Положенцев Владимир Николаевич: другие произведения.

Гончий пес 2. Правда Бориса. Часть 2

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:


 Ваша оценка:

  Именины Шуйского
  
  Встречали Бориса Федоровича, словно это он был именинником. У княжеских палат, что на Воздвиженке за монастырем Честного Креста Господня, Годунова поджидали:сам боярин Иван Петрович Шуйский, его брат Андрей с сыновьями Василием и Андреем. Рядом- Голицын, Налимов, Воротынский и Мстиславский. Иван Федорович переминался с ноги на ногу, не знал куда деть руки и будто что-то жевал старческими губами. Лицо бледное, перепуганное.
  Вместе с боярами толпилась у ворот княжеская челядь- молодцеватые парни в чистых льняных рубахах с закатанными рукавами, словно собирались приняться за серьезное дело, полнокровные девки с нарумяненными щеками. Белила на них были бледно-розовые, по ливонской моде, а не ярко красные как обычно в Московии. Брови полностью выбриты, заново накрашены черной сажей. Сарафаны широкие, разноцветные, украшены атласными лентами и бисером из речных ракушек и рыбьей чешуи. Своими добрыми нарядами дворовые, видимо, должны были демонстрировать достаток и благоденствие в доме Шуйского.
  Вперед вышла дочь князя- высокая и худая, похожая на жердь Степанида. Она с поклоном преподнесла Годунову, как дорогому гостю, пирог с изюмом. Борис отломил кусочек, тоже ей слегка поклонился. Отправляя хлеб в рот, думал- не станут же травить прямо на пороге при скоплении народа! Не посмеют. К тому же всё уже, вроде бы, известно как они поступят. Вроде бы...именно что вроде. Чего ждать от этих неблазников и сам бес не знает. Ишь, Шуйский-то лыбется, а у самого в глазах ненависть лютая. И чего-то не видать митрополита Дионисия, вероятно, не отважился пресветлый присутствовать при таком грехе. Эх, люди...ну, попомните вы у меня эти именины. А вот и Мишатка Губов, на него надежда.
  Борис Федорович приехал не с пустыми руками. В подарок имениннику привел вороного персидского скакуна в атласной попоне. Шуйский, кажется, забыл обо всем, бросился осматривать коня. Обнимал и целовал за него Годунова вполне искренне. Любил Иван Петрович лошадок, души в них не чаял. С войны всегда пригонял целый табун. В Пскове, где воеводствовал после победы над Стефаном Баторией, имел целых три огромных конюшни и каждого коня знал как зовут. Когда государь Иван Васильевич позвал его в Москву на регентство, чтоб следить за скудоумным наследником Федором Ивановичем, то и сюда Шуйский привел любимых животных. Правда, держать их в городе в таком количестве было неудобно, конюшни он поставил за Серпуховской заставой.
  Кроме того, Годунов подарил Шуйскому три бочки польской водки. Как когда-то царский повар Малява, личный чашник боярина Тимофей, настаивал её на лесных корешках.
  У ближнего забора монастыря сидели нищие и юродивые. Они трясли палками, своими искалеченными конечностями. То ли приветствовали боярина Годунова, то ли осыпали проклятьями, не поймешь. Водоотводную канаву вокруг обители, наполненную доверху дождями, правили стрельцы. Ими командовал раздетый до пояса десятник. Ливни наконец прекратились и на Москву навалилась жара.
  Стоявший позади боярина Мстиславского его ключник Федор Лопухин, подмигнул Годунову, кивнул, вероятно, давая понять, что все идет как задумано. Однако внутри Бориса Федоровича кипело, ноги были словно не свои...Ох, страшно. А ежели осечка? На кону его жизнь. И всего его рода. Никого не пощадят.
  Шуйский с почтением пригласил Годунова в палаты. Стал показывать свое богатство, привезенное из Ливонии (теперь Речи) и Пскова. Чего тут только не было: и картины, и гобелены, и древние медные кувшины, и, конечно, дорогое оружие. Утомлять, слава Богу, долго не стал, проводил в "личную приемную залу" на втором этаже за княжескими покоями.
  Здесь уже был накрыт небольшой- для самых близких товарищей- но шикарный стол. Свиные копченые головы, вареные телячьи языки, рыба многих сортов, заморские фрукты вместе с обычными яблоками, грушами, сливами, черный и белый виноград, возвышались горами.
  Бориса Федоровича усадили на почетное место, во главе стола, в высокое, будто трон, ореховое кресло. Перед Годуновым была поставлена фарфоровая миска с любимым его блюдом- томленными в сметане, с чесноком и грибами, бараньими ребрами. Как узнали о его пристрастии, вроде на трапезах с Шуйским никогда не пересекались? "Видимо, кто-то из моих людишек подсказал. Кругом лазутчики, никому веры нет".
   Напротив Бориса- Иван Петрович Шуйский. По левую руку- Василий Голицын и Михаил Воротынский, по правую- Иван Федорович Мстиславский с Дмитрием Налимовым.
  Слуги быстро наполнили тарелки и кубки вином. Им помогал Михаил Губов. В какой-то момент он пролил немного зеленого Рейнского на кафтан Бориса.
  "Ах ты, паршивец",- окрысился на него дворецкий. Но за Михаила вступился Шуйский: " Уймись, Тимофей! Не гневайся на мальчонку, Борис Федорович, всего седмицу у меня. Но расторопен, смышлен". "Пустяк,- ответил Борис, потрепав вихрастую голову отрока.- Сами-то с чего начинали".
  Сказал, а сам залился тяжелой краской. По договоренности Губов должен был подать Годунову знак. Если прольет "случайно" вино, значит, отрава в нём, коль уронит кусок хлеба- в еде. Но ведь могло случиться и так, что Михаила не допустят до стола. Тогда Мстиславского позовет якобы по важной надобности Федька Лопухин. Произнесет слова- "немедля поспешай"- яд в вине, скажет- "неотложное дело"- в мясе или рыбе, закашляется при этом- в фруктах. Это нужно было знать боярину, чтобы в нужное время сделать так, как задумано. Итак, римская отрава, в кубке.
  О том, что травить Годунова собираются именно ею, узнали от Мстиславского. Он так напугался пророчества "юродивых", что чтобы его окончательно добить, много усилий не понадобилось. Утром, после встречи в кабаке с Губовым и Кашкой, Лопухин разбудил своего хозяина. "Слыхал я от чего тебя намедни предостерегали христовы люди. Напоследок они мне велели тебе передать, что б ты отступился от какого-то Бориса. Знаешь об ком речь?" "Свят, свят,- начал креститься старик Мстиславский и вдруг заплакал.- Вестимо знаю. Не могу более на душе такую тяжесть носить". "А ты и не носи,-посоветовал Лопухин.- Убережешь чужую душу, спасешь и свою". "Что?" "Вся Москва судачит, что царского регента Бориса Годунова недруги хотят извести. Уж не об нем ли речь?" И Иван Федорович, всхлипывая, рассказал своему ключнику о заговоре против Годунова. "Не на тех коней поставил, боярин. Хитрый татарин вас всех вокруг пальца обведет. И ты ему в том поможешь, ежели не желаешь лишиться головы". "Не желаю!"-крикнул Мстиславский. "Ладно,-ответил Лопухин.- Я встречусь с людьми Годунова, поведаю им правду о злом умысле и о том, что ты одумался". Открывать все фишки перед Иваном Федоровичем, что он уже в сговоре с Борисом, не имело смысла- меньше знает, крепче держится на поводке. А потому вечером ему сказал, что все обговорил с людьми Годунова, Мстиславского простят, ежели поведет себя верно. Для начала он должен узнать какую отраву подсыпят и у кого её купят. На следующий день Мстиславский дрожащим голосом рассказал: приобретут яд дружки Налимова у шотландского купца Гарсея в Немецкой слободе на Болванке. Лопухин тут же помчался к немцам. Здесь на Болванке осели многие пленные из Ливонии. Сюда часто наведывались купцы из многих стран. Быстро отыскал Гарсея. Схватил того за шиворот: " Кому зелье ядовитое продал?" Тот сначала открещивался : Chan eil fhios agam. Не знаю ничего", но после пары добрых пинков и обещания "немедля утопить в Яузе", одумался, сказал, что продал двум дьякам Кантареллу. "Это страшный яд,-пояснил купец,- так в семье Борджа называли отраву из шпанской мушки и жука навозника, рецепт которого Чезарес получил от своей матери Ваноцци Катанея". Кто такие Чезарес и Катанея Федор выяснять не стал. "Противоядие давай",- потребовал он. "В больших количествах Кантарелла за день убивает быка, в малых помогает...хм...доставлять великое удовольствие жене..." "Что ты хочешь этим сказать?" "Надо выпить много много крепкой водки, тогда яд станет не опасным, а даже...полезным. Но если доза его была мала". "Смотри, немец, ежели о нашем разговоре кому- нибудь проболтаешься..."- сказал уже более миролюбиво Лопухин, выгребая из сумки шотландца все имеющиеся в ней деньги.- Плата за твое непотребство". "А-riamh, tha mi a ' bheil sibh a labhairt air beatha chloinne. Никогда, клянусь".
  
  Шуйский встал, высоко поднял серебряный кубок с вином. Дорогому гостю Борису поставили кубок самый большой, из чистого золота, украшенный драгоценными камнями. Его добыл Иван Петрович у Пскова, когда русские стрельцы погнали поляков. Стефан Батория побросал тогда все что было, в том числе и ценную посуду из своего дворца.
  - Божьей милостью, волею Спасителя, пути мои пересеклись с великим человеком, знатным воином Борисом Федоровичем Годуновым,- начал помпезно говорить Иван Петрович. -Он не раз доказывал свою преданность России и вселенской добродетели, воюя не только с врагами, но и бесовским злом. Знаю, что у него много завистников и недругов, но мы вместе, рука об руку, будем биться с нашими общими врагами и обязательно их одолеем. Давайте осушим наши кубки за брата великой царицы Ирины, головного опекуна царя Федора Ивановича, дай Бог ему здоровья и всяческих благ- Бориса Федоровича Годунова! Слава Борису!
  "Слава",-отозвались вразнобой остальные гости. Боярин Мстиславский так, кажется, и вовсе не открыл рта. Издал непонятные звуки чревом. Руки его дрожали.
  -Спасибо, други,- в свою очередь сказал Годунов. Токмо какой я головной опекун...Вы головные в регентском совете, да Никита Романович Захарьин- Юрьев. У вас покуда учусь уму разуму. Жаль, что его теперь тут нет.
  Борис обвел взглядом бояр- что, не согласился Никита участвовать в вашем шабаше?
  -Только собрались мы сегодня не ради меня, -продолжил он,- а ради нашего славного героя- участника многих ливонских и прочих походов, воеводу Каширы, Серпухова и Пскова, богатыря, остановившего 120-тысячную армию проклятого Девлет-Герая, славно командовавшего полком боярских детей при Молодях, наголову разбившего польского короля. Ради именинника, великого Ивана Петровича Шуйского! Именно на таких людях держится святая Русь и будет держаться впредь. За тебя, дорогой князь!
  Годунов поднял кубок, поднес его ко рту, расправив усы, но вдруг остановился:
  -Вот какая неприятность...Не могу в последнее время пить одно вино, мурашками и сыпью покрываюсь, лихоманка бить начинает. Непременно надобно сразу водкой тело и душу ублажить.
  -Так то славное молодое Рейнское,- озадачился Шуйский.-От него токмо кровь в жилах играет и в голове светлеет.
  -Что Рейнское, что Галльское,-махнул рукой Годунов.- Для меня, извини Иван Петрович, все едино. Эй, дворецкий!
  В дверях тут же появился княжеский распорядитель.
  -Откупорь, друже, одну из бочек с водкой, что я привез боярину, да подай сюда. Заодно князь убедится, что я его не какой-нибудь...отравой решил попотчевать.
  Все натужно засмеялись, а Мстиславский, так чуть не упал в обморок.
  -Ну же, живей, не видишь уже кубки полны!-подогнал дворецкого Борис. Тот тут же бросился выполнять указание.
  Все так и пребывали в оцепенении пока слуга не втащил в залу бочонок с водкой, проворно его не откупорил и не налил польского крепкого напитка в широкобокую чашу.
  Только тогда Борис Федорович снова поднял кубок, мысленно перекрестился и залпом осушил его до дна. После этого он опрокинул в себя полную чашу водки, потребовал еще. Все глядели на него с изумлением.
  Слуга сглотнув, плотно закрыл за собой дверь.
  -Ну так, ху-у,- выдохнул Годунов, пытаясь понять что у него творится внутри.
  А там что-то разливалось огненной лавой. То ли польская водка, то ли выпитая перед этим отрава. Вдруг он почувствовал, что ему становится худо.
   Борис схватился за горло. Захрипел, припал на стол, смяв локтями мясные и рыбные блюда. Стянув на себя шелковую скатерть, повалился навзничь. На него посыпались тарелки и подносы. Изо рта Годунова пошла белая пена.
  -Что с ним?!- подскочил Шуйский.
  -У-упал,-выдавил Налимов.
  -Вижу, что не полетел. Что произошло, спрашиваю!
  Иван Петрович проворно обежал стол, взглянул на неподвижное тело. За его плечами появились Голицын и Воротынский. Боярин Мстиславский от страха не переставая жевал хлеб.
  -Налимов,- наклонился к Борису Шуйский,-ты же говорил, что римский яд подействует только через день, а он сразу сдох.
  -Сдох ли?-усомнился Воротынский.
  -Не видишь, пузыри пускает! И посинел. Ну-у, колобродь неблазная, и что нам теперь делать? Васька, встань у входа, никого не пускай!
  Голицын тут же подскочил к двустворчатым дубовым дверям, прижался к ним своим шарообразным телом на коротких ногах.
  Налимов покраснел, как вареный рак, казалось, и его сейчас хватит удар.
  -Не понимаю,-бубнил он.- Купец шотландский сказывал дьякам, что не сразу...
  -Ска-азывал,- передразнил Иван Петрович,- ничего тебе, Димитрий, доверить нельзя. Что теперь говорить-то станем? А я-то по уши...Позвал на именины...Москва бомбой пороховой взорвется. Ты понимаешь, свинячий потрох, что наделал?-схватил Шуйский за грудки Налимова.
  -Да, отстань ты, Иван Петрович!- оттолкнул его Дмитрий.- Сам бы и промышлял по поводу зелья. Яд Кантареллой называется, им римские попы да кесари друг друга веками травили.
  -Что мне до римских попов,-опустился в бессилии на стул Шуйский, обхватил старческими, морщинистыми ладонями голову.
  -А давайте ему череп кочергой проломим,- предложил Воротынский.-Скажем, что о край стола ударился. С кем не бывает.
  Он подошел к печке, отделанной изразцами в петухах и рыбках, взял в руки кочергу, повертел:
  -В лоб ему, промеж глаз, стол кровью измажем, потом жильцов позовем.
  Шуйский опять встал, тяжело вздохнул, пнул Бориса:
  -А-а, мне все одно не отмыться. И вам тоже!
  Кто-то попытался открыть дверь.
  -Пошел вон!- крикнул Голицын в щель.- Надобно вот что...Вынести покуда Бориску через черный ход,-он кивнул на дверку позади залы.- В чулане каком спрятать. Устроим гульбу до небес, пляски, в угарном дыму никто не поймет куда делся Годунов, а мы и не ведаем. Пропал и всё.
  -Тоже, конечно...,-засомневался Шуйский,- но похоже, это единственное что остается.
  -Так что, кочергой-то будем отметину делать?- примерился железкой к голове Годунова Воротынский.
  -Да погоди ты, Михаил. Ох, соратнички...
  Шуйский сорвал со стены большой гобелен, изображающий короля польского Сигизмунда II на охоте, расстелил на полу. Это тоже был трофей из Пскова.
  -Ну, подмогните же что ль.
  Все, кроме Мстиславского, который продолжал жевать хлеб, взялись за тело Бориса. Положили на гобелен, стали заворачивать. Годунов издал какой-то звук. Замерли.
  -А ежели ещё живой?- опять усомнился Воротынский.
  -Отнесем в подпол, там татарина веревкой для верности придавим,- сказал Шуйский.
  Он подхватил сверток с головы, Воротынский и Налимов с ног. Голицын подпер плечом входную дверь.
  -Ты-то что, Иван Федорович, замараться боишься?-обратился Шуйский к Мстиславскому.
  Тот икнул, встал, не зная что делать, потом взялся за сверток двумя пальцами в середине. Да чуть не упал, ноги совершенно не слушались.
  Еле протащили тело в узкую дверь, предназначенную для служивых холопов. Пронесли через темный коридорчик, в конце которого крутая винтовая лестница вела в подсобку. На ней Годунова несколько раз чуть не уронили, пару раз стукнули головой о бревна. Внизу наружная дверь оказалась открытой. На дворе никого видно не было. Шуйский, бросив ношу, тут же притворил дверь, набросил щеколду. Теперь свет еле пробивался в подсобку через маленькое окошко сверху.
  Годунова положили на земляной пол среди метел, кос, топоров и прочего хозяйственного скарба. Воротынский взял колун, взвесил на руке:
  -А все же надобно бы Бориске череп раскроить.
  -Уймись, князь,- отстранил его Шуйский.-Нечего в моем доме кровавую скотобойню устраивать.
  Стали искать веревку, чтобы придушить для верности, но не нашли. Начали решать кто это сделает руками. Но вдруг рядом вроде бы послышались голоса.
  -Потом,- прошептал Шуйский.- Вертаемся.
  Побежали наверх. В зале по-прежнему никого, кроме Голицына, подпирающего дверь не было.
  Сели за стол. На этот раз руки дрожали у всех. Мстиславский опять принялся за хлеб. На него долго, пристально смотрел Шуйский, затем глаза его округлились, он раздул ноздри на своем длинном, красном носу. Сжал в руке яблоко так, что мякоть от него брызнула по всей комнате. Перегнулся через стол, пододвинул к себе бараньи ребра, предназначенные для Годунова. Лицо Ивана Петровича сделалось совсем бледным. Кажется, стала еще белее его борода.
  -Куда Годунову отраву римскую подсыпали?-наконец спросил он.
  Налимов указал пальцем в толстых перстнях на миску с ребрами:
  -В баранину, вестимо. Забыл что ли?
  -А Бориска её ел? А? Он даже к ней не притронулся!- хлопнул сухим кулаком по столу Иван Петрович.- Бориска токмо вина Рейнского хлебнул да водкой запил!
  -Как же так...,-начало что-то доходить и до Налимова.
  -Получается...,- не закончил фразы и Воротынский.
  -Получается,- зло прошипел Шуйский.- У умного-то получается, а у дурня токмо голова качается.
  Бросились к черному ходу. В тесном коридоре набили себе шишек о низкий свод и друг о друга.
  В подсобке тела Бориса Годунова не оказалось. На лавке лежал жеваный комок мыльной травы, с помощью которой Борис так ловко провел своих недругов.
  
  В полной растерянности заговорщики вышли на задний двор. А через забор княжеских палат, с разных сторон, уже лихо перемахивали нищие ободранцы и стрельцы, что расчищали канаву у монастыря. Их даже не пытались остановить людишки Шуйского, так они были потрясены напором. Да, в общем-то, и не было у князя особой охраны- так, несколько бывших опричников в качестве стражи и пара полуглухих стариков из смердов, что мотали трещётками по ночам и лениво покрикивали: "Не балуй!", "Бойся!"
  Стрельцы с лопатами и палками, влетели в княжеские палаты, расталкивая дворню. Сломали нос брату Шуйского Андрею. Принялись чинить в доме князя настоящий погром-переворачивали столы, срывали со стен картины и украшения, найдя дорогое оружие, тут же хватали его, бежали с ним дальше. По ходу набивали себе запазухи тем, что приглянулось.
  А нищие, среди которых были Василий Губов и Дмитрий Кашка, уже хорошо вошедшие в образы ободранцев, растеклись по двору.
  Увидев у палат стрельцов и нищих, Шуйский присел от страха. Налимов и Воротынский, почуяв жареное, тряслись как травинки на ветру, повторяли: "Ой, пропали". Голицын побежал обратно в дом, а Мстиславский неуклюже принялся карабкаться на забор. Перелезть его у него не было никакой возможности, но он усердствовал.
  "Неблазных заговорщиков" скрутили без всяких церемоний, бросили на землю. Из дома выволокли упирающегося, плюющегося Голицына. "С кем непотребничаете, холопы! Всех запорю!"- кричал он. Прибежала дочь Шуйского Степанида, начала рвать на себе волосы: "Отпустите батюшку, ироды! В чем его вина?! Бога гневите!" Один из "нищих" оттащил ее за косу к сараю, пнул в живот. Она взвыла, поползла за угол. Никто из дворовых ей не помогал.
  И тут появился Борис Годунов. Увидев его, Шуйский дернулся всем телом, но стрельцы плотно прижимали его сапогами к земле. Это были люди боярина Никиты Романовича Захарьина- Юрьева, который согласился помочь Борису в поимке "проказников". Рассуждал он просто- раз Годунов узнал, что его собираются отравить в доме Шуйского, значит далеко и крепко щупальца раскинул, с таким тягаться не следует. Голицын ему как-то говорил, что скоро зарвавшийся, безродный Бориска получит по заслугам. "Понимаешь свою выгоду?"- спросил он в лоб. Но хитрый и осторожный Юрьев сказал, что у него разболелась голова и ему более не до разговоров. Но и предупреждать Годунова об опасности не стал. А когда Борис прислал к нему на Варварку Федьку Лопухина с просьбой одолжить "для дела" своих стрельцов ( Юрьеву, как бывшему первому воеводе полка правой руки при ливонском походе и главе земства, было позволено иметь два десятка стрельцов личной стражи), тот сказал, что хочет поговорить с Борисом.
  Годунов приехал немедля. Он не стал сразу допытываться у боярина, знает ли тот о заговоре. Просто сел рядом. Чувствовал, что Никита Романович у него что-то попросит. Не знал что, но понимал- не откажет дяде царя. Дальнему, а все ж родственнику через сестрицу Ирину.
  "Помирать мне скоро,- сказал грустно Юрьев.- Станешь ты головным регентом царя. Остальные- пустое место, хоть и пыжатся. Не на кого мне положиться, нежели на тебя. Ты в силе и, верю, окрепнешь еще более. Возьми, Борис, опосля моей кончины заботу о моем семействе. В первую очередь возьми под опеку сына Фёдора".
   Двадцатиоднолетний Фёдор был первым щёголем и заводилой всяких шумных веселий на Москве. "Уж кто меньше всего нуждаетя в моей опеке, так это Федька",- подумал Годунов. Но сделал вид, что словами боярина растроган до слез. Поклялся все сделать так, как просит Никита Романович. "Так стрельцов-то дашь?"-спросил он наконец. "Что ж, своих мало?" "Хочу, чтоб и ты в честном деле поучаствовал".
  На самом деле, Борис не доверял своему сотнику Сушникову, собирался от него избавиться, но сейчас было не с руки- не время плодить недругов. "Как не дать, дам,-ответил Никита Романович.- Токмо ты уж не злобствуй шибко с...проказниками. Один раз топором взмахнешь, понравится". "Знаешь о замысле злодейском?" "А то". Почему боярин его не предупредил, Борис допытываться не стал, обнял Юрьева и молча удалился.
  
  Годунов, подбоченившись, стоял над поверженными врагами.
  -Спасибо за угощение, Иван Петрович,- сказал он как можно ядовитей.
  -На здоровье,- дерзко ответил тот.
  -Мое-то здоровье при мне, а вот твое под большим вопросом.
  -Что ж, здесь порешишь, али помучиться на колесе сперва дашь?
  -По себе обо мне судишь. Пусть земский суд решает, что с вами делать.
  -А что с нами делать? Я тебя на именины пригласил, а ты меня вон как отблагодарил.
  -Отравой заморской.
  - Не знаю ничего. Ты вон живой и здоровой, блестишь как новгородский рубль. Какая же отрава?
  -Кантарелллой называется.
  -Выдумки. Кто подтвердит?
  Губов с Кашкой притащили, находящегося почти без чувств, Мстиславского.
  -Вот он,- указал на него Борис.
  -Все расскажу, все как есть!- упал на колени Иван Федорович и разрыдался как дитя.- Он, Шуйский все придумал. Яд Налимов у немцев покупал, а подсыпал в баранину Воротынский. Я об том вашему мальчонке...Михаилу утром рассказал.
  -Поросячий потрох,-зло прошипел в адрес Мстиславского Шуйский, застонал от бессилия.
  - В баранину?-вскинул черные брови Годунов.- Не понял. Где твой сын, Василий?- спросил он Губова.
  -Я здесь,- тут же вылез из-за спин стрельцов Михаил.
  -Ну- ка расскажи мне, отрок, куда они яд подсыпали, на что Мстиславский тебе указал?
  На самом деле все было не так, как говорил Иван Федорович. Он приехал с подарками к Шуйскому ни свет ни заря. Не сиделось дома от страха. К тому же была договоренность с людьми Бориса- он заранее скажет мальчику Михаилу- жильцу князя- где будет яд- в еде или напитках. А уж он предупредит Годунова. Шуйский очень удивился раннему приезду Мстиславского, но поблагодарил за подарки- пару отрезов шведского холста, мешок восточных специй и соли, отвел ему комнату для отдыха. Тот лег на мягкую постель, но, разумеется, расслабится не мог. Когда солнце поднялось довольно высоко, прискакали Воротынский и Голицын. Чуть позже Налимов. Он их видел в окошко. Князей увел куда-то Шуйский. Почему его не позвали, не доверяют? Решил сходить в нужник, стал спускаться по лестнице. Да споткнулся, кубарем скатился вниз по крутым ступенькам, ударился лбом о косяк. Чуть сознание не потерял. Рядом находилась поварская, где уже были готовы яства для именин. В ней никого не было. К боярину подошел мальчонка, помог подняться, добраться до лавки в закутке рядом с кухней. Положил ему на лоб мокрую тряпку.
  -Спасибо, отрок,- поблагодарил Мстиславский.- Как тебя звать?
  -Михаил,- ответил тот.- А тебя я знаю, ты Иван Федорович Мстиславский.
  Боярин хотел что-то сказать, но мальчик положил ему на рот свою маленькую, неожиданно крепкую ладонь. "Тихо".
  На кухне раздались шаги, за приоткрытой дверью было видно, что в нее вошли князья Шуйский и Воротынский. Затем появился и боярин Налимов.
  -Знаю, Бориска любит жрать ребра бараньи,- сказал Шуйский.- Специально приготовили. В них и сыпанём.
  Налимов достал кожаный мешочек, развязал. Стал посыпать баранину в широкой фарфоровой миске. "Вот так. Приятного аппетита".
  Все захохотали. Шуйский позвал дворецкого. "Поставишь блюдо перед Борисом Федоровичем Годуновым. Повторяю, токмо перед ним. Понял?" "Все понял",-кивнул тот.
  В кухне опять стало тихо.
  -Иди ужо, боярин,- почти приказал Мстиславскому Михаил и подтолкнул в бок.- Мне теперь от тебя ничего не надобно знать, сам все видел. Чего дрожишь, аки осиновый лист? От того, что головой ударился, али от страха? Так помни, ежели оплошаешь, выдашь нас как-нибудь, тебе ещё страшнее будет.
  Мстиславский так поразился злым речам тщедушного с виду мальчонки, что сразу послушался. Стянул тряпку со лба, бросил под лавку, шустро стал подниматься по лестнице, с которой недавно скатился. Не успел прилечь, как появился Шуйский.
  -Ну, как отдыхается на лебяжьих перинах? А что это у тебя на лбу-то, Иван Федорович?
  -В нужник сходил,- ответил еле слышно тот.
  -Ха-ха. Лестницы пленные ляхи делали. Ты уж береги себя, по крайней мере, до трапезы. Всё готово, ждем регента. Сегодня Годунов лично познакомится со своим святым. Его праздник, его именины. Ха-ха!
  Сделав попытку тоже рассмеяться, Иван Федорович сполз с мягкой постели.
  
  -Так как же так, Михаил?-допытывался Годунов.- Яд был в мясе, а ты указал мне на вино.
  -Я не указывал,- потупился мальчик.- Случайно вино тебе на кафтан пролил.
  -Вот как!
  -Так, боярин, извини.
  -Значит, Кантареллы в нем не было?
  -Нет.
  
  Теперь Борис понял- плохо ему стало от того, что после целого кубка вина выпил сразу две чаши крепкой водки. Раньше бы ничего, а теперь...эх, годы, текут шустро как реки в половодье и не остановить их никакой плотиной. Тем не менее, тогда сумел собраться и незаметно сунуть себе в рот комок мыльной травы, от которой и пошла пена.
  -Ха-ха,- натужно рассмеялся Шуйский.- Мальчонку своего на кол посади, Бориска, наелся бы баранинки и уже с архангелами беседовал. Неблазных помощников себе набрал.
  -Не беседовал бы,- твердо сказал Михаил.
  -Это почему же?- удивился Годунов.
  -А потому что, когда все из кухни вышли, я отравленные ребра в помойку выбросил, а в такую же миску других из котла положил.
  -Тьфу!- сплюнул в сердцах Шуйский.- Целую паутину у меня перед носом сплели. Радуйся, твоя взяла.
  -Да, теперь не отвертишься, Иван Петрович,- сказал Борис. Он обвел злым взглядом остальных заговорщиков.- И вы все перед земским судом ответите! Молите бога, чтобы... царица Ирина пребывала в ближайшее время в хорошем настроении.
  Заговорщики поникли окончательно. Решающий голос не только в Боярской думе, но и в земстве принадлежал царю. Федору Ивановичу-то все равно, а вот сестра Годунова уж постарается за братца отомстить.
   Вечером Годунов пригласил в свои свежевыстроенные хоромы на Никитской обоих Губовых, Кашку и Лопухина.
  -Спасибо, други, без вас бы я пропал. Но это еще не всё, это только начало. Скажи, Михаил, как бы я узнал от тебя, где яд.... ежели его нигде не было?-спросил он юного Губова.- Промахнись я, князья бы сразу догадались.
  -Не промахнулся же,- ответил, ничуть не смутившись, Михаил.- Не мог я яд в тарелке оставить, коль видел что его в нее подсыпали. А ежели бы я оплошал, что-нибудь перепутал? Всю жизнь бы за твою погибель грех носил. А так, славно все вышло.
  -Славно,- подтвердил Борис.- Бог помог. Хорошего сына вырастил, Василий Васильевич, спасибо.- Да вы кушайте, что сидите как на именинах Шуйского? Ха-ха.
  Все засмеялись и с волчьим аппетитом набросились на еду.
  
  Расплата
  
  Злодеев увезли на простых телегах, со связанными сзади руками в Разбойный приказ на Варварке, что находился теперь у церкви Святой Варвары Великомученицы. Дивились люди, открывали рты, крестились- виданное ли дело-знатных бояр, князей везут, как грязных воров. Мальчишки бежали за телегой, свистели, бросали вслед камнями. Раз повязали, знать по делу, кто-то более сильный нашелся, а слабому- никакого почтения. Приказные дьяки и подьячии чесали натруженными перьями за ушами-уж и не припомнить, когда сюда знатных доставляли. Иван Васильевич, как правило, сам разбирался с высокопоставленными проказниками, после его смерти их делами ведал земский суд. А тут- на тебе, подношение. Шуйского, Голицына, Налимова, Воротынского и постоянно плачущего Мстиславского, доставил в приказ Федор Лопухин со стрелецкой стражей. Иван Федорович всю дорогу ему кричал : "Я ж злодеев выдал, меня-то за что? А?" Лопухин только ухмылялся, почесывая свою якорную бородку, а князь Шуйский пинал Мстиславского ногой: "Уймись, вымесок псовый, чтоб у тебя зенки поганые полопались".
  -И что с ними делать, кто велел?- спрашивал Лопухина дьяк Самохин.
  -Кто надо, тот и велел,- отвечал, морщась как от зубной боли, Федор.- Вскорости нужную бумагу от царя Федора Ивановича получишь. А пока запри их покрепче. Охранять будут мои люди.
  Лопухин уже не сомневался, что стал ближним товарищем Бориса Годунова. Ну а как без него бы провернули все это дело? Одних бы Губова и Кашки не хватило. Они тоже порывались сопровождать через Москву бояр, но Лопухин их отстранил- "сам справлюсь". Очень уж хотелось, чтоб все видели, что он теперь стал большим человеком. Борис тогда кивнул в знак согласия- мол, желает отличиться, не надобно осаживать. Люди жаждут не только хлеба, но и славы.
  Упирающегося Мстиславского вместе со всеми запихнули в железную клетку в подвале. Перед тем, как захлопнулась низкая дверка, он припал мокрой от слез и соплей бородой к решетке: "Я ж тебя пригрел, Федор. Как дружка почитал, доверял, а ты..." "Извини, Иван Федорович,- вздыхал Лопухин.-Теперь ты во власти Годунова. Каждый отвечает за свои оступки- кто сломанными руками, кто ногами, а иной и головой. Моли Создателя, чтоб простил тебя Борис".
  Как быстро меняется в Москве отношение к людям- от почитания, до презрения, заговорщики убедились сразу. Им даже не бросили в клетку соломы, а на просьбу Шуйского дать напиться, стражник лишь ударил древком бердыша по клетке: "Сиди смирно, а то слезами напьешься".
  В подпол спустился дьяк Иван Самохин. Долго качал головой, но не произносил ни слова, только цокал языком. Потом сел за небольшой стол под свисающими с низкого свода цепями с загнутыми крюками, стал что-то записывать в амбарную книгу.
  -Кто такие, назовись,- наконец хмуро сказал он.- По одному.
  -Да ты что, Богдан, меня что ль не узнаешь?- опять припал к решетке Мстиславский.
  По ней снова стукнул рукояткой топора с широким лезвием стрелец. На этот раз попал боярину по пальцам. Тот взвыл. Стражник расхохотался:
  -Еще не трогали, а он уже орет. Во потеха будет, когда тронут.
  Дьяк не ответил на вопрос, повторил:
  -Назовись каждый.
  А потом обернулся на стрельца:
  - Свечей поболее принеси, в чернильницу попасть не могу.
  В подполе было довольно светло от факелов, но стрелец спорить не стал. Приладил высокий бердыш к стене, медленно стал подниматься по скользким каменным ступенькам. Когда скрылся, Самохин поднял на узников глаза:
  -Всех знаю, Иван Федорович, да разве я в силе? За митрополитом Дионисием подьячего незаметно послал, велел ему на площади крикнуть, что злодейство неимоверное творится, родовитых бояр, опекунов царя в темницу на Варварке заточили.
  -Век буду за тебя молиться,- прослезился Мстиславский.
  -Спасибо,- выдавил из себя Шуйский. Он все еще никак не мог до конца осознать, что заговор провалился, а его собственная жизнь теперь висит на волоске. И этот предатель Мстиславский... Хотелось придушить его прямо здесь, в клетке. Но Иван Петрович его трогать не стал и пальцем. Скоро придет Дионисий, люди прибегут, все должно быть пристойно, без свары. Но что говорить толпе, коль Мстиславский все Годунову открыл? Как теперь выкручиваться? Только на митрополита и надежда.
  Тем не менее, Шуйский презрительно сплюнул под ноги Ивану Федоровичу. Тот, казалось, и не заметил, мокрыми, заискивающими как у собаки глазами, глядел на дьяка:
  -А правда ли ты послал за Дионисием?- спросил он.
  Ответить дьяк не успел. В подпал вернулся с пучком свечей стрелец, положил их перед Самохиным.
  -Назо-ови-ись,-повторил растяжно приказной дьяк.
  
  Еще до приезда митрополита Дионисия, на Варварке собралась большая толпа. Стояла с любопытством, грызла семечки, вполголоса переговаривалась, не зная чего ожидать. Но видно, что-то намечается, раз народец-то привалил. Сказывали, вроде у стен Кремля, что то ли князя Шуйского убили, то ли сам зарезался. А у приказа теперь его тело на обозрение выставят. Кто убил, зачем?
  Тут же подсуетились сбитенщики и кваснецы, притащили к приказу свои меда и легкую хлебную брагу в малых бочонках с Торговой площади. Щедро наливали штоф за полушку. Не отставали и пирожники, почуяв выгоду- незнамо сколько протопчется толпа у приказа, от скуки есть захочет. Пироги с капустой отдавали тоже за пол деньги за пару, кренделя и караваи по копейке. Чумазый мальчонка в рваных стрелецких сапогах, стянул с лотка пирог. Торговый заметил, кинулся за ним, да споткнулся о вывороченную телегами и дождями брусчатку. Распластался на дороге как гусь на сковороде, поломал лоток. Пироги и булки разлетелись по мостовой. Народ загоготал, хватаясь за животы. Выпорхнувшая из-за угла церкви стая ребятишек, тут же склевала с дороги весь хлеб, задиристо поглядывая на нерадивого торговца. Тот разбил себе в кровь нос, но держался почему-то за правый бок. "Ох, неблазность,-ворчал он.- И за что всё черное на меня обваливается...?" "За жадность",- сказала ему толстая баба, с прилипшей к нижней губе шелухой от семечек.- Ишь, цены на хлеб задрали, за фунт скоро алтын требовать станут, морды нахальные". "Так то не мы- пекари, в том виновны, матушка,- отвечал торговый,- крестьяне цены подбросили. Говорят, засуха была. А какая засуха, когда дожди с Великомученицы Ирины не переставали. Ох". "По началу засуха, потом ливни,- согласилась баба, горько качая головой.- Все так. Ничего не остается, как пропадать". "Уж ты пропадешь,- подумал недобро пирожник,- на твоем сале можно до следующей Пасхи рыбу жарить".
  Митрополит приехал на обычной повозке в сопровождении двух чернецов. Одет он был тоже по- монашески, во все черное. Такая же черная длинная борода шевелилась на поднявшемся ветру. Глаза на бледном, почти белом лице, горели как два угля. Видно было, что Дионисий разгневан. Ему на встречу выбежал из приказа дьяк Самохин. Низко поклонился, попытался припасть к ручке. Предстоятель убрал десницу за спину, выпрямился словно жердь, задрал подбородок.
  -Почто добрых людей в яму бросил?- грозно спросил он.-Самоуправствуешь, Самоха?!
  -То не я, светлейший,- еще ниже согнулся приказной дьяк.- То людишки Годунова их сюда приволокли, велели дознание провести. Я же за тобой и послал.
  -Дознание?-вскинул желтые брови митрополит.- По какому праву, в чем они виновны?
  И не дожидаясь ответа, повернулся к толпе. Заговорил надменно:
  -Я, волею великого царя Ивана Васильевича, облачен в сей почетный сан. И принимая его из рук государя, поклялся, что свое архипасторское служение посвящу добру и справедливости. И от клятвы своей не отхожу- преклоняюсь пред правдой и требую её от других. Ибо нет ничего более весомее и ценнее на свете, нежели правда. Где же здесь правда, спрашиваю я вас, люди московские? В чем же справедливость, когда невинных людей бросают за решетку? Князья Шуйский, Голицын, Воротынский и Мстиславский не раз своими честными делами доказали, что они поборники правды, ее верные слуги.
  В толпу медленно въехали два всадника. На них незлобно ругались, подпихивали коней, неохотно сторонились.
  -Они верные слуги беса,- сказал один из них, когда верховые приблизились к Дионисию.
  - Кто таков?- грозно спросил Дионисий.- Почему верхом перед митрополитом?
  Всадники соскочили с коней. Но видно было, что особого почтения к предстоятелю они не испытывают.
   Это были Василий Губов и Дмитрий Кашка. Говорил Василий. Он представился ближним товарищем Бориса Годунова.
  -Бояре Шуйский, Воротынский, Налимов, Мстиславский, Голицин зазвали к себе в гости брата царицы Ирины с намерением его отравить. Но замысел сих разбойников был сорван.
  Толпа загудела, Дионисий нервно встряхнул своей смоляной бородой:
  -Кто сие может подтвердить?
  - Иван Федорович Мстиславский,- спокойно ответил Губов.- Он и поведал нашим людям, что в кушанье или вино Годунову будет подсыпана римская отрава Кантарелла. Так воры и поступили. То видел мальчик Михаил- жилец Ивана Петровича Шуйского. Он подтвердит сие на Священном писании.
  Василий не стал говорить, что Михаил- его сын. Пока не к месту, понадобится, скажет.
  -Вот жалобное письмо Бориса Федоровича Годунова в земский суд,- показал Губов свернутую в трубочку бумагу. - А это,- вынул он вторую,- указ царя Федора Ивановича- учинить допрос разбойникам до суда.
  Митрополит затоптался, помял желтыми, сухими пальцами бороду, пожевал губами. Не знал что делать. Народ ждал его слова. Наконец Дионисий заговорил:
  - Я не в силах противиться воле...государя. Но...люди хотят знать правду прямо сейчас. Так?
  "Так! - взорвалась криком толпа.- Выводи их сюда!"
  Дьяк Самохин взглянул на митрополита, тот кивнул.
  Глава Разбойного приказа побежал к дверям. Слету ударился лбом о косяк. Толпа опять захохотала.
  На церкви Святой Варвары зазвонили к вечерне колокола. Им вторили колокола на других окрестных церквях и храмах, в Чудовом монастыре за кремлевскими стенами. С куполов сорвались вороны, стали кружить в полупрозрачном, пахнущем жжеными листьями сентябрьском небе, затем всей гурьбой подались вдоль Москвы-реки к Новодевичьему. Стало быстро, по-осеннему холодать.
  Стрельцы вывели из приказа "злодеев". Они были напуганы, прятали глаза в земле. Народ заволновался, раздались грозные выкрики. Мало кто любил Годунова, но дело теперь было не в нём. Попались на лихих делах, отвечайте, а что натворили и неважно. Тем более такие птицы на аркане, одно удовольствие над ними покуражиться. Толпа стала придвигаться к "проказникам". Еще немного и даст волю праведному гневу- покалечит, али вовсе порвет. Митрополит поднял тяжелый серебряный посох:
  -Ну, оглашенные! Не наступай, уймись! На всё справедливость нужна.
  "Справедливости и требуем, отче",- отвечали в толпе.
  -Уймись, сказал!- еще громче крикнул Дионисий. Его голос был настолько крепок и громок, что люди остановились, недобро глядя на князей.
  -Ну так-то.
  Митрополит подошел к Мстиславскому:
  -Скажи, князь, верно ли что вы отравить брата царицы и опекуна государя желали?
  Иван Федорович дрожал как осиновый лист.
  -Так, святейший,- еле слышно произнес он.
  -Громче.
  -Так! Это они, они,- кивнул Мстиславский всклоченной головой на своих подельников.- Я тут и ни при чем! Я остановил злодейство. Князь Шуйский все придумал, а эти ему помогали.
  Шуйский заскрипел зубами, сплюнул в сторону Мстиславского: "Пакость непотребная".
  -Что скажешь на то, Иван Петрович?-спросил Дионисий, наклонив к нему голову.
  -А что я скажу?-ухмыльнулся тот.- Борис жив-здоров, как и остальные, что пришли поздравить меня с именинами. Все! Где же тут злодейство? Сам подумай, пресветлый, ежели хотели, почему не отравили? Наговоры это, придумал кто-то, а мне отвечай. И кто в своем доме гостей травит, а? Токмо скудоумные простаки. Похож ли я на такого?
  -Не похож,- после некоторого раздумья ответил Дионисий.
  -А Мстиславский врет, собака,- продолжал Иван Петрович.- Видать, денег ему посулили.
  -Сам пес!- крикнул Иван Федорович.- Это он врет, потому как гнева людского боится. От Бога-то давно отступился, в постные дни поросятину жрет. Тьфу!
  Шуйский еще крепче заскрежетал зубами, а затем неожиданно бросился на Мстиславского, ударил того головой в живот. Иван Федорович повалился наземь, смешно задрав кверху ноги. Иван Петрович стал его пинать. Толпа сначала притихла, потом загоготала. Недаром собрались. Потеха!
  Стрельцы еле оттащили Шуйского. В старике имелась еще недюжинная сила.
  Ухмыльнулся и Дионисий.
  - Полно вам,- сказал он.- Ведь вы вместе когда-то Мариенбург, Феллин брали, Ревель осаждали, героями были, а теперь...Кому же верить?
   Митрополита тронул за широкий рукав рясы Василий Губов. Сказал чтоб слышала толпа:
  -Это сын мой Михаил у Шуйских прислуживал. Он видел, как Воротынский, Шуйский и Голицын подсыпали яд Кантареллу в угощение Борису Федоровичу Годунову.
  -Отчего же Бориска не подох?!-выпалил Иван Петрович и осекся- понял, что своим резким словом выдал себя с головой.
  -Почему? Потому что Михаил выбросил отравленное мясо в помойное корыто, а в блюдо положил хорошее.
  -Верно ли говоришь, Василий?- сдвинул брови Дионисий.- Да, да,помню тебя. Ты добрым холопом у Ивана Васильевича, упокой его душу, был.
  Слово "холоп" не понравилось Губову, но ответил, конечно, спокойно:
  - Повторяю-Михаил на писании поклянется.
  -И я подтверждаю сии слова,- сказал Мстиславский, отирая кровь на губах о плечо.- С мальцом я тогда в поварской находился. Михаила на доброе и надоумил.
  -Ну-у, де-ело,- протянул Дионисий.- Ладно!-опять вскинул он посох- константинопольскую реликвию, доставшийся ему от митрополита Антония, а тому от Филарета.- Повеселились и будет. Истину земский суд установит.
  "Зачем суд, когда и так всё ясно?!"-выкрикнули в толпе. "Верно!"- отозвалось эхом в слева и справа.
  -Тихо!-повысил голос Дионисий.- Слушай меня. Знаете отчего нас ляхи и прочие немцы считают дикарями? Потому что мы якобы ведем себя как дикари. Но разве мы такие? Разве мы не честные, добрые люди, которые могут показать пример великой добродетели всему миру? Разве мы, русские, изверги безголовые? Нет! Мы наследники честного Рюрика и великой православной Византии. Она пропала, а мы несем ее волю и святость. А потому вести себя должны достойно!
  Упоминание Рюрика прозвучала несколько двусмысленно. Род Шуйских проистекал из суздальской ветви Рюриковичей. И Мстиславский, хоть и через дальнее родство, но был близок к этой фамилии. Тем не менее, слова митрополита произвели на толпу успокаивающее действие, она обмякла.
  Князей увели в приказ, люди стали постепенно расходиться. Дионисий сел в повозку и, перекрестив оставшийся еще на Варварке народ, поехал в Кремль. И там, у алтаря храма во имя Чуда святого Архистратига Михаила, в одиночестве долго, истово молился Создателю.
  
  Ранние гости
  
  Утром - ни свет ни заря митрополит поспешил в царские палаты, сказав жильцам, что срочно нужно видеть по важному делу Ирину Федоровну. Его проводили в государев рабочий кабинет. На царском кресле дремал огромный черный кот с колокольчиком на шее. Он уставился на Дионисия своими недобрыми, колдовскими глазами. У митрополита даже мурашки по спине побежали- вот ведь бесовское племя, еще в лицо вцепится. Сел подалее. Но кот зевнул, потянулся, уткнул морду в лохматые лапы.
  Ждать пришлось довольно долго. Наконец двери распахнулись и в кабинет вошел...Никита Романович Юрьев- главный опекун царя Федора. Он низко поклонился митрополиту, но благословения испрашивать не стал, к его ручке припадать тем более. Сел напротив, уставился на Дионисия мутными, старческими глазами.
   Так и сидели, как каменные, не проронив ни слова, пока не появилась царица Ирина. За ней следом- Федор Иванович. Царица была в легкой шелковой накидке до пят поверх домашней простой рубахи. Волосы прибраны спешно, на опухшем со сна лице- вялость, томление и некоторая грусть. Вероятно, ночные видения были не очень приятными. Федор был одет в зеленый мундир стрелецкой кремлевской стражи, в руках держал шутейную дудку с широким раструбом. Не поздоровавшись с ранними гостями, согнал с кресла кота, сел. Зажимая поочередно дырочки на дудке, стал дудеть в неё. Ирина тут же схватилась за голову:
  -Полно, Феденька, ну нельзя же с утра меня донимать.
  Федор недовольно оторвал от губ дудку и тут словно впервые заметил митрополита и боярина. Подскочил, бросился к Дионисию, наклонил голову с рано лысеющей макушкой. "Благослови, пресветлый".Тот ее скоро перекрестил.
  -Здравствуй, Никита Романович. Как ночевал?- спросил он Юрьева.
  -Спасибо, государь. Токмо твоей заботой и живем.
  -И я хорошо спал,- сказал царь.
  Опять опустился в кресло, принялся дуть в дудку.
  -Ну я же тебе сказала, Федор, перестань!- повысила голос царица.-Не до того теперь.
  Государь скривил губы, печально вздохнул и вышел из кабинета. За дверями он сразу же задудел во всю силу, на какую были способны его слабые легкие.
  -Никакого с ним сладу,- покачала головой царица Ирина.-Без молитвы мимо не пройдешь. С чем пожаловали, достопочтенные гости, в такую рань?
  Спросила и еле сдержала улыбку, в душе же расплылась в улыбке широкой. Ясно ведь с чем пожаловали, вон лица, словно мухи засидели. "Со стариком Юрьевым понятно- дал стрельцов Борису, теперь просить что-то будет. Видно, вступиться за своего непутевого сынка Федьку. Не иначе пришел и регентство с себя сложить в пользу братца. А какой у него теперь выход, когда Борис на коне оказался? Славно я все рассчитала- и злодеи в клетке и соперники сами сдаются".
  Что же касается митрополита, то здесь она сомневалась. Чего ему-то надобно? Слышала, конечно, что накануне устроил нелепый сход у Разбойного приказа, заставил Мстиславского каяться. И тот не подвел- указал на подельников. Да и Юрьев немало знает. Брат ведь говорил, что Никита Романович рассказывал как к нему приходил Голицын и предлагал вступить в ряды заговорщиков. Но хитрый Захарьин сказался больным, ушел от ответа. Она специально свела митрополита с Юрьевым нос к носу, не развела по разным комнатам. Весело на них глядеть, сидят оба аки истуканы, токмо зубами скрипят.
  От вопроса царицы, оба засмущались еще больше. Первым заговорил Дионисий:
  -По твоему указу, матушка...вернее, царя Федора Ивановича, князей знатных в Разбойном приказе держат, в злодействе обвиняют.
  Ирина поморщилась- ну и язва этот Дионисий, матушкой назвал, когда знает что народить не может. Впрочем, святейший прав, при таком царе она матушка и есть- всей России.
  -Лишь земский суд обвинить может, святейший,- ответила царица, глядя прямо в глаза митрополиту.- Отравители же пока задержаны для дознания. Но то по праву, на них многие указывают. Например, боярин Мстиславский. И жилец...как его? Михаил, кажется.
  -У Ивана Федоровича могут быть свои счеты с Иваном Петровичем Шуйским,- покачал головой Дионисий.- А мальчонка...что с него взять? Что вложат в уста, то и скажет.
  -Что ж по- твоему, Мстиславский сам себя оговорил, чтоб голову на плахе сложить? Он что, скудоумец? У него и так ноги сохнут, тело, сказывают, в язвах, не иначе скоро помрет. И зачем ему вместе с Шуйским Воротынского и Голицына под монастырь подводить? А, главное, все семейство свое до седьмого колена на веки позорить. Дочка-то его Иришка, мне в затылок дышит. Не так ли?
  На это у митрополита не нашлось что сказать. Он заерзал на стуле с бархатной обивкой, поискал глазами кувшин с водой, но не найдя его, тяжело, сухо сглотнул. А Ирина продолжала:
  - Не веришь Мстиславскому и мальчонке, так ты вон у Никиты Юрьевича спроси.
  Дионисий с удивлением взглянул на Захарьина. А тот достал из кармана золоченого немецкого кафтана шелковый платок, вытер лоб и жирный, пористый нос. На самом его кончике назревал, видно от переживаний, большой прыщ.
  -Да, так- сказал боярин.
  -Что "так"?- недобро спросил митрополит.
  - А то, святейший, что и я молчать не стану. Расскажу на суде, как ко мне приходил Голицын и подбивал на непотребство.
  -Вона ка-ак, значит.- Дионисий округлил глаза так, что, казалось, они сейчас выпадут из глазниц.- Вона...
  Он встал, задев широким рукавом посох. Серебряная реликвия с грохотом упала на пол. Поднимать митрополит палку не стал, подошел к окну, принялся всматриваться куда-то вдаль. Долго молчал.
  -А надобно ли тебе, матушка, то?
  - Что?- не поняла царица.
  -Возвращать времена Ивана Васильевича, упокой душу...Мало ли крови по земле русской уже растеклось, высохнуть еще не успела. Снова за топор, теперь уже ты? Сколько же мук терпеть и издевательств над собой нашему человеку! Европа над нами потешается, варварами называет, потому как крепче врагов, самих себя ненавидим, изничтожаем. Сила-то в добродетели, смирении и прощении, а не в топоре. Хочу чтоб родина наша процветала, а не слезми умывалась. Что б зло в сердцах было искоренено.
  - Предлагаешь зло оставлять без наказания?
  Митрополит резко обернулся, приблизился к царице, наклонился к ее лицу:
  -Зло всегда наказывается. Наказывается Богом!
  -Заповедь забыл, святейший: "Кто не борется со злом, тот приумножает его".
  -Вечная книга учит нас побеждать зло добром, - сказал отчетливо, выделяя каждое слово, митрополит.- Добром!
  - Вот придет в следующий раз крымский хан к Москве, попробуй убедить его добром отступиться, поглядим что получится. На голое добро понадеешься- ни с чем останешься. Нет, светлейший, добро должно быть в крепкой кольчуге и с острой секирой. А правда, да -неприкасаема. Натворил-отвечай перед людьми, ибо ты человек, а не дух святой. Пред Богом же еще найдется за что ответить- за помыслы скверные, поступки окаянные и...слабость. Не имеет права человек быть слабым, тем более облеченный властью, ибо сила ему дана чтобы бороться с сатаной и его слугами. Нещадно и постоянно. Ладно, поговорили.
  У митрополита задергался левый глаз, на лбу вспухли синие жилы. Всегда белое, как обескровленное лицо, стало пергаментным.
  -Гонишь?!
  В кабинет заглянул Федор Иванович:
  -А мне сейчас пирог с малиной принесут.
  Он приложил дудку к губам, издал ею несколько резких звуков, засмеялся, скрылся за дверью.
  Ирина вдруг улыбнулась, тронула подрагивающие пальцы митрополита:
  -Что ты, Дионисий! Поняла к чему клонишь.
  Остыл и митрополит, опустился рядом.
  -Ни к чему нам теперь раздрай,- вымолвил он ровным голосом.- А тебе особо. Ну зачем вокруг себя врагов плодить? У Шуйских- семья большая, влияние. Справишься ли? Голицын, Воротынский - ладно. Отправь их по разным городам. А князя Шуйского усади за один стол с братом, пусть мировую выпьют.
  -Согласится ли братец?
  -Уговори.
  -Ох, святейший, не иначе какую выгоду свою преследуешь.
  -Преследую, -охотно согласился Дионисий,- грехи свои пытаюсь тем самым умалить.
  -Ой, ли? Отчего же о князе Мстиславском не говоришь? Этих ушли, с этим помирись, а с Иваном Федоровичем что делать?
  -Пока его Ирина над тобой висеть будет, не успокоишься. Найдется для князя местечко в Кирилло-Белозерской обители. Славно там на берегу Сиверского озера, тихо. Библиотека знатная имеется, пусть книги старинные читает. И дочку его туда же.
  Услышав про библиотеку, Ирина задумалась- долго уже ломала голову что делать с книгами государя Ивана Васильевича и прочими реликвиями, что патриарх Филарет схоронил по его приказу в Коломенском под церковью Вознесения. Римлянам приданное Софьи Палеолог вернуть? Теперь бы они стали неплохой опорой. С Речью мир некрепкий, надобно бы продлить, сил нет более воевать. И здесь католический папа мог бы содействовать. Или оставить покуда? На другой случай. Самим-то книги, вроде, не надобны, никто и не вспоминает.
  -Так тому и быть, святейший,- хлопнула Ирина маленькими красными ладошками по столу. Поднялась. Повторила:- Так тому и быть. Федор напишет указ прекратить дознание и отпустить всех... проказников с миром по домам. Прямо сейчас. Что скажешь на то, Никита Романович?
  -А что скажешь на мудрость? Верно решила, Ирина Федоровна. Поражаюсь твоей прозорливости, Дионисий. Мне регентство теперь в тягость, болезную. Пусть один Борис Федорович справляется. Головным опекуном станет.
  В знак благодарности за лестные слова, митрополит слегка поклонился Захарьину. Гордо, с чувством выполненного долга пошел к дверям. В них столкнулся с царем Федором. Тот перегнулся через его плечо, крикнул Ирине:
  -Такой пирог с малиной вкусный, а ты все здесь сидишь. Сам все съем!
  Митрополит вспомнил, что оставил посох у стола, вернулся, подмигнул Захарьину:
  -Так-то. Правильно по поводу регентства решил. Вовремя отступить-не значит проиграть.
  Когда он ушел, Ирина сказала Захарьину:
  -Ты, Никита Романович, на меня можешь теперь рассчитывать. Все сделаю, что просишь. Напиши, рассмотрю. Пойду, утомилась.
  -Спасибо, царица.- Боярин Захарьин низко поклонился вслед уходящей Ирине.
  Оставшись один в кабинете, потрепал черного кота за ухом, прошептал: "Мы еще поглядим- кто у кого опосля просить будет".
  В тот же день, на обедню, к разбойному приказу на Варварке подогнали несколько крытых повозок. В каждую из них с почтением, под руки усадили князей Шуйского, Мстиславского, Голицына, Налимова и Воротынского. Перед этим дьяк Самохин зачитал им царский указ о прекращении дознания по делу о попытке отравления боярина Бориса Федоровича Годунова и за неимением претензий с его стороны, отпустить домой. Иван Федорович Мстиславский не верил своим ушам, а после оглашения указа, разрыдался от счастья. Иван Петрович Шуйский кряхтел, сопел широким носом- знал, что освобождение- не просто так, что-то за ним последует. Не тот человек Борис, чтоб простить. Но что задумал? Впрочем, особо сейчас ломать голову над этим не хотелось. Он тоже уже приготовил себя к самому худшему и освобождение стало для князя поистине божественной, нечаянной радостью.
  
  Царская трапеза
  
  Государь Федор Иванович обедал в четверг в Средней золотой палате без жены. У Ирины разболелась голова и она отдыхала в своих покоях. Федор был рад случаю потрапезничать по всем кремлевским правилам, заведенным в незапамятные времена- с кравчим, что приносил кушанья к столу, дворецким по правую руку, вытиравшим государю губки, чашником-подносящим золотые кубки к царственному рту. Ну и жильцом-шутом, пробующим на полу, как собака, многочисленные блюда- ежели что царю подсыпят, первым и сдохнет. Такие обеды случались теперь редко, царица не любила церемоний, говорила что у нее после таких застолий изжога. Но все же иногда соглашалась на них- нужно же было выказывать хоть изредка уважение родовитым боярам и князьям, приглашая их на трапезы, после чего говорила, что несказанно устала. Сегодня она позволила "повеселиться" Федору, но без нее.
  Без супруги и опекунов государь делал за столом что хотел, никто его не одергивал, никто ему не указывал. Ни Шуйского, ни Мстиславского. Царь знал, что они провинились- вроде бы собирались зачем-то отравить брата Ирины- Бориса.Ну да, два указа подписал. Сначала- начать дознание, на другой день- прекратить дознание. Что ж, Ирине виднее. Не очень-то нравился ему шурин. "Слишком красив, не то что я и смотрит надменно, будто он царь". Однако государь полагался на жену, раз она Бориса любит, почитает, значит и он терпеть должен. Ирина-непререкаемый авторитет и нужно быть благодарным Борису, что он в свое время привел её во дворец.
  Ирина попала в Кремль в семилетнем возрасте, благодаря тому что государь Иван Васильевич оказал милости семейству Годуновых за "добрую помощь Бориса в разоблачении злого заговора". Приблизил ко двору и самого Бориса, и его дядю Дмитрия, сделав постельничим. По просьбе Бориса взял в царские дворовые и Ирину. Годунова еще девочкой нравилась царевичу Федору, а когда подросла, совсем потерял от нее голову. Однажды он сидел на крыльце и читал Новгородский Домострой протопопа Сильвестра. Отец, дав ему книгу, велел вникать в "мудрые правила и наставления". Федор же, наткнувшись на некие странные для него поучения, рассмеялся на весь двор. Мимо проходила Ирина.
  -Что, весело?-спросила она.
  -А то! Читаю как следует вести себя в гостях и за столом: при входе в светлицу нос высморкать, грязные ноги вытереть. Ха-ха! В гостях не следует нос копать перстом, глядеть по сторонам, есть без спросу. Смешно?
  -Не очень.
  -Почему?
  -Потому что только дураки на людях в носу ковыряют. Глупая книга у тебя.
  -Вот еще, глупая,-надулся царевич.- А это тоже глупость написана?
  Он перелистал Домострой в начало:
  -Царя и князя следует бояться и служить им как представителям Бога на Земле. А ты меня боишься?
  -Нет.
  -Почему?
  -Ты еще не царь.
  -А когда буду?
  -И тогда бояться не стану. Жена мужа должна не бояться, а на путь истинный наставлять.
  -Ты что же, думаешь стать моей женой?
  -Конечно. Разве я тебе не нравлюсь?
  -Нравишься,- не задумываясь ответил Федор и добавил,- очень нравишься.
  С тех пор Федор и Ирина почти не расставались. Государь Иван Васильевич ухмылялся такой дружбе, но не мешал. А однажды позвал Бориса, которому недавно пожаловал боярина, сказал:
  -Сестра твоя от царевича не отходит. Ты научил?
  -Нет, государь. Они сами свою судьбу решают.
  -Судьбы решаю только я.
  -На любовь, государь, и ты не способен повлиять.
  -Что?!-вспылил царь, но вспомнил о первой своей жене Анастасии, тяжело вздохнул. Царь был влюбчив, но по-настоящему, всем сердцем прикипел только к Анастасии Романовне. - Да, любовь- страшная сила. Нет от нее спасения и нет над ней хозяина. Пусть милуются, разрешаю.
  -Ежели не можешь запретить, лучше разрешить.
  -Что?!-опять вскинулся государь.
  Борис низко поклонился. Знал, что Иван любит дельные слова, простит дерзость. Так и вышло. Государь лишь погрозил Борису пальцем:
  -Говорлив больно стал. Ладно, иди.
  После того, как Ирина и Федор поженились, царевич, можно сказать, спрятался за спину супруги. Почти ни чем не интересовался, кроме получения удовольствий и если раньше читал книги, то теперь забросил и их, ему хватало мудрости Ирины. Многие считали, что после женитьбы он совсем ослаб умом, потерял себя. Но это представление было несколько обманчивым. Да, Федор вел себя как ребенок, но это не означало, что он не понимал, что происходит вокруг. Он допускал до ума и сердца только то, что ему было необходимо. Остальное благополучно забывал. Однако иногда поражал бояр и сановников необычной резкостью, твердостью суждений и поведения. Но только когда не было рядом Ирины. При ней он вел себя, как дитя рядом с матерью.
  
   В трапезную принесли десятки кушаний-перепелок в сметане, зайцев тушеных на меду с репой, бычьи уши под фряжской подливой, запеченных в глине, гусиную печень с орехами, стерлядь астраханскую, фаршированную чесноком с хреном и многое другое. На другом конце длинного стола расположились приглашенные: бояре Данила Лыков, Всеволод Мячков, князья Иван Трубецкой, Глеб Вельяминов, Иван Бутурлин. В углу, у окна, за особым столом сидели дворцовые сановники и личный духовник Игнатий. Все ждали, когда примется за еду царь чтобы тоже начать чревоугодничать. Однако Федор не знал с чего начать. То брался за рыбу, то за бараньи мозги, но отодвинув их в сторону, притянул к себе вазы с печеньем и пряниками. Принялся с упоением запихивать их себе в рот, забыв даже дать на пробу шуту. Стал запивать сладости клюквенным морсом. Князья, бояре и сановники, давившиеся слюной, с ожесточением набросились на ароматные блюда.
  Боярин Лыков так увлекся рыбной похлебкой, что утопил в миске почти всю свою бороду. Сосредоточенно стряхивал с нее ложкой налипшие овощи, запихивал себе в рот. Иван Бутурлин не выдержал:
  -Ты, Данила Макарович, будто бородищей в миске рыбу ловишь, ее же и ешь. Тьфу.
  Лыков тщательно прожевал кусок, не торопясь, облизывая ложку, ответил:
  -Нам, русским людям, борода не помеха, а во вспоможение. Не то что наголо бритым немцам. Ты погляжу, Иван Михайлович, совсем в немца, али франка превратился. Ишь, не бороденка, а одно название.
  -Не люблю ее в супе полоскать,-засмеялся Бутурлин,- аппетит отбивает.
  В углу засуетился поп Игнатий, почесал грудь с большим крестом:
  -Сказано в Стоглаве: кто браду бреет, и преставится таковой, не достоин над ним служити, ни сорокоустия пети, ни свечи по нем ставить...ибо еретик есть.
  Сказал и тоже засмеялся. "Бутурлин-еретик!",-заржал и шут, стал показывать князю белесый язык, строить рожи. Схватил с его тарелки кусок мяса, стал рвать зубами.
  Внезапно громко захохотал и царь Федор Иванович. Повторил за шутом: "Бутурлин-еретик". Все тоже захихикали. Чавкать старались негромко. Молчание прервал боярин Лыков:
  -Напрасно смеетесь, други. От бритых одни беды. Вон, сказывают, немецкие купцы зелье отравленное заговорщикам подсунули.
  - Подсунули...Не надо было бы, не взяли,- сказал князь Трубецкой.-Это ж надо, самого царева регента, брата царицы отравить возжелали. Ничего не боятся теперь люди, ни Бога, ни черта. Напрасно ты их, Федор Иванович, освободил, указ подписал.
  -Указ?- удивился государь, потом вроде как вспомнил,- ах, да, указ.
  -Вот я и говорю, напрасно. Добрая душа твоя супруга Ирина Федоровна.
  -Добрая,-охотно подтвердил Федор. -Токмо не пойму при чем здесь она, я же указ подписал.
  -Ты, конечно, государь, но с её наверняка...совета.
  Царь перестал есть печенье, сцепил пальцы. Они сделались красными от напряжения, на висках взбухли синие вены.
  -По- твоему, князь, я никто, да? Пустое место, а за меня всё решает Ирина? И вы все так думаете?
  У Федора начали подрагивать губы. К нему подошел поп Игнатий, приобнял за плечи:
  -Полно, государь, князь не хотел тебя обидеть. С языка у него сорвалось. Пошутил.
  Опять повисла тишина. Федор крошил пряники на стол. Наконец сказал:
  -Тут Стоглав вспоминали- кто бороду бреет, тот еретик. Гляжу, князь, у тебя в самом деле бороденка-то жидкая. А что, ежели велю ее сбрить...да вместе с головой?
  Трубецкой перестал жевать, заерзал на стуле, Федору показалось, что он усмехнулся. Царь поднялся, бросил на стол полотенце в золотых петухах. Обвел всех диким взглядом:
  - И вас обрею. Не верите?
  Духовник вновь попытался приобнять государя, но тот его оттолкнул. На лице Федора появилась плаксивая гримаса, на глаза навернулись слезы. Он стал похож на обиженного ребенка, у которого отняли любимую игрушку.
  -Эй, дворецкий, а ну-ка позови стражу.
  Головной слуга Савелий Дятлов замялся на мгновение, но приказ выполнил. Вскоре в трапезную вбежала заспанная охрана с начищенными до блеска бердышами. Впереди- стольник Трифон Мухнов. Он недоуменно уставился на царя:
  - Что стряслось, государь?
  -А ну вяжи этих воров, они меня отравить хотели злым зельем. Видишь, бороды-то у них, как у немцев, а те все неблазники.
  Второй раз приказывать было не надо. Сторожевые стрельцы тут же скрутили бояр с князьями и сановниками, бросили на пол. Не тронули только духовника Игнатия да шута.
  -У меня-то борода длинная!-кричал боярин Лыков.
  Служивые прижимали "воров" сапогами к полу, задирали кверху головы за волосы, чтоб те видели своими перепуганными до смерти глазами государя.
  Федор перехватил у стрельца чуб князя Трубецкого:
  -Понял, Иван Михайлович, как шутить-то со мной?
  -Понял, государь.
  -И славно что понял, но поздно. Велю сейчас же всех вас казнить, у обеденной палаты, там где курам головы рубят. Не заслужили на площади, пред народом смерть принять, сдохните как петухи брыдливые.
  "Мы-то, мы-то за что?"-взмолились разом бояре Вельяминов и Мячков, ни разу не открывшие до этого рта.
  -За компанию, будете знать с кем дружбу водить,-спокойно ответил государь и кивком головы велел тащить уже "воров" прочь.
   Но тут в палату вошла царица Ирина. На ее голове был крепко повязан шерстяной рушник. Парчовая накидка до пят поверх ночной рубахи и босые ноги. Царица ничуть не смущалась своего наряда. Она часто позволяла себе появляться во дворце перед знатными людьми в подобном виде. Злые языки по углам шептали: "Как была простой девкой, таковой и осталась".
  -Что здесь происходит, Феденька?- морщась, без особого удивления спросила Ирина. У нее явно раскалывалась голова.
  -Да вот хочу казнить этих божевольников.
  -За что?
  -Насмехались надо мной, говорили, что я де не правитель, пустое место, а правительница настоящая де ты.
  -О, Боже,- со вздохом опустилась на стул царица, поддерживая спадающее со лба влажное полотенце. -И это всё?
  -А разве мало?
  -Не надо никого сегодня казнить, Феденька. Видишь, погода какая выдалась благолепная, солнышко светит, птички поют. Иди лучше погуляй.
  -Ну не надо, так не надо,- сразу согласился государь.- Пойду на мишек посмотрю, намедни новых из тверских лесов привезли.
  Федор Иванович достал из кармана камзола любимую дудочку, свистнул в нее пару раз, пошел из трапезной.
  -Да отпустите же гостей наконец,- сказала царица сотнику.
  Тех отпустили, они начали подниматься, тяжело переводя дух. Некоторые мелко крестились- пообедали с государем, ничего не скажешь.
  Федор внезапно вернулся, схватил князя Трубецкого за подбородок, зло прошипел:
  -Еще раз подобное скажешь, самолично голову с плеч сниму.
  И уже остальным князьям и боярам:
  -Да вы садитесь, кушайте, а то совсем всё остынет.
  Дунул в трубку, набил карманы пряниками и скрылся в коридорах Средней золотой палаты.
  
  Перемирие
  
  На Красном крыльце Большого Грановитого дворца Шуйских встречали митрополит Дионисий, боярин Никита Романович Юрьев, дворецкий Савелий Дятлов, сотник Трифон Мухнов, несколько дворцовых жильцов. Иван Петрович Шуйский был приглашен на "мировую" с Борисом Годуновым вместе с двоюродными племянниками Андреем и Василием. Ни царица Ирина, ни тем более государь Федор Иванович на крыльцо дворца не вышли. Мол, разбирайтесь сами, а мы здесь ни при чем. На самом деле о встрече двух врагов в Грановитой палате Ирина долго упрашивала Бориса. Она понимала, что митрополит говорит дело- надо помириться. Вырвать жало у Шуйских пока не получится, слишком влиятельное семейство. Это не то что Мстиславские с Голицыными и Воротынскими. Нужно быть гибче, дать Шуйским еще раз оступиться, совершить роковую ошибку, а тогда уж прихлопнуть навсегда. А то, что они не успокоятся и обязательно что-нибудь злодейское в отношении нее предпримут, она не сомневалась.
  -Я его видеть не могу!- кричал сестре Борис.-Об чем мне с ним говорить? Ах, дорогой мой и любимый Иван Петрович, давай дружить с тобой на веки вечные, несмотря на то, что ты хотел отправить меня прежде Господа на небеса. Спасибо тебе, Иван Петрович, дай Бог тебе здравия и всяческого благоденствия. Так что ли?
  -Ну да, так,- отвечала царица.
  -Тьфу!
  -Нельзя перегибать палку.
  -Какую еще палку?
  -Такую. Иван Федорович Мстиславский уже в Кирилло-Белозерский монастырь пожитки собирает. А за ним жена с дочкой на Сиверское озеро. Заметь, без дознания и суда, токмо моей...токмо волею государя, по его указу. Кстати, это миротворец-Дионисий предложил- та еще штучка, от него еще хлебнем. Воротынскому в тюрьме коломенской местечко приготовлено, а Голицыну в псковской, вскорости туда отбудут. И тоже без земского решения. Если еще и с Шуйским расправимся, народ точно возропщет- а почто без суда и всеобщего оглашения его вердикта? К тому же всех Шуйских не скосишь, вон сколько в их роду вёха ядовитого. Один Василий чего стоит. На Серпухов и Новгород воеводой недавно ходил, за ним стрельцов тьма преданных. Не отмашешься. Нет, этих трогать покуда нельзя. Потом, всему свое время, братец.
  -Да-а, Васька Шуйский далеко пойдет, ежели не остановить.
  -Остановим, братец, главное не опережать то, что должно идти своим чередом. Капкан на них еще один поставим.
  -Какой?
  -Согласен что ль на встречу?
  -Мертвого уговоришь.
  -Надеюсь, до мертвяка тебе еще далеко. А не будешь меня слушать, таковым быстро станешь. Славно ведь у нас с именинами-то вышло.
  -Славно-то, славно, да чуть не оступился. Я ж не знал, что сынок Губова отраву в помои выбросил, отчего и когда загибаться было непонятно.
  -Перестарался малец, но все же из добрых намерений. Хотел как лучше.
  -А не надо как лучше, надобно как положено.
  -Истина, братец, да если б знать куда жизнь в следующий миг повернет, дышать бы всегда легко было. А отрок еще пригодится. Говоришь, у Губова двое сыновей и оба на одно лицо?
  -При ярком солнце с молитвой не отличишь. А вот характеры разные- один смел не по годам, решителен, дерзок, все знать желает, другой мямля, капризен, но амбициозен. Я так успел понять.
  -Это очень хорошо. Этим и воспользуемся.
  -Теперь-то скажешь что задумала али опять позже?
  -Зачем изменять привычкам? Обдумаю все, расскажу. А пока готовься к встрече с Шуйским.
  
  Боярина Бориса Годунова и князя Ивана Шуйского усадили один на один в углу Грановитой палаты, под свежевыкрашенными в красно-желтые цвета сводами огромного зала. Наблюдатели разместились вдоль стен на лавках, как во время заседания Боярской думы или Земского собрания. От Шуйского- племянники Андрей и Василий, от Годунова- Губов, Кашка и Бутурлин, который недавно получил, не без стараний Бориса, чин окольничего. Иван Михайлович утром рассказал, чего учудил намедни во время обеда государь. "Страсть Божья, чуть головы не лишил. А, главное, за что?" "Постерегись его, только с виду агнец кроткий,- ответил Борис.-Глупые люди-самые опасные". "Отправь меня куда-нибудь, хоть бы в Новогород, там Торговую сторону надобно укреплять. И со шведами не иначе скоро опять война. Уж лучше опять воеводой, как в Смоленске,чем с этим...". "Оставить хочешь меня в трудный час, а я с кем буду?" "Не могу, Борис, боюсь, мне ваши придворные игры как кость в горле, не мое это дело. Отпусти". "Ладно, подумаю. А пока при мне будешь, в Кремль на перемирие с Шуйским пойдешь, чтоб его бесы на мелкие клочья порвали".
  К круглому столу, за которым сидели "враги", подошел митрополит Дионисий. Положил перед ними толстую книгу. Шуйский и Годунов на него удивленно посмотрели.
  -Это Апостол, что напечатал в Москве еще Ванька Федоров,- сказал он.-Помер в прошлом годе, царство ему небесное.
  -И что нам с этой книгой делать, читать что ль теперь вслух?- ухмыляясь, спросил Иван Петрович.
  -А ты, князь, не зубоскаль,-тихо, чтобы не слышали остальные, говорил Дионисий.- Не случайно перед вами книжицу сию положил. Иван для царства Русского великое дело сделал, Печатный двор устроил. Так загнали его завистники и невежды, аки зверя, станок подожгли. Еле ноги отселе в Литву унес, а Сигизмунд его приветил с распростертыми объятиями. Федоров преосвященному Макарию оттуда написал, мол, не токмо король, но и все его паны рады ему были. Зло, ненависть, зависть, глупость наша толковых людей на чужбину гонит. Грыземся, будто собаки промеж собой, добро гнобим, а худо от того отечеству. Не поняли еще об чем и к чему я это?
  Оба промолчали, хотя, конечно, прекрасно поняли митрополита. Дионисий все же пояснил:
  -Что лепого от того, что вы- знатные и влиятельные люди, друг с другом договориться не можете, что движет вами не духовный разум, а ненависть поганая? Что доброго вы тем даёте отечеству? Нет, вы тем разоряете отечество, живым его в землю закапываете. Я все покуда сказал, а вы уж сами решайте как быть. Народ на площади ужо собрался, ждет чего вы решите.
  -Спасибо, светлейший,- сдержано сказал Борис.-Дай нам теперь с глазу на глаз поговорить.
  Митрополит книгу со стола забирать не стал, степенно вышел из Грановитой палаты. Ну, во-первых, чтоб не мешать, а во-вторых, после ремонта в палате все еще нестерпимо пахло краской. "На чем её фрязины намешивают, на яйцах что ль тухлых?"-каждый раз, входя в нее, закрывал нос платком Дионисий.
  Сидели молча довольно долго, не глядя друг на друга.
  -Извиняться не стану,- сказал наконец Иван Петрович. Его старческие желтые глаза были подернуты красной паутиной. Видно, давно нормально не спал.
  -За что же тебе извиняться, за свою натуру? Так что Бог дал, то и есть. Не пойму токмо чем ты Голицына и Воротынского на черное дело подбил. Ну, с Мстиславским понятно. Он спит и видит свою Ирину в Кремле. На все для того готов. Про тебя и не спрашиваю- суздальская кровь Рюриковичей покоя не дает, небось на своих племяшей,- Борис кивнул на Андрея и Василия,- шапку Мономаха в мечтах примеряешь. Токмо упустил одно- любая власть от Бога. Заслужить ее у Создателя надобно, а злодейством не заслужишь. Получить-то, может, и получишь, да все одно низвергнут будешь.
  -Ты всегда умом и мудростью, Борис Федорович, отличался,-прищурился Шуйский,- еще тогда, когда в царской конюшне мальчонкой чумазым бегал.
  К подобным уколам Борис давно привык, поэтому только ухмыльнулся.
  -А что там тогда за история темная вышла,-продолжал Шуйский,- с приказным дьяком Никитиным, который весть важную государю Ивану Васильевичу нес? Вроде как его убили или сам он случайно зарезался.
  -Сам зарезался.
  -А-а, ну так я и думал, что сам. Ты ведь это своими глазами видал. И более кроме тебя никто.
  -Никто.
  -Тогда ладно.
  -Да Бог с ним, с дьяком,-принял игру Годунов.- Кто он такой? Помер и Бог с ним. Ты лучше расскажи, Иван Петрович, о своей победе над Девлет-Гиреем при Молодях. Сказывают, хитрость лихую удумал-полк свой из детей боярских якобы в бегство обратил, а тут Михайло Воротынский со своими отрядами сбоку крымчан вовремя подвернулся, так и погнали поганых. Если б не ты, опять горела бы Москва. Или не якобы от татар побежал?
  Шуйский дернул пегой бородой, пожевал губами.
  -За победы не судят. И тебя не сужу за... Ивана Васильевича. Ловко вы с Бельским государя к архангелам спровадили. Не подкопаешься. Али он сам всё же от удара помер? Как, кстати, Богдан, не хворает ли в Нижнем?
  -Не пишет,- опять остался спокоен Борис.-Видать, здоров, раз не жалуется.
  -Ну дай ему Бог. Мой тебе совет, Борис Федорович, избавься от сестры Ирины.
  -Что?!
  Годунов даже привстал из-за стола. Напряглись на лавках и наблюдатели. Василий поднялся, но Андрей опустил его на место.
  -А ты глаза-то не выкатывай,- тихо, почти шепотом, продолжал Иван Петрович.- Вот что я тебе скажу. Она бездетна и долго этого ни царь Федор Иванович, ни тем более народ, терпеть не будут. В один прекрасный день ее просто задавит толпа, а потом и до тебя доберутся. Лучше уж миром- пусть скажется шибко больной и добровольно пострижется в монахини. А ты...скажем, воеводой в Новгород али Псков поедешь, а то и вовсе послом за границу. Чем не жизнь! Ну зачем вам, Годуновым, престол? Вы ж по крови татары, а поганым не место в Кремле.
  -Откровенно,-покачал головой Борис.- Славное у нас с тобой примирение выходит.
  -Лучше правда, чем ложь.
  -Твоя-то в чем выгода? Избавишься от моей Ирины, Мстиславскую-то Федор в жены не возьмет, на дух ее не переносит. Надеешься других девок царю из вашего семейства сосватать? Так еще неизвестно во что то сватовство выльется. Али после Ирины за Федора Ивановича примешься, чтоб дорогу племянникам расчистить? Не получится.
  -Почему же?
  -Я не дам.
  -Вот как.
  -Так.
  -Сам в цари метишь?
  -Почему бы и нет?
  -Царевича Дмитрия в расчет не берешь. Видно, и для него что-то удумал. Так же как с дьяком Никитиным поступишь? Напоролся де сам на ножичек и концы в воду. Мой тебе совет- что-нибудь другое придумай, а то сразу догадаются.
  - Советами, аки горохом сыплешь. Дмитрий мне не помеха, он незаконнорожденный. Церковь не признает.
  -Так Дионисий дело поправит. Дмитрий ведь от Ивана Васильевича, а кровь-великое дело. Впрочем, худородным этого не понять.
  -Куда уж нам. Так вот знай, Иван Петрович, в государи я не собираюсь, но сделаю все, чтобы укрепить царство Российское. И ты на трон не облизывайся, не по Сеньке шапка.
  -Поглядим.
  -Поглядим.
  -Поговорили.
  -Поговорили. Значит, врагами остаёмся.
  -А ты бы смог простить того, кто хотел тебя убить?
  -Нет. Что же народу скажем? Ждет толпа нашего примирения.
  -Скажем, что помирились, по- другому нельзя, князь.
  -Нельзя, Борис Федорович.
  Не сговариваясь оба встали, крепко обнялись. С лавок аж повскакивали наблюдатели, Кашка крикнул "Ура!" Широко улыбались все, кроме Василия Шуйского.
  "Примиренцы" вышли на Красное крыльцо палаты. На площади действительно собралось много народу. Впереди стоял митрополит Дионисий, глядел с прищуром, нетерпеливым ожиданием. Шуйский и Годунов спустились на несколько ступенек. Князь хотел что-то сказать людям, но его поворотил к себе Борис, троекратно с ним расцеловался. Затем они снова обнялись.
  Толпа возликовала, стала подбрасывать шапки, а Дионисий даже прослезился: "Так Богу угодно, так Богу угодно",-только и повторял он, вытирая рукавом праздничной сутаны мокрые от счастья глаза.
  "В одной берлоге два медведя не живут,- хмуро сказал, стоявший рядом с митрополитом мужик.- Умоемся еще от одного и другого. А хлеще от Бориса".
  
  
  
  
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Д.Сугралинов "Level Up 2. Герой" (ЛитРПГ) | | М.Боталова "Академия Невест 2" (Любовное фэнтези) | | А.Черчень "Джентльменский клуб "Зло". Безумно влюбленный" (Романтическая проза) | | Я.Зыров "Твое дыхание на моих губах" (Любовное фэнтези) | | Д.Антипова "Близкие звёзды: побег" (Любовное фэнтези) | | LitaWolf "Неземная любовь" (Приключенческое фэнтези) | | М.Боталова "Академия Равновесия 2. Охота на феникса" (Любовное фэнтези) | | У.Михаил "Ездовой Гном -1. Росланд Хай-Тэк" (ЛитРПГ) | | Д.Вознесенская "Право Ангела." (Любовное фэнтези) | | Е.Кариди "Рыцарь для принцессы" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Атрион. Влюблен и опасен" Е.Шепельский "Пропаданец" Е.Сафонова "Риджийский гамбит. Интегрировать свет" В.Карелова "Академия Истины" С.Бакшеев "Композитор" А.Медведева "Как не везет попаданкам!" Н.Сапункова "Невеста без места" И.Котова "Королевская кровь. Медвежье солнце"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"