# Изувеченные дождем

Аверьян Аверьянович Порфирьев

Дождь. Его склизкое водородное эго монополизирует проявление недюжинных способностей. Например, он может убивать. Бензодождь распилит, размоет все твои абдериты-планы на плазму и кровь, как пить дать. И он даёт пить, а под натиском его собирающихся из видимого сырого пепла струй всё будет раздавлено в пух и... трах! С больной головы на здоровую плоть. Вот капли идут зеркальной стеной. Стена - это преграда, ясно. Но иногда стена является твоей защитой, и твоя задача - разглядеть это. Может стать горько, если ты этого не увидишь. А под "горько!" брызги игристого шампанского обратятся в слёзы. Слёзы - капли, которые выходят в свет. Вместе с ними идет дождь. Шагает, как Шагал. Ты смотришь на него одержимым Ван Гогом в порыве задумчивой страсти. Она внутри, мысли снаружи. Они вьются в воздухе, их нужно только ухватить, чтобы стало еще хуже. Чтобы еще больше было непонятно, необъяснимо. С каждым годом труднее переключаться на новое почему-то, почему? Но дождю всё равно, он не думает. Дождь заливает муравьиные норы июля и обрушается снегом в декабре, попадая на нос мартовских котов в виде H2O с примесями. И он съедает тебя изнутри, как рак. И он избавит тебя от жажды. И он больше, чем просто летящая вода. Он жрет тебя, жрет всё вокруг, жрет, жрет, жрет, жрет. Как древесный жучок. Жрет молча, просто жрет. И он кормит тебя, дает урожай. И вы едите друг друга. Дождь рождает недолгую жизнь. Дождь уничтожает. Дождь - не дождь. Дождь - повод. Дождь - время. То самое, когда ты спотыкаешься, и лежа в грязи вдруг начинаешь замечать то, чего не видел раньше. Дождь - сама жизнь. Живая, со сплетениями, без таковых, мертвая и блядская, пройденная, неувиденная в других и в другом. Когда сами не догадываемся в действительности чего хотим, когда рвемся к безвременью. Когда приходим туда, куда приходят все. И рядом идет дождь, который крест, могильная плита. Дождь. Дождь. Дождь. Дождь. Дожди. А дожди - это мокрый прах, который дождь. Дождь в грусти и радости остается дождем. Шагает, как Шагал. А ты смотришь на него наивным Брюлловым в осенней хандре безумного безразличия.