Каждый вечер освежай свой ум мыслями о смерти.
   И пусть так будет всегда. Воспитывай свой разум.
   Когда твоя мысль постоянно будет вращаться
   около смерти, твой жизненный путь будет прям и прост.
   (Хагакурэ. Книга самурая")
  
   По краю дагестанского села, раскинувшегося на холмах Кавказа, неспешно шагал странник в черной одежде с посохом в руке. Он изредка поднимал сощуренные глаза на золотистый шар солнца, утопающий в зеленых волнах предгорья, на извилистую сверкающую ленту реки, на стрелы тополей, взлетающие в сизое небо над кудрями садов и белыми крышами домов - и вновь опускал взгляд под ноги, на пыльную тропу, перебирая сухими губами тихие слова и пальцами - шерстяную нить в узелках.
  
   В это время в одном из домов за обширным, некогда гостеприимным столом, понуро сидел юноша, пил водку, закусывая каурмой - бараньими потрохами с изрядным количеством зелени и чеснока. Он жадно всматривался в угол над холодильником, откуда с красочного портрета властно взирал великий завоеватель, непобедимый и жестокий Тамерлан. Там же зеленел бронзовый бюст, рядком висели цветные фотографии памятников Темир-Аксаку в Ташкенте и Самарканде, а также деньги - узбекские сомы - с его изображением и копия ордена с хищным профилем.
  
   Неделю назад снова приходил Аслан и в последний раз предложил ему подумать об участии в банде:
  
   - Тебе всего-то и придется, что докладывать нам о перемещении русских войск и на время прятать оружие, предназначенное на продажу, - говорил бородач с лошадиным лицом в военном комбинезоне. - С каждого ствола ты получишь сто долларов. - Видя, что юный Тамерлан тупо молчит, проявляя слабость, непозволительную для настоящего мужчины, бандит прошипел на прощанье: - Решай! Только не забывай, как поступает эмир Умар с теми, кто его предает.
  
   Завтра ему, Тамерлану Хасановичу, предстоит дать ответ грозному боевику. Завтра решается его судьба - или он пособник бандитов, но живой, - или предатель "освободительной войны", но... вряд ли живой... Понятно, почему они так в него вцепились: мать давно умерла, отец недавно подорвался на русской мине, живет юноша один в большом доме, глухая старуха-тетка не в счет, а до лагеря Умара - рукой подать, только речку перейти.
  
   - Что молчишь, великий Тамерлан? - тихо спросил юноша у портрета завоевателя. - Как мне поступить? Ты видишь, нет со мной отца, нет мамы, родичи сбежали подальше от границы с Чечней. Один я... - Он глубоко вздохнул. С отвращением отхлебнул глоток водки, по вкусу напоминающей скипидар, привычно послал проклятие на головы изготовителей дешевой подделки. Сипло продолжил: - Ты бы, наверняка не сомневался! В твоей героической жизни всё было просто и ясно с самого рождения. Ты - воин, сильный, храбрый предводитель непобедимого войска. Твой путь настоящего мужчины был прямой, как стрела. Помоги мне, великий Тамерлан!
  
   В дверь постучали, на пороге бесшумно, как тень, появился незнакомец, седой старик в черном длинном одеянии. Он пристроил посох в углу и молча сел за стол, напротив оторопевшего юноши. Тамерлан встрепенулся и смущенно убрал бутылку водки со стола. В комнату молча прошаркала старуха-тетка, поставила перед гостем тарелку с душистой каурмой и чистый стакан. Затем поднесла старику миску с водой, а когда тот обмакнул пальцы, протянула полотенце. Так же молча поклонилась и вышла.
  
   Все это время в голове Тамерлана мысли прыгали, как бешеный ишак. С одной стороны, ему надо хорошенько подумать о завтрашнем ответе боевику, с другой, по законам гостеприимства, необходимо принять почтенного гостя с должным вниманием... Пить водку при нем тоже стыдно, а он без нее уже не может ни есть, ни спать... Вот свалился на мою голову, вздохнул парень.
  
   - Да ты не вздыхай, сынок, - чуть слышно сказал старик, - я ведь не мешать тебе пришел, а помочь.
   - Кто вы? Чем помочь? - пролепетал Тамерлан.
   - Чем... - эхом повторил старик и поднял на юношу ясные глаза, которые словно бирюза на сером бархате, горели на темном лице в обрамлении седых волос. - Ты завтра должен дать ответ, который решит всю твою судьбу. Так ведь? Вот я и пришел сюда, чтобы помочь сделать правильный выбор.
  
   - Да кто вы? - спросил ошарашенный юноша. - Я вас не знаю.
   - А вот это неправда, Тамерлан Хасанович. Ты меня знаешь и очень неплохо. Я смотрю, ты даже паломничал по местам "боевой славы" эмира Тимура. - Старик небрежно показал за спину, на музейную экспозицию над холодильником. - Ты чуть ни наизусть выучил летописи, написанные его историками.
   - Ну и что, - все больше недоумевая, лепетал юноша, борясь с раздражением в душе, - вы-то какое имеете отношение к великому Тамерлану?
   - Самое прямое, сынок!
  
   Вздохнул старик, встал, подошел к яркому портрету, погладил бронзовый бюст, небрежно коснулся фотографий, денег и копии ордена в рамочках. Потом повернулся лицом к хозяину дома и слегка улыбнулся.
   - Что, не узнаешь? Это я, Тимур ибн Тарагай Барлас, более известный, как завоеватель мира великий Тамерлан.
  
   Странный гость выждал с минуту, пока парень глотал воздух, как рыба на берегу, потом подошел к нему и коснулся рукой головы юного Тамерлан, - тот сразу обмяк и шепотом спросил:
   - Разве так бывает? Ведь вы... Ведь Тамерлан умер шестьсот лет назад!
   - Бывает, Тимоша, - невозмутимо произнес старик. - Когда человек живет с Богом в душе, то и не такое случается. Ты уж мне поверь.
   - Насколько мне известно, - сказал юноша, - Великий Тамерлан знал наизусть Коран и всюду распространял Ислам. Так что он всегда жил с Аллахом в сердце.
   - Неужели ты думаешь, что верующий в Бога человек станет проливать реки крови, выстраивать стены и пирамиды из черепов пленников?
  
   Или, как у вас сейчас: захватывать школы, роддома, брать в заложники детей, беременных женщин, мирных граждан и убивать их? Разве Божьи дети могут нарушать завет Божий "не убий"? Разве верующий в Бога способен лить реки крови, грабить, насиловать - и при этом мечтать о рае с шашлыками, вином, курением опиума и обнаженными красотками?
  
   Наступило молчание. Видимо, в душе юного Тамерлана снова поднялось смятение. Его отец всегда говорил, что нужно честно работать, помогать ближним и ни в коем случае не участвовать в грязных делах бандитов. Хасан всю жизнь прожил именно так, но он всегда оставался бедным и ничего не оставил сыну, кроме полусотни овец и клочка земли, на котором нужно в поте лица выращивать хлеб. Зато воины Аллаха имеют самые богатые дома, берут в жены самых красивых девушек, ездят на дорогих джипах и летают заграницу, когда им вздумается. А разве богатство не является знаком благоволения Аллаха? Сколько раз юный Тамерлан говорил с отцом на эту тему! Сколько пытался доказать свою правоту, только старый Хасан упрямо твердил, что необходимо жить своим трудом, пусть даже и в полной нищете, но обязательно честно, чтобы не стыдно было перед Создателем и людьми.
  
   - Как же вам удалось прожить столько лет? - с трудом скрывая ехидство, спросил юноша.
   - Если ты помнишь из истории, Тамерлан с трехсоттысячным войском в 1395 году две недели стоял в Ельце и собирался напасть на Москву и разграбить. Как пишут историки, "внезапно" завоеватель поменял планы, развернул войско и отправился в южный набег на Крым. С чего бы это! Тамерлан никогда не отказывался от своих планов. Значит, что-то случилось! Ты был в Москве?
   - Был два года назад.
  
   - Ты помнишь в самом центре Лубянскую площадь? Там еще огромное здание ФСБ. А рядом стоит монастырь, он построен в честь избавления Москвы от нашествия Тамерлана в 1395 году. Тогда князь Василий трезво оценил шансы русского войска и понял, что Тамерлан в один миг сомнёт русских воинов, и Москва ему достанется даром - жги, грабь, убивай, никто не помешает. Что оставалось делать русскому князю? Только одно - обратиться к Богу за помощью. Тогда он посоветовался с митрополитом Киприаном и объявил по всей Руси пост и всеобщую непрестанную молитву к Богу. А так же вспомнил об избавлении Матерью Божией Царьграда от войск язычника Хозроя и послал во Владимир за образом Владимирской иконы Богородицы. Десять дней и ночей несли на руках святую икону из Владимира в Москву. Весь русский народ, от мала до велика, день и ночь, стоял на молитве и воздевал руки к Божией Матери, умоляя Заступницу отвести беду. Всё население Москвы вышло встречать святой образ - и в этот самый час Тамерлану явилась Богородица в сопровождении святых...
  
   Юный Тамерлан во все глаза смотрел на старика и ловил каждое слово.
  
   - А теперь я расскажу не как в летописи, а что произошло со мной, бывшим жестоким завоевателем. В тот час я дремал в шатре и вдруг вижу как отверзаются небеса, оттуда на меня изливаются потоки света. Я ослеп, потом очнулся и увидел как с высокой горы ко мне спускаются святые с золотыми жезлами, а вслед за ними - вся в сиянии ярче солнца - лучезарная Жена в окружении тысяч ангелов. Раньше я никогда ничего не боялся, но в ту минуту страх меня просто парализовал, я не мог двинуть ни рукой, ни ногой, ни слова сказать - только стоял, как вкопанный, и молча смотрел на великую светозарную Жену. Она сказала мне: "Уходи прочь из Святой Руси. Эта страна находится под моей защитой!", и каждое слово эхом разнеслось по бесчисленным ангельским легионам, копья у них в руках полыхнули ярким огнем. Тогда я понял, что не одолеть мне это святое воинство, они вмиг превратят меня и моих воинов в пепел.
  
   Когда я очнулся, вдруг понял, что это явление Божией Матери меня всего изменило. Мое окаменевшее сердце будто расплавилось и ожило. Я со стыдом и страхом вспоминал, как убивал людей, как грабил и разрушал целые государства. И понял я в тот миг, что больше не смогу жить как прежде. Гордость моя растаяла, а на ее месте в сердце появилось горячее желание искупить свои преступления, любой ценой. И я ушел из шатра, и побрел куда глаза глядят.
   - А как же завоевание Малой Азии, Кавказа, Индии?..
  
   - А это... Видишь ли, был у меня брат по имени Джуки. Он родился слабым и болезненным и с раннего детства меня боготворил. Он стал моей тенью, моим двойником. Когда мне повредили ногу и пальцы на руке, он обратился к врачам, и они сделали ему операцию, отрезали часть коленной чашечки и фаланги двух пальцев руки. Потом он упрямо копировал все мои ранения на своем теле. До того дня 26 августа 1395 года, он стал моей копией, он знал все мои планы, усвоил мою речь и все воинские приемы. Он всюду был рядом со мной, а чтобы его не приняли за меня, он использовал грим и особую одежду. Когда я сказал ему, что бросаю всё и ухожу умирать за свои преступления, Джуки понял, что настал его звездный час и он... стал мною. Он клялся, что уйдет из пределов Руси, завоюет весь мир, он обещал преумножить мою славу. ...А я смотрел на него, слушал и понимал, что всё это меня совершенно не волнует. Ночью я оделся во все черное, сел на коня и выехал в сопровождении Джуки на северо-восток. Когда мы отъехали подальше, я сошел с коня и дальше пошел пешком.
  
   - Вот повезло вашему брату!
   - Не думаю. Даже если весь мир покорить, а душу свою навечно погубить, что толку от такой жизни! Той ночью я шел под звездами и обращался к Божией Матери. Я говорил, что выполнил Её повеление, признался, что больше не могу жить как прежде и просил Её направить меня на верную дорогу. Вдруг вспомнил, как перед походом на Русь мне читали хроники хана Батыя. Там говорилось о загадочном событии: когда он подошел к стенам Рязанского монастыря и уже был готов дать команду на штурм, вдруг ему явился апостол Иоанн Богослов и велел не трогать монастырскую крепость и уйти прочь. Тогда Батый один пошел к монахам, они вынесли икону Иоанна Богослова и хан поставил на образ свою охранную печать - и ушел оттуда ни с чем. Тогда я понял, что мои слова услышаны Богородицей, и это Она направила меня в Иоаннов монастырь. Так я попал в обитель, и меня, спустя год окрестили, а затем постригли в монахи с именем Иоанн. Так что теперь я монах Иоанн.
  
   - А почему вы до сих пор живы? - спросил Тамерлан.
   - Видимо, мера совершенных мною преступлений еще превышает меру искупления. К тому же сам апостол Иоанн Богослов тоже ведь не умер. Он велел себя похоронить живым. Наутро пришел один из его учеников, опоздавший к погребению, и попросил откопать могилу святого, чтобы отдать последнее целование любимому учителю - а могила-то оказалось пустой, только вся усыпана тонким белым ароматным прахом. Тогда и вспомнили слова из Евангелия, им написанного, где говорится, что ему надлежит не умереть, а как пророку Илии в теле подняться на небеса, чтобы при антихристе проповедовать.
  
   А еще, пока я странствовал по земле, встретился с Агасфером, и понял, что можно жить как он, тысячи лет, странствовать, проповедовать и ждать Второго пришествия Христова. Так и путешествую из страны в страну, и прихожу к тем людям, кто нуждается в моем слове. Услышал и твой зов - и вот я в доме твоем, чтобы помочь сделать самый главный выбор в жизни. Так ты решил, что ответить Аслану насчет участия в банде Умара?
  
   - Пока не решил.
   - Скажи, а разве завет отца для тебя ничего не значит?
   - Какой завет? - Дернулся юноша всем телом. - Ничего такого он мне не говорил.
   - Тимоша, лгать бесполезно. Не забывай, сколько мне лет и Кто открывает мне правду.
   - Да я, короче, это...
   - Смущаешься? Понятно. Впрочем, может быть ты чего-то и не знаешь. Так я тебе расскажу. Я ведь был там...
   - На чьей стороне? - с вызовом бросил Тамерлан.
   - На Божьей, сынок, - вздохнул монах с печальной улыбкой. - А теперь послушай. - Рука монаха взметнулась, откинув широкий рукав подрясника, и оградила рассказчика крестным знамением, как щитом.
  
   Тамерлана передернуло, но он смолчал и замер, превратившись в огромное ухо.
   - Твой покойный отец Хасан Рамазанович был честным крестьянином, всю жизнь работал на земле, всегда помогал соседям.
  
   Руки у него были золотые, а честь и совесть - как у праведника. Ты его не любил, ты его стыдился, потому что достопочтенный Хасан учил тебя трудолюбию и терпению. Тебе же с детства хотелось совсем другой участи. Завоеватель Тамерлан, Железный Тимур, Великий Хромец - вот кто пленил твоё сердце. Жестокий? - Отлично! Кровавый? - Тем лучше! Хромой? - И это ничего: "боевые ранения украшают мужчин!" А то, что охромел он не в честном бою, а был пойман пастухами за воровство овцы и попросту избит, как обычный воришка - этого тебе знать не полагалось. Конечно, лживые историки в своих летописях изобразили получение ранения как подвиг, чтобы никто даже не заподозрил великого Тимура в мелком воровстве... Только правда в том, что вот это колено повредил не меч врага, а изуродовала суковатая дубина пастуха. А эти два пальца на руке отсекла не дамасская сталь - а острые клыки пастушьего пса.
  
   Тамерлан как зачарованный разглядывал беспалую правую руку и выпрямленную хромую ногу монаха.
  
   - Твой отец отказался вступать в банду Умара, и тот затаил на него злобу и велел вашему соседу Магомеду следить за ним. Когда боевики захватили блок-пост, десятерым русским солдатам удалось скрыться в вашем селе. Одного из них Хасан Рамазанович укрыл в подвале. Умар во время зачистки вашего села захватил шестерых солдат и потащил их на поле, что видно из вашего окна, и там жестоко казнил ребят. Ты во время казни забрался на чердак и в бинокль наблюдал за тем, как бандиты отрезали головы безоружным солдатам. Был там и я... И всё видел своими глазами, и горячо молился Господу, чтобы Он укрепил дух солдат. Умар, когда сам взялся за кинжал, кричал в кровавом безумии раненому солдату: "Отправляйся в ад!" - а я видел, как ангелы сходили на землю, забирали душу воина-мученика и сопровождали её на Небеса. Видел я и ту огненную бездну, в которую падали поганые души несчастного Умара и остальных палачей.
  
   Монах поднял глаза на Тамерлана и тихо сказал:
  
   - Видел и тебя на чердаке дома у слухового окна. Ты стоял с биноклем и постоянно сбивал резкость трясущимися от страха пальцами. Ты вспоминал о моих кровавых преступлениях и даже молился мне, чтобы я взамен животного страха дал тебе храбрость и жестокость. Твой отец в это время в подвале кормил русского солдата Федора и как мог, успокаивал его. Ведь и твой старик, и мальчик боялись так же как и ты. Только Хасан боялся за сына и за русского парнишку, а ты - за свою ничтожную жизнь. Тебе, наверное, неизвестно, как умер твой отец?
  
   - Он подорвался на русской мине, когда пас овец.
  
   - Нет, опять тебе наврали, Тимоша. Ваш сосед вышел покурить анашу на крыльцо перед сном... С тех пор, как он стал предавать Умару односельчан, он уже не мог спокойно заснуть, поэтому одурманивал совесть наркотиком. Тогда Магомед и увидел, как ночью твой отец выпускает Федора, переодетого в штатскую одежду с мешком еды. С утра пораньше доложил предатель об этом Умару, и тот с двумя головорезами следующей ночью забрался в ваш дом, оглушил Хасана и унёс в лес. Вон в тот, что виден из вашего окна, - показал монах беспалой рукой. - Ты как обычно, выпил бутылку водки и спал как убитый. В том лесу и расстрелял твоего отца Умар, а потом твой приятель Аслан в его бездыханное тело бросил гранату, чтобы инсценировать подрыв на мине. Как видишь, правда всегда обходит тебя стороной. И там я был, на месте казни твоего отца-героя, и видел, как ангелы его душу возносят на Небеса. Так что, Тамерлан, своим отцом ты можешь гордиться.
  
   - Так это Умар с Асланом отца убили? - прошипел юноша, сжав кулаки. - Клянусь, зарежу обоих!
  
   - Нет, Тамерланчик, не для того я пришел к тебе, чтобы ты убивал, а для того, чтобы сам был готов умереть за правду. А насчет этих несчастных из банды Умара не беспокойся. Умара уже убили в Грозном, а остальных - одного за другим - поймают и осудят на пожизненное заключение. В тюрьме их зеки приговорят к смерти и убьют. Сейчас речь о тебе. Твой отец сознательно пошел на спасение русского солдата. Да, он боялся, как любой нормальный человек, но не позволил страху возобладать в душе над совестью. Когда бандиты ночью пришли в ваш дом, Хасан знал, что его убьют. Ему еще дважды предлагали изменить свое решение и стать пособником бандитов. Хасан отказался и тем самым сознательно пошел на мученическую смерть. Ты понимаешь?
  
   - Зачем?..
   - А затем, Тимоша, что твои родители были тайными христианами. Они по очереди посещали храм Знамения Богородицы в Хасавюрте. У них в подвале хранится древний каменный крест, который со времен апостола Андрея Первозванного в вашем роду передавался от поколения в поколение.
  
   - Отец что-то говорил мне о тайнике в подвале. Но не говорил, что это крест.
   - Это потому, что видел, как ты склоняешься к богатой нечестной жизни. Видел, как сердце твоё черствеет и каменеет...
   - Постойте, уважаемый...Тамерлан...
   - Отец Иоанн.
  
   - Хорошо, отец Иоанн... Когда мы с отцом ездили в Москву, а потом я с экскурсией побывал в Узбекистане, я видел там много богатых людей. Они жили в роскошных дворцах, ездили на шикарных машинах, ели в дорогих ресторанах, одевались в бутиках. Я смотрел на них, а потом на отца, и на себя... Мне тогда так обидно было! Мы с отцом, чтобы заработать на поездку, несколько лет гнули спину, отказывали себе во всем, копейку к копейке собирали. А эти богатые люди в минуту тратили в десять раз больше денег - и хоть бы что! Я спрашивал отца, почему Бог не дает нам хотя бы в десять раз меньше, чем этим счастливчикам! Почему он всю жизнь горбатился, но оставался нищим? А отец только глаза опускал и ничего не сказал.
  
   - Потому что сын в ту минуту, уже предал и его, и маму, и Бога. Ты позволил в сердце твое войти шайтану, то есть демону сребролюбия. Но ты не знал, что там в Москве, он каждое утро, пока ты спал, тайком ходил на утренние службы в церковь и там молился о тебе, чтобы уберег тебя Бог от вечной погибели. Он тогда на коленях просил Божью Матерь его самого погубить, только бы ты остался живым.
   - Скажите, уважаемый Тамер... отец Иоанн, почему Бог такой жестокий? Зачем Ему нужно обязательно мучить простых людей?
  
   - Снова ошибаешься, сынок, - невозмутимо сказал старик. - Бог - есть одна любовь, и от Него только радость и свет, отцовская забота и защита. А несчастья приходят от врага человеческого, когда мы уклоняемся от Бога и соблазняемся вражьими уловками. Вот смотри, ты позавидовал богатым, возненавидел отца, поверил вранью - и даже позволил себе упрекать Бога в жестокости! Ты ушел от Бога и попал в сети врага человеческого. И если завтра ты согласишься помогать бандитам, то твоя душа погибнет навечно!
  
   После смерти тела, твоя душа пойдет на суд Божий, а там демоны, которые тебя обманули и заставили служить им, заявят права на твою душу. "Он наш! Он нам служил! Он отвернулся от Бога!", - будут они кричать. Ангел хранитель в это время будет только плакать о тебе и ничего сделать не сможет, ведь ты на самом деле предал Бога и ни разу Его не просил о прощении и спасении души. Ты, крещенный в младенчестве именем Тимофей, снял крест, выбросил его и перестал стремиться к вечной жизни.
  
   Ты целиком поглощен земной, которая в любую секунду может оборваться. А разве человек, то есть чело (разум), устремленный в век (вечность), переставший устремляться в вечность, может считаться человеком? Нет, человеком он быть перестает. То есть он продолжает выглядеть как человек, но сердце его окаменело, душа умерла. "Он носит имя будто жив, но он мертв", - сказал апостол Иоанн в Откровении. Так что в эту ночь, Тимофей, ты выбираешь между вечной жизнью и вечной смертью.
  
   - Но я не могу!.. - воскликнул юноша.
   - Вот поэтому я здесь, в твоем доме. Не волнуйся, я тебе помогу.
   - Как? - Тамерлан показал на бедную одежду старика, на его седины, на тощую фигуру. - Вы уже не тот великий завоеватель, вы слабый и старый человек...
   - Да, в чем-то ты прав, сынок. Только, знаешь, в жизни Божьего человека действуют совершенно другие законы, чем у земных людей, потерявших свое человеческое предназначение. У нас всё наоборот: слабость имеет огромную силу, нищета дает немыслимые богатства, а унижения поднимают выше царского престола. Твой отец в земной жизни был небогат, но честен - и честен до смерти. Если бы ты видел, как сейчас сияет его душа, в каком великолепном месте он сейчас пирует, и какие великие святые его обнимают, как брата! О, если бы ты видел, в каком страшном месте находится душа Умара, который по своему безумию делал зло...
  
   - Хочу! - сказал юный Тамерлан, поднявшись со стула. - Слышите, я хочу это увидеть!
   - Хорошо, сынок, - сказал монах, вставая. - Сделай то, что сделал для тебя твой отец.
  
   Старик подошел к холодильнику, убрал оттуда изображения Железного Хромца и поставил иконку Пресвятой Богородицы "Владимирская".
  
   - Встань на колени перед Великой Женой, которая победила непобедимого Тамерлана. Встану и я, как твой отец. И мы с тобой помолимся.
  
   Старик тяжело опустился на колени, следом за ним неуклюже встал на колени юный Тимофей-Тамерлан. В комнате прозвучали первые звуки предначинательных молитв, потом "Господи, благослови! Пресвятая Богородица, спаси нас..." - юноша с трудом, свинцовой рукой, начертал на себе крестное знамение, упал на лоб без чувств и замер. Монах оглянулся на упавшего в обморок юношу и бесстрастно продолжил молитву.
  
   Когда Тимофей пришел в себя, окна позолотил рассвет. Воздух в комнате казался чистым и ароматным, будто в лесу. Он огляделся, увидел по-прежнему стоящего на коленях монаха, который тихо-тихо повторял короткую молитву и перебирал пальцами левой руки узелки на четках. За полуоткрытой дверью, в кухне на коленях стояла старуха-тетка, опираясь локтями на табурет, обнимая руками старинный каменный крест, и беззвучно шептала свою молитву.
  
   В сердце, там где раньше в каменном мешке трепетал гнусный слякотный страх, - в сердце Тимофея поселилась тихая светлая радость.
   - Скажите, отец Иоанн, той ночью, после явления Божией Матери, вы чувствовали то же, что и я?
   - Примерно...
   - Скажите, а почему там, в огне кричал и извивался, как змея, рядом с Умаром - бандит Аслан. Ведь он сегодня должен прийти ко мне.
  
   - Видишь ли, Тимофей, когда ты мысленно попросил Пресвятую Богородицу спасти тебя... Нет, Аслан еще жив. Во всяком случае телесно. Но его арестовали, скоро осудят на пожизненный срок, а в тюрьме он умрет.
   - Откуда ты знаешь! - не веря своим ушам, радостно воскликнул Тимофей.
   - Оттуда же, откуда ты узнал о судьбе отца и печальной участи твоих врагов. Бог нам с тобой открыл.
  
   Монах говорил очень тихо, видимо устал, но каждое слово капало в сердце юноши каплей горячего воска, всё более и более расплавляя камень и воспламеняя свет. Монах посмотрел на лицо Тимофея и сам едва заметно улыбнулся, прошептав себе под нос: "Надо же, шестьсот лет наблюдаю это преображение и каждый раз радуюсь как малое дитя".
  
   - Тимош, сынок, ты видел в какой славе пребывает твой отец...
   - ...Да, это так красиво! У него роскошный дворец, будто из золота и бриллиантов!
   - Но ты видел, как страдают те несчастные, которые возомнили, будто могут за Господа Бога решать судьбу человека. Ты видел, как они мучаются...
   - Так им, шакалам, и надо!.. - воскликнул юноша.
   - Да простит тебе Господь эти слова, - грустно произнес монах. - Сердцу Божьего человека жаль всех, всякую тварь, животинку и травинку, а уж тем более человека, даже если он был твоим врагом. Ведь эти несчастные сильно страдают. Они тоже ведь жертвы, как и ты был... Господь тоже молился Богу Отцу о прощении тех, кто Его казнил, и нам завещал так делать. Давай поблагодарим Господа за твое спасение и помолимся о прощении этих несчастных людей.
  
   И они оба, преодолевая усталость и обычное человеческое отвращение к убийцам, - бывший великий завоеватель мира Тамерлан и бывший его поклонник Тамерлан-младший - стали молиться о прощении заблудших. Стар и млад - просили пощады тем, кто сам был беспощадным, и на душе у них с каждым словом становилось чище и светлей.
  
  

На край света

  
   Девушка от общества вдали
   Проживала на краю земли
   ("Выдумка" Михаил Светлов, 1929)
  
   - ...Ну вот, брат, а ты хотел сегодня умереть, - сказал отец Иоанн, когда закончил своё чудесное повествование. - Да у тебя дел еще на две жизни хватит.
   - Надеюсь, отец Иоанн, вы не хотите сказать, что мне как вам, предстоит жить шестьсот лет?
  
   - Нет, нет, - помотал он головой. - Такого я и врагу не пожелаю. Но тебе жить еще и жить, да не тужить. Сейчас с востока к нам приближается человек. Ты его не осуждай, он воин, а воинам приходится поступать не всегда красиво. Кровь она, знаешь ли, никого не красит. Но через него Господь вершит Свою волю, которой мы должны подчиняться. Ты пойдешь с ним. Он вернет тебя на твою дорогу. Ничего не бойся. Думаю, скоро ты познакомишься с одним очень хорошим человеком, которого ты называешь "мой мальчик". Бог да благословит тебя, брат Арсений.
   - Арсений Станиславович, прошу вас пройти со мной в машину.
  
   Не оглянувшись на говорящего, я уже знал, кто это. Но это было выше моих сил - оторваться от монаха и пойти с Макарычем в его "волжанку". Отец Иоанн хлопнул меня по плечу и сказал: "Иди! Так надо..." Я глубоко вздохнул и подчинился.
  
   В машине Макарыч сказал:
   - Арсений Станиславович, Виктор очень настоятельно просит вас приехать к нему. В связи с завершением операции, он переходит на нелегальное положение.
   - Хорошо, я сегодня же вылечу. Только самостоятельно, один, хорошо?
   - Ладно.
   - Как мой брат Юра?
   - Мы всё с ним решили. Он даже погасил... хм... задолженность заводу.
   - Это каким образом?
  
   - Я нашел человека, который купил его камни... простите, ваши камни... за бесценок, реквизировал и продал их нашему проверенному ювелиру, и таким образом погасил долг Юрия Станиславовича. Там еще кое-что осталось - так мы перевели на ваш счет. Юра стал начальником ЖЭКа в поселке "Ностальгия", более известном под названием "бараки". Тот заказ выполнили, получили новый. Так что у нас все нормально.
  
   - Спасибо тебе, Макарыч.
   - Арсений Станиславович, насчет Маши...
   - Пожалуйста, ни слова! - взбрыкнул я. Не хватало еще с ним обсуждать любовь моей жизни. Этот человек меня по-прежнему раздражал.
   - Хорошо... - Он покорно опустил голову, как верный пес, получивший от хозяина удар плетью. Ну и выдержка у служивого! - Позвольте я посажу вас в самолет?
   - Хорошо. Только в Буэнос с... этим самым... Айресом я сам полечу.
  
   - Вот билеты, документы, адреса и телефоны. - Алексей Макарович протянул мне конверт.
   - ...Явки, пароли, валюта, секретные коды... - съязвил я напоследок.
   - Пожалуйста, поторопитесь, у них там прорыв, всё очень серьезно.
   - Хорошо. Я все понимаю. Едем!
  
   Из Костромы первым же рейсом я вылетел в Москву. Разумеется, о том, чтобы заехать домой, не было и речи. В чём и с чем был - так и полетел из Шереметьево в Париж. Пару часов побродил по стеклянным трубам аэропорта Шарля де Голля, пытаясь хоть краем глаза увидеть Париж, но до самого горизонта тянулись зелено-бурые поля, растворяясь в сизой дымке горизонта. В баре, где пил кофе, глянул на себя в зеркало - нечто потрепанное и заросшее как "хиппи волосатая", в одном из магазинчиков переоделся в приличный дорожный костюм, в парикмахерской побрился-постригся и стал похожим на подвижника последних времен, то есть, внешне ничем не отличался от окружающих.
  
   А тут пришло время садиться в Боинг-777 компании "Эйр Франс" до Буэнос-Айреса. Во время 14-тичасового перелета, больше частью спал и молился. Наконец, сквозь молитвенный шепот, сонные грезы, чтение Борхеса, шум двигателя, паутину широт и меридианов - прорвался голосок стюардессы: мы притопали, ребята, обуйтесь в ремни безопасности, приготовьтесь ко всему.
  
   Наш самолет, похожий на огромную белую касатку, лег на правое крыло и по длинной круговой траектории стал снижаться. В иллюминаторе сверкнул горчичный край океана, вода плавно покачивала на поверхности карту города, похожую на мозаичный тротуар с проросшей между белыми плитками травой. По мере снижения на лике мегаполиса прорастали стеклянные небоскребы, тенистые ущелья улиц, широкие ленты проспектов, квадраты дворцов и парков. Даже с орлиной высоты стала заметна роскошная красота города.
  
   Только мой взор устремлялся дальше, за смазанную голубоватой дымкой линию горизонта - туда, где на вольных просторах пампы бурлила латиноамериканская экзотика. Туда, где в тонких руках креолок стрекотали кастаньеты, под грубыми мозолистыми пальцами мулатов бряцали гитары, бил по груди рокот барабанов, вздымали рыжую пыль стада черных быков, гонимые бесшабашными гаучо... Туда, где по влажной сельве, опутанной лианами, длинными острыми мачете прорубали тропы конкистадоры, индейцы, рабы кофейных плантаций; где пальмы и секвойи подпирали выцветшее от жаркого солнца небо, а соленый океан лизал корни мангровых зарослей по краю материка.
  
   О, эти воспоминания мятежной юности, напитанные сочными романами Жоржи Амаду, запустившему в Россию сотню романистов-латиносов, фильмы - как их, вроде "Зорро", так и наши, к примеру, "Звезда и смерть Хоакина Мурьеты", с погружением в латинскую экзотику! И всё это - от Мексики до Аргентины - как нечто единое, бурлящее, щемящее - где загорелые мачо в сомбреро с ножами за поясом танцуют танго с креолками в цыганских юбках, а затем, нарубив сахарного тростника, собрав корзину кофейных зерен, обедают под пальмовым навесом, запивая кашасой и мускатом жареное мясо со жгучим красным перцем.
  
   В импортированной южно-американской культуре мы сквозь пропагандистские мучения трущобных воришек и проституток разглядывали очень ценные для нас - белозубое веселье и головокружительную свободу "угнетенных масс трудящих", привычно занимающих места в огромных кабриолетах, несущихся по идеально-гладким дорогам навстречу пенистой океанской волне, ну в крайнем случае, - на гнедом мерине - с богатого колониального ранчо на многотысячный ковбойский праздник - родео. И вся эта тропическая романтика напоминала коктейль из терпкого вина с ананасовым мармеладом, обдающий жаром яркого солнца и кипящей потом страсти.
  
   Откуда в парнишке южно-американская грусть!..
  
   На серо-белый асфальт аргентинского международного аэропорта Пистарини я вышел уже в сопровождении шофера в традиционно-сером костюме, который, взяв меня под локоть, энергично проводил до черного автомобиля марки "мерседес" и посадил на заднее сиденье. Как только автомобиль тронулся, стеклянная перегородка между водителем и мной поднялась, и мне на плечо опустилась легкая рука Маши. Она стала еще красивей и светлей. Она улыбалась той самой доброй девичьей улыбкой, от которой всегда таяло сердце. Голос звучал по-прежнему мелодично:
  
   - Ну, здравствуй, возлюбленный братик Ной. Наконец-то я дождалась твоего приезда. Ты так долго странствовал по Руси - тебе это помогло?
   - Здравствуй, Машенька. Не знаю, если честно. Только долгий путь, как видишь, привел меня сюда, к тебе и... еще к мальчику. Что за мальчик, Маша?
   - А это мой сын Павлик. Надеюсь, вы подружитесь. Знаешь, он очень похож на тебя в детстве - такой же умный, светлый и задумчивый.
   - Что-то мне подсказывает, что я с ним отсюда уеду один. Вы мне его отдаете?
   - Да, Арсюш. Ты же знаешь, нам больше некому доверить наше самое большое сокровище.
   - Как ты, Маша? Макарыч сказал, что у вас тревожно.
  
   - Да в общем нормально, как и должно быть. Волноваться тебе не стоит. Всё хорошо. - Она легонько хлопнула меня по руке. - Ты обязательно должен здесь попутешествовать. Это очень красивая и интересная страна. Чего тут только нет: Атлантический океан, северные тропики и южные ледники, горы со снежными вершинами и зеленые равнины, обезьяны, пумы, броненосцы, шиншиллы, очковые мишки, фламинго, пингвины, колибри... Патагония, Анды, Огненная Земля, гаучо, рыбаки, аргентинское танго прямо на улицах и площадях, ресторанчики... А сколько тут наших! Буэнос-Айрес называют южным Парижем...
  
   - Машенька, успокойся, не забывай, у меня по географии тоже была пятерка. Только после паломничества по Руси, меня напрочь перестала интересовать заграница. Как отрезало.
   - Правда? Так жаль. Я думала мы полетаем на вертолете, пока есть возможность. Ну вот, приехали! - сказала она, таинственно улыбнулась и выскочила из машины и скрылась в густом кустарнике.
  
   Я оглянулся. Казалось, мы находились в тропическом лесу - такая густая обильная растительность окружала двухэтажный особняк. Только сейчас обнаружил, что погода прохладная - температура не больше двадцати градусов - и вспомнил, что здесь, в начале сентября на южном полушарии сейчас самое начало весны. Тот же шофер провел меня в мою комнату, предложил позавтракать и оставил одного. Я принял душ и задремал.
  
   На послеобеденную сиесту появился Виктор. Он обнял меня, похлопал по плечу и усадил напротив к камину. Выглядел он постаревшим и смертельно усталым. Как всегда, говорил коротко и только по делу.
   - Арсений, у меня к тебе просьба. В связи с переходом на нелегальное положение нужно увезти от греха подальше Павлика. Хочешь, живи на нашей подмосковной даче, хочешь в любой нашей квартире, а можешь и у себя дома - на твое усмотрение. О деньгах не беспокойся. Нужны будут нянечки, врачи, водители, охрана - будут лучшие. Ты не хочешь поездить по стране?
  
   - Пока еще не знаю. Ничего кроме усталости не чувствую. В голове неразбериха.
   - Понимаю. Но если решишь... Есть вертолет, можешь воспользоваться. Только лучше поскорей увези мальчика отсюда. Хотя бы через пяток дней. А?
   - Хорошо. А где мальчик?
   - Он в горах, на вилле. Мы его там прячем. Павлика доставят сюда перед самым отлетом. Столица для него сейчас опасна. Ну, всё, дорогой Арсений, мне пора в кабинет. Очень много дел. Прости. Твой шофер отвезет тебя куда скажешь - в любое время суток. А сейчас, еще раз прости! - встал и вышел.
  
   Да, весело они тут живут! Минут пять я любовался огнем в камине. Заглянул давешний шофер:
   - Ничего не желаете, Арсений?
   - Как вас зовут, простите?
   - Сергей Михайлович, можно просто Михалыч.
   - Как вы думаете, не поздно еще совершить обзорную прогулку по городу?
   - Ну что вы, тут ближе к вечеру только начинается самое интересное. Поедемте!
  
   Когда мы сели в автомобиль, он надел наушник и извинился:
   - Я вынужден непрерывно быть на связи со службой безопасности. Вряд ли поэтому смогу быть хорошим экскурсоводом.
   - Да мне и не надо. Я, знаете ли, Сергей Михайлович, об Аргентине много читал и фильмы видел, так что меня интересует только дух города, вкус, запахи, цвет... Понимаете?
   - Конечно. Когда нужно остановиться, нажмите кнопку справа на двери, выходите и гуляйте, сколько пожелаете. Я, конечно, буду недалеко, но постараюсь глаза вам не мозолить. Если заблудитесь или я вам понадоблюсь, поднимите руку - я сразу подойду. Да, чуть не забыл! - Он протянул мне бумажник с наличными и кредитными карточками, а также сотовый телефон.
  
   Пока Михалыч протирал стекла, я держал дверь открытой, жадно вдыхая густые тропические запахи. Опять же из самшитового кустарника вынырнула Маша, приложила палец к губам: "конспирация, батенька" и села на сиденье рядом со мной, мягко хлопнув дверью. Когда автомобиль тронулся с места, прошелестел шинами по щебенке и выехал на улицу, Маша сказала:
   - Мы живем и сейчас проезжаем район Тигре - самый экзотический район, заложенный в ХIХ веке богатыми аристократами. Виллы и бунгало утопают в тропической растительности и стоят на берегу реки Тигре. Сейчас аристократия облюбовала себе другие районы, а дома в Тигре можно купить, если повезет. Нам повезло и мы купили.
   - Словом, живете, словно акулы колониализма. И чему вас только в школе на уроках истории учили!
  
   - А знаешь ли ты, мой дорогой братец, как называется этот город?
   - Буэнос-Айрес, что означает "хороший воздух", что весьма сомнительно для мегаполиса.
   - Это только окончание названия. А полностью по-испански звучит так: Ciudad de la SantМsima Trinidad y Puerto de Nuestra SeЯora de Santa MarМa de los Buenos Aires, а переводится как "Город Пресвятой Троицы и Порт нашей Госпожи Святой Марии Добрых Ветров".
   - Здорово! И название города, и твой испанский. Долго учила?
  
   - Нет, походила по улицам две недели с разговорником, а на третьей неделе - слушаю сама себя и удивляюсь: да я же говорю по-испански свободно. Это называется "эффект погружения в среду".
   - Нечто вроде того погружения в омут рабочего барака, которое нам Юра устроил?
   - Да, вроде того. Послушай, а зря ты на него тогда обиделся.
  
   - Это, Маша, не обида. Я чувствовал себя так, будто отравлен ядом. Мне понадобилось много месяцев полного отрешения от производственной среды, чтобы очиститься от яда. Понял я одно: никогда не буду начальником. Лучше с протянутой рукой на паперти стоять, чем смотреть на людей и думать про себя: когда ты меня предашь? Там, где в воздухе носится дух честолюбия и стяжания, люди находятся в постоянной опасности соблазна.
   - Посмотри, мы выехали на набережную Пуэрто-Мадеро.
   - А что это за белые стрелы над водой?
   - Это "Женский мост". На этих бутонных стрелах на вантах подвешена пешеходная дорожка.
  
   - Ты говоришь, набережная, а я что-то не вижу океанских просторов.
   - Город стоит на берегу не океана, а реки Ла Плата, самой широкой в мире - аж 230 километров.
   - А как же ты хотела меня на берег океана свозить?
   - Для этого лучше съездить в курорт Мар дель Плата - там 17 километров песчаных пляжей и чистая вода. Только в сентябре несезон - холодно. А сейчас мы сворачиваем на проспект 9 июля - еще один мировой рекордсмен по ширине - 128 метров.
  
   Поплутав по кварталам, остановились на краю парка у белого храма с пятью синими луковицами куполов, зажатого между жилыми домами.
   - Это Свято-Троицкий Собор - первый русский храм в Аргентине. На его строительство Государь Николай Александрович пожаловал десять тысяч рублей. Здесь уникальный кузнецовский фарфоровый иконостас. Служат в нем примерно раз в месяц. А вообще в БА семь православных храмов, и еще несколько в пригородах и курортах.
  
   Поклонившись престолу храма, вернулись в центральный район. По противоположной стороне проспекта пронеслись один за другим груженые песком "камазы".
   - Буэнос-Айрес называют южноамериканским Парижем. Я смотрю тут такое же обилие дворцов, фонтанов, парков. А вон те небоскребы, как в Нью-Йорке. А вон те дома - будто из Мадрида. Давай, пообедаем где-нибудь?
  
   - Скажи Михалычу, что тебе нужен знаменитый ресторан Ла Кабрэра.
   - А сама?
   - Ну, ты же мужчина! Меня тут давно не принимают во внимание. Как говорила бабушка, наше бабье дело - телячье.
  
   - Сурово!.. Так чем знаменита эта точка общепита?
   - В основном, своими стейками. Здесь подают самое нежное и сочное мясо в мире - эль асадо, называется. Только подождать придется, но это того стоит.
  
   Под чутким руководством Маши я заказал асадо, суп чорба и пирожки эмпанадес, и мы погрузились в ожидание. Я как охотничья собака вдыхал душистые кухонные ароматы и стремительно набирал аппетит. В кармане обнаружил книжечку аргентинского классика Борхеса "Расследование" и прочел вслух:
  
   "А буэнос-айресские площади - благородные купели свежести, патрицианские собрания деревьев, подмостки любовных свиданий - это единственная заводь, где улицы на минуту отходят от навязчивой геометрии, разрывают сплошную линию домов и, как толпа после бунта, кидаются врассыпную.
   Если буэнос-айресские дома - это робкое самоутверждение, то площади - дворянское достоинство, ненадолго дарованное тому, кого оно осеняет.
   Буэнос-айресские дома с красной плиткой или цинком крыш, с этими сиротами внезапных башенок либо лихих козырьков над входом, похожи на прирученных птиц, которым подрезали крылья. Улицы Буэнос-Айреса, которые уводит в глубину проходящая шарманка, жалкое излияние души. Улицы с тонким и сладким привкусом воспоминаний, улицы, где бродит память о будущем по имени надежда, неразлучные, неизгладимые улицы моей любви. Улицы, которые без лишних слов ладят с нашей высокой печатью - здесь родиться. Улицы и дома моего города, да не оставит меня и впредь их широта и сердечность".
  
   - Неплохо? - спросил я с поддевкой, зная невысокое мнение Маши о Борхесе.
   - Гениально! Так можно написать только о любимом городе. Поэзия, почти белый стих...
  
   После сытного обеда мы прошлись по мощеной улице и на крохотной площади увидели, как несколько пар танцуют под магнитофон аргентинское танго.
   - А не тряхнуть ли нам стариной, подруга? Помнится, мы с тобой на школьном вечере танцевали танго.
   - Ну что ты, Арсюш, - потупилась она, - ты только посмотри, как страстно они танцуют. Это не танец, а сплошная эротика. Кстати, раньше танцевали танго только в борделях. Пойдем в машину.
   - Как скажешь, сеньора.
   - Ну что, Арсюш, поедем смотреть ночной БА?
  
   - Нет, достаточно, Маш. Я всё это много раз уже видел: дома, улицы, дворцы, пальмы, цветы... Люди как люди, ничем от наших не отличаются, только говорят по-испански. Мужики так же как у нас во дворе собираются в кучки обсудить политику, футбол, вкусный обед с мясом. Женщины кокетничают, как всюду. Ничего нового. Что еще? Горы - видел Кавказ, пампасы - что наши степи, животных можно и в зоопарке рассмотреть. Океан? Хватит с меня и нашего Черного моря. Так что, милая сестрица, пора обратно домой.
  
   - Почему-то я так и подумала, что ты долго здесь не выдержишь.
   - Может и остался бы подольше, но не после моего паломничества. Привык, знаешь ли, к одиночеству, тишине и уединенной молитве. Остальное мне ни к чему. Так что, как сказала местная звезда Эвита Перрон: "Не плачь по мне, Аргентина!"
  
   - Прощай, мой дорогой Ной! Я тебя люблю... - сказала Маша и вышла из автомобиля.
  
  
   На следующий день Виктор отвез меня в аэропорт имени министра Пистарини. Чуть позже в зону таможенного досмотра доставили мальчика. Он оказался именно таким, как я себе представлял: тихий, грустный, молчаливый, с большими изучающими тебя глазами. Мы обнялись:
   - Здравствуй, мой мальчик. Вот ты какой.
   - Здравствуй, Дарси.
   - Прочему Дарси, я ведь Арсений?
   - У нас был садовник Дарси, он меня любил.
  
   Виктор сдержанно обнял сына и передал его крохотную ручку мне: он твой. Я растерянно крутил головой в поиске Маши.
   - Тебя что-то беспокоит, Арсений? - спросил Виктор полушепотом.
   - А разве Маша не придет меня проводить? - спросил я, недоуменно.
  
   - Маша?.. Что с тобой, Арс? - Виктор смотрел на меня как на больного. - Маша умерла родами четыре года назад...
  
  

Прекрасное далеко

  
   От чистого истока
В Прекрасное Далеко
,
В Прекрасное Далеко
Я начинаю путь
("Прекрасное далеко", сл. Ю. Энтина)
  
   - Дарси, скажи, пожалуйста, - тихо произнес мальчик, - это я убил маму?
  
   Мы долго сидели в накопителе аэропорта. За окнами лил дождь. Я молча пытался понять, что произошло. Мальчик рассматривал людей, интерьер, струи воды по стеклам витражей и так же молчал. Потом вдруг внезапно прояснилось, вышло красное солнце и затопило ярко-оранжевым светом все вокруг. Мы сели в самолет, он поднялся над мутной водой Ла Плата, развернулся над океаном, и в иллюминаторе мы с Павликом долго еще наблюдали роскошный закат солнца в алых, абрикосовых, оранжевых переливах. И вдруг прозвучали эти слова, первые со времени прощания с Виктором:
  
   - Дарси, скажи, пожалуйста, это я убил маму?
   - Нет, ну что ты, - прогудел я. - А почему ты об этом спрашиваешь?
  
   - Но ведь мама умерла, когда меня рождала.
   - О, Господи, Павлик, дорогой мой мальчик! Ну, что за фантазии! Маму твою Бог забрал к Себе.
  
   - Почему? Мне не положено мамы? Я плохой?
  
   - Нет, и ты не плохой, и мамы далеко не всем детям положены. Просто пришло время, Господь посчитал, что Маша готова идти к Нему на Суд и взял к Себе. И не наше дело об этом роптать. Просто надо это принять со смирением.
  
   Павлик выскользнул из ремней, сполз с кресла, вскарабкался ко мне на колени и порывисто обнял за шею. Я почувствовал, как часто-часто бьется его сердечко, погладил рукой горячий выпуклый затылок, он вздохнул и успокоился. Отстранился, внимательно посмотрел на меня, вытер слезы и спросил:
  
   - Арсений, - впервые он обратился ко мне по имени. - Ты ее тоже любишь?
   - Да, мой мальчик, я люблю Машу. Она всегда со мной. - Я показал пальцем на левую часть груди: - Вот тут, в сердце.
   - Ты тоже плачешь о ней?
   - Нет... да.... Но это нехорошо. Не по-мужски. Это человеческая слабость.
  
   - А мама к тебе приходит?
   - Несколько раз она прилетала ко мне, и мы с ней говорили.
   - Ко мне тоже...
   - И как она к тебе приходит?
   - Просто так... - пожал он плечами. - Как папа, или Михалыч, или Дарси. Она берет меня за руку, и мы гуляем по саду или по парку. Иногда садится рядом со мной в машину или вертолет и улыбается мне.
  
   - А папа или Михалыч ее видели?
   - Нет, они даже говорить об этом не разрешают. И мама просит не говорить о ней ни с кем, кроме тебя.
   - Вот видишь, а ты говоришь, умерла! Да она живей некоторых живых...
   - Да, это точно, - улыбнулся мальчик. Перелез на своё место, откинулся на спинку кресла и мгновенно заснул.
  
   Через сутки, поздно вечером, нас в аэропорту встретил Макарыч и на своей верной "волжанке" довез до дома. Мы вошли в квартиру, в которой я не был четыре года, но здесь было чисто и свежо, будто кто-то постоянно жил и наводил порядок. В холодильнике обнаружилось множество продуктов, кастрюля борща и сковорода с котлетами и кашей. Я помог мальчику принять душ, надел на него пижаму, покормил и уложил спать. Хоть Павлик мужественно перенёс все невзгоды перелета с двумя пересадками, но после трёх ложек борща заклевал носом и уже на моих руках отключился и засопел.
  
   Мне же было не до сна. Как это часто со мной бывает, огромное количество впечатлений витало вокруг обрывками рваной бумаги и не давало покоя. Я зажег лампаду и встал на молитву. Глаза Пресвятой Богородицы с Владимирской иконы излили прямо в сердце светлую струю покоя - и после завершающей "Достойно есть" я почувствовал, наконец, мир в душе и уселся в кресло. С полчаса бездумно смотрел на иконы, огонек лампады и проживал чувство покоя. Вдруг боковым зрением, скорей почувствовал, чем увидел справа белое пятно - оно будто манило меня светом. Оглянулся - на зеленом сукне стола лежало письмо. Я встал, взял в руки потрепанный конверт и прочел обратный адрес: "Буэнос-Айрес... Тигре... Мария Смирнова". Смирнова?.. Ах да, ведь это по мужу. Письмо летело ко мне больше четырех лет. Открыл и стал читать слова из прошлого.
  
   "...Ранним утром первого сентября я - семилетняя девочка - проснулась от предчувствия великого события, которое обязательно наступит сегодня. Но ни День первоклассника, ни День знаний, ни начало школьной жизни, ни даже первый солнечный день после полумесяца проливных дождей - не обещали чего-то великого, нет... Сквозь закрытые веки упрямо пробивался луч солнца, заливая уютный сонный мирок оранжевым светом и пробуждая меня задолго до звонка будильника.
  
   Всё я поняла в тот миг, когда папа с мамой поставили меня в шеренгу взволнованных первоклашек и поймала на себе внимательный взгляд мальчика по имени Арсений. Я и раньше видела его в детском саду, что через дорогу от нашего. Как и я, он иногда подолгу стоял у решетчатого забора, густо заросшего ползучим плющом, и сквозь душистые листики разглядывал дорогу, проезжающие мимо автомобили, прохожих - тоже, наверное, как и я, в приступе одиночества ожидал родных, которые заберут его из детсадика домой. Сегодня Арсений не скользил взглядом светло-синих глаз с девчоночьими ресницами по возбужденным лицам плотной яркой толпы - мальчик смотрел на меня, но так, словно видел весь мой оранжевый мир и всё моё будущее. Как сказал бы папа: "То был не взор мальчика, но мужа!"
  
   Казалось, Арсения и меня в ту минуту связало нечто таинственное и невидимое, но прочное и неразрывное, что соединяет двух человек навечно. И даже гомон праздничной толпы, и даже резкие слова директора Евы Даниловны из мощных динамиков и бронзовая трель первого звонка, который трясла тонкой рукой первоклассница Надя, сидя на широком плече старшеклассника Бутызина - вся эта грубая какофония - не смогла перекрыть тонкого ангельского пения в душе, наполнившего всю меня от пяток до макушки волшебным звуком переливчатого оранжевого света.
  
   - Бабушка, бабуля, - шептала я, прижимаясь дома к теплой груди, на которой выплакала немало слёз и высмеяла много смеха, - бабушка, разве такое бывает, чтобы увидеть человека, мальчика, и понять, что любишь его...
   - Манечка, - вздохнула баба Дуся, поглаживая мой затылок и шею большой горячей рукой, - если это любовь от Бога, то бывает. Только знаешь, внученька, сдаётся мне, это не та любовь, из-за которой женятся и справляют свадьбу, а та, от которой будет много слёз и радости - чистая любовь между чистыми душами. Это от Бога, Машенька, это навсегда.
  
   А вечером мы уже разговаривали с Арсением на лавочке, что в углу дома. Я произносила его имя, такое мужественное и необычное, как имя святого из Четьи Минеи святителя Димитрия Ростовского, что стояли бордово-золотым рядком у бабушки в дубовом шкафу... Снова и снова проговаривала это слово - Арсений, чуть тревожное и несгибаемое, чуть блаженное и сильное, и мне всё больше нравилось имя моего маленького мужчины с большой любовью в груди и пронзительным синим сиянием грустных и добрых глаз, прятавшихся в тени густых длинных ресниц, которым бы позавидовала любая девочка. Рядом мирно ворковали бабушки и голуби, от клумбы сладко пахло цветами, из окон - укропом, салатом оливье и кофе, из подъездов выходили соседи, оглядывались, улыбались нам, первоклассникам, всё еще одетых в бирюзовую школьную форму с белоснежными воротничками и манжетами, а мы говорили обо всём, а в груди гулко билось сердце, а перед глазами медленно плавал оранжевый туман, и мы ожидали чего-то еще.
  
   И это что-то наступило. К подъезду подкатила черная "Волга", из неё вышел мой папа, веселый и праздничный, даже больше, чем мы с Арсением. Он заставил нас встать, обнял меня, Арсюшу, неуклюже расцеловал, поздравил с первым школьным днем, сунул мне в сумочку серебристый юбилейный рубль: "сходите в кафе, отметьте свой первый школьный день".
  
   Увы, в кафе "Молочное", что на проспекте, между "Ювелирным" и "Книжным", мы обнаружили множество таких же как мы, бирюзово-белых школьников с букетами цветов, чинно по-взрослому сидящих за столиками. Нам даже пришлось подождать, пока освободится столик у окна, впрочем, наше ожидание скрашивал непрестанный разговор между нами, который не останавливался ни на минуту, словно мы знали друг друга всю жизнь, не виделись целое лето, и соскучились до голода. Оказывается, мы думали об одном и том же, читали с четырех лет одни книги, нам нравились одни и те же фильмы, а по ночам снились очень похожие сны. Даже любимое тайное место на берегу водохранилища у нас было одно.
  
   Румяная официантка принесла нам разноцветные шарики мороженого в серебристых вазочках и высокие стаканы с пенистым розоватым молочным коктейлем и предложила поставить музыку. Арсений протянул пятачок и, подумав, заказал песню "Аве Мария" в исполнении Робертино Лоретти. Официантка опустила в музыкальный автомат монету, нажала кнопку с названием песни - и в ванильно-галдящее пространство кафе ворвался чистый звонкий голос итальянского мальчика, и полетела щемящая душу песня: "Авэ Мари-и-и-я, ве-е-е-ерджин дель че, совра-а-ана ди грация мадрэ пия, якольё нёрь ля фервэнте прегьера..." - подпевали мы вполголоса, часто моргая, смущенно отвернувшись к окну. Мы слизывали с ложечек цветные стружки мороженого, маленькими глотками отпивали шипящий жемчужной пеной коктейль и смотрели за окно, куда из многолюдного кафе улетала прекрасная песня, неслась над серым асфальтом проспекта, парила над сверкающей синей водой, шелестела в желтеющей листве деревьев, взлетала в бирюзовое небо, купалась в солнечном золотистом свете - и вновь возвращалась к нам, за наш столик, где в наших аккуратно причесанных головах рождались одна за другой новые и новые темы для обсуждения... А по щекам сами собой стекали прохладные слёзы. Песня внезапно стихла, вернулся шум разговоров, мы взглянули друг на друга, опустили глаза, достали носовые платки, одновременно протянули их друг другу и, улыбнувшись неловкости, промокнули щеки, он - мне, я - ему.
  
   Потом нас позвала к себе большая вода. Мы дошли до набережной, спустились на песчаный берег к желтой пенистой волне, пахнущей рыбой и тиной, удалились подальше от шумных компаний, пирующих на одеялах с кастрюлями, банками и бутылками; сняли туфли и босиком по щиколотку в мягком теплом поскрипывающем песке дошагали, наконец, до крутого обрыва, в каменистой нише которого на мятых газетах присели и окунулись в тишину - это было любимое место моё, где не раз скрывалась я от дождя, это было потайное место Арсения, куда он сбегал помечтать.
  
   Помню каждый миг того счастливого дня, каждое слово наших непрестанных разговоров, каждый звук песни про Деву Марию, каждое движение, шаг, запахи, вкус, каждую черточку лица и складку одежды, будто всё это случилось только что. Потом бывали наши встречи, иной раз мы даже ссорились, но правда, уже через пять минут мирились, непрестанно прося друг у друга прощение, потому что для нас казалось непереносимым разделяться хоть на миг. Да, это была любовь, но такая высокая и чистая, как голос того итальянского мальчика, как песня, в которой он признавался в любви к Божией Матери, как наши мысли, ведущие нас рука об руку по земной дороге куда-то очень, очень высоко, где всё сияет вечным светом, где не умолкают блаженные звуки славословия и той живой любви, которая нас привела сюда, в бесконечную "жизнь будущего века", которую мы "чаяли" с детства, сами того порой не осознавая.
  
   Видимо, чтобы высота наших отношений не омрачилась чем-то низменным, чтобы не "сползли" мы с небесной высоты в земные болотные топи, Господь не дал нам испытать обычные чувства, которые вспыхивают между юношей и девушкой, мужчиной и женщиной. Вспыхивают, быстро сгорают, превращаясь в серый пепел отчуждения, раздора, развода. О, нет, наша любовь выдержала испытание временем, закалилась в огне откровений и стуже печали. Может именно поэтому, между нами возникла и с каждым днем крепла мощная связь, которая не ослабевала от расставаний и географического удаления друг от друга. Будто невидимые ангелы соединяли нас, почтальонами пересылая от одного к другому свидетельства негасимой любви, не знающей преград ни в расстояниях, ни в душевных дрязгах, ни во времени.
  
   Иногда в юности я думала, как мы сможем пережить твою женитьбу и моё замужество? Ведь мы так воспитаны, что не сумеем изменять супругу, не посмеем разрушить наши семьи. Но пришло время, я вышла замуж, ты женился, а мы все еще вместе и нет конца нашей братской любви. А сейчас, всё чаще приходят на ум размышления о том, что с нами будет в случае перехода одного из нас в вечность? Тогда, чувствуя беспомощность, я много месяцев молилась Пресвятой Богородице - ведь Она знает, каково потерять Сына и долгие годы жить на земле без Него.
  
   Молилась о том, чтобы умереть нам с тобой в один день и в один час.
  
   Только однажды ночью после причастия Святых Тайн, когда меня переполняла благодарность к Иисусу, Которого я в такие минуты называла не иначе как Сладчайший... Я вдруг почувствовала, что не надо мне молиться о нашем земном единстве, потому что мы уже переросли это состояние двух любящих душ, наше общение выросло в ту духовную связь, которой все земные ограничения неподвластны.
  
   Что связывает нас сейчас, после стольких лет взаимной молитвы, духовной взаимопомощи, этих непрестанных разговоров, как в тот первый день, первого сентября, когда мы не замолкали, когда каждый из нас был вполне способен продолжить и закончить фразу, сказанную другим; когда мы думали и чувствовали в унисон, когда двигались и дышали как одно целое!.. Что так крепко и неразрывно связало нас? Ответ может быть один - любовь вечная.
  
   Иногда ночью или днем вдруг моё сердце сжималось от боли... Мама даже обследовала меня после этих внезапных приступов у кардиолога, но каждый раз оказывалось, что я совершенно здорова. Что же я делала, чтобы прекратилась боль в груди? Молилась о тебе. Наверное, в те минуты ты находился в опасности, и по нашей невидимой нити, связывающей нас от сердца к сердцу, проходил сигнал: ему плохо, молись о нём.
  
   Как-то раз мне даже довелось увидеть, как твой Ангел отводит от тебя беду. Я возвращалась из школы, ты шел метрах в трехстах впереди меня и как всегда сосредоточенно смотрел под ноги, вот почему ты не увидел, как на твоём пути стояла банда пьяных хулиганов, которые задирали всех мальчишек. Тогда сердце в моей груди сдавила холодная рука, я даже остановилась и часто-часто запричитала: "Господи помилуй, Пресвятая Богородица спаси, Ангел хранитель, защити Арсения!" ...Вдруг из-за угла медленно выехала милицейская машина и остановилась рядом с хулиганами. Не успела дверь машины открыться, как банда бросилась врассыпную. А ты, наверное, даже ничего и не заметил - продолжать идти, как ни в чем не бывало, разглядывая асфальт под ногами.
  
   А иногда меня вдруг окатывала тёплая волна нежности к тебе или головокружение от восторга. Хотелось бежать к тебе, прижать твою голову к груди и гладить, гладить волосы, как мать ребенка. Много раз я ценой огромных усилий сдерживала себя, чтобы не повиснуть у тебя на шее, крепко, крепко обняв тебя. Бывало, я просыпалась поздней ночью и даже начинала одеваться, чтобы выскочить из дома и бежать к тебе, стучать в дверь, влезть в окно, чтобы рассказать, как сильно я тебя люблю - но в последний момент осаживала себя, стыдила и в конце концов успокаивалась.
  
   Помнишь, как по окончании седьмого класса мы встретились после летних каникул? Нас разлучили тогда на целых два месяца - и ничего... Мы тогда так удивились и обрадовались, что пословица "с глаз долой - из сердца вон" не про нас. В то лето каждый из нас понял, что мы повзрослели настолько, что вполне способны влюбиться, позволить страсти завладеть нашими телами. Мы несколько дней только и говорили о том, что наши тела стали притягиваться друг к другу. Это было ужасно сладко - даже просто касаться руками и смотреть, восхищенно разглядывая друг друга на пляже в нашем укромном месте под скалой с пещерой...
  
   Помню, как моим губам сильно-пресильно хотелось коснуться твоих губ, как моё тело требовало прижаться к твоему, почувствовать твоё тепло, запах твоей бронзовой от загара кожи, пальцы тянулись к твоим волосам, хотели запутаться в густой шевелюре - ты летом отрастил длинные волосы, которые тебе очень шли, делая похожим на индейского вождя из американского вестерна. ...Тогда я и помыслить не была способна о чем-то более интимном, да вообще мало что знала об отношениях между мужчиной и женщиной...
  
   Слава Богу, мы не попробовали тогда плода от древа познания и не пали. Конечно, в том была заслуга не наша, а наших святых, ангелов-хранителей, удержавших нас на приличном расстоянии - это они каждую секунду окатывали наши разгоряченные тела и смятенные души ледяной святой водой из небесного источника...
  
   Помнишь, тогда, сидя по пояс в прохладной вечерней воде, ты читал стих Байрона о любви к сестре и мы разом воскликнули "эврика!", взглянули друг другу в глаза и сказали одно и то же: "Мы брат и сестра, а это выше, чем мужчина и женщина!" Ты помнишь, как сразу полегчало, насколько нам стало проще и радостней вместе. Будто невидимая преграда рухнула, и мы снова стали вместе навеки.
  
   Чуть позже, когда мы под звездами возвращались домой, снова в темноте свет излился с Небес, и ангел внушил нам, а мы послушно приняли и произнесли слово истины, которая вновь, в который уж раз, удержала нас на высоте. Ты помнишь это? Конечно, помнишь...
  
   "Плотская любовь обманчива, поэтому скоротечна. Чаще всего люди страсть принимают за ту божественную энергию, которую мы называем благодатью.
   Почему монахи принимают обет безбрачия?
   Почему по древней православной традиции супруги отказываются от телесных отношений, когда прекращают зачинать детей?
   Почему девственники имеют свой особый чин святости?
   Почему, наконец, воплотившийся на земле Бог и Пречистая Его Матерь остались безбрачными?
   Да потому, что целомудренные отношения - небесны и вечны уже по своей божественной сути!"
  
   ...А нас, как христиан, интересовала только вечность и всё, что к ней приводит. В тот день мы приняли это откровение, как повеление Божие лично для нас, как наш промысел Божий, как четкое кредо.
  
   Конечно, тот чудесный Первый день нашей любви показал нам, что такую связь между двумя земными людьми способен создать только один Господь, потому что только Он, пребывая в вечности, может детям Своим подарить эту малопонятную для земного человека, таинственную, невидимую структуру - Вечность!
  
   Для чего я так долго вспоминаю о том, что помнишь и ты, для чего пишу об этом?
  
   На днях меня повезут в родильное отделение больницы. Мой мальчик уже просится наружу, в тот большой мир, в котором ему придется жить. Вчера ночью мне не спалось, и как всегда в таком случае, я лежа перебирала четки, призывая Имя Того, к Кому я скоро отойду. Как в тот Первый день, как в ту ночь нашего совместного откровения, будто отверзлись Небеса, и на меня сошел незримый тихий свет. Сердце забилось в такт Иисусовой молитве, она стала вдруг самодвижущей. Тело моё, вернее наши с ребеночком тела - словно обняла невидимая теплая рука. Сначала страх пронзил меня, а потом большая любовь наполнила меня всю до последней клеточки... А потом я услышала голос бабушки Дуси:
  
   - Машенька, внученька, не бойся, тебе надлежит скоро перейти в вечную обитель. Так надо. Ты уж подготовься, детка, исповедайся и причастись.
   Совершенно спокойно я спросила:
   - А как же мой сыночек? Кто будет его воспитывать?
  
   Не успела я закончить фразу, как услышала ответ:
   - Об этом не волнуйся, младенец в руках Божиих! С ним всё будет хорошо.
   - А мой Арсюша?.. Как он без меня?
   - Господь даст тебе возможность посещать Арсения и сыночка. Ты с ними связана вечной любовью. Вот ты, Машенька, по этому лучику света и станешь сходить с Небес и навещать их.
  
   Так что, Арсюш, ты уж не пугайся, когда увидишь меня. И сыночка моего успокой, если нужно будет. Ведь наш Бог не Бог мертвых, но живых - и нам жить вместе еще целую вечность, не так ли...
  
   А ты помнишь, какую истерику я устроила, когда ты сказал, что мы навсегда расстанемся? Твоего папу тогда направляли на работу куда-то в далекую Сибирь. Меня вдруг охватил сильный страх - такого я никогда не испытывала. Это было как паралич. Я разревелась, кричала, что умру без тебя. И мне на самом деле казалось, что я могу умереть и провалиться в ту секунду в ад. О, ужас, как стыдно мне было потом! На нас в кафе все оглядывались, кто-то смеялся, пальцами показывали, официантка бросилась ко мне успокаивать, а ты поднял руку, и она подчинилась и отошла. Ты сказал, что только одно может отвести беду - молитва.
  
   В те грустные минуты в кафе звучала наша любимая песня итальянского мальчика Робертино Лоретти, а пел он про Деву Марию. Наверное именно эта песня и стала нам с тобой подсказкой свыше, потому что ты сказал, что мы должны молиться Пресвятой Богородице. Спокойно сказал, уверенно. И этот жест, которым ты остановил официантку, и слова и твое спокойствие - показали, что рядом со мной мужчина, который способен защитить, успокоить и принять ответственное решение. И, знаешь, я в ту ночь так молилась, будто наступил последний день моей жизни. Не помню, как уснула... А на утро встала с абсолютной уверенностью, что беда прошла - вы останетесь жить в своем доме, ты останешься со мной. В школу я неслась как на крыльях, а как увидела тебя, сразу рассказала о своем утреннем откровении.
  
   Конечно, с тех пор мы повзрослели... Уж сколько раз нам Господь показывал Свою милость к нам. Нас и разлучали надолго, и развозили по разным городам, разводили по разным семьям, но - посмотри - мы всегда были и будем вместе. Мы всегда настолько рядом, насколько могут быть рядом только очень близкие родные люди.
  
   Сегодня я пишу тебе это письмо, и нет сомнения, что наша любовь всегда будет связывать нас крепкой нитью. И ничего и никогда не сможет нас разъединить, потому что это навечно. Прости меня, если я тебя огорчила. Только помни: я всегда буду рядом с тобой. Я тебя люблю.
   Твоя Маша"
  
   Сейчас уж и не вспомнить, спал ли я в ту ночь, самую длинную ночь в моей жизни. Словно всю жизнь от первого дня до последнего пережил снова. Плохое стерлось из памяти, хорошее вспыхивало огоньками, освещая настоящее и даруя светлую надежду будущему. Совсем рядом, в трех шагах от меня, маленький мальчик тихонько посапывал во сне. Он мне доверился, и я отныне несу за него ответственность - перед своей совестью, мамой Машей, отцом Виктором, родителями и прародителями нашего рода, перед Господом Богом!.. Если бы не моя вера, я бы наверное, струхнул от такого бремени. Но нет, не страх или растерянность, а тихая радость разливалась по обширному полю души, словно обновленная алая кровь по молодым упругим артериям.
  
   Еще неизвестно, кто кого в нашем тандеме будет учить, защищать и растить. Судя по всему, Павлик от родителей взял самое лучшее, он как бы встал на их плечи и оттуда, с высоты родительского опыта, со спокойствием мудреца взирает на окружающую жизнь и не раз еще научит меня чему-то хорошему и полезному. Ребенку гораздо проще отличить добро от зла - ангел ему помогает, а он послушно принимает голос совести чистой душой, незамутненным разумом. Так что, малыш, ты меня еще удивишь и не раз! А пока спи, мой мальчик, с тобой Господь, с тобой ангел, и мама, и я - мы не дадим тебя в обиду, мы тебя оградим своей любовью.
  
   - Ты опять плакал? - спросил неслышно подошедший мальчик.
   - А?.. Нет, Павлик, - сказал я, вытирая лицо ладонью, - это от радости.
   - Чему ты радуешься?
   - А тому, что мы вернулись домой; тому, что здесь так уютно и хорошо; тому, что у меня теперь есть ты...
   - А у меня ты!.. - Прижался он к моему колену.
   - Точно! Слушай, Павел Викторович, да мы с тобой счастливые парни, не так ли?
  
   - Счастливые, да, - уверенно кивнул он большой головой с выпуклым затылком. - А где... прислуга?
   - Боюсь, её нет и никогда тут не было.
   - Странно. - Почесал он лоб. - А кто будет меня мыть, одевать, кормить, возить в машине?
   - Мы с тобой и будем. Вместе.
   - Разве так бывает?
   - Еще как бывает. Вот увидишь, это очень даже просто.
   - Тогда пойдем меня мыть.
   - Пойдем.
  
   - Кстати, - сказал я, когда поставил его под душ, - твой папа Виктор предложил мне прислугу, шофера и охрану. Так что если мы не справимся, можно нанять кучу народу для твоего обслуживания.
   - Нет, пока не надо, - сказал мальчик, выпуская изо рта струю воды. - Ты справляешься.
   - Спасибо за доверие, мой юный господин!
   - Не стоит благодарности, Дарси... прости, Арсений!
  
   - Вылезай из купели и давай драить зубы.
   - Принеси, пожалуйста, жирафа - он в сумке, рядом с детской пастой.
   - Давай завернем тебя в полотенце, и ты сам найдешь зверя в своем бауле.
  
   Жирафом оказалась электрическая зубная щетка в виде оранжевого животного с длинной шеей, на конце которой вращалась круговая зубная щетка. Нужно будет ее повесить на стену и включить в розетку на подзарядку.
  
   Завтрак прошел с меньшим количеством осложнений. Ребенок с удовольствием ел овсяную кашу "геркулес", бутерброд с итальянским сыром и пил обыкновенный английский чай с молоком. Пока он посещал туалет и овладевал санитарно-техническими шедеврами нашей промышленности, я погладил костюмчик и куртку. Быстро привел себя в порядок. И вот мы выходим во двор!
  
   Конечно, первое, что мы сделали, сели на мою любимую скамейку, и я рассказал, как много с ней связано.
   - Вот тут, где сейчас сидишь ты, сидела твоя семилетняя мама, а я - в общем, тут, где сижу. Мы разговаривали, как взрослые о погоде и видах на урожай... Потом вот сюда, - показал я на дорогу, - подъехала машина "волга", из нее вышел твой дедушка и подарил нам целый рубль серебром!
  
   - Да знаю я! - засмеялся мальчик. - Мама сто раз рассказывала. А потом вы пошли в кафе, пили молоко с пенкой...
   - Молочный коктейль.
   - Да! И слушали итальянского мальчика...
   - Робертино Лоретти.
   - Ага, - кивнул он и вскочил: - так пошли в кафе, послушаем!
   - Пошли! А что!..
  
   Увы, на месте прежнего кафе "Молочное" сверкал зеркальными витринами дорогой ресторан и мы - что поделаешь! - пошли на берег реки. Я лишь рот открыл, чтобы рассказать о нашем "культовом месте", как Павлик подробно доложил о наших с Машей купаниях и даже о секретном месте в пещере обрыва. Он побежал вперед меня, доскакал до входа в пещеру и... замер. Подошел степенно и я. На расстеленном одеяле сидели Юра с Надей и смущенно улыбались.
   - Как видишь, Арс, предугадать маршрут вашего путешествия было не трудно. Присаживайтесь.
   - Павлик, это мой брат Юра, а это законная жена Надя.
  
   - Очень приятно, - тряхнул головой в поклоне мальчик. - Мне называть вас дядя Юра и тетя Надя?
   - Можно и так, - ответил брат.
   - Вы тоже знаете мою маму?
   - Конечно, Павлик, - смутился Юра. Надя все это время только молча кивала головой.
   - А я понял, кто в нашей квартире убирался и приготовил обед, это вы, тетя Надя?
   - Я, - кивнула она. - Вам понравилось?
  
   - Очень! Вы хороший повар! А почему вы не живете с нами, если вы жена Арсения?
   - Да, почему? - спросил я, пристально посмотрев Наде в глаза. - Или ты нас с Павликом разлюбила?
   - Нет, что ты, что вы... - Замотала она головой. - Я всегда!.. Да...
   - Тогда бери вещи и переезжай. А мы тебе поможем. Правда, мой мальчик?
   - Конечно! С тетей Надей нам будет в сто раз веселей!
  
   - Тогда остается разобраться вот с этим дядей, - кивнул я на Юру, - и все будет в полном порядке.
   - А что с дядей Юрой? - спросил Павлик, прижимаясь к нему, как бы защищая от моей возможной агрессии.
   - Дядя Юра, а правда, что с тобой? - спросил я брата.
   - Арс, ты это... - проскрипел он чужим голосом, - ты прости меня, хорошо?
   - Павлик, как ты думаешь, мы с тобой дядю Юру простим?
   - Ага, - с готовностью кивнул мальчик. - А что он разбил? Как я, китайскую вазу за сто тыщь?
  
   - Примерно, Павлуша, - прошептал брат, пряча глаза. - Но я эту... вазу... склеил и обратно поставил. Честно! Так вы меня простите?
  
   - Как, мой мальчик? Простим старого разбойника?
   - Простим! Конечно, простим! - захлопал в ладошки мальчик.
   - Значит, простили! Видите, дорогие мои, как у нас, у детей, все легко решается! Раз - и нету проблемы! Учитесь!
  
   Павлик сидел между Юрой и Надей в обнимку, восторженно поглядывал то на одного, то на другую и улыбался всеми надраенными "жирафом" зубами. Надо будет и себе купить такую же, электрическую...
  
   - Эй, вы мне ребенка там не затискайте! Тоже мне, телячьи нежности, понимаешь! Мы из мальчугана должны вырастить мужественного честного воина! Так что, посуровее там... Ишь, чо удумали... - Ликовал я внутренне. Не думал, не гадал, что две мои самые большие проблемы разрешатся так быстро и безболезненно. А всё этот мальчуган! Всё он...
  
   Наша жизнь потихоньку налаживалась. Надя следила за порядком в доме, готовила нам вкусные и полезные блюда, помогала мне ухаживать за ребенком. Я пытался передать мальчику свою любовь к тем людям, местам, книгам, которые помогали мне жить на этой прекрасной, ужасной земле. Мы втроем стояли в храме, где служил сын покойного отца Сергия - протоиерей Феодор. Надя снова ожила и открылась нам, сначала мальчику, потом и мне. Мы вместе ездили по тем городам и весям, где хаживал я, открывая себе самого себя; где молился, страдал и радовался, вспоминал прошлое и сеял семена будущего.
  
   Работать я устроился библиотекарем в нашу старую школу, нынешний лицей. Немного подремонтировал "дворницкую" покойного Дмитрия Сергеевича и разместил там архив с небольшим кабинетом. Старый историк завещал мне своё уникальное собрание книг и документов - целое богатство! Мне удалось издать его книгу о русской гвардии. В своем прощальном письме Дмитрий Сергеевич убедительно просил меня не бросать начатое им дело и написать свою книгу, где история нашего гвардейца, деда Ивана, сослужила бы пользу и дала нужные наставления подрастающему поколению, которому предстоит жить и служить будущему Государю Императору, предреченному Святыми Отцами.
  
   Мы все очень волновались, когда первого сентября Павлик с букетом белых лилий впервые пошел в школу. Не волновался лишь он сам, будто знал всё наперед. Я стоял за его спиной на торжественной линейке, положив руку ему на плечо, и пытался проследить его взгляд. Бесполезно! Сын профессионального разведчика ничем не выдал своих эмоций и направления орлиного взора. По окончании пафосной речи директора, здоровенный старшеклассник закинул на широкое плечо худенькую первоклашку с бронзовым звонком в руке - и пошли трезвонить по кругу.
  
   В тот самый миг, когда раздалось первое робкое тра-ля-ля - в тот самый миг - выглянуло солнце, и выпустило яркий луч на девочку в огромных белых бантах. Я вздрогнул - это была маленькая семилетняя Маша Кулакова! Верней, ее точная копия в современной модификации - но такая же солнечная и ясноглазая. И конечно, смотрели эти огромные переливчатые глаза... на нашего мальчика. Куда Павлик смотрел, я так и не узнал... Зато результат этой глазной баталии удалось наблюдать чуть позже, когда я сидел на балконе и, подрагивая от волнения, смотрел на мою лавочку.
  
   Из-за угла появилась парочка в бело-голубых школьных костюмах - это были Павлик и та самая девочка, столь фатально похожая на мою Машу. Далее всё пошло по налаженной колее: торжественный обед с салатом оливье, лимонным тортом и лимонадом. Как бы случайное поглядывание Павлика в распахнутое окно. Девочка, вышедшая погулять. Юный Ромео, чмокнувший нас с Надей в благодарность за устроенный пир, бросившийся из дому во двор. Я, чуть позже нагнавший его у скамейки, где мои первоклассники светски обсуждали прогноз погоды, анонс театрального сезона и виды на урожай зерновых. Сложенная купюра, стыдливо протянутая Павлику с предложением покутить где-нибудь в детском кафе (мы заранее, между прочим, выяснили где такое имеется и что там почем). И наконец, услышал имя девочки - Ирина, тишина... Я и двух слов не успел промолвить, как наш кавалер поспешил увести даму в большую самостоятельную жизнь.
  
   Только в те несколько секунд понял я, что девочка на самом деле, очень похожа на мою Машу - прекрасное светлое дитя.
  
   Тем же вечером всезнающий и за всем наблюдающий Алексей Макарович доложил мне, что девочка из уважаемой семьи потомственных офицеров. Нет, нет, что вы, Арсений Станиславович, никакого родства между Ирочкой и Павликом нет и быть не может. Я проверил до седьмого колена. Так что у этих детей, надеюсь, всё будет без... хм... генетических конфликтов. Дай-то Бог!
  
   А ночью мне приснилась Маша. Я спросил, что же она больше не навещает нас? Маша улыбнулась: "Видишь, как всё хорошо у нас получилось! Я вас очень люблю. Прощай, мой дорогой Ной, до встречи в раю!"
  
  

Оглавление:

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   0x01 graphic
0x01 graphic
0x01 graphic
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   2
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"