# Полуночь

Елена Валерьевна Платцева

Полуночь.


Когда я родился, меня назвали Шесть-нольдва. И - нет, моя мать не была узницей концлагеря, отнюдь. Просто в том далёком двадцать первом веке, веке развития высоких технологий, это казалось актуально. Именно столько времени высветилось на электронном девайсе медсестры, когда моё сморщенное красное тельце вышло на свет. Эти цифры были написаны в моей голубой метрике, и женщина, давшая мне жизнь, решила, что это отличная идея. Она сказала: "Эй, Джон! Так ещё никого никогда не называли!" К слову, Джон не был её мужем, он был забавным приложением, развлекавшим её между моими кормлениями. И - да, историю мама знала плохо.

Папу звали просто - Петей, и он не смог возразить своей жене, как ни опасался, что другие дети станут дразнить его сына. Родители зарегистрировали меня по всем правилам и, вдруг, оказались, как говорили тогда, в тренде. Оригинальная идея, услышанная кем-то и переданная кому-то, кто так же назвал кого-то, стала штампом. Когда я пошёл в школу, половину моих сверстников звали цифрами: в честь даты свадьбы родителей, дня рождения бабушки или лучшего времени для завтрака. Я знал одного мальчика, которого отец, директор радиорынка, поименовал самым настоящим артикулом. Меня никто не дразнил. Равно как и того мальчика.

Когда я устроился на свою первую настоящую серьезную работу, меня стали гордо величать по имени-отчеству: Шесть-нольдва Петрович... Хотя ведь моя история совсем не об этом.

Я согласился на глобальный эксперимент. К тому времени мне уже исполнился пятьдесят один год (хорошее было бы имя для первенца), я побывал в других странах и в космосе (пришлось копить несколько лет - космический туризм стоил недёшево) и был открыт любому новому опыту. Тогда-то сердце и начало пошаливать. Напомнил о себе наследственный врожденный недуг, еще прежде сгубивший моего отца. Я был в бешенстве: все достижения тогдашней науки и медицины, грандиозные прорывы в сфере нанотехнологий оказались бессильны помочь одному среднему человеку среднего возраста со средним достатком спасти свою жизнь. Как приземленно бы то ни звучало, я просто не хотел умирать. Но, ради того, чтобы выжить, мне пришлось пойти на нечто гораздо более худшее, чем смерть.

Наша киноиндустрия ещё на заре своего становления готовила человечество к тому, что мне довелось испытать на собственной шкуре. Узкая криокамера, нечеловеческий холод, постепенно заполоняющий каждую клеточку тела, темнота... Я плохо разбирался в технических тонкостях процесса и наивно полагал, что, подобно герою дешёвого блокбастера, я засну на сотню-другую лет, буду видеть радужные сны об идеальной вселенной и, по прошествии нескольких веков, очнусь, сильнее и здоровее себя прежнего, вдохну полной грудью мир будущего, а затем, смахнув суровую мужскую слезу радости и просветления, заживу дальше спокойной и уверенной средней жизнью среднего человека, пережившего невероятное приключение, но почти ничего не запомнившего. Но я не уснул.

Первые несколько дней я всё ждал, что сознание отключится, пытался спать или внушал себе, что сплю. Однако творившееся со мной не было ни радужным, ни сном. Сквозь стенки моей криокамеры, заколоченной в глухой деревянный короб, иногда проникал далёкий неясный шум лаборатории, граничившей со "складом", где я находился и который, спустя несколько месяцев, прозвал  "склепом". Нас, участников эксперимента, было несколько человек - не больше десятка. Постоянное незримое присутствие других людей приободряло и давало надежду: что, если у кого-то из нас, хотя бы у одного из невольных пленников своего авантюризма, получится дать о себе знать, показать, что мы всё ещё здесь, в сознании, проживаем каждый день не за счастливый миг, как нам было обещано, но за долгую-долгую полярную ночь. Не пересказать тех мыслей и чувств, что поперебывали в моей голове в эти дни и месяцы, сложившиеся в годы, это и не интересно. Я никогда не был религиозен: родители не приучили меня Верить в детстве, я не Верил ни в юности, ни во взрослой жизни (с моим-то именем!). Тем не менее, в течение этой затянувшейся вечности отчаяния, иногда я взывал к Нему, иногда - к Ним, иногда - ко всем силам вселенной вместе взятым, ангелам и демонам, могшим меня услышать. Никто не приходил меня спасти. Я провинился перед Космосом или самой даже Смертью, нарушив естественный ход вещей - так я думал. Не согласись я на эксперимент - мог  прожить пусть не долгую, пусть не очень счастливую, но Жизнь. Я мог бы побывать в Гималаях и на Камчатке (раньше всегда считал, что это не моё, но в то время - руки и ноги отдал бы, чтобы увидеть заснеженные горные вершины и окунуться в горячие источники), мог бы отказаться от бренных благ цивилизации и поселиться жить в глуши, или, напротив, завести семью... Кто знает, как сложилась бы моя судьба, не поставь я свою угловатую подпись (будь она проклята!) в контракте подопытного кролика.

По ощущениям, прошло не одно столетие, когда, наконец, в моей жизни случилось Событие. Похожую на транс задумчивость прервали особенно громкие звуки: скрежет и стук. Не в лаборатории, здесь, в нашем склепе. Если бы только моё тело не было заспиртовано, подобно препарированной лягушке, сердце, наверное, остановилось бы от волнения. Без сомнения, это были люди. Люди, вскрывающие коробы криокамер.

Сказать, что я научился за годы терпению - ничего не сказать. Исключительно благодаря ему я продолжал смиренно ждать своей участи, когда над кем-то из моих товарищей по несчастью уже открылись крышки их высокотехнологичных гробов. Шум мог бы оказаться банальной перестановкой в лаборатории, но нам "повезло". Именно "повезло", в кавычках, потому что выпускать нас на свободу не собирались. Нас решено было сделать музейными экспонатами. Эко ли не диво: живые человеки в неживом обличье!

С другой стороны, пока посетители экспозиции смотрели бы на нас, мы могли бы смотреть на них. Только теперь, по первости ослепленный в своем гигантском голубом аквариуме белым светом медицинской лампы, я понял, что веки мои во всё это время были подняты, я хотя бы ВИДЕЛ!

Со временем я узнал, что, с тех пор, как нас, первую партию отчаянных добровольцев, законсервировали в стеклянно-металлических банках, эксперимент только разрастался, набирая обороты. Подопытных был уже не десяток - несколько десятков, под сотню. И насколько этот эксперимент был грандиозным, настолько же грандиозным был и его провал. Из этой сотни большая половина (в том числе и все те, что подписывали контракт в один со мною далёкий солнечный день) были мертвы. Я научился читать по губам много позже, но нетрудно было догадаться по оживившемуся лицу хорошенькой лаборантки, что она сказала:

- Этот живой!

Не берусь судить, кто был тогда счастливее: я, обреченный продолжать своё псевдосуществование бесконечно долго, или те, по кому эта юная девочка в белом халате украдкой пустила досадливую слезу, негожую званию научного сотрудника.

После долгих лет одиночества просторный виварий казался огромной галактикой, ограниченной лишь белыми стенами. Я быстро запомнил планет-ученых и их спутников-лаборантов. Люди приходили и уходили, а я наблюдал за всеми и вся, жадно скармливая изголодавшемуся разуму любую пищу для размышлений. Так я выяснил, что не провёл в криокамере даже жалкого столетия (женщина-профессор со всегда строгим лицом поместила как-то в поле моего зрения газету), что во внешнем мире отшумела затяжная Третья мировая война, последствия которой непоправимо изменили родную планету (это уже - надписи на роботах и на футболках лаборантов, а еще - капелька дедукции), и что контакты с инопланетными существами больше не считались из ряда вон выходящими (я сам стал пассивным участником видеоконференции с подозрительно-зелёным человечком).

Из всех участников эксперимента в лаборатории остался я один. Молоденькой лаборантке, той самой, что в своё время вскрыла мой саркофаг, удалось убедить остальных остановиться на моей кандидатуре. На выяснение этих подробностей  понадобился не один месяц наблюдений, но я никуда не спешил.

Отличием, выделившим именно меня из ряда других выживших, разъехавшихся по музеям естественных наук, было моё спасение от безумия - открытые глаза. Полуночи (а именно так звали девушку) примерещился разум в моём стеклянном взгляде. Конечно, по этому пункту её никто не стал слушать, но среди других подопытных выбрали, всё же, оригинала. Толстый профессор в круглых очках, научный руководитель Полуночи, долго водил громоздким прибором по стенкам моей криокамеры и не обнаружил ничего выдающегося. О, как же я его ненавидел!

Спустя несколько лет профессор умер.

В наш научно-исследовательский институт приглашались группы студентов-практикантов, и Полуночь проводила для них обзорные экскурсии с обязательным посещением замороженного человека. Каким-то невероятным образом она чувствовала, что мне это нравится. А что студенты? Они снимали меня на свои многомерные камеры, иногда фотографировались сами на  фоне чуда научной мысли и шли дальше, ни на секунду не переменяясь в лице.

Полуночь не была такова. С ней мы общались. Однажды, уже под вечер рабочего дня, она закрылась в виварии и долго безудержно плакала. Мне не было дела до её детских переживаний, но я поглощал любую информацию, без разбору, лишь бы занять свои мысли. Когда рыдания поутихли, взгляд Полуночи встретился с моим мёртвым взглядом. Она приблизилась, с опухшим от слез лицом и мокрыми ресницами, долго смотрела на меня, а потом заговорила. Как оказалось, в тот день погибли в автокатастрофе её родители.

Я сделался постоянным собеседником маленькой лаборантки, переросшей с годами из младшего научного сотрудника в серьёзного учёного с большим амбициями, но скромным финансированием. Я был скелетом в её шкафу. Те, кто случайно слышал о нашем общении, крутили пальцем у виска, а она плевать на них хотела. Я знал о ней всё. Я даже первым узнал о её беременности, а уже потом - муж. Первый декретный отпуск Полуночи дался мне непросто, впервые я так сильно тосковал по кому-то. Она вышла на работу спустя четыре месяца и шесть дней после родов, с изменившейся прической и маленькой дочкой в робо-слинге. Не было в тот день экспоната меня счастливее.

Материнство изменило Полуночь, но не изменило её отношения ко мне. Её сокровенным, самым глубоким секретом, которым она поделилась, стала увядшая любовь к Тому (на тот момент мода на имена-цифры прошла, мужу Полуночи посчастливилось стать просто Томом). Он обращал мало внимания на ребёнка и того меньше - на его мать. Полуночь ездила гулять с дочкой в парк по выходным, мечтала показать ей мир и читала книги (самые настоящие, на бумаге! где только достала?), в то время как Том погружался всё глубже в мир видеоигр. Банальная история, извечная проблема, вот только Полуночь больше не была мне безразлична. Рождение второго ребёнка только усугубило ситуацию, Том пристрастился к галлюциногенам (безопасным для здоровья, если не считать усиливающуюся зависимость). Полуночь разрывалась между работой, домом с маленькими детьми и мужем-наркоманом, а я, обновлённый теперешний я, никак не мог взять в толк: почему Том, имея симпатичную, умную и такую живую Полуночь рядом, предпочитает ей нездоровое забытье? Как много того, что не было доступно мне, упускал он! Я предавался грёзам о путешествиях с Полуночью и её девочками, о жарких ночах страсти и завтраках, что готовил бы на всю семью, поднимаясь до рассвета. Только мечты мне и оставались.

Брак Полуночи не выдержал рождения третьей дочери, с Томом было покончено. Я ликовал как сумасшедший, прекрасно понимая, что их развод ничего не меняет для меня. Стенки криокамеры держали понадёжнее любой тюрьмы.

Полуночь незаметно перестала быть юной девушкой, в тёмных волосах проглянула седина... Я твёрдо знал, что люблю её.

Том полностью самоустранился от участия в жизни своей бывшей семьи, не помогал растить детей. Тем больнее было Полуночи принять известие о смерти своей средней дочери: кроме застывшего полутрупа, ей не с кем было разделить горе. Лиза каталась на велосипеде и попала под грузовик. Снова, как в день смерти родителей, Полуночь рыдала в застенке лаборатории, давно ставшей её лабораторией, с её подчиненными и её научными проектами.

Проплакав всю ночь, она взяла себя в руки и занялась организацией похорон. Я не видел Полуночь несколько дней к ряду, ожидая её появления со всё нарастающей тревогой.

Она пришла, осунувшаяся и постаревшая. Только работа, напряженная и всепоглощающая, могла её исцелить.

Полуночь больше часа стояла в молчании напротив моей криокамеры. Показания технических приборов и даже собственный профессиональный взгляд шли в разрез с тем, что все эти годы чувствовало её сердце - я здесь.

Полуночь была малодушна, ища забвения в рискованном предприятии, одном только способном сейчас её увлечь, но я благодарен ей за её малодушие. Она изучила мою медицинскую карту от и до. Технология шагала семимильными шагами, а наука корчилась в муках, издыхая. Традиции предков были забыты, при новом же порядке здоровое население не было экономически-выгодно. Ничто так и не могло излечить моё сердце.

Полуночь понимала, что разморозка меня убьёт. Когда соответствующие исследования завершатся и прояснится окончательно: болезнь неизлечима, моё тело не перенесет повторного консервирования. Именно это внушал ей коллега по цеху, знававший еще того старого профессора в круглых очках. Полуночь была упряма и, вопреки любым логическим доводам, продолжала верить себе. Ей это было нужно! Тогда другой коллега мягко намекнул, что ворошить забытый проект нежелательно, мол, большая смертность участников может выплыть в массовые круги, и многим в этом случае не сносить головы. Но Полуночь уже готовила операционную для извлечения меня из криокамеры. Те дни слились в моей памяти в один ком волнения и страха. Я не боялся умереть на столе, я боялся, что что-то или кто-то собьет Полуночь с намеченного курса, что она передумает или умрёт сама, а я так и останусь в заточении. Я не переставал любить её, но, как и сама она, я был малодушен.

Впервые за много-много-много лет я побывал в беспамятстве. Когда всё началось, сознание просто отключилось, свет погас, и меня затянуло в невесомую пустоту. Спустя время я открыл глаза. Снова закрыл. И открыл.

- Полуночь?

Это было невероятно: я впервые слышал её голос, видел её возбужденное раскрасневшееся лицо так близко. Бог знает, что она говорила, слух восстановился полностью не сразу.

Полуночь оказалась права во всем - это доказало первое сказанное мной слово. Но нам обоим было неловко: я знал о ней всё, она обо мне - ничего, только сухие факты биографии и то, что я знаю. Последовал затяжной период реабилитации, тело медленно оживало. Какая ерунда!  Меньше всего нас заботил мой мышечный тонус.

Врачи отмерили мне один год жизни, два - с натяжкой. О, этого было вполне достаточно! Я познакомился лично с её детьми,  побывал у неё дома, держал её руку в своей руке и пил с ней чай, сидя на её балконе (кофе медики мне не рекомендовали). О большем счастье я не мечтал.

На этом моя история не кончилась. Полуночь взяла на работе длительный отпуск (раньше она не отлучалась из лаборатории надолго), и мы, прихватив с собой девочек, поехали в путешествие. Мы побывали на Байкале, недавно восстановленном после химического заражения, поднялись почти на самую вершину Эльбруса и - да, я купался в термальных источниках на Камчатских сопках.

Сегодня со дня моего извлечения из криокамеры минуло пять лет. Сердце иногда беспокоит меня, и я знаю, что неизлечим. Я могу не проснуться утром, могу не дожить до вечера, но я всё ещё счастлив! Когда Маша, наша младшая дочка, получала диплом о высшем образовании, мы с Полуночью не могли сдержать слез и были счастливы! Когда Кира, старшая, рожала сына, мы не находили себе места от беспокойства, но были счастливы взять нашего первого внука на руки и, Господи, как мы были горды... Когда Полуночь серьёзно заболела и лежала в больнице, навестить её пришёл Том, бывший муж. Я хотел ударить его, но только с искренней улыбкой пожелал ему хорошего дня, а ещё - быть счастливым, таким, какими счастливыми стали мы.

Я не уверовал в какого-то конкретного Бога, но уверовал в Высшие силы, что послали мне моего Ангела. Я до сих пор не могу поверить, что среди толп учёных и студентов нашёлся один-единственный человек, посмотревший на меня. Не на приборы, отображающие мои физические характеристики, не на забавный сюжет, годный для фэйсбука, но на меня! А ещё - не могу поверить, что мне так несказанно повезло, и этот человек пошёл до конца. Возможно, на мое столетнее заключение была воля Всевышнего, возможно, Ему вовсе нет до меня дела, но я убеждён: ни один другой человек в прошлом, настоящем или будущем не...