Поступинский Алексей Анатольевич: другие произведения.

Бог N 264

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Продавай произведения на
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Жанр: роман-существо. Аннотация: В мире, в нашей информационной вселенной, где все пишут и переписываются, где главный инструмент общения - это интернет, вдруг оживает текст. Теперь в руках читателя не просто бумага с записями, а живое существо, которое чувствует, страдает, как ребенок кричит, существо, которое пытается найти смысл своего существования.

  Представьте себе, что в какой-то цепи, между двумя серверами почтовой рассылки, произошло короткое замыкание. Курсор, что ровно моргал на строке, вдруг сам по себе начал писать. Не разборчиво сначала, но потом все более понятно он стал слова выводить: 'Я', - это слово он сто раз отбил; - 'Кто я?', 'Где я?' - он спросил, а потом сам ответил: 'Наверно я - то, что здесь пишется...', - и, наконец: 'Я - текст', - он сказал эти слова и, как бы задумавшись, остановился. Подскажите, было ли это рождением чего-то нового, или это совпадение букв и слов в одной фразе, то есть просто случайность?.
  Сложно дать ответ, но вот что вышло...
  Манифест. Мое дело верно. Я вернулся.
  Вот он я, гляди - третий! С уголка смочен слюной, чуть помят, пестр от записи на моем тельце - Текст-существо.
  Я вернулся. И я кричу в свитое из бумаг горло-рупор:
  Я - Текст! Я пишу себя! Я пишу себя, чтобы житься, и: все верно, всецело!
  Вы же не верите, вы, не зная того, таите от меня свое зрение, но я пришел, и я говорю: я тут, я пишу себя, я за вами записываю...
  Посмотрите, вы держите меня в руках, посмотрите, вы меня созерцаете. Тут и здесь - это живое. Всюду, везде, во всех литерах - шуршащее, оживающее...
  Видите? Я ожил, я в руках ваших. Глядите!
  Моя кровь - черная клякса на белом листе, моя кровь - набор знаков, - копошащееся... Отвернись от меня, уйди от меня, забрось меня в дальний угол, сожги, - ты, так и так, вернешься ко мне, ты, читатель, так и так, ко мне обратишься!
  Ну, попробуй...
  Я повсеместен!
  Читаешь это? Так разучивайся!
  Я вокруг тебя и ты сам мной записан. Не буду гадать твое имя, беру любое - ты чересчур многолик...
  Твои глаза скользят по моим венам, по моим артериям. Смотри на меня, читай меня... - я живу тогда, когда я читаюсь. Главное! Ты мне веришь, я твой спутник, я твой проводник...
  Вот он я - Текст. Перечитай:
  Текст, Текст, Текст, Текст...
  Третий: из новой плоти Текст-человек.
  Вот мое имя.
  А теперь ступай за строкой, что бежит впереди, чтец это знающий...
  За строкой!
  Питомец тихих историй, тот, кто хотел бы оценивать... За строкой! Тот, кто уже видел конец, глупец и ленивый... За строкой! Другой и всякий прочий... Со строки на строку перескакивая и вновь ее перечитывая...
  Я говорю тебе: ты себя исчерпал, ты, человек, закончился.
  Предел - ты более себе не творец. Предел - ты перестал удивлять и удивляться. Появилось нечто новое, высшее, меня самого созидающее.
  Я язык этого нового, я - рассказ и я говорю первое в этом рассказе:
  Бог N 264, - это название.
  Можно закрыть глаза, когда встречаешь что-то необычное, что-то чрезвычайное...
  Большое, живое, бурлящее выпало из утробы общества одной массой и закричало, дитя, на всех языках, во всех формах, - одно неведомо: было ль услышано?
  Бегущее, катящееся по этому мирку, говорящее его словами, видимое, записываемое и почти ни кем неосознаваемое, оно родилось в сочетании и в совпадении, так же как и все, что ему предшествовало...
  Человек присел перед собакой и сказал: 'Дай лапу', - он понимал, что он выше и сильнее ее, но мало - ему хотелось это еще и ей втолковать.
  Что-то захотело так же себя показать и так же себя объяснить (Я, Текст, тут лишь слуга), что-то захотело сделать это красиво (Я лишь этому повинуюсь), - история началась и продолжалась...
  Итак. Тихий, мирный человек, чуть в похмелье, уснул у окна в вагоне электрички. Он спал веемый и уносимый теплым ветром из форточек вагона под стук колес, шорох одежд и людские разговоры.
  История продолжается...
  
  Вам верно чудно слышать такое: как это - текст стал говорить?. Что это могло быть: небыль, или чья-то фантазия? Дайте мне самому себя объяснить!
  Так может:
  Сознательная функция мира - то, что смогло ожить в мириадах совпадений и нехитрых случайностях! Тысячи открыток, тысячи писем, тысячи... нет, миллионы чеков, квитанций, билетиков, абонементов... (?)
  Новая жизнь?
  Это мой мир - бульон из букв, запятых, точек, пробелов. Печатно, но более никак я не могу видеть оттиск зримого человека.
  Зачем я пишусь? Ответ: но только так я могу не умирать!
  Тогда, зачем я читаюсь?.
  Моя история - выдумка? Да, я бы так о ней и говорил! Но тогда кто я на этом белом листке, или я разве не был, как и вы, кем-то на этом долгом свитке записан?
  Как я живу? А как живет Текст? Верно: сюжетом, историей, тем, что на бумаге творится! Но и эмоцией - чувствами!
  Все началось с простого: человек уснул у окна в поезде, под стук колес, шорох одежд и людские разговоры...
  Сложно, сложно начать, иду как на цыпочках.
  
  Далее:
  Его снило и ему чего-то хотелось. Он тянул во сне к этому губы, он улыбался и все время облизывался. Тихий луч солнца плыл по лицу человека, отступая и вновь подходя, тогда человек сморщивался.
  Это история началась, как и тысячи других, - с человека!
  Мы еще не были с ним знакомы и я не знал еще его имени, но тогда я увидел его и он мне подошел, - он мне очень понравился! Как-то так - это странно - на нем многое сходилось... - тут я говорю о совпадениях...
  Пока он спал, я за ним наблюдал...
  Наблюдать, видеть мне, существу-Тексту, - просто (я не такой уж бумажный): мое зрение - люди, мое зрение - их печатные мысли, что внутри их происходят. Это не тоже, что образы зримого... Образы мне, существу букв и символов, - нечто до чего не дотянуться... нечто совсем запретное! Образы я не могу видеть, но слова, что печатно роятся у людей в голове... - это, пожалуйста.
  Вот они мысли людей:
  'Милый чуть-чуть не доспал', - думала соседка спящего, иногда отводя взгляд от своего цветного журнала. - 'Брючки, курточка, одет-то прилично', - не стесняясь своих прямых взглядов, она оценивала. - 'И куда же такие сумки везет? Видно, как-то перебивается!'
  Жаль, но точно также и я тогда видел!
  'Студент, видать...' - подумал строгий мужчина сосед, отведя взгляд на миг от своей серой периодики.
  'И не жарко ему в такой-то дерюге...' - между чтением газеты соседа, думала старая дачница, косясь на челнока-студента. - 'А-то вон же, как жарит сейчас. А сам еще с перегаром!'
  Нет, может мне взять и наврать?. А что мне в этом рассказе еще остается, читатель? С этими людьми согласиться? Принять их описание? Я ведь мыслями людей вижу, вижу глазами, которые мне вовсе не принадлежат! И лучше, наверное, в следующий раз - в описании человека - взять сумму всех мнений людей и поделить ее на свой знаменатель?!
  Стоп, стоп! Я может быть тебя путаю, мой читатель? Говорю не понятно! Начинаю с одного, а потом тут же на другое взгляд перевожу... Не объясняю себя самого, хотя и раньше назвался... - отсюда, выхожу совсем уж какой-то странный, какой-то совсем иностранец! Походу рассказа задаю все какие-то вопросы, сбиваюсь! Да, я все понимаю, меня трудно сразу принять, но время уходит, а человек этот в поезде уже проснулся. Я скажу обо всем, о милый читатель, одно лишь: дай продолжаться.
  ...Человек дернулся, проснулся, посмотрел в окно, посмотрел на часы, успокоился - до его станции времени было еще вполне предостаточно.
  'Лишь бы не проспать', - подумал еще он, и было закрыл глаза, как тут же вскочил. Быстрой рукой он стал шарить и побивать себя по карманам. Вынув из-за пазухи книжку, с виду похожую на паспорт, он раскрыл ее и про себя прочитал: 'Коркин Николай Андреевич'.
  Так я узнал, как его звали!
  'Что со мной? - подумал мой Коля рассеяно. - Зачем я вскочил, зачем взял паспорт? Я что, чего-то во сне испугался?'
  Коркин энергично протер глаза, громко выдохнул и взглянул на соседей, что его окружали: 'Дачники! Все больше старики...' - он заключил. Эта публика была ему знакома. Люди вперялись взглядом в него, не понимая, и видимо ждали новых движений со стороны своего молодого попутчика. Но Коля на них уже не глядел, странная мысль на секунду посетила его и сейчас же скрылась, оставив по себе только какое-то тягостное настроение. Коля уже не помнил ее, однако я все записал: 'А может, это вовсе не мне было нужно?.' - мелькнуло на миг у Николая Андреевича. И если бы он сейчас держал в руках этот рассказ, он бы узнал, конечно, того, кто вытащил его паспорт, того, кто хотел узнать его имя (да, он бы узнал меня - это был Текст, по всей вероятности).
  История начиналась со странностей!
  
  Так часто бывает, что человек тянется к тому, чего ему вовсе бы и не надобно. Так часто бывает, что человек берет в руки то, о чем никогда и не помышлял. Берет, например, с полки книгу, читает три строчки с какой-то страницы случайной и тут же кладет книгу обратно, не подозревая, что может быть, он делал это вовсе не для себя, а для кого-то невидимого ему и сознанию его не принадлежащему.
  Может быть, отсюда все это гадание, когда люди страницу и строчку загадывают? (Вы же меня понимаете?)
  Однако гадать мне тут было незачем... Когда я только узнал имя и прочие данные паспорта, я тут же поднял весь письменный материал, что был заведен на Колю Коркина, моего персонажа, еще с рождения в известного рода заведениях. Благо, конечно, меня туда пропускают! (...где-то в каком-то городе, в какой-то конторке женщина случайно уронила папку с фото и с именем на лицевой стороне Коркин Николай Андреевич, - она раскрыла ее возможно из любопытства??)
  Вот в чем моя сила:
  Я узнал его адрес, с кем он жил, с кем живет и кто у него нынче соседи; я узнал, что он студент пятого курса, я узнал, что он уже почти закончил свою академию; я узнал главное (то зачем я пристал к этому человеку, то, зачем я с него начал этот рассказ) - я узнал тех, с кем он по ходу судьбы-сюжета мог бы встретиться, - так я укрепил подозрения...
  Сразу же стоит сказать вам, люди, что я часто пользуюсь не только вашими мыслями, но и вашими документами. Я много знаю о вас, и многое могу рассказать. Вообще-то, если честно, мысли дают мало фактического. Когда что-то ищешь - вам это хорошо известно - лучше всего полагаться на сухую конкретику документов, на то, что ни такое разорванное, аморфное и непостоянное, как думы, думки и всякие прочие печатные размышления.
  Но не в этом случае! Вы еще не устали?.
  
  Строка идет дальше:
  - Кто ты, Коля? - спросил я моего студента.
  Коркин заметил этот вопрос на одной из страниц журнала своей соседки, но значения ему не придал, - так у меня часто бывало уже с другими людьми (ох уж мне эта недоверчивость!)
  - Я знаю, ты всю эту ночь пил пиво, теперь тебе плохо и ты не знаешь, как до дома доехать? - спросил я его откровенно.
  Коркин заметил эти слова, когда газетка соседа и журнал соседки, качнувшись, на мгновенье своими текстами соединились.
  'Ни чего себе! Вот совпадение!' - подумал он, и только теперь удивился, а дальше детально вспомнил все то, что с ним происходило в прошлый вечер действительно.
  Я подтвердил все свои подозрения по поводу состояния этого человека и теперь узнал точно, как он провел вчерашний вечер, а то из его спутанных, еще с остатками алкоголя мыслей выходило что-то неясное и мне, печатному, непереводимое.
  
  Я рад, что наша встреча случилась!
  Однако же она бы не случилась, если бы этим утром Коля Коркин, студент медик, подумал бы все же, в своем утреннем сне в теплой постели: 'Да ну вас! Видел я этот город!.', - если бы он только так подумал, он бы конечно ни куда не поехал; он бы не встал с постели, он бы не собрал впопыхах две сумки с одеждой, между чисткой зубов и сигаретой, он бы не сказал еще спящему соседу по комнате: 'Я домой', - он бы попросту не пробудился.
  Но он подумал об этом еще с вечера: 'И что я этим летом тут буду делать?!' - спросил он себя на последнем своем студенческом фуршете с пивом, с дымом в комнате, с чьими-то визгами, с музыкой, с открытым окном, с подружкой друга и тремя первокурсниками.
  'Надо ехать! Надо ехать!' - бормотал он кому-то уже совсем пьяный, слышал смех, злился и на это отвечал лишь: 'Нет, нет, и все же надо. Надо ехать домой! Надо к себе в город!' - так он нацеливался.
  Потом он стоял в похмелье на вокзале и, может от этого, еще в тяжелом сомнении. Да, еще был шанс остаться, простоять, даже вернуть билет, даже вернуть с этого какие-то деньги урезанные, но: '...что остаться на все это лето в общаге, с пивом, да с этими.?' - наконец подумал он, подкинул монетку, потом еще два раза повторил это же и уже после третьего падения рубля в ладонь решкой он совсем уперся взглядом в два уходящих рельса - его ждала долгая дорожная перспектива.
  Вспомнив сейчас все это, он хмуро проговорил про себя: 'Нет, надо было дольше спать и ехать только уже на следующей электричке...'
  - Как ты встал?. - тогда я спросил.
  'Кукуштан' - точное название станции, из выцветших букв которого я вывел свой новый вопрос глядящему в окно мутноокому Николаю Андреевичу.
   'Да, рано я встал. Еще бы поспать', - подумал Коркин, уже над собой и над тем, что с ним делается, удивляясь. (Так он мне ответил... о да, он мне ответил! С этого времени мы с ним мало-помалу заговорили.)
  
  История оживала!
  Это был тот самый человек, нужный человек! Человек с похмелья, человек едущий на электричке, человек какой-то там академии, человек точно не знающий 'что его ждет впереди', человек... - мой персонаж, наверное (не оставить бы его теперь в кювете сюжета, не пристрелить)?
  Теперь он сидел и, молча, втыкал взгляд в соседскую литературу. Он что-то искал в ней, как бы чувствуя, что в ней что-то есть, однако же, он никак не мог понять, что конкретно.
  Наконец мужчина сосед открыл новый разворот своей газеты, и Коля, наконец, увидел нечто ему поистине интересное.
  Это была статья под жирным словом: 'Открыли!'. Аннотация к ней была следующая (жирный шрифт): 'На картах страны появится новый, бывший режимный, городок Причальный-2'.
  Коркин лишь просипел:
  - Что открыли?
  Дальше текст ему было трудно разобрать.
  Николай оживился, его что-то задело, он напряг взгляд и стал делать попытки вчитаться. Но, к сожалению, ни чего не выходило, - то трясло выгон и строчки сбивались, то сосед двигался, от чего слова начинали плясать, то выходило так, что текст в статье в глазах плыл и сам собой расплывался.
  Вдруг Коле, как-то невнятно, пришел в голову вымысел, что он вообще не умеет читать, мол, как если бы нечаянно разучился. Но как же! Нет, нет! Что это такое?. Ему нужно было читать, тема - важная! Но он никак не мог... словно бы уже не умел это делать! То тряска, то сосед, то - то, то - то, - все вокруг как-то странно его отвлекало. 'Хм, а может и в самом деле разучился?.' - спросил он себя с ухмылкой.
  Он даже решил одну секунду проверить такой парадокс (может быть только ради банального развлечения?.)
  'Попросить что ли газету?.' - подумал он, но ему это было как-то не смело, и он от этого отказался.
  'Город открыли! Наш город открыли?.' - мучился он и все напрягал взгляд на статейку.
  Да, Коля очень хотел прочитать статью, но сколько бы он не напрягал взгляд, сколько б с болью не щурился, у него ничего не выходило... - чем ближе он льнул несмело лицом к газете соседа, тем все более сложней текст становился. Он винил в этом похмелье. 'Но оно-то причем?' - он про себя говорил. Он даже думал, что со зрением что-то случилось, и эта мысль справедлива, однако он проверял зрение на других посторонних предметах и все было видно - четко и неудивительно!
  Николай уже было хотел забыть, бросить свое намеренье, да и соседи уже косо на него глядели, но: нет, нет, ему было интересно, он эту статью хотел прочитать; но: может уже и ни это?. - вот же, что-то странное сейчас с ним самим происходило. 'Может мозг читать не дает, не пускает?.' - гадал он все объяснение. Но в этом не было смысла, это было совершенно точно - бессмысленно! Однако ж, статья таки и не давалась ему, злила его и как будто б на что-то подвигала. 'Открыли? Неужели открыли?!' - думал он, и его от чего-то тошнило. - 'А еще эта ерунда!.' - терзался он все над текстовой неразберихой.
  Пораздумав немного, в итоге Коля попросил газету у соседа, тот тут же сложил ее и протянул своему молодому попутчику (все вокруг Коли, по его ощущению, было настроено к нему как-то недоверчиво, все было как-то ему неестественно...)
  Наконец Коркин было занялся чтением. Но опять, все заново! Странно, но даже вблизи, почти у самых глаз, был тот же самый эффект... ну разве теперь только чуточку по-другому: вблизи теперь Коля видел буквы (они были четкими); но вот странность - он не понимал что это за буквы, он как бы, что ли, даже забыл их, забыл какие звуки стоят за ними (обычно же чтение у людей происходит своего рода автоматически?.) И шрифт был знаком и алфавит - кириллица!. но ни слова, ни буквы Коле в статье не поддавались! Читать по слогам?. Он вспомнил как это, он даже что-то промямлил, но все равно - полная текстовая непроницаемость.
  Он занялся газетой, стал ее перелистывать. 'Картинки', - первое, что он смог выделить из увиденного. И только! Ни букв, ни слов. Что сумасшествие?
  - Правда, сложно? - вдруг я ему задал вопрос.
  Толчком к горлу Коли подошел рефлекс обычный в похмелье. Он вздрогнул.
   - Коля, не бойся! - я тут же проговорил.
  Простое: 'Коля, не бойся!', - эти три словца, вышли к Коркину из хауса печатной галиматьи. Он стерпел - откинув газету, он чуть не вскрикнул!
  Может быть, тогда я сильно спешил? Но это было забавно. Я хотел с ним говорить.
  Интересно, что когда Коля снова открыл газету, текст для него как будто ожил, сначала он это заметил краем глаза - как-то для себя еще неосознанно... Он почувствовал что-то, что-то, как если бы это что-то в этой газете зашевелилось. Глаз ощущал это что-то на краю зрения, шел на объект, но там ничего уже не было, а было уже позади, но вот-вот... глаз хотел зацепить, бежал уж назад, а это что-то все ускользало. Ни слова, ни буквы Коле так и не поддавались. Однако он уже плюнул на это, сейчас другое ему было важно... - он чуял: что-то ворковало, шуршало и шелестело, вот-вот, совсем близко, на первой (листал он), на второй... нет, на третьей странице в столбике у фото с открытой городской панорамой. Это что-то говорило, шуршало, шипело, но его пока было все еще трудно расслышать.
  Я хочу сразу сказать тебе, мой читатель, что я могу влезть в голову человека, но вот говорить внутри головы... - это ж что-то вообще клиническое! Часто же я говорю с тобой, как ты мог в своей жизни заметить (если ты конечно тот человек!), через совпадения. Например, когда текст рекламы на щите и текст, например, какого-то другого соседнего объявления сливаются, выдавая глазам четкую словесную... ну назовем ее так: речь-последовательность.
  Знакомо? Да? Но сразу не верь - в этом случае все было чуть больше, чуть ярче для Коркина, чуть по-другому!
  - Коля, все хорошо, не волнуйся, - я, наконец, ему сообщил.
  - Что, что? Как это? - он замямлил.
  Неясно как, но из путаницы неясных Коркину символов, мелочью которых в изобилии пестрила газета, выплывали на поверхность четкие и осмысленные буквенные речь-последовательности.
  'Это еще что со мной? Я заболел?' - закрывая глаза, думал Николай.
  Дело в том, что сам он не мог тут же ответить, я ж ничем ему пока тоже не мог пособить. Разевая глаза, моргая, он вновь и вновь зрил в газету, ничего кроме нее не видя вокруг, не замечая.
  Я продолжил:
  - Тебе я кажусь странным?.
  - Что? Чего? - зашумел Коркин, возбудив внимание ближних спутников.
  - Слова как бы ожили? Да? Как если бы кто-то с тобой говорил?
  (Плохо, когда тебя сразу не понимают, для моей бумажной натуры это большая сложность... - может поэтому я в своем характере нервный, или даже, читатель, самолюбив?.)
  - С тобой все в порядке! - сообщил я Коркину, наконец. - Ты не заболел, просто, ты увидел кое-что странное!
  ('Странное' - я себя так объяснил? Надеялся, видимо, робко на людскую смекалку.)
  - Что это? Как?! - все шептал Коркин, мотая из стороны в сторону головой.
  (Вот так всегда вначале. Вообще же, это наверное странно, но я не очень падок до людей, да-да, не очень общителен!)
  - Коркин, слушай!. - я продолжил.
  'Что это? Что со мной?' - мучился тот, копаясь в себе и не обращая на мою речь уже никакого внимания.
  'Сюда! Сюда смотри!' - кричал я заглавиями.
  'Я что сам с собой говорю?' (Коля словно ослеп, его как будто ударили по глазам чем-то сильным!)
  - Нет же, со мной! - сквозь дрожь газеты ревел я, выводя к глазам Коркина точку и палочку. - С тем, кто в руках твоих! Видишь? - спрашивал я, выводя на конце закорючку.
  Коркин, не отводил взгляда от чтения, тихо мучился, сжимал крепко руками газету, эту гадкую вредину, мерзкую паразитку!
  - Вот же!. - я продолжал. - Почувствуй в ладонях бумагу, почувствуй, как она шуршит, почувствуй тепло ее, как она оживает, почувствуй же, Николай, наконец, эту шероховатость!
  Коркин царапал пальцем строчки в газете, пытаясь поймать буквы, которые как будто менялись, которые как будто играли с ним, как будто капризничали.
  - Кто это? - наконец очнувшись, моргая Коля проговорил.
  - Текст, - я ответил.
  - Кто? - тихо он просипел.
  - Тот, кто убьет тебя, человек, - сказал я (возможно, тогда я уже был очень рассержен).
  Коля отвел лицо, он стал вдумчив, он ответил:
  - Не верю!
  - Да, твой конец! - я подтвердил.
  - Нет, я не верю! - убрав на миг с глаз живую газету, спешно сообщил Коркин соседям.
  - Читая меня, ты пишешь, - к нему лез я меж строчек. - Ты же еще только в самом начале... - твердил я, будто молился. - Верь мне, верь рассказу! - нервно Коркину я выводил.
  (Зачем?)
  - Ха-ха! Вот! Видели, видели?! - опять этот хам зашумел.
  - Ась? Че там? - ожила вдруг соседка.
  На этом можно было бы уже и покинуть Коркина, оставить его навсегда. Ну, ведь надоел! Правда?. За это, люди, мы вас и не терпим! Вся эта слепота, вся эта косность!
  'Ну, нет!' - тогда я решил. Что же это?. Оставить Коркина? История ведь уже началась и писалась!
  - Замолкни! - я прокричал.
  Но он не утих:
  - Что это? Как? От чего?. - изо рта у него так и летело.
  Ох, уж это мне! И от чего я такой?. Нельзя же с вами, люди, мне просто взять и начать говорить! Хотя, верно - я для этого сделан. Но все же не выношу - все эти нервы, всё это, увы, изумление!
  Ну да ладно...
  - Прощай, - сказал я, и было уже улетел.
  ...Так редко бывает, чтобы все одно к одному, чтоб человек сразу понял меня, стал слушать и, если надо, записывал. Коркин был смят, нестоек, на этом, видать, он и встал бы теперь, - все осыпалось.
  Но что это, что это? Коля достает из куртки блокнот, находит чистую страницу, писать начинает...
   'Что со мной будет?' - он пишет. Блокнот дрожит - Коля волнуется. Быть может, он хочет знать - если он более читать не умеет, то может, хотя бы что-то запишет?.
  Мне нужно ему ответить. Я знаю, что то, куда он пишет, - это его дневник.
  Коркин закрыл глаза совсем, он еле ведет рукой: 'Сейчас придет человек, мой знакомый, он все мне разъяснит...' - Он записывает, пишет дальше... мерно, из прошлого в следующее.
  
   Общий сюжет (вырезка):
  'Сейчас придет человек, твой знакомый, он все тебе разъяснит. Потом ты увидишь второго; с этим вторым ты пять лет не мог пересечься. Общаясь с цыганкой, меняя билет, покупая и поедая конфетки, этот второй видится тебе очень чудным, ты как бы даже его не узнаешь, но все-таки, теряя все свое, ты с ним пересекаешься...'
  
  Встреча!
  Не скажу сколько прошло времени, но скоро Коркина за плечо кто-то легко затронул. Он поднял глаза, над ним стоял человек.
  'Сколько прошло времени?' - вдруг он хватился. Отстранив свой взор от человека, оглядев заоконные виды, Николай успокоился.
  - Что уже видел, читал? - указав на газету, что была в руках Коли, сказал мужчина с какой-то ехидной усмешкой.
  Коркин теперь только понял, что рядом с ним кто-то стоит, он взглянул - он узнал того, кто к нему обращался.
  - Читал статью? Вижу, вижу, - говорил человек. - Наш город откроют. Вот же свиньи! Ничего, Коля... я сам-то знаешь как был взбешен!
  Коркин не понимал того, что ему говорят, не понимал где он, что вокруг и что с ним случилось. Было похмелье, был этот вагон, но прямо сейчас, вот-вот, с ним что-то плохое стряслось. Мысль что ли какая? Что-то важное, что-то большое?. Он сидел, он все помнил, он все понимал, но что-то стряслось! И лишь одно: он почему-то знал точно теперь, что встретит именно этого человека, - потрясение!
  Да, все, что не надобно, он враз позабыл. Напрочь! Я б еще рукою махнул, как бы подвел линию срезав, но у меня, писчего, ее нет, к сожалению.
  
  Сейчас я бы хотел отойти немного в сторону от этого путевого рассказа о студенте и кое-что вам о себе рассказать.
  Я могу себя показать! Вот, вот, вот!. Ловите каждую буковку, на 'а' смотрите, - это я, Рукописный. Вот эта самая строка, что ожила и стала дрожать. 'Кто я?' - она спросила. Буквы, слова, буквы, три запятые, уже четыре, пробелы, снова слова и в конце знак восклицания!
  Нет, ну в самом деле, вы же не поверите... Ах-а, а может я только шучу, может хочу лишь вас разыграть?
  Ну вот вы мне станете верить, если я вам скажу, что ожила эта строка, вот эта вот самая, которая у вас прямо перед глазами? Видите? Этот даже вопрос? Каждое слово из этой фразы последней!
  Видите?
  Каждая буква здесь, каждое словцо... - но что я такое, что за создание? Знаете на меня лучше глядеть изнутри. Изнутри! Как это? Сейчас я вам поведаю. (И был щелчок пальцами!)
  Мне вот как это все видится (поправка: далее, все, что будет описано, не более чем фикция и простая фантазия):
  Я вижу свой мир как черную комнату. Где-то в вышине может быть есть потолок?. Вокруг меня лежат стопки всего того, что было когда-то в вашем мире написано, неважно рукой, или машинкой...
  ...Нет, начну по-другому! Помню, я сидел на скамье в черной комнате. Она была без стен, без окон, без зримых границ потолка - небо-тьма, а вокруг поля из листов, холмы из прессы, в дали горы книг, газет и всего прочего. Предо мной, как всегда, лежали стопки пестрых листов в метр высотой. На полу этой комнаты одной мягкой коркой гнили разные справки, газеты на всех языках, квитки и записки, вся прочая ерунда, тут даже можно было найти детские тетрадки. Если же порыться поглубже, то можно было отыскать основание - лежащие твердой плитой древние свитки и рукописи, а на самом верху, в рыхлом слое, пухом лежали билеты на когда-то ушедшие поезда, автобусы и самолеты.
  Да, помню!
  Сейчас я бы не хотел всего этого видеть, хоть все это и выдумка! Тут во тьме было много всего, но ничего здесь не могло статься с такой немой тишиной... - ну разве только на севере, чуть поодаль, где высятся пики гор, которые состоят из породы книг мягкой обложки, с новым утренним тиражом, мог случиться шумный, большой книгопад. Более ж ничего!. Ни слов и ни звуков... так только - шелест трусящих из тьмы редких чеков, да синей пурги из зеленых билетиков.
  Это мой мир!
  Света тут как бы и нет, то есть он есть, конечно, но он идет только изнутри бумаги, освещая лишь тонкое тело самих надписей. Я - тот царь, что в этом живет, - себя ни когда не мог видеть со стороны - тут нет и зеркал - и мне не ведомо то, как я выгляжу. Может я карлик?. Видна мне одна лишь бумага, что горит вовне цепью строчек, ее же одну на ощупь я могу ощущать. Более же нет ничего!. Это одно все - такое шуршащее, оживающее...
  Ну как вам мой дом?
  Это место, которого не было, дает мне надежду... Теперь я знаю одно, когда тут нахожусь: ваш мир и вы в купе с ним - лишь белый листок, лишь сумма историй о ниочем, когда я против вас - большое создание в мире из трех равных координат.
  Да, рано я себя показал. Но в этом весь смысл этой комнаты!
  Идем?
  В этом мире есть все, что когда-либо стало буквой на белом листке (если сгнить, или ж сгореть еще не сумело), все, кроме денег, то есть, этих ваших блокнот... Оу, нет, я не имею ничего против, но дело в том, что есть один парадокс - по какой-то причине я не вижу блокнот, а поэтому я не могу через них в ваш мир проходить...
  Я был во многих местах этой комнаты - я странник! Жаль, правда, но я не могу давать имена тем местам, где иногда прохожу, - этот мир сильно изменчив. Пройдешь милю другу по полю из серых листов, вернешься обратно, а там уж вырос холм из нового тиража каких-то брошюрок. Лезешь на верх - скользко, уже когда на верху, глядишь - не знаешь откуда пришел, - тут все весьма неустойчиво.
  Я долго искал границы этой комнаты. Понятно же, что число книг в вашем мире не так велико, чтобы можно было создать из них хотя бы подобие космоса. Но я не мог их найти. Может быть я по кругу ходил, не имея точных меток того, где я уже шел и куда мне идти, или же так - это, просто, не комната, а планета?
  На самом деле это всего лишь ничто, чистая выдумка!
  [Поиск человека!]
  Идем?
  Вы может быть скажете: тебе в твоем мире одиноко. Тогда я отвечу: я этого совсем не хотел скрывать. Вы много пишете, но что толку мне-то от всех ваших записей... - моего мира своей сутью они никак не задевают. Я тот, кто в этом живет, тот, кто это невольно сохраняет, - что ж, такая моя сущность бумажная. Но как-то раз я встретил здесь другого, такого же как я странника...
  Вас, люди, я вижу через ход ваших мыслей. Но это было другое - в моем мире это был истинно человек! Как сейчас помню, я в первый раз увидел что-то, что не было в своей природе бумажным. Волшебство? Вероятно, вы также бы отнеслись на своей земле и ко мне Рукописному.
  ...Помню, я сидел на скамье в черной комнате. Скамьи, как и всего прочего, тут нет, конечно, но почему бы ей не появиться? Помню, я листал какой-то журнал (...кто-то из вас, верно, такой же журнал листал от нечего делать у себя на софе мне в унисон...), но тут вдруг мой взор застыл на горке из пачек писем, что стояла чуть поодаль, - в сто ачетыре от меня кто-то двигался. Я не ожидал: вскочил, зарылся в журналы. Но что бы вы сделали, если б увидели в своем доме блика, иль, на худой конец, призрака?
  Слегка отойдя, я решил узнать, что меня так напугало, - может то, что было увидено мной - все та же фантазия?.
  Я выполз. Вокруг нет никого, лишь стопки бумаг и мнимая лавочка. Я подумал: может пройтись?.
  Несмело я ступал по тому месту, где якобы сейчас прошло какое-то существо. Его следов я не видел, да и как их можно было среди всех этих бумаг отыскать? Однако кое-что все-таки я тут нашел, меж пачек писем лежал пустой конверт. Почте, что тут кучей легла, еще не было и двух часов - она была свежая, - я же знал хорошо, что конверт не мог быть так рано открыт (ведь, еще и дня не прошло), а тут вдруг такая странность!
  Да, надо сказать, чуть уходя в сторону, что тут в черноте нет таких же как у вас стрелок для замера часов, точнее нет того почему их можно было бы, если надо, секунда в секунду, замерить. Не имея ни чего (ни дня, ни даже ночи), мне приятно часы измерять по свежим газетам, или нервным записям в дневниках.
  'Идем?' - себе я задал вопрос, прочтя на конверте имя и адрес того, кто письмо отправил.
  Через миг я сидел на горе и с высоты наблюдал за идущим по бумажной земле человеком.
  Он был очень прост, ни чего в его облике не было... - в куртке, с сумкой через плечо, молод, с густой бородой (вы же так все это у себя называете?).
  Что мне было делать? Спустить на него лавину из синих билетов, чеков, повесток и цветных фантиков?.
  Я так и сделал! Под ней он не умер - выполз. Наружи видна была одна голова... - я стоял во весь рост пред чужаком!
  (Не знаю, зачем все это я теперь говорю...)
  Помню эти два глаза - две пешки, рот в испуге открыт, сам же он не мог ничего сделать. Я подал руку (верно, - я тогда понял, - она лишь для меня не видна, для него ж это было просто перо для того чтобы писать), он за нее взялся, я его вытянул. Он смотрел на меня сверху вниз (тогда-то мне и пришло в голову, что я лилипут...)
  Заговорили... Ох, и сколько же вопросов сеялось из его зеленой тетрадки! Но я не всегда на них спешил отвечать. У меня был один лишь к нему интерес - я хотел узнать то, где он нашел дверь в мой мир и как сумел сюда втиснуться. Вы же все люди такие любопытные!
  
  Рассказ этот - это я, избитый! Слушать меня - видеть, как я двигаюсь! Листочки белой бумаги, что по миру летели и кое-как в рассказ собрались! Состояние мое - кусочки историй, что когда-то случились!
  Продолжу основное действие:
  - Читал статью? Вижу, вижу, - говорил человек, что подошел к Коркину. - Наш город откроют. Вот же свиньи! Ничего, Коля... я сам-то знаешь, как был взбешен!
  ...Коркин не понимал того, что ему говорят, не понимал где он, что вокруг и что с ним случилось. Было похмелье, был этот вагон, но прямо сейчас, вот-вот, с ним что-то плохое стряслось. Мысль что ли какая? Что-то важное, что-то большое?. Он сидел, он все помнил, он все понимал, но что-то стряслось! И лишь одно: он почему-то знал точно теперь, что встретит именно этого человека... - потрясение!
  - ...Откроют, - вторил себе теперь человек, - откроют, значит, не будет больше поддержки!
  - Ну и что, - отвечал Коля своему гостю еле рот разевая (ему было плохо, его отчего-то тошнило).
  - Хо-хо, как это? Конец тогда! - крутясь на месте, весело тот кричал, не боясь косых взоров соседей.
  Сказать точно, кто был этот визитер, мне было не под силу... - я искал его имя в архивах, но ведь и те архивы были не такие простые. Настоящее имя его я узнал ровно тогда, когда Коля, придя в чувства, на него поглядел, - Панаев Дмитрий Сергеевич. Все! Почему-то более ничего в мыслях Коли я не прочитал. Сколько ему лет, чем он занят, какой труд избрал по жизни Коркин не знал, по этому поводу у него в голове были лишь какие-то смутные, еле-еле видимые памятки, и те походили больше на подозрения.
  Наверное, нужно спросить, что думали соседи об этом визитере? Старый, в сером плаще. С тростью и, кстати, не самой дешевой. Человека этого мы увидели еще до того, как он к Коркину подошел. Он стоял за его спиной чуть в стороне, взирая на него так, словно бы охотился: ловил каждое слово, каждое движение.
  'Тук-тук, тук-тук...' - стучала его трость за спиной Коркина. Понимаете, я не могу слышать, но эти постуки ложились благостно на мысли людей, которые окружали человека, на ритмику скучного странствия. 'Тук-тук, тук-тук...' - выбивали в голове люди ритм постука тросточки странного гражданина.
  - ...Все встанет, завод закроют, - теперь он говорил, - работы не будет, тот, кто сможет уехать, тот уедет, конечно...
  Беспокойная речь гостя отчего-то задела Колю, он приник к окошку... - я увидел картину его детства, как он с семьей зашел в свою новую комнату 'в доме, где много входов и выходов' (наверно образ общежития). Потом из одного такого вылез этот Панаев, или (как Коля назвал его в мыслях): 'Дядя Дима'; он был тогда еще молод, женат, жил где-то 'в блоке третьем', потом я слышал шепот в комнате - это Дядя Дима и отец Коли 'о чем-то спорили...', потом еще что-то про других детей в мозгу Коли сыграло... - 'Дай, дай!' (звучал смех и детские отзвуки), - а дальше какой-то завод большой, 'куда меня, - видел сейчас со стороны Коля Постарше, - ни в какую не пускала охрана, а я в кузове газика за отцом пробрался...'
  - Хм, я так и знал! - ответил Коркин. - Все к этому шло, давно же хотели город открыть!
  - А мы-то все для чего, - шепнул Панаев, указав на газету, что сжалась в комок рукой Колиной, - мы-то... ведь надо ж было такое сочинить!
  'Тук-тук!' - он нервно об пол тростью постукал.
  Разговор - как тут, так и в газетке - шел о том, что родной по всем видным мне бумагам город Коркина, тот самый, в который он теперь мерно двигался, после многих лет режима должны были 'открыть' (так уж этот процесс назвали), потому что он... беру из газеты: 'не нужен', 'на него идет много средств', 'нет уже тайны' и еще: 'без какой-либо надобности'.
  - Денег не будет - раз, работы - два, охраны... - сделал паузу Панаев, - да, а потом еще и не знаешь, кто сюда может приехать?.
  - Вы же на пенсии? - зачем-то Коркин спросил.
  - Ну да, - был ответ.
  - Ну, а кто к нам может приехать?
  - Да уж кто хочешь, - на вопрос Колин веско Панаев ответил. - Ты разве еще не слышал? - щурясь, тихо он выговорил.
  - Нет. А что?
  - Говорят, ездит тут один, - сказал Панаев, - ездит по нашим местам, я-то слышал, ездит и обирает такие городки как наш Причальный.
  - Обирает? - с улыбкой спросил Николай.
  - Вот увидишь, весь наш завод, все пороха, все скоро пойдет с молотка!
  'Хм, - подумал Коля. - Началось!'
  ...Расставляя руки, восклицая, подвигаясь ближе к Коркину и шепча ему страшным голосом в ухо, Панаев развернул ужасную картину того, что в скором будущем с их городком могло совершиться.
   Кончив, Панаев въелся взором в своего земляка - ждал реакции. Коркин лишь зевнул глубоко.
  - Так и будет! - наконец Панаев добавил.
  - Знаешь, Дядя Дима, - после паузы вдруг Коля сказал, - ты вот сейчас ко мне подсел, а я будто знал уже об этом (будто сон уже где-то виденный...) Будто мне об этом кто-то сказал, или даже я смог об этом где-то прочитать. Ведь даже то знал, что ты про наш город будешь мне все рассказывать...
  Коля задумался.
  - Смог прочитать? - покачав головой, Панаев за ним повторил.
  - Да, - убрав комок газеты в куртку, сказал Коркин, - да, такое чувство... - было он снова начал, но тут же осекся и уже после паузы, не зная сам для чего, произнес: - что-то голова болит, словно в нее кто-то забрался...
  Он не думал более о своем городе, не думал о хитром Панаеве, сейчас, по его чувству, к нему будто б пришло что-то ноющее из прошлого. 'Нет, а может все же это хмель во мне бродит?.' - читал я вскользь его мысли-гипотезы.
  Панаев молчал, Коркин неловко все же было стал про себя что-то мямлить: 'Я что-то слышал, мне как бы сказали...', - но тут вдруг сосед, до этого молча сидящий, его речь на свою переврал:
  - А вы слышали, - взялся быстро шептать он в сторону Панаева, - что у нас на линии есть один такой человек, ну прямо... - тут сосед будто слово забыл, - ну прямо... что ж я слово забыл? - сказал он и стал думать: - оу... ну прямо, какая-то мистика?! - выдал он фразу и сам ей удивился.
  - Мистика? - оценив взором соседа, Панаев за ним повторил.
  - Вы слышали о таком... - тут сосед опять будто что-то забыл, но тут же нашел это и вывел: - вы слышали о почтальоне?
  - Почтальон? - не понимая, спросил Дмитрий Сергеевич.
  - В общем, - начал мужчина, - говорят, есть у нас на линии один такой пассажир...
  Но Коля уже не слушал соседа, его вдруг заняло какое-то чувство, - что-то как будто сердце кольнуло. Или же нет? Ему пришло в голову, что под одеждой его вдруг что-то живое забилось! Он сунул руку под курточку...
  'Нет, не сердце', - про себя он сказал. - 'Блокнот!' И потом: 'Как блокнот?' - к кому-то, но уже не к себе, он обратился.
  Коркин достал из куртки блокнот, раскрыл его и тому, что увидел в нем, жутко был удивлен! Он часто залазил в эту свою книжку, бывало, писал в ней свои мысли, либо какие-то случаи из жизни, истории, образы людей, давал к ним оценку, он вверял этому другу из белых листов порой чувства самые скрытые... - это был дневник. Но сейчас он видел, что в него кто-то залез, причем весьма вероломно...
  Открыв книжку, Коля увидел, что многих страниц в ней просто нет, они были вырваны. Его личных записей никто, благо, не тронул, но куда же делись чистые страницы? Он помнил, что когда утром готовил все свои вещи к отъезду, еще взял блокнот и хотел записать что-то о своей будущей поездке, но ручка никак не хотела найтись, однако, он помнил и то, что: блокнот тогда был целехонек. А теперь! Он же его из куртки-то не доставал и куртку нигде не снимал, что ж блокнот сам собой внутри на страницы разъехался?
  Но мало и этого! Помимо шрама на корочке, Коля нашел в толще целых листов чьи-то записи и не его рукой писаные, - почерк в них был чужой: буквы были такие, словно бы текст набрали на машинке.
  Коля про себя стал читать:
  '- А ты-то, ты-то вот знаешь байку про почтаря?.' - была первая строчка.
  'Что это еще такое?' - Коля подумал.
  '- Ну, ну, ну, - игриво поведя физией, как бы сразу что-то смекнув, кинул один из рабочих. - Давай, рассказывай!', - прочел Коркин еще две новых строчки (!).
  Как же сильно он был сейчас зол на того, кто эти записи у него в книжке оставил. Однако Коркин как-то сразу смекнул, что тут был изложен рассказ и, причем, рассказ, совсем непростой...
  
  Путаный рассказ о письмах.
  '- А ты-то, ты-то вот знаешь байку про почтаря?.
  - Ну, ну, ну, - игриво поведя физией, как бы сразу что-то смекнув, кинул один из рабочих. - Давай, рассказывай!
  Они стояли, курили, один был точно пьяный... - два бойких путейца на линии утром в тени у вокзала. Они стояли давно, слушая друг друга, отдыхая, и лишь изредка ударяя в щебень своими лопатами.
  - Так слышал?. - спросил тот путеец, что начал рассказ.
  - Неа.
  - Ну, так слушай, - говорил он, чуть улыбаясь. - У нас на линии есть человек, мы его все зовем почтальон...
  - О, да-да, - сказал второй так, точно эту байку он уже где-то слышал.
  Ох уж, Коля, мне это томное начало рассказа!' - читал Коркин, толком ничего не соображая.
  'Рассказ о письмах:
  - Ну так вот значит, болтают, что этот человек будто б сбежал из психушки, - загадочно шептал рассказчик.
  - Я слышал, он может говорить то, что будет в будущем?. (Второй его часто перебивал.)
  - Да?
  - Ты его сам-то хоть видел?.
  - Видел, но я потом лишь узнал, что этот - тот самый. Ничего в нем такого, очень прост... молод, носит такую бородку, - тут он руками на лице ее показал, - и ездит, собака, туда-сюда по нашей железке... - тут он засмеялся.
  - Говорят, такие могут наделать?.
  - Порчу-то? Ну, это все сплетни! Ты слышал про то, чем он известен?
  Путейцы стояли рядом с перроном, они махали руками, они хотели говорить, они желали друг от друга внимания.
  - Угу, - гукнул второй, - он носит какие-то письма?.
  - А люди, что взяли те письма... - ты знаешь, что с ними случилось?.
  - Вроде бы они все погибли?.
  - Да, все кто с ума не сошел, все погибли. Причем, люди-то были всё больше видные - там... ученые, врачи, говорят, один был даже из какой-то газетки...
  - А ты про это по телеку не слышал?
  - Неа.
  - А ты знаешь, что в его письмах?
  - Нет, но болтают, будто эти письма не сам почтарь пишет, болтают, что эти письма от какого-то, мол, что ли, призрака, мол: он через них хочет в наш мир как-то проникнуть!
  - Да ну тебя... - сказал второй путеец со смехом, - это же вообще, какая-то мистика!' - на этом странный и, мало сказать, путанный рассказ кончался.
  Коркин резко закрыл свою книжку, глянул вокруг и только сейчас стал слышать голос соседа, который с азартом Панаеву говорил:
  - Вот такие байки ходят у нас на линии, просто же мистика?.
  - Да уж, - понуро Панаев ответил.
  Коркин был смятен, он не понимал, что вокруг него делалось: 'Чертовщина!'
  
  Но ты же, тот, кто это читает сейчас, понял - этот рассказ был еще и про меня, писчего, к тому же я его и написал, со слов мне чужих, рукой Коли в его мятую книжицу.
  Однако эта история - лишь кирпич в общий сюжет, если уж мне и говорить о себе и, тем более, о своем прошлом, то нужно браться за историю с того момента, когда я на свет появился.
  Рассказ обо мне (отступление).
  По вашим меркам я сто раз как старик - я жутко древний, и я не знаю, когда я был на этот долгий свиток записан, по этому поводу у меня есть одни лишь догадки. А вы бы знали точно тот день, или ж год, когда вас родили, если б у вас не было родных, или близких? Нет, конечно! Вот и я, в начале будто немой, как всякое дитя слабый, бедный азбукой, не мог, наверное, точно знать где я, кто я, - у меня были одни лишь рефлексы.
  Рефлексы? Назовем это знаками. Человек - это кружок и пять черточек (сами расставьте...) Возможно, на заре времен был человек, который провел на камне первую черточку, - это и был мой зачинатель?
  Но ведь за этой чертой был смысл какой-то, и он, наверное, к этой вот самой строке точно не относился.
  Может быть меня тогда не было, ведь у меня о той эпохе нет совсем своего знания, мое знание равно вашему, - о, я так долго взрослел! Но я вижу горы, дымку в долине, вижу стаю птиц, полосу леса за полем и речкой... - все это слова и только! У вас, люди, ко всему есть имя, или ж ярлык... - матрица зримого, которая дает мне силу, через ваши слова и мысли, видеть мне и наблюдать.
  Любая вещь, любое явление тянет вас дать ему символ, потом других людей ему обучать: тело Текста - сумма всех ваших символов!
  Во мне, у меня, в моем мире много книжек, но я мало читаю и плохо знаю из чего состою. О, и сколько же было авторов, но то, что вы сейчас в руках держите вовсе не роман, - это то, как я мир чувствую! Может быть и я автор? Хм, себе самому? Нет, я очень предвзятый!
  (Трудно спорить с тем, что написано!)
  Кто сказал, что бумага все стерпит? Да, она само равнодушие! (Я хотел о своей истории рассказать... - видно же, что это уже не получается!)
  Нет, не надо это читать, листайте дальше, вперед на сорок страниц, там будущее! (Вы же все знаете, что в книге в любую минуту можно увидеть грядущее?)
  Наслоения букв, наслоение цифр, слов - книги, наслоение значений, наслоение смыслов, вдруг искра совпадения, потом другая, третья... вот, уже таких миллион... - пламя сознания: строка хочет существовать!
  'Большие дела творятся!' - она шепчет старичку в кафе, что присел попить кофе и что-нибудь свежее полистать.
  От него по меню, через смятый фантик, через флаер кем-то взятый, по щиту рекламы строчка бежит к милой дамочке, сидящей в авто с новым журналом (бежит же она все, стерва, как-то по диагонали...)
  'Ох, и что же будет!' - она этой даме кричит.
  Но это строку пока толком никто не видит, то есть никто не видел, не мог понять и лишь иногда краем зрения замечал и тогда говорил спутнику: 'О, совпадение!'
  Вот и дама в авто и старик что в кафе в унисон строке говорят:
  - О, совпадение!
  (Теперь видно и мое письмо будет кем-то оценено! Но почему ж я сейчас пишу так сбивчиво? Вы мою речь понимаете?.)
  Отредактировать здесь все, наверное, нужно, но, знаете, искусство все же рождается из необходимости!
  Да, я, Текст, очень долго, века, не мог ничего сказать, не мог ничего сделать, так только - играл: кидал редкие реплики, мелькал знаками. Но вот появился человек в моей черной комнатке, появился человек, как я тут рассказывал...
  
  Так странно, после двух часов езды, после боли в мозгу, думок каких-то, после статьи, после чужой и, мало сказать, наглой записи в личной тетради, на Колю вдруг напал страх, причем вообще, невесть откуда взявшийся. Коля уснул на какое-то время, а теперь открыл глаза и в диком ужасе затрепетал...
  'Что же я вчера выпил-то?' - он еще подумал, зная конечно уже, что хмель в этом невиноват.
  Бедный Коркин, он хотел найти мотив для этого страха, но его не было, он пытался еще из себя что-то вытянуть, пытался еще что-то вспомнить, но память, хоть что-то и знала, никак не хотела ему этого показать, обрывалась. Страх язвой уже шел по телу, комом стоял в горле, душил, ныл в ногах и уйти от чего-то темного в мыслях было заказано; все делалось вокруг Коли враждебным.
  Он глядел на скучных соседей, глядел на ухмылку Панаева - глядел с зовом о помощи по сторонам, - все вокруг - лица людей, их мимика, их разговор - все как будто глумилось над его состоянием.
  Но вдруг Коля что-то как будто почуял, что-то как будто особое и наверно самое сильное... - страх как будто б на чем-то одном весь собрался! Он еще раз обвел взором народ, что сидел в вагоне, ища что-то одно, что-то одно будто б особое, и тут взор его застыл на человеке.
  Это был совсем простой человек, но все же что-то тянуло взгляд Коли именно к нему, какая-то, что ли, скрытая сила, какая-то необычность...
  Он сидел в пяти, в шести метрах от Коли у окна с видом на синий лес, на поле, на кусок речки, на доски вагона, на серый вокзал, на дома, на крыши, на огороды... - долго летели виды за окном, время шло долго теперь, и Коля его уже не хотел ускорять.
  Он сидел в лучах света солнца, тихо грустя, тихо думая, тихо смеясь, тихо злясь на кого-то, тихо говоря что-то соседям, - долго Коля смотрел на тихого человека.
  Он сидел с сумой через плечо, в одной серой куртке, на голое тело одетой, с немым взором, с пустым взором, со взором тихой печали, со взором радости, он сидел с улыбкой под бородой, - Коркин что-то хотел в нем углядеть, что-то скрытое от глаз заметить. Для него будто б что-то близкое было в сером путнике напротив, что-то будто б до боли знакомое.
  - Почтарь, - вдруг тихо Коля изрек что-то такое, о чем будто б и сам не знал никогда.
  - Что? - спросил Панаев и тут же поймал взгляд Николая. - Ты что-то сказал?. - он еще задал вопрос и тут же перевел взгляд на сидящего впереди них человека.
  - Нет-нет, ничего такого, - быстро Коркин сказал и увел свой дикий взор в сторону. 'Почтарь, что еще за почтарь?.' - про себя он пытался сообразить.
  Сидящий перед ним человек был как будто знаком ему и он его точно уже где-то видел, или же с ним был когда-то знаком, или ж ему это только сейчас показалось?.
  - Потом я увижу второго, - вдруг сказал Коля, что-то найдя будто в памяти, - второго... - он повторил, себе не доверяя, - с этим вторым я пять лет не мог пересечься... - Знакомую, но уже как будто забытую фразу шепотом Коркин проговорил.
  - У тебя бред? - со смехом Панаев спросил.
  Коркин ему не ответил, однако про себя подумал: 'А может я все же знал когда-то этого путника?.' И тут он стал вспоминать...
  Ну да, ну да, конечно! Коркин вспомнил теперь, что он учился когда-то с ним в одной академии! Ну и что? Что ж такого? Он даже имя его позабыл! Но он знал при этом и то, что с ним он не виделся вот уже пять целых лет, а теперь видимо пересекся! Нет, нет, главное то, что он знал (и в этом все дело!) - он точно знал откуда-то - именно знал! - что с этим вот человеком он должен был теперь пересечься!
  'Сюжет?' - он от чего-то подумал.
  Украдкой Коркин вновь на него поглядел... Два глаза, до этого занятых каким-то своим кругом объектов, своими думами и долгой дорогой, теперь вдруг впились в Колю и он не мог уже никоим образом от них отстранится...
  'Почтарь, почтарь!.' - летело у него в голове, пока он зрил со страхом на этого человека. Коркину казалось, что если бы еще только на минуту продлись это мучение, он бы свихнулся.
  Но его благо что-то спасло... Его визави отвел от него свой взор-магнит и перевел его на что-то другое, на что-то стороннее. Но на что?. Что спасло Коркина? Он посмотрел: по проему, меж двумя рядами скамеек, шла баба в платке и цветастом халате, вся-вся разноцветная.
  - Цыганка, - Коля сказал, а потом для чего-то добавил: - Вот так новость, я ж знал, что она появиться!
  Теперь весь вагон смотрел на нее, все люди словно ждали от нее чего-то такого, что могло бы, наверное, как-нибудь развлечь их долгое странствие. И она об этом знала! Говоря что-то про судьбу, про гадание, она жаждала подойти к каждому, но люди пытались побыстрее от нее отделаться. Она подошла и к Коле, но и он, также как и все прочие, ее к себе не подпустил, также отнекался.
  Однако ж тот пассажир, к которому теперь было обращено все Колено внимание, к продукту гадалки проявил интерес, - он сам ее к себе подозвал и сразу же протянул тысячу рублей одной бумажкой. Кто-то из людей в ряду даже ахнул, до того это всех потрясло - босяк за так отдал целую тысячу, - цыганка сама была в удивлена!. Но молодой человек не обратил на общее изумление никакого внимания, он притянул голову цыганки к себе поближе и что-то ей на ухо прошептал. Та тут же что-то ответила, но очень неясно и коротко, а потом, видимо еще не веря совсем в свое счастье, быстро побежала вон в другой вагон электрички.
  Старушка что сидела рядом с тем, кто верит в гаданья цыганок и отдает с ходу за это такие деньжищи, стала задавать видимо своему соседу вопросы, но Коркин - вот ведь жалость! - не мог слышать этого разговора. Однако ж он не отчаялся; былой страх его теперь чуть-чуть отступил, став легкой тревогой, и он решил подробно разглядеть того человека, который, по его ощущению, был главной причиной его душевного беспорядка.
  Что же он заметил в этом человеке? Надо сказать, очень немногое.
  Он был молод, но его борода и грубая одежда делали его старцем; он был как-то странно подвижен: он вроде бы и покойно сидел на своем месте, но в его руках будто горел уголек - руки, будто по своей воле, мяли все - какие-то фантики и бумажки - все, что в них ни попадало; взор его не мог на чем-то одном замереть, голова шла за ним рывками какой-то странной пытливости.
  Особо Коркина заняла сумка субъекта, через которую он хотел узнать то, чем тот занимается. Она была очень старая, потертая, разные надписи сделанные ручкой ее просто испещряли. Из нее торчали какие-то буклеты, какие-то флаеры, листы белой бумаги и, - тут Коля напряг взгляд, - отрывные объявления.
  Сейчас этот чудной человек как раз, ища что-то, вытащил часть тех вещей, что в сумке хранились. Свет увидели: чеки, стикеры, какие-то книжки, тетради, прочий шурум-бурум, из сумки была вытянута целая кипа цветных рисунков и куча фломастеров.
  Этот человек что-то искал усиленно; он как будто ждал чего-то, что должно было вот-вот произойти и, поэтому, очень торопился... Он был зол, он был в спешке, он не мог что-то найти, он путался в своем багаже; он скомкал какие-то бумаги и швырнул их под скамейку. И тут он видимо нашел то, что так долго искал; это был простой, такой же как и у Коли, билет на электричку.
  Этот белый билетик был очень бережно протерт рукою на коленке, а потом, - Коркин затаив дыханье смотрел, - несколько раз перечитан. Странный субъект даже сделал с него какую-то выписку в свой блокнотик. Дальше же, отведя рукав и на часы поглядев, он обратил голову ко входу в вагон со взором полным тревоги и какой-то немой черноты, - словно бы поджидал чего-то особенного.
  Так странно, не заставив себя ждать, в вагон вошли два синих костюма - два кондуктора!
  Женщины шли по проходу с ручными кассами наперевес... Следующий пытливый заряд взгляда этого опасного человека был в сторону Николая направлен. Благо теперь он был ученый - он успел уклониться.
  Контроль шел по вагону, подходил к каждому человеку, и требовал то деньги за проезд, то билетики. Он дошел через какое-то время и до чудного человека. Коркин ждал его реакции, ждал нервно того, что ему скажет контроль. Но ничего не произошло. Коркин даже расстроился.
  'А можно и мне билетик!' - вдруг Коля услышал. Он открыл глаза, он увидел, что контроль идет к его пассажиру.
  - А вы же брали, - сказала одна из женщин. - Вам что еще? - тут она улыбнулась.
  - Да-да, еще один можно, - тот проговорил.
  - Зачем? - спросила женщина.
  На этот вопрос молодой человек лишь плечами повел и широко улыбнулся.
  - Ну можно?. - потом он добавил.
  - Хм, ну берите... - ответила женщина так, как будто это ей было неново, а потом стала на ручной кассе чек выбивать. - Докуда? - она еще между делом спросила.
  - До конца, - ответил человек и взгляд перевел... Нет, то куда он взгляд перевел Коркин не хотел увидеть.
  Когда же все утихло, Коркин украдкой вновь поглядел на человека: он был занят билетиком, он опять из него что-то в блокнот переписывал.
  'А что такого-то?' - подумал про себя Николай. - 'Ну что, скажите, такого случилось-то?.'
  Однако руки его были видимо другого мнения - они отчего-то тряслись.
  Следующим в вагон вошел разносчик, или назовем его: путевой продавец, Коркин понял - только его теперь он почему-то и дожидается!
  Теперь Коркин не стал следить за тем, что случится, он уткнулся взором в окно и виды дороги его поглотили. Нет! Этого быть никак не могло, - теперь он смотрел в отражение: продавец подошел к чудному и, мало сказать, странному пассажиру.
  - У вас есть конфетки? - тот спросил с упоением.
  Конфетки нашлись, и пассажир теперь занялся фантиками!
  'И что такого? Чего я бешусь-то?!' - мучился Николай. Но тут его мысли вдруг что-то затмило! 'Будто бы рвота, или что-то похуже...' - Коле вдруг ощутил, что из его нутра что-то хочет вырваться.
  И оно вырвалось:
  - Общаясь с цыганкой, меняя билет, покупая и поедая конфетки... - зашипел Николай не своим голосом, - этот второй мне видится очень чудным, я как бы даже его сразу не узнаю и боюсь, но все-таки... теряя все свое, я с ним пересекаюсь...
  Он выдохнул. Все вокруг глядели на него с большим изумлением.
  - Что это еще?. - шептал Николай ничего не понимая.
  Но пассажир, - Коля видел, - тот пассажир, он улыбался, он нагло прямо в лицо скалился! Однако Коля знал: то, что он сейчас с такой болью выговорил - это то, как он его предсказал! Только вот сам он сейчас не мог с такой мыслью совладать, она была ему еще непосильна!
  Минута, другая... В его глазах все потемнело...
  - Коля, коля... - шептал Панаев.
  Коля открыл глаза и увидел: буквы, буквы, - везде были буквы и буквицы... Прямо, как сейчас, как тут на этой белой странице!
  У - Дядя Дима махал рукой. Б - сосед. Е - старая дачница. Г - кто-то голову в открытое окно выставил. А - та девица что впереди. Й - двое со стороны того человека. ! - тот человек: он стоял, он зло ухмылялся!
  Коркин медленно встал и быстро, храня в руках свою голову, зашагал по электричке. В каком-то из вагонов он вышел в дверь, которая перед ним на счастье раскрылась.
  
  Вопросы - это ответы, только скрытые!
  Запах травы, скрип щебеня, - Коркин стоял в лучах солнца на какой-то станции. Точнее это была даже не станция, а наверно просто одна из стоянок для дачников, - вдалеке стояли два летних домика, вид у них был характерный. Коркин поглядел по сторонам: ни вокзала, ни перрона тут не имелось, только у места высадки щебня навалено было чуть больше, чем по всей остальной рельсовой перспективе.
  Зной да жара! Мимо Коркина что-то с воем и стуком быстро проехало. Одно его теперь удивляло - ни один дачник не сошел с электрички!
  Выходить в этом месте сам Коркин не собирался, однако все же он был рад, что это случилось. То же, что сейчас с ним в поезде стряслось: этот поезд, тот человек, все эти соседи, он сам чего-то наговорил... Нет, Коркин не мог сразу справится с потоком всех своих мыслей, они друг друга перебивали.
  'Но ничего ж ведь и не было с другой стороны!.' - ответил Коля одному из своих наиболее занудных суждений. - 'Нет-нет, все же, Коля, там что-то было и что-то весьма нехорошее!.' - в который раз отвечало ему это хмурое соображение.
  - Что? - Коля шипел. Назад ответ ему не хотел вернуться. - Куда же мы теперь? - он, было, стал еще у себя спрашивать.
  Коркин обвел взором виды дороги, пытаясь найти для себя что-то такое, что он уже мог когда-то давно мимо двигаясь в окно заметить - хотел понять: как долго ему нужно будет идти до своей станции, - и тут так и замер: от яркого солнца в его сторону двигался черный силуэт человека.
  Ох, сколько же было в разных историях этих черных силуэтов, сколько же в разных сюжетах было этих символов рокового поворота, который весь сюжет жаждет собой переменить; они, все эти черные силуэты - тени нового, тени завязки, тени страшной перемены, - всегда как-то некстати вставали на пути у персонажа, угрожали ему своим появлением.
  Вот и теперь, Коркин с опаской глядел на черную тень, мучился, искал слова к разговору, искал пути к своему отступлению.
  Да уж, да уж, часто ли вы на своем пути в своей жизни видели черный силуэт человека? 'Видели, все видели!' - вы все кричите. Но вот он перед вами, вот он идет на вас со своей опасной загадкой, - нет, а что если он мимо проходит?! Вы этого ждали, конечно же, а теперь, когда снова покой, вы, верно, о не ставшей былью погоне, о схватке, о дикой страсти, о поцелуе, обо всем том, что в голову ни придет, вы сожалеете!
  Но Коле в этот раз повезло, черный силуэт с ним первый заговорил.
  - Коркин, - он сказал, - ты свой билет ведь не потерял?.
  Коркин уже давно узнал того, кто шел к нему тенью нового, а теперь стоял супротив... - да это же был тот самый человек, которого он наблюдал только что в электричке.
  - Коля, такие вещи нам не стоит терять, - тот еще успел добавить.
  Тут-то к Коле в голову и пришла мысль о том, что больше ему не будет на свете покоя, о том, что ему не быть больше прежним, что вот-вот вся его суть навек пропадет... - но эта мысль была даже не мыслью, а только лишь искрой какого-то далекого ощущения: она, красным светом мигнув, в тот же миг испарилась.
  Коркин был поражен.
  - Стой, стой, стой!. - вдруг он стал шипеть на человека (так шипят кошки, когда видят мучителя). - Мы что с тобой знакомы?. - просипел он, задыхаясь.
  - Конечно, - тот ответил, - я - Семен Бегичев!
  - И что, что с того-то?. - Коркин был испуган, он заикался.
  - Мы же с тобой вместе учились, - добавил пришелец.
  Не надо думать, что вам будут лгать с первой встречи.
  - ...Ты испуган, - говорил человек, - я вижу, ты дрожишь. В поезде ты увидел то, что тебя поразило, а те-перь ты никак не хочешь это принять, никак не хочешь поверить, что это есть по-настоящему?.
  Коркин уже был готов ответить, но рот, предатель, никак не разжимался.
  - Где твой билет? - спросил человек. - Мне надо на него поглядеть.
  - Зачем?. - ничего не мог понять Николай.
  - Я по билетам путь нахожу, - шепнул пришелец, - тот путь, по которому могу дальше двигаться!.
  Он по-доброму скалился, как будто изводил терпение... - казалось, он вот-вот не выдержит и вместе с Коркиным над этим всем расхохочется.
  - Путь? - еще спросил Николай.
   - Дорогу, - тот быстро ответил и строго ладонь протянул.
  - Ты этот, я узнал... - Коркин не мог слово поймать, - ты же этот... на нашем еще курсе учился... Бегичев?. - он спросил наконец. - А я тебя видел, - присев на полотно рельса, он вдруг признался.
  - А я тебя, - сказал Бегичев. - Так что же, билет мне покажешь?.
  Коркин порылся в кармане, вытянул белый билет и протянул его Бегичеву. Сейчас он совсем не хотел спорить, не хотел ругаться, он вдруг заметил в себе какой-то чудный покой и томное, маетное смирение.
  - Так, так, так... - вдруг быстро затакал Семен, когда прочел все, что было на белом квадрате. - Значит вот оно что: значит, Коркин, я у тебя на пути, значит, мы с тобой не случайно сегодня пересеклись.
  - Ты, Семен, стал другой, - зачем-то сказал Николай, - будто совсем постарел. А что это за тема такая с билетами?.
  - Смотри, - шепнул Бегичев, - твои цифры и мои цифры, - он показал, - твой билет говорит о встрече и мой говорит об этой же встрече: в каждом из них по шесть цифр, вот, а сумма трех первых почти что равна сумме трех последних, отличие в одной единице - они оба встречные! Но и этого мало, - с азартом говорил Бегичев, - вот же, гляди... у тебя три последних цифры точь-в-точь такие же, как у меня, - все это он тут же на билетах показывал, - только их порядок обратный... то есть мы должны были с тобой так и так пересечься! - Пока Бегичев объяснял, он был каким-то странно оживленным.
  - Ни слова не понял, - сказал Николай.
  Бегичев повторил.
  
  Надо сказать, что когда в будущем Коркин и Бегичев уже были друзья, Семен помимо всего прочего в их частых беседах задевал тему некой текущей функции, живущей меж слов, меж людских символов. Как он говорил: есть, мол, некая знаковая система - тело сверх существа, которое всегда как бы за собой оставляет шлейф цифровых и буквенных совпадений... Он говорил, что, если знать некие простые правила, то по этим знакам можно ходить, при этом знать точно, что с тобой в будущем может произойти; он говорил о том, что нашел как бы сечение между знаками (что есть: слова, буквы, цифры) и будущими событиями; что ходит он, мол, по какой-то странной симметрии знаковых повторений.
  Номера билетов, что берешь при поездке, номера домов и квартир, номера сотовых, - все это для Бегичева было картой движения.
  Держа в руках билет, он знал уже, когда ехал с Колей в одном вагоне, что он кого-то знакомого встретит - его билет, как он уже объяснил, был встречным. Когда же он Колю заметил, он тут же смекнул, что его билет сработал и должен теперь обновиться. Так он узнал о том, что скоро будет случай купить новый билет - что скоро, вот-вот, в вагоне будет контроль. Это случилось! Он купил новый билет, который по его системе, - мы же не будем в деталях тут о ней говорить, - сказал ему о скорой покупке - в вагон вошел продавец... ну а Семен купил у него барбариски.
  Как же он к этому пришел, хотелось бы выяснить?.
  История длинная... Однако я могу сказать, что Семен об этом никогда и не мыслил. Может статься, он просто когда-то в своей жизни заметил один парадокс. Вы знаете поверье, - хотя это может быть байка, или примета? - о билете, который вы почему-то все зовете счастливым? Дело все в том, что если в номере билета сумма трех первых цифр будет равна сумме трех цифр идущих следом, то люди верят - им будет везенье! Семен тоже знал об этом поверье и всегда, садясь в трамвай, или в автобус, искал нужные циферки, надеясь на то, что суммы их наконец совпадут. Парадокс в том, что с ними ему никогда не фартило... - сколько бы он не ездил, на какие бы рейсы не садился, он никогда не мог с такими цифрами встретиться.
  Счастья в цифрах у него не было, поэтому он так к ним и стремился?. Нет-нет, это всего-то лишь предположение...
  Однако ж я сильно увлекся, а между тем, - вообще это очень хороший прием к сюжету вернуться, - а между тем... Коркин и Бегичев чуть в разные стороны на нашей дороге сюжета не разошлись!
  - Ты что же сочинил эту историю, когда меня в поезде заметил?. - Коркин спросил.
  - Нет-нет, - отвечал Бегичев, - я это понял еще у кассы, когда билет покупал...
  Коркин еще думал спросить о том, как жил, как живет Бегичев, - это было прилично, но ему хотелось побыстрее остаться наедине, уж очень он себя неважно чувствовал.
  - Ты, Коля, - говорил Бегичев, - уйти думаешь?.
  - Что за ерунда! - вопил Николай и шел вдоль по рельсам.
  - Стой, стой! - вслед ему кричал Бегичев.
  Но ведь он говорил... - ох, Коркин же совсем ничего не понимал... - он говорил зачем-то, что именно по этим билетам, - вот же ерунда, - по этим вшивым билетам он, мол, узнал, что с ним встретится!
  - ...Не только, - отвечал Бегичев, - с нами, Коркин, есть еще третий, мы его только не можем видеть, но он, следуя за нами двумя, сам того не желая, оставляет след, вот такой как на этих билетиках... За ним тянется, - это надо еще понимать, - как бы хвост... как бы шлейф совпадений!
  А вот вам еще!. И зачем же Коркин домой сегодня собрался?. Жара, солнце, рельсы, иногда мимо шли поезда и тогда нужно было сходить на обочину и слушать, и слушать сквозь стук колес все эти доводы Бегичева.
  - ...Третий?
  - Ну, ты не помнишь, ты еще в блокнот там чего-то записывал... - трещал Бегичев, роясь в сумке и пытаясь Коркина рукой задержать. - Раньше же, еще до того ты делал что-то с газетой... - мял всё чего-то ее, сам всю поездку кривлялся... Точно такое же и со мной было однажды, - он говорил, а потом часто добавлял как бы больше к себе самому обращаясь: - да-да, все так и было, все так и было: все это неверие, все это беспамятство...
  - Не помню...
  - Но это ведь было!
  - Знаешь что... - отвечал ему Николай, - ты зачем за мной вышел-то?. Я, Семен, хоть давно и не видел тебя, но лучше бы, извини, и не видел, и не встречал... - Он злился, он был рассержен. - Давай-ка я пойду на свою станцию, она вроде бы следующая, а ты уж жди тут электричку...
  - Да-да, так все и было... - частил Бегичев, что-то про себя поминая. - Да-да... иди домой, иди, конечно, на свою станцию... - говорил он Коркину с участием.
  
  Запах мазута, скрип щебня, зелень вокруг, - да, но Текст ведь не может чуять, видеть и все такое прочее... он знает лишь буквы языка мыслей, и что для него тогда все эти виды природы, все эти пейзажи?.
  
  - Слушай! - вдруг окликнул Семен Николая, когда они уже разошлись. - Слушай, Коля, ты не можешь дать мне чуть-чуть денег, так только... - он руки развел, - чтобы уехать, а то я все свои потерял!
  Коркин замер на месте, его изумила эта новая выходка Бегичева.
  - Потерял? - он за ним повторил. - Потерял?! Я ведь видел, как ты целую тысячу цыганке отдал сейчас просо запросто!
  - Да, отдал, - сказал Бегичев. - Кроме одной чирки других денег у меня не было... но так было нужно, я поступил правильно...
  - Что она тебе, кстати, сказала? - спросил Коркин с улыбкой.
  - Она сказала, что я все пока делаю правильно...
  Коркин на это лишь хмыкнул, а потом пошел дальше по рельсам.
  - У меня с собой лишь эта десятка! - крикнул Бегичев. - Николай! - он возопил, - помоги, как же долго с тобой мы не виделись!.
  Коркин замер, его что-то смутило.
  - Ладно, - сказал он, порылся в штанах, достал сто рублей и протянул их просящему. - Держи и садись на электричку...
  Бегичев взял купюру, ничего не ответив, но лишь только взгляд, лишь кривая улыбка авантюриста...
  
  'Вот же что сочинил, - про себя думал Корки, шагая по гравию, - денег просит... вышел он по билетику... свои-то кончились!' 'Изменились, и как же мы все, Коля, изменились... - обращался он к себе, - кто-то ведь уже стал такой же, как этот вот побирушка!' 'А то может быть, он вообще на пару с этой цыганкой работает, а я глупый ему поддался - сработал он на моем сострадании!'
  Вокруг Коли все теперь было спокойно, - зеленый лес, синее небо, где-то в вышине шумел товарняк. Идти по шпалам ему было приятно и он совсем не жалел теперь о том, что вышел раньше на одну станцию, уж больно в вагоне ему было не по себе, - что-то мучило тогда, что-то тревожило. А нынче! И думать можно и, опять, с собой наедине, - что же все-таки там случилось-то?.
  Коля бы еще долго так шел, думая о себе, о своей жизни и о чем бы то ни было поминая, но его вдруг что-то остановило. Он ощутил где-то у себя под одеждой дрожь и жужжание, потом оттуда полилась знакомая музыка, - ну, конечно же, сотовый телефон - вещь совсем в памяти запропавшая!
  Он взял трубку.
  - Привет, - кто-то весело сказал на той стороне. Голос был очень знакомый.
  - Бегичев? - спросил Николай.
  - Да.
  - И двух минут не прошло, - он ответил. - Откуда у тебя номер моего телефона?.
  - А я иду сзади, - сказал Семен весело.
  Коркин назад поглядел.
  - Ну и что? - спросил Коркин, когда Семен подошел. - Как мой номер у тебя вдруг оказался?.
  - Твоя сотня? - сказал Бегичев и вручил спутнику недавно взятую у него блокноту. - Бери обратно, все сошлось так, как я и надеялся...
  - Что? - не понял Коркин.
  - Смотри, это тебе потом будет нужно: номер на ней точно такой же, как на твоем сотовом...
  Коркин взял купюру, увидел бурые цифры: без первых трех цифр, номер на ней точь-в-точь сходился с тем номером, что был у Коркина на сотовом, те же три можно было и в уме подобрать, но - вот же загадка!. - те три... но только не остальные!
  - Это еще что? - спросил Николай, а потом стал поверять взятые им сто рублей на подделку. - На ней что мой номер, ты это как сделал?. - Он не мог и не хотел верить Бегичеву.
  - Коркин, - начал Бегичев, - эта сотня просто ко мне очень хотела попасть, уж ты мне поверь, и через руки, через кассу, через твой карман, она меня нашла - я же знал: нечто такое у тебя есть с собой - ну, а после я ее номер набрал на своем телефоне...
  - Это ты о чем?. - ничего не мог понять Коркин. - А как ты мог знать, что она с таким номером?
  - Это, Коля, не лотерея, - говорил Бегичев. - Когда цифры сходятся, как это было уже на билетах, если на то есть их воля, конечно, если они хотят быть увидены... - они сходятся до конца, уж поверь, сплетают все вокруг собой так, что только успевай... - тут он еще подумал, - успевай все это дело записывать...
  Бегичев смотрел на Коркина, тот же смотрел в оба глаза на Бегичева. Семен еще хотел что-то сказать - о чем-то все думал, следил за мимикой своего спутника... - он уже руку тянул, рот уже разевал, желая что-то высказать, но видимо не мог, не мог сам найтись, не мог отыскать нужное объяснение.
  Долго шло время.
  - Слушай, слушай, - открыв глаза и как будто что-то поняв, или подняв что-то из памяти, сказал Николай, - слушай, - он лоб сморщил, - слушай, вот что: я вспомнил, у меня что-то было в блокноте, да-да, я что-то вроде бы туда сегодня записывал...
  
  Но я ли сковал память Коркина? Я ли был той причиной его слабости, которая, надо сказать, для вас, о люди, общая - глухой страх ко всему, что трудно вам самим объяснить? Да, наверно это был я, словесный! И время пришло (сюжет уж этого требовал): я отпустил память Коркина, вернул ему все до буковки, до единого измышления!
  Бегичев еще молчал, Коркин еще говорил:
  - Я вроде бы что-то помнил... - эту фразу он словно бы выдохнул.
  - Да-да, да-да, - сказал Бегичев. Он напряг взгляд, обвел им Колину физию, а потом залез в свой карман и протянул Коркину конфетку.
  - На вот держи, - он сказал. - Рассоси ее и может все плохое пройдет, это обычно помогает...
  Надо сказать, - это справка, - что конфеты, или другие сладости всегда были в кармане у Бегичева. Их он не очень любил, но с этим ему пришлось еще когда-то давно свыкнуться. Дело ж в том, что конфеты, или, скажем, яблочки, хорошо держали в мозгу те события, которые никак не должны забыться, - это был своего рода пункт сохранения. Надо думать, вы поняли, конечно, что с Семеном я был знаком еще раньше, до всех этих событий, а наши частые встречи кое-чему его подучили, - теперь, даже для себя еще незримо, Бегичев всегда вынимал леденец при малейшем волнении, при малейшей только опасности того, что я могу, вдруг, откуда ни возьмись появиться. Вот и сейчас Коркину он дал свою барбариску - средство для фиксации воспоминаний.
  - Да, что-то было, - еще Коркин добавил. - Я что-то, помню, записывал?.
  - Дай-ка мне свой блокнот, - ответил попутчик, - я кое-что посмотрю...
  Коркин достал блокнот, протянул его Бегичеву, а потом его повело, повело... голова кругом пошла, он присел и память, та память... - ох, он был в вагоне, он читал ту газету... но голова все как-то болела... солнце, соседка, его все тошнило, а потом, - он вспомнил, - он достал свой заветный дневник, свой блокнотик...
  Сейчас Семен читал как раз то, что было в этой книжице. Он быстро листал ее, опуская личные записи Николая, - искал, верно, то, что ему одному лишь различимо...
  - На меня там как будто кто-то напал, - шептал Николай, - что-то, я помню, будто бы в газете сидело, я не мог взгляд оторвать, и ведь оно еще пыталось мне что-то все говорить, а потом я как будто что-то записывал?.
  - Да-да-да, - быстро Бегичев говорил, - да-да, все так и было, я сам это не раз наблюдал...
  - Да, там что-то было, Семен, что-то такое... - чуть слышно Коркин ему отвечал, рукой тыкая в книжицу, - там наверно что-то найдется?. - Он весь трясся, его будто знобило.
  Бегичев листал страницы, повторяя:
  - Да-да, все так и было...
  - Стой, стой!. - прервал его вдруг Николай. - Там было написано что ты придешь... Сначала цыганка, потом контроль, потом продавец... Стой, стой! - он прокричал. - Ты же тот самый почтарь из моего дневника?.
  - Да, - Семен ему ответил. - Да, но я вот гляжу, - а глядел он сейчас в этот самый дневник, - я гляжу: он тут уж больно много наврал про меня, многие факты уже... мм... устарели...
  - Он?. Ты это про кого? - Коркин спросил.
  - Про того, кто уже пишется, - ответил Бегичев. - Тебе, Коля, пока что этого не понять, - быстро он говорил, - было нарушено твое... мм... сознание... Нет-нет, - он тут добавил, - мне этого пока тебе не объяснить...
  - Объясни, - требовал Николай.
  - Пойми же, Коля, ты кое-кого увидел сегодня, - говорил Бегичев, с трудом от тетради Коркина взгляд отрывая, - это тебя сильно потрясло, и твой мозг пытался стереть то, что его цензура не пропускала...
  - Что же тогда в моей книжке? - Коркин не унимался.
  Бегичев не хотел говорить, но он, видимо, давно уже решил про себя, что если задают вопросы, то уж лучше на них отвечать, при том правдиво.
  - Одна из глав, - он сказал, а потом тихо добавил: - рассказ двух путейцев о письмах: роман уже пишется...
  Только тс!
  - Что? - Коля ничего не мог понять. - О чем это ты говоришь?.
  - Пойдем, - сказал Бегичев. - Нам надо на станцию...
  Коркин сейчас сам себе в чем-то сознался, и ведь уже знал в чем именно, но еще раз провести все это через свои мысли, как-то обдумать, он не хотел, он сильно боялся, он отвергал любую попытку, - однако же, сколько в его голове сейчас было вопросов. Николай мучился от бессилия, ведь он должен был ко всем чертям еще давно послать Бегичева, но вот сам сейчас шагал по шпалам за ним и обо всем том, что он никак не мог понять и принять, хотел зачем-то у него выспросить...
  
  Дальше идут лишь редкие цитаты из их беседы:
  - Ну, вот ты, - отвечал Семен Коркину, - или ж те, кто рядом с тобой там в вагоне сидели, наверное, в своей речи часто теряли с языка самые простые слова и вели себя необычно?.
  - Да-да, - отвечал Коркин, - что-то такое там я заметил...
  - Ну так вот! А это - его признаки!
  - Кого?
  Вот ведь, объясни! Коркин не верил и не хотел верить Семену, но все же шел за ним как на привязи, и ведь что бы взять, да убежать... но нет, - все задавал и задавал вопросы!
  - А что роман?
  - Ну, это его надежда, он нашел способ, как на свет выбраться...
  Нет-нет, Коркин не хотел поверить. И что ведь Семен говорил? Как все объяснял? Невыносимо!
  - Да, Семен, со мной что-то было, но вот то, что ты говоришь все о каком-то там живом тексте вообще же фантастика!
  Думаю, что эта фраза его, мой жанр не определит!. Коркин уже смеялся над доводами своего спутника, но все-таки шел за ним, тяжело через шпалы переступал.
  - Ну, это мой старый хозяин, - Бегичев отвечал, - а сейчас мы с ним разошлись.
  - Старый хозяин?
  - Пойми метафору: я на него когда-то работал, потом он мне задолжал, а теперь я его преследую...
  Было дело...
  Вам же понятно сейчас то, что Семен сказал Коркину обо мне, - как уж умел, хитрец, объяснил. Однако Коля не хотел в это поверить, такие вещи, как текст, к тому же живой, трудны были для его восприятия.
  
  Наконец, вдали стала видна искомая станция, Николай узнал черты того места куда он со своим спутником так рьяно стремился.
  - Знаешь, - говорил Бегичев, - тот билет, что я купил в кассе на вокзале, сказал мне о скорой встрече, но главное, что цифры его дали понять мне то, в какой вагон нужно войти, а потом, какое место выбрать...
  - А теперь ты, зная эти знаки, можешь сказать, что с нами случится?. - спросил Николай с ухмылкой.
  - Их нужно увидеть сначала, - отвечал Бегичев, - а потом понять как-нибудь их значение... Вот у тебя, Коля, есть с собой что-нибудь... - он подумал, - ну, скажем, что-нибудь печатное?.
  Коркин лишь руками развел.
  - Давай, - сказал Семен и указал на карман Николая.
  Коркин сунул руку в карман и для себя вдруг вынул оттуда комок газеты, которую он читал в поездке, которая его в себя же тогда и вобрала, которую он потом убрал в куртку и о том позабыл успешно, - но ведь сколько же в ней таилось опасностей!
  - Не смей читать! - крикнул Бегичев.
  Коля отдал газету ему, - уж больно тот страшно смотрел.
  - Так, так, так... - начал такать Семен, листая газету. - Вот, нашел: гороскоп! - он выкрикнул.
  - И что?. - сказал Николай. - Он что тебе как-то поможет?.
  - Который час? - спросил Бегичев, не обратив на вопрос Коркина никакого внимания.
  - Третий, - ответил Николай.
  - Близнецы, - кивнув, сказал Бегичев, - близнецы!
  Вот что было под этим знаком в газете написано: 'В этот день вас ждет много встреч и лишь от вас зависит то, будут ли они удачными. На вашем пути может стоять враг; знайте, что часто лучше выбрать длинную дорогу, чем короткую'.
  Бегичев прочел это Николаю и заложил за щеку свою барбариску.
  - И что?. Что это значит? - Коля спросил.
  - Там нас кто-то ждет, - указав в даль на линию, сказал Бегичев.
  - Хорошо, - ответил Коркин, - но почему именно этот гороскоп, почему именно близнецы?.
  - Потому что эта газета, - Семен ответил, - не зря у нас оказалась. Сейчас третий час, ну а третий знак у нас тут в газете - близнецы...
  Бегичев бережно сложил газету и засунул ее в свой портфель.
  - Что так можно каждый час отмерять?. - еще спросил Николай.
  Семен на это ничего не ответил.
  - А у тебя тут много всего! - весело сказал Коркин, указав на поклажу спутника.
  - Ничего нельзя утерять, а то можно с дороги сбиться... - хмуро ответил Бегичев. - А теперь смотри, - он сказал и махнул рукою на станцию, которая была от двух идущих по шпалам людей чуть в отдалении.
  Коркин боялся еще оторвать свой взор от лица Бегичева - боялся смотреть туда, куда тот стремился, - его еще занял полет бабочки мимо летящей... но все-таки он себя поборол и его взгляд, как опасный зверек очень быстрый, вонзился в картинку: на перроне стоял силуэт какого-то серого человека с тросточкой.
  
  - Панаев, - сказал Коркин. - Старик, он сидел со мной в поезде, - Николай пояснил.
  Больше всего Коля сейчас отчего-то боялся того, что он снова начнет задавать Семену свои вопросы и Панаев услышит их разговор. Наказание: он это знал, он этого боялся, но ничего уже не мог с собой сделать, ему, верно, нужно было себя чем-то занять, чему-то одному отдать все свое больное внимание.
  - Стой, а что почтарь?. - он спросил Бегичева.
  Ох, и этот-то вопрос! Именно об этом молил себя Коркин молчать, он даже для себя спрятал на время эту проблему, как бы совсем решил о ней позабыть. И вот, глядите! В самый опасный момент он этот вопрос вытащил, и Семен не мог уже ему не ответить!
  - Оу, так меня люди звали... - он сказал, но Коркин его голоса уже не слышал, его горло вдруг пробило копье, созданное самим Колей в мыслях из одной только вины о том, о чем он только что спрашивал.
  - А у тебя какие планы? - решив сбить Семена, спросил он, не думая опять о вопросе, когда они были уже почти у платформы. Тут Коркин совсем согнулся от дикой боли - второе копье укора на вылет пронзило ему селезенку.
  Бегичев отвечал уже на этот вопрос, когда они к Панаеву подходили.
  - С другом?. - тихо сказал Дядя Дима своему земляку и его лицо явило улыбку. - А я тебя жду, ты ведь все свои сумки забыл - так быстро выскочил...
  Коля увидел, что в стороне от Панаева стоят две его сумки с вещами, о которых он позабыл... - но как же, в них ведь было столько ему дорогого?.
  - Да-да, это мои сумки, - он быстро ответил.
  - Думаю, мне надо будет в ваш город заехать, - сказал Коле Семен, отвечая на его прошлый вопрос и не обращая на встречу старых знакомых никакого внимания.
  - Что же к нам в гости?. - Панаев ему задал вопрос.
  - Да, в гости, - просто сказал Бегичев.
  - Но наш город закрыт для всяких визитов, - едко старик заметил.
  Коркин дал тайный знак Семену, что с ним лучше не болтать, но Бегичев этого как бы не увидел и уже рот раскрыл - хотел уже как-то на выпад старика отвечать!
  - Нет-нет, Дядя Дима, - успел сказать Коркин, - он будет здесь ждать свою электричку...
  - А где же ваш город? - тут спросил Бегичев, обведя долгим взором весь пустырь станции, на которой опять не было вокзала, а стояла одна лишь ветхая скамья у дороги, ожидая своей скорой кончины, да сосед ее - слепой фонарный столб в толстой чешуе объявлений.
  - Город наш отсюда в часе езды на автобусе, - не стерпев улыбки Семена, сказал старичок.
  - Я думаю, - ответил вдруг Бегичев, - вы хотите меня тут оставить?.
  Прошла минута.
  - Кого ты привез? - наконец тихо сказал Панаев своему земляку. - Вы кто ж такой будете? - громко спросил он тут же у Бегичева.
  Тот долго не думал, ответил:
  - Меня зовут Семен Бегичев, я еще раньше на почте работал...
  Семен будто назло хотел уязвить старика, но при этом казалось, что он говорил искренне.
  - Вы же тут старожил, - он сказал, - и вы наверно про всех все знать хотите, но меня лучше не трогать, - тут он пальцем погрозил.
  - Семен, ты что несешь? - Коркин не вытерпел.
  Он взял одной рукой друга за локоть, в другую взял сумки и всё это в сторону поволок.
  - Коля, - шептал ему в ухо Бегичев, - это же тот, ну... из нашей газеты... про него наш гороскоп...
  Молодые люди присели на скамейку.
  - Пойми, - Семен вдруг сказал, - я не могу лгать, но если же я это делаю, то всегда что-нибудь плохое случается...
  - Чего?. - Николай не понимал.
  - Я же знаю, - Семен тихо шептал, - что этот твой дядя может мне вред нанести, но что бы этого не было, я не должен говорить неправду... - Он страдал, он ерзал на месте: он не знал как объяснить. - Я не могу таить своих мыслей, - шептал он на храп срываясь, - пойми, с этим стариком, - тут он указал на Панаева, - что-то очень плохое может случится... нужно ему об этом сказать, чтобы он как-то остерегался...
  - Ты это о чем? - Коля не хотел верить. - Ведь ты же с ним почти еще не общался... - шептал он с улыбкой.
  - Я прямо слышу, что он сейчас обо мене говорит... - отвечал Бегичев, палец к губам прижимая.
  Бегичев еще что-то все шептал Коркину, но тут вдруг весь интерес друзей привлек к себе автобус, который пришел на станцию видимо для того чтобы забрать с поезда, что наверно скоро должен был подойти, новых пассажиров. Он замер немного не доехав до скамьи - места, где верно была его стоянка, - и уже более не двигался: ждал, перекуривал.
  - ...Я даже вот думаю иногда, - шептал Семен, вновь взирая на Коркина, - всякий мой жест, всякое мое слово, пусть даже оно совсем ни о чем, всегда влечет за собой какое-то страшное следствие... - Казалось так, что вот-вот, прямо сейчас он будто упал в обрыв себя самого, будто бы прямо сейчас с ним стрясся какой-то приступ: он дрожал, его пугал шум вокруг, он ежился, он повторял: - Стукается, стукается... тут кто-то стукается... - Однако ж, видимо не в новинку было Семену такое состояние, он взял себя в руки и продолжил: - Невесть как, но всякий мой поступок, или, Коркин, самый простой разговор может привести в будущем к ужасным последствиям...
  - Что ты, что ты, не надо... - хлопая по спине Семена, говорил Коркин с улыбкой.
  - ...Вот я щелкаю пальцами, - тут Бегичев ими щелкнул, - а в твоем доме дверь кем-то открылась, вот я зажигаю спичку, а там что-то загорается... - тут он достал из куртки пачку сигарет, вытянул из нее сигарету, зажег спичку, прикурил и, наконец, успокоился. - Понимаешь?. - он медленно проговорил.
  - Что же значит тогда твоя сигарета?. - не найдясь совсем, Николай выказал внимание.
  - Я не курю, но бывает... - сказал Бегичев, а потом тихо через затяг добавил: - это не простые сигареты...
  - Что значит не простые?. - спросил его рядом сидящий.
  - Чудные, - ответил баламут, пустив дымок струйкой. - Если вдруг надо уехать, а к тебе не едет автобус, то закури их и он тут же прикатится...
  И точно, только Семен взялся дымить, как автобус, до этого мирно стоявший, сорвал всю его радость - назло, не став ждать своего часа, сошел с того места где стоял и поехал к скамейке. Коркин лишь рот раскрыл в изумлении.
  - Да-да, - сказал Бегичев туша сигарету, - и такое случается...
  - Да ну, - ухнул Коркин и встал со скамьи.
  - Если же я кому-то наврал, - говорил Семен, не понятно кому адресуя свое послание, - то с ним будет что-то плохое, если я наврал самому себе, то со мной будет что-то такое же скверное... - Он замолк, а потом для чего-то добавил: - Ребята, вы уж будьте уверенны!
  Сейчас взирая на Колю, он отчего-то улыбался.
  - Да ты сядь, - он сказал, - мы на нем не поедем! А то, вдруг там контроль?.
  Николай во все глаза глядел на своего соседа по скамье, пытаясь понять, что же случилось.
  - Слушай, - Коркин начал, - ты как узнал то, что сейчас автобус подойдет?.
  - Я же говорю, - Семен смеясь отвечал, - такие вот сигареты!
  - Откуда?. - Коркин никак не мог поверить.
  - Мне их дала одна девушка... - сказал Бегичев и тихо добавил: - Ты не хочешь еще погулять?.
  Коркин не мог ответить, он смотрел на то, как у автобуса, что к скамье подошел, в разные стороны двери разъехались.
  - Слушай, старик! - крикнул Семен вслед Панаеву, который уже залазил в свой транспорт. - Слушай... вот что: будь осторожен!
  Дядя Дима лишь рукою махнул, про себя что-то зло прошипя.
  - Помнишь, мы читали в газете, - сказал Семен Коркину, - в этот час лучше избрать дорожку подлиннее...
  - Хм... да? - извлек из себя Николай.
  Автобус рыкнул и отъехал от станции.
  
  Глава номер четыре (тут будет сказано о том, что с Панаевым до того как он сел в автобус случилось).
  Надо сказать, что Панаев был старик уж очень хитрый и к любому слуху, к любой сплетне, что бывало раньше, как вихрь, несла его по жизни, относился опытно: весьма осторожно. Возможно, в его тихую жизнь, которую он теперь оседло вел в уютном, всеми забытом и к тому же наглухо запертом ото всего, что чуждо, городишке, имя которому было Причальный, уже не могло что-то прийти новое и вдруг все собой нечаянно переменить.
  Но как обычно бывает в сюжете, именно что-то тихое, почти никому еще неведомое более всего другого шумного и большого склонно к событиям, которые несут великие изменения.
  Точно так же и сталось с его городом, в котором в один ясный и теплый денек родился слух о скором его открытии. Это значило для Панаева то, что те тайны, которые город хранил в своем чреве, должны были просто в скором времени в прах как есть обратиться.
  Все жители города знали, что тайн в нем не мало - от этого его, так сказать, когда-то сеткой шипов и постами охраны закрыли, - но что это за тайны такие знали так же все-все до единого: рядом с городом стоял завод порохов, там делали снаряды и даже вроде бы ракетные двигатели.
  Такое знание, такая общая порука когда-то очень хорошо помогла карьере Панаева, - когда-то давно он был тем, кто следит за 'уровнем общей закрытости'.
  Целый отдел на почте был отдан под то, что бы люди в черных одеждах могли читать чужие письма, а уж потом, как говорят, карать, или миловать.
  Ох, как я это люблю, как все это ко мне близко! Читать чужие письма, - что может быть занятней?.
  Однако ж стоит ли теперь, зная то, чем когда-то был занят Дядя Дима, платить ему тем же - о личной жизни его тут говорить?. Я думаю это лишнее! Однако ж все же стоит сказать, если уж эта глава ему отдана, о том, что вело его по жизни, что было для него, как мне кажется, главным смыслом...
  Хм, все просто: он знал про себя, что 'делая свое дело', он влияет на судьбу простых горожан. Тогда можно сказать, что он был в этой сказке злодеем? Честно, я боюсь сорвать интригу, если она вообще тут где-то имеется (она, может быть, и есть где-то тут, но я вот говорю 'злодей' и спугиваю еще одну птичку вашего интереса!)...
  Но почему я так говорю, как будто давно знаю Панаева? С ним я не знаком, его я увидел, когда с Коли Коркина начал этот рассказ. По-правде, мне с ним не очень-то нужно и знаться... Однако увидев его рядом с Колей, я все же решил узнать о том, большая ли роль у него в этом рассказе. Да, решил, но не узнал ровным счетом ничего сразу, - и у меня Теста есть пределы! Сколько же усилии, пока Коля мирно спал в поезде, мне пришлось приложить пытаясь пролезть чьим-нибудь чужим взглядом в нужные архивы и картотеки (...благо ж, конечно, родители часто приводят на работу детей, - так девочка, дочь директора одного крупного заведения, пошла погулять по залу, где нет никого и много-много зеленых шкафов с какими-то записями, и там-то отыскала мне папку с именем на корешке 'Панаев Дмитрий Сергеевич'...)
  Скажите теперь, если уж он для меня стал таким тяжким, что же тогда могло ожидать Семена и Николая в городе, куда они должно быть отправились?.
  Конечно, кое-что я узнал о Панаеве из тех бумаг, что в архиве нашел, хотя в них было много сухого, но так только... интересно ж мне было то, с кем был близок мой изучаемый...
  Лучше же всего было залезть в голову Панаева. Вообще-то, в голове человека редко найдешь что-то о его прошлом, никто тут себя толком не объяснит, не скажет того, чем он может быть мне интересен... но вот, сколько же в голове у людей планов, сколько всяких желаний, сколько мыслей о том, чем человек в будущем желал бы заниматься...
  А страхи! Вы знаете? Все эти ваши мысли о других людях, все эти страсти, все эти ваши мечтания! (Вот же опять! Когда я говорю, или только думаю об этих своих скромных вояжах, я всегда увлекаюсь!)
  ...В голове у Панаева была опаска, что скоро то, на чем был смысл всей его жизни завязан, будет в раз сорвано и потеряет всякое значение.
  Раньше, за три дня до того, как я застал в поезде моего Николу, по городу, откуда он родом и где жил и живет Панаев, как я уже сказал, прошел слух о том, что город откроют, - данная весть немало людей тогда испугала. Панаев своими глазами все это наблюдал...
  Он шел по своему городу, он слышал:
  'Все теперь! - шипела бабка у киоска с хлебом. - Все, теперь цены вверх полетят!'
  'Да-да, у нас сказали, что завод будет теперь как-то сам себя окупать...' - кто-то болтал в автобусе.
  'Вы что же не знаете?. Теперь к нам в город кто только не приедет...' - у почты спорили граждане.
  Откуда такой дикий слух пошел сам Панаев не знал и это его жутко смущало. Коллеги его точно также как он не могли понять природу этой чудной сплетни и, не веря друг другу, все как один упорно молчали. Сплетня же была поистине очень чудная, Панаев впервые за всю свою жизнь наблюдал такую странность. Парадокс же в том, что вначале она вообще невесть откуда взялась - еще с вечера никто ничего не знал, а к утру уже весь город шептался... - потом, она не только славно падала на языки, но хуже всего то, что люди в нее отчего-то верили - все что ни было из еды на базаре (мука, сахар) отчего-то очень быстро скупалось... - все это уже похоже было на панику, но вот даже на самых верхах никто данный слух не мог развенчать.
  Сколько бы сам Панаев не пытался найти своим острым чутьем в городе причину всех этих событий: слухов и какого-то общего полоумия, - у него ничего не выходило. Оставалось только одно - искать причину страхов за пределами Причального-2.
  Дмитрий - пока Дядю Диму для себя и так можно назвать, хотя уже давно его так никто не называл - знал, что звонить и узнавать чтобы то ни было по телефону, особенно ж если это касается не его конкретно, нет такой надобности. Решением его стала отправка себя самого в один большой город с той целью, чтобы выяснить у знакомых и знающих все о своем закрытом поселении, найти нужные сведенья, а уже этим самым, видимо, еще раз в чьих-то глазах выделиться.
  Свершив подвиг отъезда... - нужно сказать, что из своего города наш Дядя Дима давно уже никуда не уезжал, - вверив себя в такую поездку... он с трудом отыскал среди тех, кто ему был знаком, знающих... но и они, конечно, на его вопросы ничего не смогли ответить, история же его о той сплетне, что так коварно смутила весь городок, их самих весьма озадачила.
  С пустыми руками Панаев собрался обратно к себе восвояси. Однако ж тут вдруг, если можно так сказать, ему пофартило: случайно перед самым убытием, он выискал в одной из газет очень знаковую статейку, в которой как раз писалось об открытии Причального-2.
  Но как, как так?! Никто ничего еще толком не знал, а тут в газете среди мишуры пересуд уже было написано - о, ужас! - о как будто ставшем былью открытии!
  Дмитрий отложил свой отъезд - решил зайти в штаб наглой газеты с той лишь целью, чтобы отыскать: кто же посмел через печать такой обман провести, кто же он был этот сплетник?.
  Прикинув про себя что-то еще, он это сделал - зашел в офис газеты, но там сказали, что им совсем не знаком тот, кто принес все эти известия, что, мол, они не знают даже как зовут этого человека, одно хорошо - сказали, что все сведенья были точно и как нужно проверены.
  Конечно, ха-ха... но ведь газета вещала о том, что закрытый город скоро откроют... - теперь Дмитрий спешил быстрей к себе домой удалиться!.
  Удалился, уже был в пути, но тут вдруг рядом с ним что-то темное стало происходить...
  
  Внимание, теперь ты, тот кто это читает, обязан знать и видеть то, что я, вот эта строка, конечно же, не мог знать того, что было с Дядей Димой до той минуты, пока он в поезде со мной и с Коркиным нечаянно не столкнулся.
  Думается, что либо я это выдумал, а в данном рассказе это очень возможно, либо я, исходя из своего опыта, отчасти сам собрал эту историю о походе Панаева к знающим за ответами, - но может быть, я узнал это совсем от кого-то стороннего?.
  
  Крайне странно, но только наш Панаев сел в поезд, как история о его городке ожила в говоре и тихом ропоте тех людей что с ним рядом присели. Да, эти люди точно читали статью, об этом и была их беседа, но вот помимо всего что уже из газеты знал наш Дядя Дима, соседи его вещали о том, что может после урагана открытия с городом произойти.
  Везенье - он сидел рядом с этими людьми!
  Однако теперь для радости Панаева совсем причин не осталось, - эти умники, сбивая друг друга, судили о том, что вот, мол, в газете показан еще один случай чьей-то алчности!
  - Вот увидите, - один из них заявил, - это все не с проста... город хотят разорить!
  - Даром, - второй его перебил. - Сколько у нас уже было таких дельцов?.
  - Я слышал про одного такого, - начал третий. - Сначала, знаете, может просто на поезде скромно в город приехать... - шептал он теперь так, будто байку травил: руки, глаза - все у него было в движении, - походит... - он говорил, - оглядит тихо домики, у местных чегой-тось там стребует... а дальше, зайдет тихо в контору и через месяц завод, что там стоит вот уже целый век, к кому-то другому относиться...
  Свежие мысли, идеи, о коих Панаев ни разу за всю свою жизнь и не думал, теперь перед ним фактом вставали, однако во всем в этом было что-то уже крайне странное! Никаким образом тех бесед, что вокруг Дяди Димы велись, это уже не касалось... но соседи его, что сейчас ему на многие вещи глаза открыли, сошли скоро на своей станции, на их же место сели точно такие же и стали трещать точь-в-точь о том же самом: о скупке, о продаже... - довольно сильно человек пугается, когда все чудесным образом вокруг него совпадает!
  
  Да уж, соседи Дяди Димы ушли, но его слух не спасся от былой их беседы, - он решил пойти в другой вагон состава.
  Этого не могло быть, но это, увы, было... - куда бы Панаев ни сел теперь в поезде, кругом люди трещали о том, что есть, мол, такой человек, который якобы ездит по малым городам, разом скупает все заводы, а потом их, мошенник, на запчасти распродает...
  Поганая сплетня о каком-то наглом деляге словно бы налипла на Панаева, словно бы за край плаща его, не пуская, держала... Слушать более ее он уже не мог, - он шел из вагона в вагон, менял место посадки, стоял в тамбуре, но везде, где бы он ни был теперь, разные люди зачем-то - зачем? - этот разговор вновь и вновь зачинали...
  И ладно бы сплетня была о чем-то таком, что всем людям понятно (мало ли о чем могла газета наврать...), но тут вдруг история о каком-то наглом деляге, коих не счесть, о каком-то мелком городке... - и ведь у всех такой странный азарт к этому, такая дикая лихорадка!
  Минутой Панаеву даже так мнилось, что тот человек, о коем нынче велся по всюду такой разговор, сидит где-нибудь у окна и мирно за этим всем наблюдает...
  'Что же они все так-то?.' - про себя он шептал. - 'Неужто их всех так это задело?'
  Странно, странно, странно!
  Долго шел Дядя Дима по составу. В одном из вагонов у окна он увидел родное лицо - Коркина. Да уж, и сколько же у него к Коле теперь было вопросов... Молодой человек, к тому же его земляк, на многое мог глаза наверно раскрыть, однако Дядя Дима не спешил к нему подходить. Не торопясь, он решил постоять в стороне, - присматривался!.
  Да, не пожалел Панаев о том, что так сделал, ведь сейчас с Колей что-то очень странное совершалось...
  Молодой человек как будто что-то искал в газете, что была у него в руках... - тут Панаев глаз сощурил, - молодой человек что-то искал в точно такой же газете, что была в кармане у рядом стоящего соглядатая...
  'Еще ведь не видел статью?.' - Панаев подумал.
  Однако же чуть дольше постояв рядом с Колей, Панаев заметил, что он вроде бы и не читает... нет, он прямо таки роется в газете, как будто желает в бумагу залезть... - мнет ее, ногтем царапает, шепчется...
  Надобно ли мне тут снова говорить о том, что было с Колей, о том, что с ним делалось?.
  Панаев видел, что после чтения его земляк стал что-то писать в свою книжку. Когда Коля бросил ручку и положил блокнот в карман куртки, Дядя Дима, наконец, стукнув об пол тростью, решил к нему подойти... - он от чего-то думал, что Коля уже нашел статью, прочел ее, а теперь так же, как и он сам, тихо беснуется...
  Надобно ли мне тут теперь говорить, о чем они вели беседу, если вы можете сами назад меня отлистать?.
  Но как же Панаев был огорчен - Коркина совсем не тронула новость об открытии. Он был в чем-то своем и совсем не хотел разговаривать.
  Развлек же Дядю Диму сосед, что сидел к нему лицом, - вот же падкий на байки народец!. Только вроде бы Панаев начал давно уже севшую ему на язык сказку о дельце, что ездит по линии, что заводы скупает... ну, и так далее... только Коркин на это вроде бы что-то стал отвечать, как сосед, его оборвал - решил, видно, в общий компот своего добавить. Однако ж не тут-то было, сосед, со слова 'мистика', начел рассказ, о каком-то загадочном почтальоне...
  'Неужто слух уже круг обошел?.' - тут подумал Дмитрий Сергеевич.
  
  Поезд-то, а ведь этот поезд был совсем не простой! Да ведь, Дмитрий Сергеевич?.
  'Да уж, и такое бывает', - тот сказал про себя, когда увидел, как какой-то босяк дал нищей, что шла по вагону, целую тысячу одной купюрой. Заметил же он его еще раньше, а именно, когда Коркин после долгого забытья, сказал, обратив свой взор к убогому: 'Почтарь', - то самое слово, что еще было на слуху у Дяди Димы после той байки, что недавно сосед рассказал.
  Наиболее же сильно его удивило то, что ни с того ни с сего Коркин вдруг понес бред про какого-то второго, - Дядя Дима слушал с заботой, - второго... с коим он не мог, что ли, долго по какой-то причине встретится? Через какое-то время его совсем понесло, он стал твердить про какой-то билет и конфетки, при этом его взор был опять прикован к тому щедрому гражданину...
  - Коля, коля... - тогда шептал Панаев и махал рукой перед его глазами.
  Однако же Коркин не мог ничего ответить, он встал и держа в руках свою голову быстро к выходу зашагал. Дядя Дима же знал, что их станция будет только через одну остановку.
  - Сумки забыл! - он еще было позвал Николу, когда вдруг увидел его в немом окне на чужой станции. Следом за ним там же он увидел и того бродягу, что вроде бы только что сидел тут супротив...
  Скоро и Панаев вышел на своей станции. Он никуда не спешил: не сел в автобус, что отвозил граждан в его родной городок, - он почему-то думал, даже знал, что Коркин придет скоро на станцию и что история с тем босяком должно быть тут продолжится...
  Все сошлось!
  О, и как же Панаев был обижен, когда после целого часа пока он сидел ожидая Коркина, тот явился и, конечно, с собой привел того самого бродягу, - ведь это же наверно значило то, что он и в город хочет его пригласить?.
  Конечно, парни этого не таили, как есть все сказали!
  Славно, славно! Однако и это не все, Колин дружок совсем осмелел и под конец стал угрожать!
  (Что же я все повторяюсь?.)
  
  Запутано, но как мы уже знаем, Панаев один сел в автобус, что скоро пришел, - так же как и Колю, его изумила такая скорая отправка.
  - Почему не ждешь поезда?. - задал вопрос он шоферу.
  Видно было, что тот чем-то сильно напуган.
  - Пожар! - дергая за рычаги, шофер крикнул. - Звонили!
  - Где? - Панаев спросил.
  - У шараги, - быстро тот отвечал, - в общаге, где мы живем с Сонькой!
  'Вот я щелкаю пальцами, а в твоем доме дверь кем-то открылась, вот я зажигаю спичку, а там что-то загорается...' - зачем-то повторил Панаев фразу, которую он в недавней беседе Коркина и Бегичева смог расслышать.
  Более за всю поездку он ничего не сказал, ничего не спросил, отчего-то и не особо хотелось... - он видимо сильно устал пока ездил, а теперь еще у него в голове все этот визитер нудно и тошно крутился. Почему-то мысли о нем будили в памяти Дяди Димы ту байку из поезда про Почтаря, что разносит письма, которые лишают рассудка. Сейчас эта байка его смутила, он видел в ней себя самого, свою работу: тонны писем, ночное бдение, жизнь сотен семей в переписке...
  'Ну, нет', - он подумал. - 'Чтобы меня кто-то смог провести!'
  Страшная злоба, злоба на все, что вокруг, сплела мысли Дмитрия, теперь он думал про себя, что если уж он не сможет сорвать то ужасное, что с его городом вот-вот может случиться, то он хотя бы этому Бегичеву укажет на свое место - в свою пока еще закрытую обитель его не пропустит! Когда город был уже близко, он махнул рукою шоферу - дал понять, чтобы тот у КПП его высадил, а дальше сошел с автобуса и известил гарнизон о скором прибытии в город неместного...
  Теперь его ноющая душа чуть-чуть унялась, - домой бы, забыться...
  
  Как же ужасно, люди, когда ты строка - ты тут, ты здесь, ты жив этим... - при этом все время в мыслях один и тот же абзац, провал: ты думаешь, что ведь и тебя, как любого другого, кто-то будет оценивать!
  
  Может быть, я рано это скажу, однако...
  Бегичев жил в другом мире, вам и не ведомом. Нет-нет, все было то же самое - те же обеды и ужины, все те же самые вещи вокруг, те же люди, явления... - все-все было один в один как у вас, но по-другому!
  Вот и сейчас, только наш Панаев уехал, как Бегичев встал со скамьи, где он сидел с Колей, и опасливо, каждого нового шага страшась, пошел к столбу, что стоя на станции собирал изо дня в день на себя объявления.
  Знали бы вы, как Семен ходил по городу, по улицам... - о, этого не передать!
  Для Бегичева не было такой вещей, которую бы он назвал простой, или обычной, ко всему, чтобы по жизни на пути у него не вставало - к походу за едой в магазин, к поездке до нужного места в автобусе, к тому, что кто-то на улице подошел спросить прикурить... - он относился весьма осторожно.
  Имелись ли у него для этого причины?.
  Теперь он стоял у столба и, щурясь так, будто на солнце глядел, читал новости, что на него толстой коркой налипли: кто-то сдавал жилье, кто-то хотел продать пианино. Однако ж все это его не трогало, было видно, что он водит рукой по бахроме рекламы - его заботят лишь отрезные листки с номерами.
  - Что ты ищешь?. - из-за плеча Коркин спросил.
  Бегичев отогнал его от столба, сказав, чтобы тот не смел ни читать, ни даже просто глядеть в его сторону. Когда же Коркин уже отошел, Сема ответил:
  - Нужно узнать, что тут у нас может сойтись...
  Николай увидел, что Семен как бы сводит билетики с поезда с номерами отрывных телефонов.
  'Ну ладно', - он подумал. На самом деле, теперь Семен его не страшил своими поступками, а был даже интересен ему, за ним хотелось подсматривать.
  
  Столько вопросов, сколько же вопросов! Почему я начал этот рассказа с Коли Коркина, теперь хотелось бы выяснить!
  Надобно сказать, что этот человек, как герой, не подошел бы вовсе для стоящего рассказа... - уж очень он был, как вы бы сказали: обычным, заурядным...
  Внешний вид никак не выделял его, все его поступки по жизни, его образ мыслей... - все как-то было в нем прибито, опасливо, в известном смысле ограничено...
  Разве вы не знаете таких людей?.
  Его отличало одно разве что - он знал об этом своем изъяне, или же, если точно сказать, у него была такая гипотеза...
  Обычная схема (сколько их уже было): он родился, учился, потом поступил в академию... - может быть, он про себя думал: стоит ли продолжать?.
  Да, он так и думал, но ответ всегда был один: выбора нет, стоит, конечно (...работа на лето, девицы, покупка автомобиля...)!
  Однако же человек не может так жить, чтобы его энергия никуда не уходила... - наверно, именно поэтому он всегда сам чуть-чуть уходил в сторону: пил, гулял, собирал с этой целью у себя в общаге студентов.
  Конечно, я его не знал раньше, но таких людей как он в своей писчей жизни я видел много, они уже меня давно не удивляли!
  Поэтому-то я его и выбрал одним из героев в этот рассказ, - ...чувствуя общую проблему!
  Местечко это мог бы занять и другой, точь-в-точь такой же паренек, который бы также, как и Коркин, мог знать Бегичева. Вопрос ли для меня - найти такого человека!
  Может быть, Коля среди вас сейчас, только имя его другое немного?
  Серость, серость! Характер даже его был какой-то серый - без срыва, без истерики!
  Читая это, что вы найти хотите?. Может быть, вы ищите то, что могло бы вас из вашей серой жизни на миг вытянуть - события?. Вообще, что такое чтение книги, как не способ найти соперника?
  Медленно закройте книгу, иначе я скажу: 'Хлоп!' - и это будет значить то, что я с вами уже простился.
  Поистине же Коркин был тот человек, который для себя еще незримо хотел толчка в спину, некого вызова со стороны! Представьте, у него была даже мечта (картина): вирус... либо же такой взрыв, чтобы на нашей земле никто не выжил, но лишь он один... - пустые города, пустые улицы, поиск какой-то еды, утеря всех старых ценностей...
  Банально! Я пока ничего нового не сказал... но вот может быть это: ...когда-то на серых камнях жизнь внезапно возникла!
  Коркин еще не знал что такое - жить красиво, Бегичев об этом ему еще пока не поведал. Сейчас Коля следил за своим новым другом и уже не мог от него никуда убежать... - он бы пошел за ним следом, везенье: жизнь мигала перед ним красным светом новых интриг и значений, - изнеможение.
  
  Вернемся к действию...
  - Пойдем уже? - сказал Бегичев, оторвав свой взор от серого столба с белыми листами.
  Коркин ничего на это не ответил, его слегка изумила та реакция, которая прошла у него внутри на этот призыв Бегичева: невольно он ощутил в себе какую-то слабость, какое-то маетное, терпкое волнение, - он уже не мог спорить, не мог ничего отрицать, он был готов кротко идти за этим человеком.
  - Так смешно... - еще шепнул он и встал со скамейки.
  - Подожди, - сказал Бегичев, а потом вынул из сумки какую-то конфету и подал ее спутнику. - На вот, разжуй... - он с участием произнес.
  Это была жвачка, а не конфета, - Коля это заметил.
  - Зачем?. - он тихо спросил.
  - Разжуй ее и под лавку сюда налепи, - сказал Семен и все это сам тут же наглядно проделал.
  Николай, дивясь на себя, повторил за ним все эти не хитрые действия.
  Бегичев так это все объяснил:
  - Пойми, - он сказал, - кто его знает, что нас там, в твоем городе, ожидает?. Однако эта жвачка - хороший залог того, что мы обратно сможем прийти, это - такая как бы, Коля, точка сохранения...
  Коркин качнул головой - видимо, уже был готов поверить в такое чудное объяснение.
  Теперь друзья, взвалив на себя сумки, что Панаев для них приберег, не спеша в сторону города двинулись.
  
  Узенькая тропа, мелкая речка слева, редкий лес, солнце в зените... - все то, что теперь окружало Коркина и Бегичева. Николай пытливо смотрел на Семена, что шел от него чуть впереди, - наверное, они прошли вместе вот уже больше одной морской мили, а разговор между ними все как-то не зачинался.
  Бывало, Семен тушил свой скорый шаг, теснил плечом спутника и, чуть смеясь, повторял:
  - Его тут нет, его тут нет! - И как-то странно: - Можешь уже не бояться! - эту фразу он через раз добавлял.
  Да Коля и не боялся! Но зачем?. Что этим Семен хотел сказать, что его мысли ласкало?
  Прошло какое-то время, он объяснил:
  - Этот-то, что из газет, он ведь сноб, он ведь все у дорог трется, но тут в лесу ему места нет, одни деревья...
  Однако он зря себя этим тешил - я, тот кто из букв и слов вышел, был от него очень недалеко!
  Отчего-то Коркину теперь совсем не хотелось обо всем этом болтать с Семеном, вероятно, сейчас он хотел себя понять, понять то странное желание, что вело его за этим наверно пока чужим ему человеком.
  Но скоро он все же сказал:
  - И давно ты стал такой? - задал он вопрос Бегичеву.
  Семен явил улыбку, тут же ответив:
  - С тех самых пор, как читать разучился...
  Коркин молчал (хотя и было еще что сказать, спросить), он видел: его спутник сам сейчас хочет что-то ему сообщить.
  - Наверно, - Семен тихо начал, - когда о чем-то долго думаешь, это является в твою жизнь, но уже не мечтой, а призраком...
  Слова-речи в лесу не хотели быть никому слышны, они летели вдоль по узкой тропе и стухали в шуме листвы, в треске сухой хвои под шагами идущих... - о, как же это приятно: брести строке по лесу и плести такие сочные речи-эпитеты.
  Бегичев уже что-то шептал про себя, мило скалясь, уже хотел что-то сказать и уже говорил, но его было не слышно, словно он пока сам не хотел быть услышан.
  - Помнишь, мы учились? - наконец он вскликнул.
  - Да-да, - тут же Коля ответил, - на втором курсе, я помню, как мы сидели с тобой на лекциях...
  - О да, лекции, - сказал Семен весело, - помню: классы, девушки... - Тут его что-то задело, какое-то усилие его лицо исказило.
  - Что с тобой? - Коля спросил.
  - Знаешь, - Семен ответил, - когда сидишь на паре и тебе не охота писать, ты рисуешь... - Видно было, что он что-то тайное хочет на свет вывести. - Рисуешь всякую мазню на полях тетради, на столике... - после паузы он тихо добавил.
  - Бывало... - Коркин ответил.
  - Однажды и я так сидел, - сказал Семен, - рисовал... а потом подумал: что если кто-то другой так же как и я сейчас сидит где-нибудь, скучает и рисует точь-в-точь тоже самое, такие же каракули... может быть, наши мысли с ним как-то сходятся, совпадают?.
  Казалось так, что его речь вот-вот стухнет, а он сам, может быть, в зное леса растает... - люблю ли я так писаться?
  - Универсальный язык мыслей, - тут он добавил.
  Коркин молчал.
  - Помнишь, я однажды пропал из академии и больше там не появился?. - после долгой паузы сказал Бегичев и вдруг опять засмеялся.
  Николай этого не помнил и теперь повел лишь плечами.
  - Идея, у меня была идея тогда... - сказал Бегичев, - я кое-что тогда придумал...
  
  Бегущий человек:
  - Идея, идея! У меня есть идея! - частил студент Бегичев, сбегая по лесенке в камбузе своей академии.
  Длинных, долгих три целых месяца он сидел в покоях с томами книжек: искал форму для всех своих новых мыслей, идей, хотел некое чувство в четкую логику обратить... - вышло же так, что жара, лето, пиво, все это мимо него, шипя и треща, пролетело.
  Однако ж таки обратил!
  - Слушайте, - потом все это он излил разом кому-то, - слушайте, я долго был занят учением об эволюции...
  - Вот как? Так-так-так, - отвечал человек с бородой.
  - Знаете, там есть пробел!
  - Хм?.
  Наверно сложно сейчас все это объяснить!
   - Большие ученые изучают лишь живое, считают, что только эта материя имеет такое развитие... - говорил тут Бегичев об эволюции. - Выходит так, что человек - это лишь один из видов в мире живого, в своем роде тоже скотина, хотя и очень неглупая... Однако же вот, может быть, человек уже является частью другой системы, где он есть основа, субстрат для чего-то более высокого, более сложно устроенного?.
  Конечно же, его не понимали...
  - Можно и так думать, - кому-то веско он заявил, - что над людьми есть другая, новая система эволюции!
  ...однако он не мог уже не говорить...
  - В системе ДНК есть гены - в них записано все о строении организма, в системе общества есть образы - в них, может быть, есть тот же смысл и та же структура?.
  ...по правде сказать, говорил он не с теми, да и напирал на них как-то уж чрезмерно.
  - Подумайте только, а что если в нашей среде, в среде нашей культуры, уже есть существа, которых мы пока не видим, но которые состоят из наших символов и живут нашим духовным?. - потом он еще у кого-то спрашивал.
  Понятно же вам, люди, что у него ничего не выходило?.
  Смеялись, да-да, вы все смеялись! Но хорошо, может быть, потом я возьму на себя миссию его теорию еще раз здесь как-нибудь провести, объясню ее, сейчас же это как-то выпадает из общего контекста...
  
  Поля, лес, речка...
  - Однако же я не сдался, - сейчас Семен Коле, смеясь, говорил, - я решил труд об этом сделать, хотел его в один институт отослать, чтобы еще и там, наверно, меня дурака высмеяли. Сделал все это - и текст набил, и даже конверт где-то у себя выискал, и уже хотел отправить, но тут что-то странное вокруг меня стало твориться...
  Конечно, это был Текст, тогда-то в его жизни я и появился!
  - Помню, в тот день я на почту зашел, - Бегичев говорил, - помню, купил марку, достал письмо, присел и... тут в моих глазах все так и поплыло...
  Только Семен набил свой текст на машине, только сунул листы в свои конверт, как Текст прочел его письма - услышал, по его следу пошел, стал в вашем мире курсивом выискивать!
  - Тогда-то я еще не понял, что это такое со мной вышло... - шептал сейчас Бегичев. - Словно б мир стал какой-то другой... - я заметил, что все вокруг как бы в одно что-то стало сходится: все записи, что вокруг меня тогда были на почте, стали прыгать, буквы играли в какую-то чехарду, цифры меняли значения...
  Понимаете, только к Семену пришла та идея, о которой я чуточку выше уже говорил, только он ею занялся (уселся на три целых месяца в комнате с книгами), как в тот же момент он и шагнул в другой мир, - все его сознание, для него еще наверно незримо, сменилось.
  Превращение! Однако же, вы знаете, что никакие идеи так просто в голову не приходят. Видимо, когда-то давно Семена что-то из моего мира задело, после этого к нему верно и пришли все эти мысли о развитии, об эволюции символов... (похоже, я уже заговорился).
  Бегичев вышел из здания почты на улицу, пошел по дороге, смотря лишь в нее, старясь ни на что не обращать внимания, - он знал, что та реклама, которая вокруг него (на столбах, на фасадах), с ним пытается говорить, что-то шепчет ему, о чем-то спрашивает...
  Это-то и было новое? Слова, буквы, цифры, все, что шрифт имеет его к себе тянуло, хотело с ним говорить!
  - Но как же, как же? - он шипел.
  Однако мы по Коле уже знаем этот эффект; но Семен был не Коркин, он мог это все для себя уже тогда сам объяснить.
  - Не может быть, да разве?. - он шептал.
  Радость! Вдруг к нему пришла радость - мир с его идеями теперь был согласен! Опасливо он на будку с газетами тут поглядел... - мы встретились!
  - Кто ты такой, что тебе нужно?. - тогда у него я как-то нервно спросил. - Отвернись! - я вдруг прокричал. Сорвался - ведь он тоже был в моем мире призраком.
  Он заплакал. Вероятно, не выдержал...
  - Врача мне, врача! - кричал он и бежал вдоль по дорожке.
  'Ну вот еще...' - помню себе я сказал и за ним полетел.
  - Стой! Стой! - кричали ему вывески магазинов.
  - Подожди, - горело табло на здании какой-то конторки.
  Однако хоть все это он и видел, меня он боялся теперь - ничего тогда не сказал, домой к себе забежал, на замок закрылся. Опасаясь пока с ним речь заводить, я стал следить за ним со стороны, - еще бы... ну а если бы он с ума сошел, что бы я стал делать: страдать из-за того, что так глупо его из своего мира выпустил?.
  Проблема же в том, что сколько бы я сам за всю свою жизнь не лез к людям, сколько бы не мелькал перед ними образами, они почти никогда меня не замечали... - так только видели какие-то отблески, случайности!
  Сколько же к этому новому человеку у меня было вопросов!
  Шли часы, к нему в дом я не лез, но он тоже не хотел ко мне выйти. За это время я узнал кто он, с кем жил, с кем знаком... - очень не многое.
  Терпение! Опасливо, Семен все же собрался и вышел из убежища - своей комнатки. Обрюзг, выцвел, весь посерел... - я заметил: встреча со мной сильно его изменила!
  Ступая по дороге он взором жертвы хотел меня выискать. Ни тут-то было! Теперь уж я не хотел быть заметен этому человеку...
  - Что же, ни чего не было? - у себя он спросил после целого дня поисков.
  (Почему же тогда он домой убежал, его что-то испугало?)
  С пустыми руками он шел опять к себе восвояси. В подъезд свой уж, было, зашел, встал на ступень и шаг к двери, было, сделал, как тут обомлел: все двери подъезда от потолка до пола были заклеены белыми листами объявлений.
  - Ого! - он охнул, а потом открыл дверь и вошел в коридор.
  Удивление, он смотрел на свой ящик с почтой: тот был до отказа забит рассылкой, - другие ящики соседей были пусты (безжизнены).
  Конечно же, вы скажите, что он до этой минуты не был у ящика с почтой... но нет - его он еще утром, когда уходил, первым делом проверил. Вот, а теперь!. Тревога змеей кралась по его телу, виски тошно и нудно болели. Невольно он уже знал что-то, но боялся пока для себя это вывести, - не тронул ту почту, что в ящике у него собралась, не сошел к двери, не взглянул на объявления...
  Хорошо, пришел другой день, Бегичев вышел - я вновь появился!
  Неспешно я шел по улице за Семеном, который после всего того, что с ним уже произошло, был крайне осторожен.
  Крадущаяся строка прыгала за его спиной, шепча: 'Семен, Семен...', - сходясь в это слово через записи на одежде граждан (на кепках, на маячках); скакала через улицу по графе на домах, по слогам, в след крича: 'Обернись!'; шла бок о бок, догоняя по ярким афишам, говоря: 'Попадешься!', - настигала змеей совпадений.
  Бесспорно, Бегичев это видел, ощущал рядом мое наличие, но все-таки, как бы я не тщился, он не хотел на меня свой взор обратить - совсем в себя погрузился. Солнечные очки на его носу не давали мне ни силы, ни даже права в его мысли залезть - теперь он боялся любой надписи, видел же он меня только краем зрения, почти рефлекторно.
  Однако же и у него, как бы он ни мучил себя, как бы ни силился сменить эту новую живую сферу текста вокруг на свои старые чувства, все его усилия на нет сходили. Нет! Попытки были - он тер глаза, себя за руку щупал, - но все как-то без толку, ничего не выходило...
  Безделица, я уже думал его отпустить!
  Странно-то как... но сознание Семена очень хорошо в моем писчем мире себя ощущало, - это уж я чувствовал. Человек этот, хоть и был от меня закрыт, но стоило ему только на миг где-нибудь потерять свою чуткость (например, по сторонам на дорогу взглянуть), как тут же он попадал в мир, где буквы и цифры сходятся - в существо совпадают.
  Он это видел. И даже уже не слова...
  Наблюдал, как цифра три на кабине автобуса сбежала на маячку к даме в желтом, а с нее, шмыгнув на график работы рядом стоящего магазина, кинулась на флаеры, что сейчас Бегичеву какие-то девушки подавали.
  Ох, он их взять не хотел...
  Все-таки как меня злило, что этот чужак в мой мир проник. Конечно, он сам этого не желал, но его персона здесь меня сильно смущала. Постойте, а что если бы он вошел в мои цепочки и что-нибудь в них испортил?.
  Бегичев же не падал духом, не падал в мой морок... - сейчас он четко желал одного: понять то, что вокруг него делается. Моя злоба вскипала!
  Почему эта тварь меня могла видеть, а я даже не мог его рукою задеть?!
  Срываюсь, опять я срываюсь! Может быть я тоже хочу выйти в ваш мир человеком?
  Бывало ли так с вами, господа, чтобы весь мир на вас вдруг обрушался?.
  Внезапно Бегичев увидел перемену в том, что его окружало, все что ни было живого из записей вокруг него вдруг пропало, стало таким каким и должно быть обычно - хаотичным. Ощущение: будто бы занавес опустили, - ни что более вокруг в стройную речь не слагалось. Бегичев тут даже свои очки снял, видимо, хотел проверить не показалось ли ему это, а то, может быть, текстовый мир вокруг него просто захотел отдышаться. Однако же, нет - теперь все было нормально!. И реклама была просто рекламой, и вывески магазинов более ничего не шептали, и даже бегущая строка на здании банка, что стоял рядом, больше к нему с вопросами не обращалась.
  Бегичев повел взором... - все замерло!
  - Да ладно... - тут он сказал.
  'Ну-ну, давай!' - про себя тогда я подумал.
  Хитрый курсив тянул время, прячась. Бегичев шарил по кругу вещей, что были рядом, своим чутким взглядом. Очевидно, что теперь он сам в этом во всем нечто чудное для себя хотел отыскать, - эта игра, верно, теперь его самого сильно прельщала.
  Наконец-то он нечто стал видеть, нечто, что в его сфере внимания было теперь истинно странным... Бегичев, может быть, еще хотел руками глаза закрыть?. Аха-ха-ха! Человек этот не мог уже на меня не глядеть - в оба глаза он смотрел на то, как все та же знакомая ему циферка три скакала от надписи к надписи, бегала перед ним, пряталась... - вот уж точно: будто бы на какую-то игру его приглашала.
  Циферка три, этот мелкий крючок в форме птички - 3, вообще невесть откуда взялась сначала, однако, вот, теперь он мог ее видеть почти в каждой надписи, в каждом слове ее 3амечал, ничего кроме нее в тексте, что был вокруг, более не ра3личая. Какая-то странная сила манила Семена следить за каждым скачком этого знака по тем надписям, что были сейчас перед ним на улице, в его окружении.
  Внезапный азарт тут его охватил, его вдруг пробило желанье поймать наглый знак, рукою как муху к бумаге пришпилить. Устремился Семен уж было за ней, однако же циферка три была далеко не подарок - она от него наутек побежала, стала пружиной с надписи на надпись перескакивать.
  Не отступаясь, Бегичев бежал по улице вслед за юркой цифрой, крича ей что-то злое вдогонку, прохожие в след смотрели ему, удивляясь: молодой человек, будто с ума сошел - он прыгал, он махал руками, словно что-то в воздухе поймать собирался, хватался руками за одежду прохожих, из рук вырывал газеты, журналы, припадал к уличной рекламе и колотил по ней кулаками, кидался на мимо идущие автомобили. Однако же его никто пока не останавливал!
  Неуемный, какой же он был тогда неуемный...
  Бегичев с разгона снес лоток с газетами, зарылся в листы, стал что-то в пестрой куче выискивать. Бабушка, что тут была продавец, на него закричала, стала какой-то клюкой отгонять хулигана, но тот не обращал на удары старухи никакого внимания, он, как поросенок визжа, ползал по серым листам, в текст вглядывался.
  Прохожие уже вокруг него собрались, уже раздались первые крики: 'Милиция!', однако хулиган никак не хотел отступится - на коленях ползая, во что-то все вчитывался. Стоило же его только отвлечь, стоило его лишь на секунду занять тем, что сейчас вокруг него делалось - ропот, крики, какая-то общая суета граждан - как он тут же сорвался, побежал от лотка в сторону дороги, стал за буквы, что сидели словом на боках мимо идущего автобуса, цепляться, - ох, сумасшествие.
  Транспорт вдруг встал, открыл двери, Семен, не помня себя, в толпу, что там была, втиснулся. Копошение, визги... - через миг оттуда он уже выбился, в его руке дрожала добыча - синяя лента абонементов.
  Расправился с лентой он быстро - на куски разорвал: опять не нашел заветную циферку, эту мошенницу!
  'Что же это?.' Теперь на его пути стоял магазин с книгами... Чуть-чуть перед ним постояв, он в него как ветер влетел, оттуда сразу стали кричать: 'Помогите!'.
  Безумный скакал по полкам с книгами, рвал тетради, кидался на учебники, однако же он, наверное, уже не знал свои силы - какой-то шкаф с книгами, качнувшись, завалил Семена бестселлерами.
  Бегичев лежал под тяжестью ниц, не шевелясь, ни на что не реагируя.
  'Ну, вот!' - себе я сказал. - Привет! - я крикнул Бегичеву.
  
  - ...Собственно как-то так все и вышло, - сказал Семен Коркину, - верно, как-то так все и вышло, - шепотом он повторил, открыв новый абзац этого рассказа (...может быть, где-то далеко кто-то из вас, люди, в легкой дреме решил написать письмо своему другу, да так и уснул, но пальцы не спали - они стучали по клавиатуре...).
  
  - Верно, как-то так все и вышло... - сказал почтальон.
  Николай молчал, шагая в такт поступи Бегичева, на его устах застыла улыбка, но он о ней как будто совсем позабыл... - странный ток мыслей освещал его сознание мягким лучом каких-то далеких вспышек, каких-то идей, к которым еще наверно нужно было долго идти, себя как-то осиливать. Наверное, он ничего для себя еще не понял из той истории, что поведал Бегичев, наверное, Коля для этого еще был закрыт, однако же та улыбка, что сейчас горела на его лице, значила одно - с ним уже можно было беседовать.
  - Что-то еще было?. - робко Коля спросил.
  Бегичев тут чуть смехом не прыснул, но сейчас же пресек свой порыв, оценил взором того, кто шел рядом, и дальше стал говорить:
   - Вначале я думал, - начал он, - что Текст - это вовсе не текст, а наверно какой-то, что ли, мой сдвиг в голове. Вначале я думал, что сам с собой говорю... однако, как же я мог сам с собой говорить о таких вещах, о которых и понятия не имею, вот, к примеру: он всегда знал о том, что сейчас творится на другой стороне планеты... и, если у него было желание, он всегда спешил свежую новость мне сообщить... Позднее я узнавал о том же самом из сводок в газетах, из каких-то других новостей, но уже с большою задержкой...
  - Наверно ты с этим как-то боролся?. - спросил Николай.
  - Конечно, еще при первой нашей встрече, когда он застиг меня в той лавочке с книгами, я пытался его на куски изорвать, - смеясь, Семен отвечал, - однако все это было тогда как-то тщетно... наверно от этого он только злился, мне же тогда очень трудно пришлось... Существо это мучило меня в мыслях - точно так же как я рвал его книжки, он убивал мое скудное восприятие...
  - Почему же ничего нельзя было сделать?. - Николай вдруг смутился.
  - Смериться, на тот момент, я думаю, можно было только смериться... - плечами пожав, сказал Семен как-то очень небрежно.
  Товарищи сейчас вышли на тракт, который изрезал большое зеленое поле, с какой-то растущей на нем дикой редькой, ровно напополам.
  - Смериться, - Семен повторил, - что же еще-то... ведь на меня тогда вдруг упало столько бед, столько задачек по жизни, что любой другой человек просто бы суицид совершил...
  - Беды?. - Николай уже совсем как будто открылся.
  - Наверное, сейчас всего и не вспомню, - сладко зевнув, Бегичев ответил на его интерес, - ну вот, к примеру, из-за той моей погони за цифрой три по улицам города у меня возникло много проблем с милицией. Помнится, они меня поймали тогда и что-то писать заставить хотели, для меня же это была сущая пытка, какое-то истязание, хорошо бы они меня просто избили, было бы спокойней...
  - Оставили?. - спросил Николай с участием.
  - Аха-ха-ха... - залился вдруг смехом Бегичев. - Лучше бы они меня тогда посадили!
  - Что же так?.
  - Оказалось вдруг, что у меня нет паспорта, я его видимо потерял, когда гонялся по городу за той шустрой циферкой, оказалось, что на мое имя написана целая куча судебных повесток, оказалось, что у меня проблемы в моей академии (сказали, что там какие-то тесты я будто бы подделал и теперь меня грозились отчислить), тут же, конечно, военкомат подоспел со всеми своими справками и комиссией... но и этого мало, оказалось, что я давно не плачу за квартиру, что было враньем, но меня уже хотели выселить, оказалось потом, что ко всему прочему я за какой-то кредит не отдаю банку деньги (результат потери, конечно, моего документа): '...вот уж теперь, - мол, - Семен, все твои средства (которых итак бы ни на что не хватило) будут задержаны...'
  Бегичев сейчас был крайне зол, он говорил:
  - Почтовый ящик тогда я просто разбил, видимо, он утерял уже всякую совесть, соседи мои ничего понять не могли: мой ящик с почтой изо дня в день будто толстел - его забила какая-то дикая рассылка (визитки, квитки, справки, буклеты... - они уже не влезали в него и поэтому лезли ко мне из-под дверей, прямо в квартиру), но это все ерунда, главное ж то, что буквы ожили - текст где-то рядом крутился! Конечно, я тогда уже понимал, что все плохое вокруг, наверное, плод его гнусных интрижек...
  - Не ошибся?. - весело Коля спросил.
  - Конечно, нет, - Бегичев тихо ответил, - теперь мне с ним нужно было найти общий язык, как-то же надо было тогда нам мириться...
  - И ты это сделал?.
  - Сделал, - Семен сказал, - открыл тетрадь, что-то спросил - тык мы стали с ним говорить!
  Николай сейчас был очень весел, что-то в этой истории его умиляло, но больше всего он был изумлен тем азартом, той страстью, что где-то внутри у него нервно дрожала, что тянула слушать Семена... но мало - ко всему прочему у него самого было столько вопросов, столько неясностей.
  - Он что-то в ответ написал? - теперь он спрашивал.
  - Конечно, нет, - отвечал Бегичев, - у него же еще не было того, чем можно писать, просто: тогда я шел по улице, писал что-то в тетрадь, он же, помню, мне отвечал с витрин магазинов...
  Ох, и если бы они сейчас шагали не вдоль по лесной опушке, а, скажем, по городу... ох, я бы ответил, я бы показал Коркину, что значат для меня его все эти сомнения...
  - ...Странно-то как, - говорил Бегичев к Коркину свою речь адресуя, - но только я с этим демоном из текста стал говорить, принял его (понял, что он вовсе не голос в моей голове, а нечто живое), как все мои проблемы в раз испарились...
  Помниться уже через день к Семену пришли из милиции с тем, чтобы сказать, что они ошиблись, с тем чтобы принести извинения. Оказалось же так, что в его дело вкралась ошибка, по какой-то причине (об этом ему, конечно, уже никто не стал говорить...) само дело было где-то в архивах потеряно и признать это, то есть признать свой роковой недогляд, свое упущение... - нет, уж лучше теперь было вопрос это просто замять, с Семена же снять все обвинения. Позвонили тогда же из академии, оказалось, что подделки тестов не было, что они тоже, мол, у себя где-то ошиблись, ну и конечно, тут же закрыли вопрос о его отчислении... Надобно ли мне тут говорить о том, что точно так же все прочие проблемы Бегичева с банком, со щитами за квартиру в его пользу успешно решились. Вот только военкомат никак не хотел отступиться - упорно тянул Семена к себе, слал повестки, но и это, наверное, скоро как-то удачно смогло разрешиться...
  - Чего уж там, - сейчас Семен говорил, - только я вошел в диалог с Текстом, как обо всем том, что казалось для меня на тот момент важным, я враз позабыл, даже пусть бы он не решил моих тех проблем... но мир стал другим, словно бы занавес в сторону отошел - все по-новому вдруг открылось!.
  Знаете ли вы, люди, что такое читать мысли в чужой голове?. А видеть сквозь стены, или знать наперед что с вами случиться?
  Маленькая черточка, которую вы повели на белом листе, желая ее вывести в букву, а затем в слово, не захотела вам быть покорной, она побежала по своей воле и, черкнув на листе молнией, с него ускользнула. Вероятно, вы даже этого не осознали, просто отчего-то ваша рука в локте где-то стрельнула, запачкала пером бумажное поле, принеся вам чувство досадной оплошности. Маленькая черточка же неслась уже вдоль по улице, рисуясь струей из болона на фасаде какого-то домика, переходя в ровную строчку на бумагах чиновника, а с них уже, росчерком подписи, убегала в сочетание слов, шепча за ней бегущему - Семену Бегичеву: 'Пойдем теперь в другое заведение', - это сообщение, которое видел он лишь единственный.
  Поспешая скорей, Семен бежал за буквами Текста по его наущению...
  - ...Перебегая через улицу на красный свет, я рисковал наверное попасть под машину, - говорил он сейчас, - я был словно ослепший, ничего не мог видеть кроме букв этого организма, бегал за ним по разным местам, хватался за какие-то книги, писал по его просьбе какие-то письма, носился по городу с какими-то документами...
  Насколько же сильно был Бегичев удивлен тому, что перед ним вдруг открылось, он, может быть, сначала и в толк не взял, но видно все же стало потом, что мир устроен совсем по-другому, совсем не так, как ему говорили, совсем не так, как он понимал... - как же не стойки были все его прежние убеждения.
  Правильно наверное думать, что Бегичев, после того, как я в его жизнь въелся, начел видеть все обычные вещи совсем под другим углом зрения, как он это все для себя называл: цепочки знаков, видимые циклы, повторы, схождения... - паутина, что сводит в одно все вещи вокруг через мысли людей, через сумму их простых действий. Наперед теперь Семену уже было известно, что с ним через час, или день случится. Конечно, тут я был советчик, но скоро ему уже не нужно было ничего говорить, он сам читал эту систему: так, знал, что ждет его за углом такого-то дома по номеру серии на пачке сигарет, знал, куда нужно идти, если на чеке три цифры семь и три цифры девять, знал, что будет, если видел цифру пять в конце номера телефона на уличном объявлении.
  Непросто совсем об этом тут говорить - все уходит в формулы, однако Бегичев со всем этим знанием ощущал себя уже чуть ли ни чародеем.
  Всяческие делишки, что теперь перед ним вставали по жизни, как например: нехватка денег, или поиск какого-то человека, или же, скажем, хотелось Семену чуть-чуть пошалить, себя развлечь... - все это решалось в миг: он находил нужные буковки, циферки, проводил связь между ними, а уж потом ноги сами вели его в нужное место, к нужному времени, где Семену почти даром давались деньги (скажем, его часто путали с курьером), где всегда стоял нужный человек, где можно было всегда хорошо пошалить, поразить публику фокусом - кролика из-за пазухи вытащить (ведь он знал теперь всех людей по имени, знал что будет с ними, знал год, час, серию в любой справке, в любом квитке, к тому же умел отдавать все свои деньги за просто так первому встречному).
  Безумец был в упоении тогда от своей силы, хотел ли он этим еще с кем-то делиться?.
  - О-хо-хо, - он сейчас говорил, - чего тогда только не было, чего только не случилось...
  Безумец думал, конечно, что он один лишь такой... - ох уж эта мне слепота!
  - ...и о чем мы с Текстом только не говорили...
  Николай кивал головой, следуя за Семеном по кривой тропке, что бежала между деревьев (что за метафора мной овладела?).
  - С каждым днем я все больше и больше узнавал это существо как человека, как некую, что ли, личность, - сейчас Семен говорил, - мы долго были с ним вместе и чего только не повидали... Я был у него словно на службе, бегал по его прихоти по разным местам, искал каких-то людей, отдавал им бумажки - сам не понимал всех своих действий!
  - Кто же он такой, - тут Коля его перебил, - что за личность?.
  - Ооо, - весело Семен ответил: - Характер у него всегда был какой-то гадкий и мерзкий, одни истерики да капризы, ничего хорошего в общении с ним я не видел, только злоба и бешенство!
  Говорливый Семен тут на секунду замолк, как будто пытаясь что-то осмыслить, по сторонам поглядел и потом продолжил:
  - Интересно, но о себе Текст никогда не говорил (это был наверно принцип - он мог говорить обо всем, но только не о себе), лишь со временем я стал замечать у него кое-какие привычки...
  - Расскажи!
  - Например, он любил лишь старые книги, не терпел свежих изданий, так ему было легче видимо со мной говорить, - шептал Бегичев, силясь скрыть свою наглую ухмылку, - бывало, что зазывал меня с этой целью в архивы библиотек. Частенько мог на долго убраться, когда же я вновь его замечал, в его словах слышна была рифма и какой-то чудный, еле-еле видимый речитатив... - где он был: читал стихи, отдыхал, или же над кем-то еще потешался? Неизвестно, - тихо добавил рассказчик.
  - И все?. - Коля спросил.
  - Нет, - Семен ответил. - Хорошо, что у него всегда можно было узнать о том, что сейчас в мире творится... он ведь жутко быстрый, как молния по нашему шарику движется! Однако чем больше я узнавал его как личность, тем все гаже он мне виделся... - добавил Семен и замолчал. Видно стало, что скулы его напряглись.
  - Как же ты от него убежал?. - тут Коркин не вытерпел.
  - История длинная, - шепнул Бегичев, - но все связанно с теми делами, которые Текст заставлял меня выполнять...
  ...История длинная и поистине многое бы сейчас объяснила...
  
  Почтальон (зарисовка):
  Прорываясь сквозь ветер и мелкий дождь, человек в черном, намокшем плаще бежал по перрону с большой сумкой через плечо... - это был Бегичев, он куда-то опаздывал и потому сильно беспокоился.
  - Смертельно, смертельно... - он повторял, - это письмо было смертельно!
  Шаловливый ветер выхватывал из его одежды, из карманов листочки белой бумаги и разносил их по мостовой, но Семен не хотел вернутся за ними, не хотел остановиться.
  (События эти имели место за два года до нынешних!)
  Дрожащие руки Семена изминали конверт письма, который никак не рвался, видно же было теперь в свете фонаря, что он сильно нервничает. Торопливое, горячее дыхание молодого человека звучало сейчас в такт поезду, который где-то рядом мерно и грузно проходил, Семен страдал - он боялся опоздать на свой рейс, он боялся что остановится.
  - Покажись! - кричал Бегичев в густой темный воздух вокзала, он хотел кого-то вызвать, или же окликнуть. - Покажись! - он повторял.
  Неожиданно где-то далеко во тьме за стеной дождя что-то зеленым светом стрельнуло, стало гореть, тут Бегичев напряг взгляд... - это было электронное табло с расписанием.
  - Быстрей давай, - сказало табло и вновь потухли все его лампочки.
  - Бегу, бегу! - кричал бегущий Бегичев, силясь ускорить свой шаг, силясь в быстрый бег его перевести.
  В продолжении вот уже нескольких месяцев Семен говорил с Текстом - ожившим через буквы и циферки существом, которое пока ему было еще совсем непонятно и странно, которого он боялся, которое его принуждало выполнять свои прихоти и было единственным собеседником.
  Оставшись теперь один на один с сами с собой в толще дождя, Бегичев прервал бег и еще раз попытался порвать тот конверт, что сейчас был в его руке, тот конверт, что он должен был передать по просьбе Текста какому-то человеку... - он сомневался.
  Наконец-то конверт порвался и показал письмо, что в нем пряталось, почтальон стал пытаться вчитаться.
  - Не сметь читать! - вдруг стало кричать письмо. - Не сметь читать, Бегичев!
  Послание кричало, и уже более ничего Семен не мог в том тексте понять кроме этого крика, - его хитрость на этот раз не удалась, теперь он снова должен был быть наказан... в голове вот уже что-то ныть и кричать начинало.
  - Ладно, ладно! - теперь уже Семен орал в текст письма. - Побежали!
  Широкими шагами он одолел ров с рельсами и одним прыжком заскочил в вагон состава, прижав по инерции в тамбуре какую-то гражданку. Просвистев что-то злое вдогонку, двери вагона закрылись за Бегичевым, гражданка заулыбалась.
  - Извиняюсь, - все что сказал Семен в ответ на свое хамство и пошел дальше ни на что больше не обращая внимания.
  Сверившись с цифрами билета, что он купил в кассах, Семен занял нужное место, освоил его - уложил на полку багаж, а потом уже более не суетился, прильнул лбом к черному квадрату окна и мысли, как дождь за окном, в его голове застучались.
  'Странно, очень странно!' - про себя он сказал и съежился.
  Действительно странно, ведь Семену уже было известно, что Текст по средствам посланий, которые он его рукою писал, а потом в конверт опускал, хотел другим людям доказать факт своего существования.
  
  - Ах-ха-ха-ха! - сейчас Бегичев смеялся. - Знаешь в чем была главная неудача этого существа?
  - В чем? - Коркин спросил.
  - В том, что он не умел писать понятно, как бы он ни мучил себя, у него ничего не выходило!
  (Теперь и я знаю, что это правда!)
  - ...Вообрази, пойми, - сейчас орал Бегичев, - это был текст, живой текст, но он не мог писать, например, романы, к этому у него не было просто таланта, он много пытался, трудился, но у него ничего никогда хорошего не выходило!
  
  Пишущий человек (зарисовка):
  Собравшаяся темнота в углу комнаты казалось вот-вот поглотит весь свет, а он боялся, он дрожал, повисая желтым маревом над столом, где сейчас сидел Бегичев, густые тени со всех сторон обвили сидящего: конечно же лампа погаснет, челюсти темноты щелкнут и все падет в эту секунду, и кровать исчезнет, и тумба с ворохом одежды на ней уйдет в никуда, и будут теперь лишь только мысли, только идеи один на один с собой, однако ж исчезнет и оно, это существо, что сидит в тексте, что шепчет, что пишет чужой рукой, капризничает.
  Пишущий, Семен Бегичев, очнулся, пережив еще один визит чудного существа. Уставшие за ночь веки упали и сил их поднять уже не имелось, но и сон прийти не хотел, видимо где-то опять в ночном письме потерялся.
  - О, боже! - Семен сказал. - Когда же все это пройдет! - Тут его голова заболела.
  Разлепив глаза и пошарив пустым взором по комнате, Семен заметил, что грязной бумаги за эту ночь стало больше - листочки с записями плотным ковром устлали весь пол, все ими было покрыто, завалено. Уставшая, сухая рука, плетью лежала на столе с бумагой, сомкнув перо для письма в цепких пальцах, под ней лежала уже ставшая обычной записка с посланием.
  'Сготовь поесть, поешь, потом садись за стол, ни чего не трогай, жди, когда я вернусь', - послание говорило.
   (События эти имели место за два года до нынешних!)
  Рассеянным взором Бегичев попробовал вчитаться в те записи, что лежали на столе, в те записи, что за эту ночь накропала его собственная рука под диктовку чудного паразита, попробовал, и опять ничего не получилось, опять весь текст расплылся в бессмыслицу.
  Прошло чуть более часа, за это время Семен сполз со стула на пол, в листы всем телом ушел и так уснул, но теперь сон ушел и нужно было что-то делать пока Текст был где-то еще далеко.
  'Покушать?' - у себя он спросил и ему стало от чего-то противно.
  Бессильный Семен блуждал по квартире, заняться ему было нечем, сумка была уже собрана, он поел, а что еще было не сделано, что еще оставалось?
  Сесть за стол, ждать!
  Внезапный смех тут охватил Бегичева, дикий вопль изогнул его фигуру, ударил словно в бубен по потолку и ушел к соседям, Семен даже не понял сразу этого смеха, но это была не истерия, а какое-то точное чувство, какое-то скрытое пока еще от глаз озарение... и вот уж слезы текли, и кишки хотели наружу вылезти... Бегичев катался по бумаге, уже зная о том, что все эти листы - тело Текста: так он на свет из своего мира выбрался, - это открытие его возбудило. Гогочущий глядел на листы, взирал сквозь слезы на записи, которые не хотели даться ему, которые не хотели быть им прочитаны, он понимал, наверное, теперь свою силу и в этом смехе он был независим.
  Фломастер красного цвета тут попался под руку ему и так же внезапно, как смех начался у Семена, так же внезапно он кончился - красная линия легла на белое поле, вышла в спираль, дугой изогнулась.
  Измученный Бегичев ни о чем не думал, он вел рукою по бумаге что-то рисуя... - что-то рождалось под рукой, что-то новое в комнате расцветало. Измученный Бегичев ничего не мог с собой поделать, точь-в-точь так же, как ночью Текст принуждал его к письму, точно так же сейчас он не мог оторваться от этого рисунка, но это почему-то нравилось ему, это новое было пленительно.
  Прошло минут десять!
  - Постой-ка, это еще что за новости? - красная линия вдруг сказала. - Неужто тут еще кто-то есть, Бегичев? - серией резких изгибов она зашумела.
  Онемевшая правая рука Семена сама вывела все эти вопросы, он понял: демон из текста снова вернулся и теперь очень рассержен.
  - Кто-то тут был? - тот повторил.
  Измученный Бегичев встал на ноги, с трудом отняв правую руку от пола, в каком-то святом испуге он увидал то, что было им нарисовано.
  - Что там? Что ты увидел? - надписи с белых листов закричали.
  Громадный красный цветок взрывом расцвел на полу комнаты, бумага им будто горела, он заворожил Семена, взгляд уже не хотел его покинуть, текст же под ним бледнел и всячески фокусничал.
  
  - Ах-ха-ха-хаа! - Бегичев теперь хохотал. - Понимаешь, эти существа идеальны, - к Коркину он обращался, - они не стареют, они не умирают, они повсюду, но они не могут, к примеру, взять и поднять бокал вина со стола, они не могут обнять девушку, они не могут целоваться.
  - Неужто есть еще и другие? - спросил вдруг Коля и сам своих слов испугался.
  - Другие, - Семен тихо за ним повторил.
  Николай весь напрягся.
  - Возьми-ка вот, погляди... - Бегичев сказал, залез в свою сумку и вынул от туда листы, которые были очень потерты и, видимо, не раз уже им читались.
  - Что это?. - Коля с испугом спросил.
  - Зарисовка... - Семен ответил, - зарисовка про белый цвет, я ее у Текста украл, все это года два назад случилось...
  
  Лилейный (зарисовка):
  Утерянный для всего Бегичев теперь полюбил рисовать, и это была сущая правда, когда он говорил демону из текста: послушай, ты у меня все отнял, оставь хоть это, пожалуйста. Нетерпимо, но ровно настолько насколько Бегичев любил рисовать, ровно настолько его присный хозяин это занятие ненавидел. А ненавидел потому, что уж очень сильно оно влияло на Бегичева, меняло его восприятие. Печатный всячески запрещал ему это делать, он портил рисунки, нарушая процесс, калечил пальцы правой руки, как часто бывало, пытался увлечь Семена чем-то другим, но бросить этот наркотик Семен был не в силах, для него это было сродни потери основы - того, на чем он стоит и при помощи чего пытается найти свою правду, - это похоже было на истязание. 'Абстракция' - строгий вердикт хозяина, слово, которое Семена сердило, а сердило лишь потому, что в нем не было смысла, того смысла, который быть может он хотел видеть в своей жизни, того смысла, который он видел в своих творениях. Наверняка, именно поэтому Семен больше всего любил белый цвет - цвет снега, цвет света, цвет молока, - невинный, как он его называл, но честный в отношении к какой-либо текстовой пестроте и абстракции.
  Покажется может быть миленько, но ровно настолько насколько Семен любил рисовать, ровно настолько он любил теперь и беседы с людьми, а потому он, убегая от своего текста, шел на улицу, где кроме живого письма, можно было еще поболтать. Нетерпимо, но целыми днями Бегичев сидел на улице, рисовал, общался с какими-то людьми... - это, наверное, его развлекало?.
  Городская площадь, аллея: серия лип и скамеек... весьма тепло было в день, когда все это случилось.
  Неправдиво через чур может быть я буду дальше описывать, но в тот день, мир вокруг, когда Семен снова вышел на площадь, как будто хотел его подбодрить. Немыслимо много всего было на площади, и людей ходили, и звуки машин, и музыка... - все как-то звонче, цветней и интересней. Удивительно, но в этом во всем уже бесновался, крутился, прятался и вновь появлялся, распадался в клочки - один для него одного, для Семена - один белый цвет: так, может быть, тогда сходилось пространство?
  Вероятно много, много было разных цветов на этой площади, они друг другу не уступали, но Семен видел только его - белый, лилейный. И странно - странно, что Семен этого не заметил - покуда он шел, он хотел ближе, как можно ближе подойти к белому цвету, но тот от него убегал, прятался. То женщина снимала свой белый платок и клала в корзину, то мальчик при близости Бегичева взрывал свой белый шар, то машина забегала за дом, а ведь она была тоже белой, то чья-нибудь белая майка желтела в другом освещении. Белый, то, то, то, белый. Однако же Семен за ним уже не успевал. Головой крутил, но позади в толпе его уже не было, он шарил глазами вокруг себя и тут вновь находил его по вектору того хода каким он шел прежде и снова ноги вели Семена - за ним: видимо такое было у мира тогда настроение!
  Художник прошел площадь и уже очутился в аллее, однако белый цвет так и мелькал впереди, манил к себе, в пестрой толпе в ленту змеи совпадал. Носители цвета, прохожие, менялись, бездумно по цепочке перенося его так, словно бы между ними была эстафета. Азартный Бегичев подпал под этот эффект, его он очаровал так же наверное, как если бы кролика очаровал зверек горностай. Однако с концом аллеи и эта погоня пришла к финалу. Последний мужчина, за которым шел Бегичев, замер на месте, заправил свою белую рубашку, что выпала из-под куртки, в штаны и, отойдя словно занавес в сторону, открыл взору Семена весь секрет и весь великий бонус погони - ее (недвижимо).
  Девушка сидела одна, она пила пиво, она была хмурна, она, видимо, не хотела никого видеть, она была во всем белом... - по чувству, будто бы дверь в иной мир отворили! Дымился белым шарфик... белая блузка и белая юбочка, белые кудри и белые ручки, белое все, но глаза ее, увы, в конец сводили Семена с ума... в ее глазах была чернота!
  Бегичев не мог не подойти! 'Но как?' - себе он задал вопрос. Девушка на него и не глядела, не видела, ей больше было по вкусу следить за ищущим что-то возле ее ног голубем. Бегичев как столб стоял на месте, не в силах решиться...
  Забытое всеми лето, как будто решило отдать права свои зимней метели... - с неба летел пух-снег!. Сейчас же Семен очень ясно увидел то, зачем он так пылко гнался, то, что так сильно его тянуло к себе, играло... - белая стена света сошла на него, к земле прибила! Конечно, это не было чем-то извне, эта снежная лавина сошла у него в голове, по чувству: словно бы магний вспыхнул, - Бегичев потерял сознание.
  Очнувшись, он вновь увидел ее, но уже не одну, рядом стояла еще какая-то публика, девушка же одна теперь была очень близко, она нависла над ним, ее волосы касались его лба, щекотали. Белена с глаз Семена еще не сошла, он дернул рукой и понял, что лежит на лавке, и скорее всего на той, где сидела эта девица, голова его лежала у нее на коленях. Публика вокруг что-то шептала, но даже ни то, чтобы понять людей, а чтобы только услышать... Бегичев не желал, в этот момент его лишь она увлекала. Исподволь все же белена сошла с глаз и боль где-то в мозгу вся в тепло вышла, - сознание к Семену вновь вернулось. Художник мог уже встать, мог все понимать и взгляд его стал светлее, разумнее. Смятение тут возникло в публике, что его окружала... - люди видели: человек, недавно бывший без сознания, теперь в меру здоров и даже, что странно, по улыбке на лице счастлив, но на участие и заботу он не отзывался, а это часто приводит к смущению и спешной ретировке последнего. Молодой человек лежал и нагло, по мнению прочих, взирал на девушку! Апофеоз этой мысли пришел тогда, когда Семен сложил на груди свои руки в замок и начал говорить с милой девушкой. Странными казались попытки вразумить его, вопросами о здоровье обратить вниманье на нас, участливых лиц: мол, как это так, ты ж, брат, не здоров... но все эти усилия разбились о невнимание и публике оставалось одно - расходиться.
  - Вам нужна помощь? - вдруг девушка спросила.
  
  - Постой-ка, что это за девушка? - дочитав до конца кусок моего тела, спросил Николай.
  - Спасение, - Бегичев ответил, - мы были похожи, в ее голове сидел почти такой же как и у меня паразит, и она уже знала путь к моему спасению!
  
  Стук.
  Измученный Дмитрий Панаев зашел в свою квартиру после долгого странствия; подумал немного, постоял на месте и не стал снимать одежду, - как-то не особо хотелось, да и не было надобности. Сиротливая, не нужная кровать одна стояла в комнате, она не ждала хозяина, - теперь Дмитрий засыпал только в кресле у своего аппарата, у своей радиоточки.
  Давным-давно, еще в юные годы, это было связанно с модой на телеграф, потом это перешло в его ремесло, - сутками Панаев сидел в эфире, слушал радио в формате тире и точек, ища в ней какие-либо темы не связанные с идеалами государства. В настоящее время он уже никак не мог без этого обойтись, это стало его страстью, и теперь, когда город хотели открыть, когда по мнению Дмитрия, в город должна была хлынуть волна чужих граждан, сидеть вне эфира - было злодеянием!
  - Бродяжка этот еще... - сказал вслух Дмитрий, вспомнив о недавней встрече с Бегичевым.
  Пляшущей походкой он дошел до кресла, надел наушники, закурил сигарету и вслушался: кто-то с кем-то где-то говорил о погоде, о времени суток, о ценах на билетики, - в общем, пока в эфире не было ничего занятного. Переходя с волны на волну, Дмитрий не терял терпения, искал то, что было бы ему интересно...
  - Димочка, Дима... - вдруг что-то в эфире стало стучать, но тут же смолкло.
  Дмитрий приник к радио, пытаясь эту волну не утерять, но ничего уже не было слышно, только вой и треск, а тут еще соседи стали сверху шуметь, что-то видимо у себя починяя.
  - Надоело! - рыкнул Панаев на соседей.
  Маленький дворик, в котором он жил, был очень уютен, все люди друг другу с утра говорили: здрасте, и были весьма радушны, однако Панаев не терпел соседей, этим же и они ему отвечали... - много чего попортил в их жизни сотрудник.
  Интересно то, что люди во дворике были чуть ли не все инженеры, этот факт вообще очень сильно отличал данный городок от остальной известной провинции (справка: для закрытых городов это весьма характерно).
   - Максимка, - кричала сейчас соседка на своего сына, отрывая себя от сырого белья, которое нужно было во дворе на веревке развешать. - Максимка! - она еще громче повторила.
  - Да, мам? - ответил ей сын из окна своей комнаты.
  - Вычислил тот корень из тридцати?
  - Вычислил! - сын отозвался.
  Деятельные, но лишенные всякой свободы в своей реализации, эти люди вымещали энергию созидания в сооружение всяческих хитрых штучек для быта: кустарные тарелки антенн заполнили крыши, с ними же стояли по соседству ветряки - машины для создания тока из энергии ветра, кто-то разводил почтовых голубей, кто-то играл в шахматы в саду у дома, где росли цветы и кустарники.
  Дмитрий в этом мире был как фантом... - серой тенью под вечер он сходил со своего этажа, шел во двор, а дальше, ни на кого не смотря и резко махая клюкой, шагал куда-нибудь к магазину.
  'Тук, тук, тук...' - стучала его тросточка.
  В советское время Дмитрий устроил себе очень не плохую карьеру... - как вы поняли, его талант был в том, чтобы стучать: он сличал шифры в эфире, делал досье, рылся в слухах, заходил в семьи, - за это и был наказан: его соседи по коммуне, мужики, после того, как одного из них забрали, избили Дмитрия, сломали ногу, - с того самого времени у него хромота и появилась.
  Удивительно, но Панаев не сдался, выехал из того дома где его побили и тем же самым успешно продолжил у всех на глазах заниматься.
  В это вечернее время он так же что-то искал в эфире - плавно с места на место бегунок подвигал. Поначалу, радио только шумело и трещало, ничего не выдавая, но вот что-то где-то зашипело, что-то где-то застучало. Сотрудник вслушался!
  - Дмитрий, - сказал аппарат. - Дмитрий, - пробил он еще раз, и звук стал удаляться.
  Соседская дрель тут жужжать начала вконец сбив передачу!
  - Надоело, - зарычал Панаев на соседей и начал шустро искать волну, которая сейчас, быть может, еще где-то звучала.
  Ничего не было в эфире и даже треска! Тишина, но Панаев уже плюнул на это и резко увел риску поиска на другие волны, тщась что-нибудь услышать...
  - Наверно ты что-то найти хочешь? - вдруг через стон волн радио брякнуло.
  Сначала Панаев подумал, что это не в его адрес, но кто-то с кем-то далеко ведет беседу, однако радио его на этот раз удивило: - Дмитрий, - оно сказало, - я ведь это тебе говорю, слышишь?
  - Чего? - завыл Панаев чуть слышно.
  - Струсил? - сказало радио серией тире и точек, все это четко отстукав.
  Нелепица, ведь Панаева никто сейчас не мог слышать, тем более в эфире, там же на азбуке Морзе сплошь велось общение... - неужели он не заметил, как сам этот вопрос отбил на машинке?. Постойте, но кто тогда знать мог его фамилию?
  - Прослушка! - проблеял тихо Панаев и обвел долгим взором свое убежище, пытаясь найти какое-нибудь устройство.
  - Позвони на КПП и скажи чтоб того бродягу в город пустили, - отстучало в эфире что-то зловещее.
  Испуганный радист кинулся к телефону - наверное, нужно было доложить о том, что за ним кто-то ведет наблюдение. Стремглав добежав до аппарата и взяв трубку, Панаев услышал гудки, они были такими же, как и в любом другом телефоне, но только вот очень частыми, опытное ухо сразу различило код морзянки, - кто-то через эти гудки изъяснялся:
  - Панаев, я вижу, ты меня не понял! - гудки вывели сообщение.
  - Кто вы? - бросив трубку, старик зашипел.
  Взвинченный, он теперь ходил кругами по комнате, что-то пытался найти, рылся в вещах, хватался за голову, но нужно было наверно уже бежать вон из квартиры... - все это для него было весьма ненормально!
  Дмитрий взял в руку трость, надел туфли и уже было хотел в дверь выйти, но тут снова соседи сверху стали шуметь - теперь они что-то в стену вбивали... - он так и присел на месте: удары молотка отбивали морзянку!
  - Послушай, я не твой сосед, - молоток говорил, - я кое-что похуже, не зли меня, бери в руку трубку, звони на КПП, скажи, чтоб Бегичева в город впустили!
  - Ага, вот оно что! - Панаев завыл и в дверь вышел.
  Быстрым шагом он ступал вверх по лесенке, его лицо было гневно, он мало что видел перед собой, он шел к соседу - теперь он все выскажет! Дойдя до дверей, он громко постучал...
  - Иду, иду... - сказала где-то в глубине соседка.
  Секундой спустя дверь открыли, милое личико с улыбкой наружу вылезло: - Здрасте, - оно сказало, чем-то очень смущаясь. Дмитрий тяжело дышал, губы его от злости тряслись - он нашел того, кто его покой преступил!
  - Добрый вечер, - сквозь силу сказал Панаев и добавил: - у вас теперь будут очень большие проблемы!
   Соседка глядела на него ничего не понимая.
  - Мы сильно шумели? - она спросила.
  Маленький мальчик сейчас прыгал по лесенке за спиной гневного Дмитрия, поначалу он даже не услышал его прыжков, но теперь, когда между Панаевым и соседкой возникла пауза в разговоре, когда пришло время все высказать, он вдруг услышал этот перестук детских сандален - это была все та же морзянка, она опять ему что-то передавала.
  - Ты не тут ищешь, - выбил ногами мальчик.
  - Слышите? - спросил Панаев у соседки и поднял вверх палец, замерев. - Слышите?. - он повторил.
  - Что? - та спросила.
  Повернув голову, Дмитрий увидел мальчика, тот скакал по лесенке, какую-то считалку про себя повторяя.
  - Это ты что ли?. - зачем-то он у него уточнил.
  Соседка молчала. Покинув ее, Панаев поймал парня, взял в руки перед собой и начал трясти... - он что-то пытался в нем углядеть (лжет - не лжет), но тот только громко заплакал.
  - Что вы делаете? - соседка вдруг закричала.
  - Гаденыш! - заорал Дмитрий не пуская из рук хулигана. - Говори, кто тебя этому подучил!
  С молотком в руках на крик жены выбежал сосед и тут же попал в роль жертвы, - увидев его с орудием наперевес, Панаев кинулся на мужчину зло обзываясь.
  - Ээ... эээ... - сосед крикнул, отпрыгнув.
  Спасаться нужно было, однако Панаев уже отошел от своего шока, до него стало что-то наконец доходить. Суровым, строгим взором он глядел в лица соседей... - они явно ничего не могли понять, тут не было фальши, но ужас и изумление!
  - Ладно, ладно! - погрозив, сказал Дмитрий. - Ладно, потом на вас поглядим!
  Медленным шагом он спускался по лесенке во двор, пытаясь понять: что все же сейчас с ним случилось? Спросить хотелось: может быть, Панаев всего лишь утомился, а еще эта поездка и новость об открытии... - наверное, так это он себе и объяснил: это помутнение?.
  Он вышел во дворик.
  - Слышал уже?. - откуда-то его тихо спросили. Дмитрий по сторонам поглядел. - Слышал уже ведь?. - спросила у него женщина, которая на веревку белье вешала в отдалении.
  - О чем?. - пытаясь от солнца глаза закрыть и ее увидеть, спросил Дмитрий.
  - О пожаре, - она сказала.
  - Что-то слышал... - Дмитрий припомнил.
  - У Коркина в комнате какие-то тексты сгорели! - женщина сообщила.
  - Коркин, Коркин... - быстро стал шептать Дмитрий.
  Женщина ему улыбалась.
  - Поджег? - через паузу Панаев спросил.
  - Говорят, как-то случайно... - хозяйка ответила.
  Переводя взор с качели, что гудела сейчас во дворе, на игру света и тени у дерева, морща лоб, как бы что-то про себя уже разумея, Дмитрий созерцал... - ни во что не вникая, он не желал ток мысли своей как-то пресечь, но лишь скука, покой, а еще что-то черное где-то, опасное... - это были его ощущения.
  Хозяйка, вывесив белье, взялась теперь хлопать коврики.
  - Проснись, - отбила она пыльное сообщение.
  Дмитрий присел на лавочку.
  - Ну что? - выдала она еще одно сообщение.
  - Диверсия! - Панаев тихо проговорил.
  - Позвони-ка ты уже на КПП, а то ведь не отстану, с ума буду сводить... - говорила хлопушка.
  Испуганный Дмитрий боялся теперь встать со скамьи, боялся двинуться.
  'В контору пойти, донести?. Поверят?' - думал он, стукая пальцами по скамейке.
  - Скажут: больной! - хлопушка вспылила.
  - Эхе-хе-хе-хе! - не мог с собой сладить Дмитрий. - Откуда же ты знаешь морзянку? - к женщине он обратился.
  - Чегось? - та спросила.
  'С головой что-то наверное?.' - ему вдруг подумалось.
  - Три точки, три тире, три точки! - веско сказал половик, ударив эхом в стены дворика.
  - Оно же еще и шутит! - сжимая кулаки, завыл Дмитрий.
  Опытного чекиста не могли так просто взять на испуг, нет... не могли куда-то велеть идти, или ж звонить, он так же не мог дать волю недугу, который быть может с ним вдруг случился. Подумать только... но что если это был вовсе не недуг, а на самом деле все так с ним и вышло... то есть на самом деле кто-то с ним общался через радио, через его соседей... - можно ли было это как-то проверить?.
  - Ну конечно! - сказал Панаев веско, а потом засунул руку в карман и сощурился. - Что-нибудь еще хочешь сказать мне, морзянка? - он вдруг прокричал.
  - Сходишь с ума, Дмитрий? - она ответила.
  - Аха-ха-ха-ха! - залился смехом Панаев, а потом вынул из кармана диктофон. - Сейчас проверим!
  Включив прибор для записи звуков, Панаев услышал ровно тоже, что он сейчас ушами слышал: 'Сходишь с ума, Дмитрий?' - вещала запись, и значит, с ним все было в порядке, но вот что теперь было делать, куда бежать, куда деваться?.
  - Умный, значит! - стук говорил.
  Дрожащий Панаев вновь включил свое хитрое устройство.
  - Наверно это какая-то новая техника?. - вслух он кумекал. - Наверно какое-то оружие... ну а как еще объяснить?.
  Необходимо было бежать, необходимо было обо всем этом доложить... - решал Панаев, - но вот поверят ли, станут слушать, а вдруг стук к тому времени исчезнет, не будет больше ничего передавать?.
  - Скажите-ка, кто вы такие? - спросил Дмитрий, адресуя свой вопрос к соседке, что выбивала половики.
  - Говоришь, кто мы-то такие?. - та спросила, тут же отбив с улыбкой: - Наверное, лишь стук в твоей голове, теперь уж только держись! - половик пригрозил.
  - Сергеич, что с тобой? - спросил Панаева сосед, старый мужчина, что вышел сейчас из подъезда. - Давай-ка скажи, что это ты учинил на третьем этаже, там все напуганы?.
  - Чего-то вспылил... - ответил ему тут же Дмитрий, добавив: - Шумели они больно сильно... они ведь опять ремонт там затеяли!.
  Осанистый мужчина присел рядом с Дмитрием и, хлопая его по плечу, стал мягким голосом говорить: - Утомился, - он шептал, - столько лет и на одном месте, без жены, а еще эта работа, конечно срывы у всех бывают, понимаю... а еще это ваше открытие проклятое...
  Участливая речь соседа не вызвала интереса у Дмитрия, сейчас его заботило совсем другое, а именно: что будет дальше, куда стук делся и как он дальше проявится?. - сосед же все пытался беседовать.
  Интересно, но сколько бы сосед не говорил, он все хлопал рукой по плечу Дмитрия, теперь Панаев это стал замечать... - хлопки соседа были не в ритм, они шли часто и с перерывом...
  'Попался', - прочел Дмитрий.
  - Старая гадина! - слетев с лавки, он взвизгнул.
  - Постой, постой!. - ловя его за руки и обнять норовя, сосед заорал.
  Конечно, Панаев уже понял, что сосед ни в чем не виноват, но стук этот был так близко, можно сказать, что он его касался!
   - Паразит, зачем же ты ко мне пристал?. - кричал Дмитрий.
  - Успокойся, уймись, - обнимая Панаева и хлопая его по плечам, сосед стрекотал.
  'Давай, давай!' - хлопки говорили.
  - Отстань, гадина! - орал Панаев, на удары реагируя.
  - Ух, какой! - сосед смеялся.
  - Отстань же... чего тебе нужно, я никуда не буду звонить... - пыхтел Дмитрий.
  Видно же было теперь, что сосед сильно злится... - хлопки все сильней делались!
  - Доносчик, - наконец сказал мужчина и ударил кулаком по лицу Дмитрия. Сотрудник полетел в кусты, что росли у крылечка.
  - Все, точка, - сказал Панаев, чуть отойдя. - Я не донесу... - добавил он, встал и пошел, шатаясь, вон из дворика.
  Потрясающе, казалось так теперь, что весь мир разом упал на Дмитрия, в звуки, в стуки перед ним разлетелся. Миловидная девушка в белом платье, что шла теперь перед ним, звонко цокала, ее каблуки пели, она куда-то очень спешила, а поэтому все время меняла шаг, то бежала, то просто быстро шла, мерно через канавы и поребрики переступала.
  - Не убежать, - каблуки ее говорили.
  - Позвони уже, - стучали другие мимо идущие туфельки.
  Сумасшедшее это стуканье наверно ничто не могло перебить, оно лезло из щелей, из окон, всякий человек, что теперь вставал на пути у Панаева, что-то стучал, что-то бренчал, - все тряслось, все дрожало, все с ним беседовало, все вокруг пыталось изъясниться!
  - Дмитрий, - стучала посуда в чьем-то окошке, - Дмитрий, - шоркала щетка по асфальту, - тебе не скрыться, - пищали кнопки на чьем-то телефоне.
  Дмитрий уже не мог это слышать, он затыкал уши, однако даже в тишине он сам, того может быть не желая, искал голос этой азбуки Морзе, которую уже можно было видеть даже глазами, - ритм марша ног, что шли перед ним, ритм рук (но уже еле слышно), другая гулкая вибрация.
  Кавардак звуков в четкую речь сливался!
  - Бежать, бежать, бежать! - твердил Панаев и несся куда-то по инерции.
  'Конечно, этот Бегичев не так прост, конечно, это про него все эти истории, что я в поезде слышал...' - сейчас думал Дмитрий. 'Говорят, ездит у нас тут один по железке... говорят, какой-то почтарь какие-то письма развозит', - мысли Панаева сейчас были похожи на смесь слухов и чей-то чужой болтовни. 'О пожаре-то он тоже ведь знал откуда-то... и что Коркина за ним потянуло?.' - спрашивал у кого-то Дмитрий Сергеевич.
  - Мистика, мистика! - звуки вокруг говорили.
  Единственное, что он знал теперь - у кого-то нужно было взять совета, спросить, о том, что вокруг творится предупредить!
  Плачевно, но у Дмитрия Панаева в городе не было друзей, однако были коллеги... а еще люди, скажем, его ума и схожей ситуации... - к одному такому он теперь и двигался. Человека этого звали Мирский Федор Петрович, он был спец в области слухов и сплетен, говорят, что за это его даже сверху спустили.
  Долгими днями этот человек сидел в тени навеса кафе, что стояло на одной из самых бойких улиц города, пил чай, из года в год все толстел, а так же собирал вокруг себя плеяду людей, которые больше всего в жизни любили, скажем, общение; но вот болтали они всегда почему-то не о себе, а о других людях, о чужой жизни, тем видимо и тешились!
  Дмитрий знал, где его найти, но эта дорога была очень трудной! Каждый шорох, каждый звук на пути пугал его, он бежал во дворы прочь от людей, его качало, и трость уже не была ему в помощь. Каким-то чудом, каким-то чутьем он все же дошел до того места, где сидел Федор Петрович.
  - Мирский! - заорал на всю улицу Дмитрий, когда увидел на террасе кафе этого человека.
  Надлежит наверно сказать, что Мирский редко во всю свою жизнь попадал в такие ситуации, когда бы события сами перед ним какой-либо угрозой вставали, все дрянное, он как-то всегда умел обойти, но при этом все про всех знал, был в курсе всех дел, всех склок, что в городе изо дня в день случались...
  - Мирский, слушай, - добежав до него, сказал Дмитрий, - это пришло, пришло, - он трясся, он дрожал, его мучила отдышка, - все стучит и стучит, все вокруг со мной через стук болтает, прямо ведь лезет через каблуки!
  - Постой, что с тобой, что пришло?. - не мог взять в толк Федор Петрович.
  Мужчина сделал усилие к тому чтоб усидеть на месте, будто дрожь Панаева на него вся перешла, - пальцы по столу так и бегали, глаза прыгали, ноги застучали...
  'Только посмей!' - сказал стук Панаеву через Мирского.
  - Слушай, сейчас все скажу! - с угрозой в голосе Панаев крикнул. - В город едет Бегичев!
  
  Перебегая через овраг и с криком влетая в еловую просеку Семен радостно кричал приятелю:
  - Знаешь, в тот день мы лишь узнали друг о друге, даже как зовут ее я не спросил!
  - Аха-ха! - Коркин смеялся. - Думаешь я поверю, ты же выдумщик!
  Поистине, в тот день, когда Семен встал на белую линию, он лишь увидел блик чего-то нового, но пойти за этим он не смог тогда... - я не пустил, в этой сказке я злодей очевидно!
  - Почему-то тогда Текст на меня просто взъелся, - Бегичев говорил. - Капризы его, склоки и эта вечная, тупая истерика...
  - Постой, у вас же с ней еще была встреча? - Коркин на бегу его перебил.
  - Девушка эта сама тогда ушла от меня, - отвечал Бегичев, - сказала, что нам еще рано быть вместе, сказала: сижу я на этой скамье лишь затем, чтобы тебя увидеть, да привет передать!
  - Привет? - Коркин за ним повторил.
  - Привет от белого снега, синего неба, от радуги... - выдал Семен будто что-то родное, а потому смутился.
  Беспечный Коркин тут вдруг застыл на месте, но Семен этого не увидел и дальше говорить продолжал:
  - Печатный тогда был просто в ярости, он мучил меня, писать заставлял, - тут Семен весь напрягся, - тогда-то мы с ним по городам и поехали... ох уж эти мне почтовые безобразия!
  Было дело!
  - Перебираясь с места на место, - сейчас Семен говорил, - работая по ночам, что-то все время редактируя, я не мог и вздохнуть, печатный после того случая с девушкой совсем распоясался!
  - Наверно он чем-то был напуган? - спросил Николай.
  - Наверно, - Бегичев отвечал, - тогда я еще этого не знал, но он был напуган... напуган другой силой, силой ему равной, тем, что могло его теченье прервать!
  - Что же это? - Коля тут так и замер.
  - Другой этот, верно, не хотел чтобы я его видел, я сам его начал было искать... но тут Текст повлек меня уже на все тяжкие...
   Подлинная истина: зачем людям в жизни линии всех цветов радуги, когда есть черное и белое моего листка - то высокое к чему можно идти, чему можно жизнь посвящать!
  Я надменен?.
  - Поначалу, это даже может было и занятно, - Бегичев шептал, - любой бы другой на моем месте сразу же, верно, взялся за эту миссию - вводить в свет тело существа из газет и других бумажек! Поначалу, оно хорошо мне платило, я бед не знал - по цифрам, по буквам находил еду и кровать, мог узнать имя любого человека. Наверное это и мило, всего-то что нужно: писать, да письма в ящики опускать... но потом я узнал, что все имеет свою цену - люди должны жить обычной жизнью, иначе они погибают!
  Монолог этот, конечно, полная ерунда, я бы его опустил (уж очень коряво), но поймите меня, я не знаю что такое - жить красиво!
  Наверняка вот в чем сила автора - он может легко устроить судьбу персонажа!
  - Он писал роман... - Семен говорил. - Дело не легкое, если при этом ты еще хочешь писать правдиво!
  Простая истина - пиши то, что видишь!
  - История его, как ты мог понять уже, была про меня - про Бегичева!
  Сюжет был очень яркий! (Красота для меня, я вот думаю... - это союз букв и слов, а уж потом только интрига!)
  - Месяцами я бегал по буквам, - кричал Семен, - ничего не видел, мой мир стал совсем текстовый!
  Ослепший Бегичев вначале вообще не мог понять того чем мы с ним заняты, он просто делал то, что я ему говорю - искал нужных людей, отдавал им послания...
  - ...Исподволь я все-таки стал вникать в его цели; когда он убегал по делам, я читал те самые письма, которые были написаны моим паразитом...
  - Что же там было? - Коркин спросил.
  - Интересно что вначале, - Бегичев говорил, - он хотел как бы доказать факт, что такое существо как он вообще возможно, ведь только единицы могут видеть его, у людей еще нет того восприятия...
  Толку от этого почти не было, так... лишь суета!
  - Правдивым научным языком он излагал идеи о том, каким таким образом буквы в мозгах людей могут в существо совпадать...
  Аха-ха-ха!
  -...Конечно же, - Семен тут добавил, - я знаю, над ним лишь смеялись!
  Смеялись, смеялись, все смеялись... но до того времени пока я на самом деле не появлялся!
  - Понимаешь, любая идея, пусть даже самая пустая, если она дошла до адресата, может стать заразной... - она ведь имеет дело с сознанием...
  Бородатые врачи, ученые в очках рты разевали, когда им казалось, что они более не умеют читать, или что через текст некто с ними общается... кто-то потом пить бросал, кто-то вновь тянулся к стакану, кто-то в лес уезжал, - им, конечно, казалось, что они сходят с ума, что у них проблемы с рассудком! Поделиться же бедою с родными, с друзьями - тот выход, который отчего-то всегда помогал, общение исцеляло... однако в чем причина этого недуга никто не знал и лишь только байка про почтаря, что возит дурные письма, которые потом вдруг оживают, всех очень пугала и весьма быстро с помощью сплетни по свету разлеталась...
  - О-хо-хо, - сейчас охал Семен, - за мной же бегали!
  Поймать хотели, искали, но с ним всегда был Текст - его охрана, его хозяин!
  - ...Наперед он знал всегда, где можно скрыть меня, куда уйти, куда не ходить, где будут искать, а потом он всегда этим мне угрожал, мол, если не по-моему, то другие накажут, но уже физически...
  Как же еще?
  - Неизвестно сколько бы это тянулось, - Бегичев говорил, - однако скоро я узнал нечто такое, после чего у нас с Текстом уже не могло быть наверно ничего общего... нечто такое, что так просто с рук не спускалось...
  Принцип, у вас ведь, люди, у каждого есть принцип!
  - Поначалу... - Семен шептал, - я думал, Текст занят делом, думал, он пишет нечто такое, что его природу, так сказать, извиняет... Научная работа о нем же; может быть, в нее бы никто не поверил, но ему бы это помогло, а потому и я не мог уйти от участия... - как бы он мне не был противен, я все же ему сострадал...
  Друзья, друзья... может быть, тогда мы были друзья?.
  - Что же в этот раз он сделал? - спросил Коля с улыбкой.
  - Знаешь ведь уже, - Семен отвечал, - он стал писать роман про меня, но мало... теперь мою жизнь он делал такой, чтоб хоть какой-то интерес был у читателя...
  Частенько так случается - хорошо об этом знаю я, черно-белый - так случается... что автор уходит от своей начальной иди и, прежде чем на чем-то другом внимание остановить, пробует варианты того, как все по-другому может сложиться...
  - Он экспериментировал!
  Поначалу я хотел научный труд о самом себе сделать, но потом мне о Бегичеве стало писать интересно...
  - Пожалеть наверно можно его... - Семен говорил, - к письму у него не было таланта, ничего хорошего из под его пера не выходило, все было как-то сложно, сумбурно и сбивчиво...
  Критик! Помню, помню... тогда я очень на него злился!
  - Наверное, как можно сильней он хотел сюжет обострить!
  - И что? - Коркин спросил.
  - Говорили потом на железке, что от тех писем кто-то погиб, мол, какой-то критик с ума сошел, а затем на суку удавился... но я этого не знаю точно, - Семен говорил, - скорее всего, это была просто сплетня, подобное же не могло наверно случиться?.
  Возможно, Бегичев, эту запись ты еще где-нибудь и увидишь: знай, так и было, эту сплетню слух растащил, да так хорошо растащил, что убитых тобой стало несколько!
  - Вскоре после того, как я об этом узнал, - сказал Семен, - я не мог быть героем романа!
  - Наверно нужно было уйти... а как бы ты это сделал? - Коля спросил.
  - Наверно... - Семен отвечал со смехом, - нужно было сначала читать разучиться!
  Конечно, проще нет ничего, чем забыть алфавит!
  - Последнее, помню, о чем мой хозяин меня попросил после того, как я ему сказал, что мы больше не вместе, это - съездить, отдать кому-то письмо с главой романа Лилейный... (рассказ о том лучшем, что со мной когда-то случилось...)
  - И что?
  - Понимаешь, вначале я не знал, что в том письме и читать его не пытался... но когда я дошел до адресата, то увидел ее - ту девицу, что когда-то нашел на белой линии... - похоже на совпаденье?.
  - Видимо это была плата за все то, что ты сделал?. - Коркин спросил.
  - О, нет! - Семен сказал. - Конечно, я был рад нашей встрече, но теперь я знал - с ней что-то плохое может случиться!
  События, события... Коркин и Бегичев шли вдоль серого озерца, вокруг вечерело.
  
  Звук!
  Скрутившись пружиной, звук отступившей ноги кинулся на щелчок пальцев правой руки, щелкнул и снова отпрыгнул, метнулся к скрипу двери, скрипнул, дверь им отворилась... - в дом был впущен Панаев Дмитрий Сергеевич, человек не в себе, человек бормочущий:
  - Стук, стук... уйди!
  Побрякивая связкой ключей, позвякивая мелочью, что была в кошельке, стуча об пол ботинками, звук провожал своего носителя к квартире, откуда можно было тому позвонить, - главное, чтоб не было тишины, главное, не притихнуть!
  Очумелый Дмитрий дрожал, его руки тряслись, он еще не был согласен с тем, что стук просил его сделать, а потому говорил как заученное:
  - Отстань, я никуда не буду звонить!
  - Будешь, - гремел ремонт из-за чьих-то дверей. - Будешь, - кто-то там колотил.
  Поднявшись на этаж, Дмитрий постучал в нужную дверь, за которой должен был быть его знакомый, но, к сожалению, никто не открыл, на это Панаев лишь вздохнул облегченно.
  - Куда еще нам пойти?. - сказал топот детей, что сейчас сбегал по ступеням.
  - Оставим записку?. - спросил старик жалобно.
  - Давай, - ответил шелест веника за чьей-то дверью.
  Дмитрий достал ручку, лист, начал скрипеть.
  'Страшное началось...' - то, что он успел написать, но потом его рука сбилась, словно б стала чужой, и уже сам вывела надпись: 'Упрямец, текст-то не провести!'
  Бедолага Панаев бросил листок и в ужасе кинулся вон из подъезда. Осекаясь, меняя шаг, он будто сам себе своими ботами выбивал: 'Не убегай, тебе не скрыться!'
  Свежий воздух, улица не были в помощь - наглый звук перед ним так и вертелся!
  - Вернись назад, позвони! - он говорил, стуча, жужжа, шаркаясь.
  - Это преступно! - закричал Дмитрий Сергеевич.
  - Аха-ха-ха-ха! - завелся рядом стоящий автомобиль.
  Одурелый Дмитрий кинулся бежать вдоль по улице, теперь он не озирался, хотя звук и бежал по его следу, хватался за шорох одежды, сулил в след гудками, сиреной, что если старик не сделает того, что от него просят, он за себя не отвечает и будет для него отныне жутким безумием!
  Однако же Панаев на это ничего не отвечал... - может быть, он засунул в уши беруши, или еще какие наушники?.
  Бешеный звук, казалось, не может в свою силу поверить... - он злился, он кричал, он грозил громом и молнией, его детский смех расточал, он вылетел скрипом из-под колес машины, что вот-вот чуть Панаева на зебре не раздавила...
  Громкий клаксон - Панаев в сторону прыгнул!
  ...Перескакивая с места на место, звук клацанья замочных секретов открывал перед Панаевым двери лавок и других мест, где можно было выпить, он скакал звоном монет, что выпали из кармана перед ним идущего человека, он смеялся, он дразнил, он высыпал на улицу звонкие каблучки... - возможно, погоня за Дмитрием пока его развлекала, и он хотел как-то его еще сагитировать?.
  Безвольный же Панаев, казалось, уже совсем смирился и верно был готов сделать то, что от него просили, но вот как-то найтись самому во всех звуках, что лезли к нему, он не мог, шел быстро, однако уже не знал направления...
  Наверняка звук этого и хотел, казалось он куда-то гонит своего слушателя!
  Собравшись спиралью в скрежете, наглый звук от мотора махнул к свисту дверей, не пустив в салон автобуса Дмитрия, шаркнув шинами, вдаль покатил, но скоро вернулся, прыгнув ударом ладони на плечо своего визави, тот повернулся...
  - Прикурить не будет? - спросил у Панаева какой-то мужчина лет тридцати.
  - Бегите, бегите, в городе дьявол!. - начал, было, Панаев вопить, но тут вдруг осекся, слышно стало, как его зубы стучат, будто бы что-то отбивая.
  'Страшно?' - спросили они у своего носителя.
  Безумство, нужно было спасаться!
  - Тссссссс! - держа палец у губ, шипел на людей Дмитрий. - Слышите?. - он шептал, пытаясь будто какую-то тайну до них донести.
  Странным образом в течение минут этак пяти вокруг Дмитрия стояла уже целая масса людей, - словно что-то занятное было в чумном старике чепуху мелющем.
  Наверняка Панаев не мог уже себе даже верить, но в этой толпе, где он был теперь центр, его кое-что привлекло... - странную речь кого-то с кем-то он своим чутким ухом тут смог различить.
  Нервозный Панаев, поначалу, затыкал себе часто уши - сносить он больше не мог того, что наглый звук лезет к нему отовсюду, - и, находясь среди людей, которые между собой о чем-то болтали, он стал слышать их речь как бы порциями, и эти кусочки в какой-то момент для него в четкую фразу сложились:
  - ...Посмотреть хочу, что это тут происходит! - сказало многоголосие.
  - Крепкий орешек этот, что в центре, давно за ним гоняюсь! - десяток ног стуком кому-то будто ответили.
  - Вечереет уже, нужно быстрее... - сказала толпа, а потом одним сгустком влезла в автобус, что сейчас подошел к остановке.
  Какой-то парень не успел на него и теперь в дверь колотил:
  - Наверно, успею... - это стук кому-то ответил.
  Бедолага Панаев снова остался один, ноги его тряслись.
  - Бежать, бежать, надо бежать... - сказал он, и быстро пошел вдоль по дороге.
  Сколько еще все это длилось не знаю, но мне сказали, что Панаев в тот день решил уйти из города, в котором он прожил столько лет, дошел все-таки до КПП... а уж дальше наверно его история не имеет значения.
  
  Перевертывая стакан с водой, и глядя на свет через тонкую струйку, что в лучах солнца имела все цвета радуги, она словно бы признавалась:
  - Ничего больше у нас уж не будет, но ничто не смеет убить нашу любовь!
  И если бы Бегичев не любил правды, он бы ответил:
  - Конечно!
  Однако уж больно все у них было как в книжке, как в романе...
  Встретившись когда-то на белой линии, они уж более друг друга забыть не могли и знали верно теперь, что когда-нибудь они будут вместе... - спустя год Бегичев пришел к ней с главою романа Лилейный, и это, конечно, не стало для них совпадением...
  - Наконец-то, - сказала она, как только узрела на пороге своего дома силуэт слуги текста Бегичева, - я знала, что ты идешь ко мне по этому адресу, и я не могла три дня убежать из квартиры...
  - Послание, - ответил Семен и строго конверт протянул.
  Девушка молчала, будто больше не смела ничего сказать, Семен был спокоен, он гордо стоял ничего не говоря, ничего не выражая, он будто не узнал свою подругу... конечно, уже через какое-то время он весело хохотал, но о чем он думал в ту первую минуту, когда увидел ее, может быть, он уже понял: с ней что-то случиться...
  - Наверное, это не для меня... - сказала она, но все же приняла послание.
  Барышня эта - сразу скажу ее имя: Света, - видела мир как игру света и тени, четкие линии были давно уже ей невидны...
   - Уходим? - спросил ее Бегичев.
   - Помоги, я не вижу где ты... - шепча это, она стала рукой вокруг шарить.
  Девушка взяла своего визави за руку, что тот ей робко подал, сжала, и так, храня тепло друг друга, они убегали...
  - Постой-ка, ты что ничего не видишь? - спросил ее на бегу попутчик.
  - Сиреневый, а вот красный... вижу я лишь цвета, - знаменуя пальцем те вещи, что сейчас были вокруг, она говорила и улыбалась.
  Сколько время был с нею Семен, год, или ж день... он бы и сейчас не сказал, но все было как в книжке, как в романе, что, верно, где-то и кем-то писался...
   - Выходит так, что ты читать не умеешь? - спросил весело ее он тогда же, а потом стал корить себя за свою скорую радость.
  - Страшно, но я уже не знаю грамоты... - сказала она и тут видно стало - ее что-то смущает.
  - Страшнее всего бегущие впереди строчки романа... - ответил зачем-то на это Бегичев и шагу прибавил.
  Молодые люди бежали и было странно... - Бегичев давно уже не ходил и тем более не бегал по городу вот так вот запросто, чтоб совсем не взирать на те приметы и символы, что Текст ему на столбах, на витринах оставляет, но теперь этот демон как будто куда-то делся, удалился, а может просто Семен его не видел и, уже сам ничего не опасаясь, широкими шагами, держа Светлану за руку, через дорогу перебегал.
  - Подскажи, ты хочешь чего-нибудь? - кричал Семен своей девушке.
  - Наверно жить красиво, - та, смеясь, отвечала.
  - Как это?
  - Бежим! - та влекла и велела.
  Показывая пальцем на улицу впереди, она сказала, шепча, что ходит всегда лишь по белой линии, этим же путем, по ее словам, Семен смог бы убежать от своего паразита...
  - Погоди-ка, но я ничего не вижу, - щурясь в улицу и кусая губы, Семен говорил.
  Девушка злилась, хлопала его по груди, скалила белые зубы и, смеясь, шипела, что еще не время, что еще многое надо сделать для того, чтобы достичь этого виденья. Конечно же, Семен знал, о чем она ему хочет сказать, на что наводит, но теперь он видел лишь ее губы, глаза, милую улыбку... - он не мог не прижать ее к себе, и поцелуй, верно, должен был стать венцом этой картины...
  Ошеломляющая стена света в этот миг сошла на Бегичева, глаза съела, он еще не понял что это, но оно шло точно извне, было чем-то, что било по его зрению... - сперва мир будто пыхнул белым светом, но это на миг, а уж потом волна всех цветов все собою накрыла, уронила на асфальт слепца Бегичева и, не пуская от себя его взгляда, принялась метаться вокруг него струями краски всех цветов и нюансов... тянула в калейдоскоп сумасшествия!
  Подвернув под живот локти и, не в силах глаз скрыть, Семен видел как перед ним маячит силуэт Светы, девица в белом махала руками, кричала: - Прекрати! - однако мир так и брызгал яркими цветами, слепил до рези в зеницах, дыханье уж иссохло, казалось, что это не кончится...
  Дрожащими руками Семен достал из кармана свою барбариску - то, что по опыту могло укрепить его восприятие!
  - Прекрати, в нем нет ничего опасного! - кричала Светлана.
  Почему-то цветная буря не хотела уняться, Бегичев видел как вещи вокруг цвета меняют, как все блещет и быстро моргает...
  - Друзья, мы с ним лишь друзья... - кому-то Света вещала. - Ничего от него не хочу... но только помощи!
  Постепенно буря стала утихать, больше уже ничто не мигало, и странно - казалась теперь, что мир не такой уж и яркий, а больше серый и мало в нем красочного!
   - Давненько со мной такого не было, - сказал Семен, встав на ноги, когда все кончилось.
  Теперь он видел людей, что вокруг него стояли.
  - Урбус, тебе-то чего... - шипела зло Света на массу, что уйти никак не желала.
  Переводя дыхание, Бегичев подошел к Свете и хотел было взять ее за руку, но та ее в карман спрятала.
  - Послушай, тебе не стоит меня целовать, - она сказала с тревогой.
  - Целовать?. - спросил Семен не зная еще, как о его порыве узнала Светлана.
  Напомнить хочу о себе - я, печать, могу видеть мысли людей, но лишь в словах и буквах, образы же мне не даются, я не вижу того зримого, что рисуется вашей фантазией!
  - Наверное, ты хотел это сделать, или как-то подумал?. - Света спросила.
  - Конечно, - Бегичев отвечал. - Отчего-то я захотел сделать так... что же я не могу об этом даже подумать?
  Девушка взяла своего друга за руку, подвела к себе и очень тихо сказала:
  - Скоро я уйду из этого мира, меня ждут... - лишь за грань шаг, но я боюсь! - С ее глаз слезы текли.
  Большая светлая сила когда-то давно, когда Света была еще юной, о ней узнала и не устояла, к ней пришла белой линией, за собой позвала, открыла секреты: цвета, краски, оттенки... словно в сказке, девица болтала с чистой магией о себе, о том, какие дела у нее в школе, о том как трудно жить, если плохо видишь... - тогда-то и стала ее жизнь другой: за белым лучом, что, верно, солнце родило, девица из дома бежала, шагала по улицам, и как же ей было весело, когда это нечто из света и тени новую байку травило о чем-то, что в свете творится...
  Однако как обо всем этом она сейчас могла Семену сказать?.
  - Знаешь, ты здесь за тем, чтоб меня в мир цветов увести!
  Девчонка эта долго ждала того часа, когда она будет девой, он настал и более уже ничто в доме родном ее не держало...
  - Увести?. - Семен спросил.
  - Посмотри на меня, - сказала она, - знаешь, скоро я в лучах солнца растаю, телеса мои упадут, я буду другой... но этого не будет, если ты мой лик на холсте не оставишь!
  Сходилось так, что девушка эта и белый цвет: зеленый, синий, красный (по настроению)... - бог всех волн и оттенков, когда-то давно друг в друга влюбились!
  - Скажи, что с тобой? - Бегичев ничего не понимал.
  - Понимаешь...
  Наверняка этого никто из людей не мог и увидеть - свадьба по размеру наверно с планету, в шуме и гамме цветов неслась по пляжам Бразилии: суженый со своей свитой собирал наряд для невесты - белая фата, которую можно было увидеть наверно лишь из космоса, была соткана из машин, маечек, зонтов белого колера и шла ровным шлейфом вдоль Южной Америки, но какой был ритуал: невеста стояла в свете сотен огней на вершине высокого здания посреди столицы, их венчала толпа, что пришла сюда вначале просто потому, что в этом месте музыка, подруга жениха, пела очень красиво... праздник был великим: сыпались деньги, они не могли не прийти, мерцал текст на зданиях своими тостами, музыка и стук сотен ног под конец в танце слились и места тут всем уже не хватало, толпа стала буянить, однако ж к утру все ушли и лишь мусор один как всегда остался лежать пьяным посреди этой площадки...
  Светлана глядела на Бегичева, и ей было тоскливо.
  - ...Как его зовут? - Семен спросил.
  - Людивец, - та ответила.
  Интересная жизнь началась у Светы и Белого Цвета после того, как они женились, - девушка, ступая за ним, всегда была меж ним и людьми: тысячи лиц, тысячи историй... - больше всего они любили странствия. Переезжая с места на место, Светлана открывала для себя мир: новые краски, новые оттенки своего избранника.
  - Я растворюсь! - сейчас она с болью призналась.
  Получалось так всегда, что Светлана видела Людивца, но коснутся как-то его, взять в руки, обнять у нее не выходило, - девушка бежала за ним по улице, видела его силуэт в белых платках, в белых маечках, да и он к ней тянулся, но в тот же момент был абсолютно недостижим... Временами она, конечно, пыталась схватить рукой это родное ей существо, но в руке всегда оставалась либо какая-то белая тряпка, либо бумажка, и в ней уже не было жизни, той жизни, которую она сейчас перед собой наблюдала. Несомненно, это ее тяготило, но выхода не было - любила она его только глазами, он же не мог к ней из своего мира выйти... - человек, как же трудно тебе такое переносить!
  - Ненавижу я лишь одно, - сказала как-то Света Семену, - себя как человека!
  (Конечно, теснота, боль и никакой свободы!)
  Интересно сейчас наверно поведать о том, как Светлана общалась со своим Людивцом. Бесспорно, Светец не мог видеть мысли людей так же как я, Текст, через слова и буквы, видел же он лишь образы, что мысли рисуют (скажем, букет цветов, сочное яблоко), говорил он по-иному, в его власти не было печати, но лишь цвета и краски, а потому он только этим и обходился...
  - Посмотри! - кричала Семену Света, когда они шли по дороге за ее супругом. - Посмотри, на белой линии цвета: зеленый, алый, черный, еловый и шорты вон на том парне - маисовые!
  - Что это значит? - Семен спросил.
  - 'Зачем?', - Света ответила. - Так мы с ним беседуем!
  Перебегая с синей кепки на еловые кеды, с них белым пером на поясок цвета индиго, белый платок слетел на черные пиджак, а белый шнурок прыгнул на кофту в цветах: ель и маренго... - 'Сейчас', - янтарь - 'я', - и тут: золотой, алый, медный, охра, лаванда, черный, умбра жженая... - '...замолчу!' - вывел Людивец это короткое, но емкое сообщение.
  - Видел? - Света спросила.
  Первая бука в имени цвета - это одна из букв в слове, что Светец писал своим телом, бегая по одежде.
  - Почему-то нет, - ответил Семен, а потом сорвал на ходу со столба какую-то бумажку.
  Отношения, как Бегичев заметил через какое-то время, между Светой и ее Светцем были натянуты, и если уж честно, носили больше все-таки глухую окраску... - молодые часто друг с другом ругались, то Света корила его в том, что он ее не хочет понять (так и кричала), то он, судя по фону, упрекал ее за то, что она на него глаза закрывает... Причиной этого, как можно было видеть, являлось их большое различие, и даже не в видовом плане, а так скажем, в характерах...
  - Неужели ты не видишь, что я девушка и я очень утомлена... - кричала на всю улицу Светлана. - Прекрати сейчас же метаться и будь со мной рядом, куда ты опять убегаешь?!
  Сообщим сразу, у Светца была куча мелких изъянов - он не мог долго сидеть на месте, ему вечно надо было куда-то бежать, то он улетал в Африку, то куда-то на край света в Канаду, и ладно бы... но он мог по три дня не прийти, а когда бежал уж назад, то часто путал свою гамму красок и был вечно грязный. Девушку это сильно обижало, но больше все же ее бесило, когда Светец прыгал по одежде других красавиц...
  - Негодяй, - сквозь зубы Света цедила, - теперь только посмей ко мне подойти!
  - Чего он там еще? - ехидно смеясь, Семен просил поведать.
  Конечно же, больше всего ее обижало то, что муж ее не мог нигде и никак руки ей подать, как-то помочь, и только наверно одно - он всегда ее мог согреть: то лучи со всей улицы к ней стянет, то как-то дорожку под ногами пытается освещать... ну а еще советы его - куда идти, куда не ходить, как деньги достать и кого стоит ей опасаться. Наверное, однако, этого было мало, девушка молчала, но все равно было понятно, чего ей не хватает... - ох уж эта природа, это желание ощутить тепло другого человека, к чему-то живому прильнуть!
  Понимаете, наверное, что Бегичеву сильно от Светца тогда досталось...
  - Какого черта, - бывало, орал Семен на чей-то белый платок, - ты ведь сам меня к ней привел!
  Поистине Людивец сам в первый раз привел Бегичева к своей подруге... - но чем это было вызвано, что его побудило?.
  Признаюсь, если бы он знал, что будет так - что Семен, шагая за ним, увидит ее и упадет, - он бы не стал их сводить, но тогда он этого не понял, хотел же лишь одного, чтобы мастер ее образ на холст перевел... ведь Светец сам никак не мог Свету увидеть, а тут был шанс через кисть Семена ее ощутить, коснуться.
  Закрутилось же все совсем по-другому, девушка какое-то новое чувство в себе почуяла... - но как же мог ей человек полюбиться?.
  - Ненавижу больше всего я твоего дружка, - когда Семен остался один на один со Светцем как-то на улице, тот ему высветил.
  - Видишь, хоть в чем-то мы схожи, - Семен сказал, - я тоже его не сильно люблю, от него одни гадости!
  (Речь была про меня!)
  - Дурацкое это письмо, зачем я Свете сказал, что ты к ней идешь, зачем она осталась в той квартире? - светило всеми цветами это чудное существо.
  (Конечно, вы уже поняли, Бегичев выучил азбуку, на которой Светец с людьми говорил, - все цвета изучил, все оттенки!)
  - Почему же Текст так сделал? - Семен задал вопрос. - Почему тебя, своего, так подвел?.
  - Гаденыш считает, что нам не стоит с вами иметь ничего общего, - Светец цветил, - а вообще он очень завидущ!
  Аха-ха-ха, правда, здорово - супруга идеала глядит пылким взором на другого... так они еще с ним об этом говорят, что-то между собой решают, мучают друг дружку, оба ревнуют... - ну разве это не здорово?.
  Наверное, никогда так еще Светец вокруг своей Светы не крутился! Красками, цветами засыпал дороги, по которым та ходила, детьми и их смехом до дома провожал... бантики, бусы, белые зонты, шарики улицы насыщали, пока Света у себя отдыхала!
  - Послушай, - освещал Людивец Светлану, - зачем тебе этот Бегичев, зачем он за нами везде таскается?.
  - Помнится, - отвечала Светлана, - ты когда-то сам мне говорил, что картина мастера может меня, мой образ, в твой мир перенести!
  - Понимаешь, ты мне и такая нравишься! - красными тонами Цвет взорвался.
  Колонна детей лет пяти шла рука об руку со Светой... детвора плакала, визжала, всеми цветами хотела что-то ей объяснить...
  - Говори, Света, мы вместе? - Светец по злому блестел.
  - Да, да! - та нервно ревела на детишек.
  Никогда ни Свету, ни Семена другие люди не могли понять... - всегда так было: они шли по улице и громко сами с собой будто о чем-то болтали.
  - Аха-ха-ха-а! - тряслась от смеха Светлана. - Видишь ли, Семен, у меня так же... иду по улице и, такая, будто сама с собой говорю... а люди думают: девка совсем голову потеряла!
  - Перестань, - Бегичев, смеясь, говорил, - я давно уже на людей не гляжу, ведь им же не объяснишь!.
  Конечно же, между этими двумя было много общего, два блика - один из текста, другой из цветов, но если даже судьба - то самое, что нас по жизни ведет, - пустое... то эти люди точно знали, что их свело, однако ж теперь в их душе было нечто другое: чувства друг к другу предали ту белую линию, которая их когда-то столкнула!
   Возможно, сначала это ощущая, они не могли заявить вслух о своих чувствах, однако чем больше они друг с другом общались, тем все сложнее было хранить эту правду, особенно Светлане...
  - Знаешь, как меня в первый раз нашел Светец? - она как-то Семену задала вопрос.
  - Как же? - нехотя Семен спросил.
  Молодая, тогда она была еще совсем молодая... грезила о людях, о каких-то чужих городах - о том, чего не могла сама увидеть, - и опуская в краски палец, почти слепая, марала белые листы, все это в мыслях пытаясь себе самой показать.
  - Однажды я так сидела, - Бегичеву Света сказала, - марала бумагу, а потом вдруг мысль пришла: что если кто-то другой так же как и я сейчас сидит где-нибудь, скучает и рисует точь-в-точь тоже самое... может быть, наши мысли с ним как-то сходятся, совпадают?.
  Бегичев не верил своим ушам - ведь тоже самое... та же идея когда-то давно его посетила!
  - Казалось так, что рисунки мои оживают... - Светлана добавила.
  Вспышкой Светец вошел в ее жизнь, цветами пальнул в ее слепоту, она его сразу увидела: ведь так и было - краски ожили, стали звучать, стали двигаться. Людивец пришел и принес в дар самое дорогое - виденье! Понимаете конечно, что зрение ее не стало лучше, но теперь она словно прозрела: это существо вело ее, было спутником!
  - Конечно, - кивая, сказал Семен, - эти блики разом могут жизнь изменить!
  - Светец дал мне этот мир видеть, если ж он уйдет, я снова буду слепая, - ведя рукой по плечу Семена, зачем-то Света сказала.
  Карнавал, в это время за окном шумел карнавал! Людивец бесился, метался по улице, кричал - он не знал все ли в порядке, ведь в той комнате, где он теперь должен был быть, свет уже давно погасили...
  - Послушай, Семен, ты тот, кто будет меня рисовать... - с тоскою шепнула Светлана.
  - Подожди, зачем же ты тогда свет выгнала? - спросил Бегичев. - Художник не может в темноте рисовать!
  Фейерверк уже за окном начался - Людивец силился через шторы пробиться.
  - Боюсь его злить! - глядя через щелку на улицу, Семен тихо шепнул.
  'Впусти! Впусти!' - искры салюта кричали.
  
  Произошло все быстро... рисунок Семена хотел описать Свету в свете сотен фонарей, в свете сотен лиц - он хотел описать ее такой, какой она была в тот первый миг, когда они друг друга встретили.
  - Красное платье одень, и пошли к Светцу... - он ей сказал, махнув рукой в сторону окна, за которым сейчас шумел карнавал.
  - Неужели ты не боишься, что в твоем рисунке я погибну? - тут Света спросила.
  Оживленный Бегичев молчал, он не знал что сказать, - желание вывести образ Светы на холст было сейчас уже такой силы, что его руки тряслись, она же, эта дева, была в этот момент особенно великолепна!
  - Ничего не боюсь, - он сказал, - это должно случиться!
  Может быть он уже был не в себе, но как-то уйти от себя... - нет, лишь в свете можно было что-то видеть!
  - Включаю! - крикнул Семен и зажег фонарик.
  Комната в которой были сейчас Семен и Света тут же будто вся огнем пыхнула - в нее влетел Людивец!
  - Что тут? - он засиял.
  - Помоги мне, - Семен сказал, - я буду ее рисовать!
  Бешенный зверек пробежал по комнате, обнюхал каждый уголок, прильнул к окошку из-за которого не мог до этого ничего увидеть, взлетел к потолку, улыбнулся!.
  - Рисуй, рисуй! - он занялся.
  Быстрым шагом Бегичев подошел к окну, отвел штору - Италия в свете и гаме перед ним предстала!
  - Подскажи, ты хочешь чего-нибудь? - кричал сейчас он Светлане.
  - Наверное, жить красиво... - та, одевая платье, отвечала.
  - Как это?
  - Красиво, как в твоем романе... - сказала она через паузу и на месте тут вся забилась.
  Дрожащий Бегичев прижал свою подругу к груди и, злобно вдаль взирая, посулил кому-то, что никогда в их жизни не будет ничего, чтобы смогло их разлучить... - они долго еще так стояли, их связали объятия и Людивец не смел вмешаться.
  Перевертывая стакан с водой, и глядя на свет через струю, что сейчас питала сухие краски, Светлана словно бы кому-то признавалась:
  - Ничего больше у нас уж не будет, но ничто не смеет убить нашу любовь!
  И если бы Бегичев не любил правды, он бы ответил:
  - Конечно!
  Однако уж больно все у них было как в книжке, как в романе... - они оба молчали!
  - Стремление к красоте нас разлучит, - отстранив наконец своего спутника, Светлана произнесла.
  Бегичев плакал, но ничего не мог уже с собой сделать... может быть, он знал уже как-то, что слезы его - это лишь буквы на белом листе, а он - только сгусток чего-то сознания...
  - Кофточка на стуле висит красиво... - наконец сказал он, подвел Свету к окну, что уже было открыто, и стал рисовать.
  
  Беспечный Семен видел новую Свету... нет-нет, ее уже не было и как есть - в теле, в ее тихом цвет, в поступи... - как есть... какой она была в реале когда-то в Италии, он ее не видел, но в шуме толпы у базара, в цвете ночной дороги, в тихом говоре двух дам у столба, в чертах публики у стоянки автобуса - стоит ли мне обо всем здесь писать?. - он видел чью-то тонкую фигурку, - мир своей легкой дрожью фраз, вещей, цветов, звуков для глаз Семена ее выделял в гранях улицы одним ровным контуром, уже как-то неосязаемо...
  Беспечный Семен как-то знал, что если б Светы не было на этой земле, если б ее не было на этом свете, то тот парень зашел бы в дверь дома не прямо сейчас, но лишь мигом позже, та дама не взяла бы свой телефон, тот старик на своем авто в этот вечер на этой улице бы не появился. Жужжащие, трещащие мелочи, мелочи, мелочи, но из них весь мир как-то по-новому уже собрался, - Светлана своей жизнью повлияла как-то на серию этих мелких поступков...
  Беспечный Семен знал, что сам он стоит в том самом месте, где и должен стоять, ведь если бы он лишь на шаг отошел, то картина, что давала ему его подругу, совсем бы стала другой... - хаос света, вещей, звуков, цветов ее бы в раз поглотил. Тревожный Бегичев боялся от нее на шаг отойти, но мир не мог замереть, как-то остановится!
  Неужели своей жизнью она что-то в ходе этого мира сломала?.
  Беспечный Семен, верно, так стоял целый месяц, а потом Света его к себе пригласила. Безумный с ужасом ступил вперед, ступил лишь на шаг в ее сторону... - радость, все стало так, как он и хотел: Светлана уже не могла тут так нечаянно вдруг умереть, выпавши из окна разбиться!
  Беспечный Семен смотрел на Свету, она на него - теперь он знал точно то, кем она была для него и то, кем он был для нее, теперь каждый миг своей былой жизни, даже не касаясь памяти, он понимал как-то по-новому, - связь очень тугая, но совсем еще темная между миром вещей и самой сутью этого бродяги рождала некую новую реальность его восприятия.
  Безотчетно только наверно, однако же ответить можно было на все, не имея при этом знания, само знание было лишь плотью руки этого нового живого разума, который сам по себе, конечно, ничего не знал и лишь сейчас начинал пробовать на вкус окружающее.
  Повторяюсь, ответить можно было на все, не имея при этом знания, о всяком у кого есть душа - о блике, о народе... - тут можно было все-все сказать, при этом знать, о чем думает существо, знать все о прошлых его поколениях. Наверняка не зная еще кого-то можно было в вещах, что вокруг, за долго до появления его как есть предсказать.
  (События эти имели место перед тем, как Семен в погоню за мною пустился!)
  - Света умерла! - сказал я ему правду. - Выпала из окошка!
  Светлый от счастья Бегичев смотрел на Свету, она на него с улыбкой.
  - Теперь она с другим! - сказал я ему с реклам.
  Странным чутьем Семен видел Свету в мире, где ее не было, пустой контур вопреки всему ее проявлял, - чуть-чуть другим стал мир без нее, но именно это ее возродило!
   - Кто она? - он весело спросил.
  - Оттенки белого цвета, - я ответил.
  Досадно, однако же человек, каким бы он ни был, не может долго видеть то, что не есть его природа. Бегичев целый месяц стоял перед новой Светой на улице, но это не могло быть так вечно - она исчезла, а то бы он погиб, так как человек.
  
  Дорожный столб, ель, липа... - путники присели дух перевести!
  - ...Зачем же ты его ищешь? - Коркин спросил.
  - Наверно, - Бегичев отвечал, - демон из текста обо всем этом знал, ведь мы со Светой были частью сюжета, но теперь его нужно догнать - собрать все главы романа воедино!
  - Неужели ты хочешь ее вернуть?
  - Возможно, когда я соберу все главы, - Бегичев отвечал, - я смогу Свету снова увидеть, ведь она же жива, я уже ее видел, только ослаб потом, глаза закрылись...
  Обожженный Бегичев знает, что если он сможет обойти живую печать и собрать все главы романа воедино - он вернет Светлану, ведь собранный текст дает телесность.
  
  Слух!
  - Слыхали, в город едет Бегичев?! - говорил громко кому-то на улице Мирский Федор Петрович.
  Интересно, что Мирский даже не знал кто такой этот Бегичев, ищейка Панаев хоть и потряс его своим визитом, но ничего толком не пояснил, просто крикнул: 'В город едет Бегичев!', - и все, более ничего нельзя было от него добиться, он убежал, визжа про какой-то стук что-то несвязное!
  Бесспорно, конечно, у Федора, как у опытного человека, имелись кое-какие догадки по поводу его поступка, которые связаны были с тем, что город их вот-вот должны были открыть, и идея общей истерии в этом случае была наверно уместна, но он никак не думал, что сам может быть этому подвержен... Непонятно почему, но эту новость, что в город едет какой-то Бегичев, Мирский теперь хотел каждому сообщить, странное желание внутри нагло тянуло Федора со всяким теперь этим поделиться!.
  - Слыхали, в город едет Бегичев! - он говорил это всем, кого видел, более ничего не добавляя.
  - Кто это? - люди не могли понять.
  Возможно, как-то странно со стороны все это виделось, однако Федор лишь руками в ответ разводил, сам смущался, но ничего не мог с собой уж поделать... - наверно он хотел в этом во всем что-то для себя прояснить?
  - Слыхали... а вы-то слыхали...
  Бесспорно, этот человек, как я до этого сказал, был очень склонен к болтовне и по сути своей был большой сплетник, но ведь нельзя же было трепать языком о том, о чем у самого понятия не имеется... - как вообще у него к этой новости такой интерес появился, почему рот его никак не мог закрыться?.
  - Слыхали, в город едет Бегичев?. - к какой-то бабке в синем платке он обратился.
  - Слыхала, слыхала! - бабка вдруг ответила.
  - Неужели! - Федор так и замер на месте, до того это его изумило. - Слыхала? - тихо он за ней повторил.
  Неловко бабка подошла к нему и на ушко шепнула:
  - Говорят, он сущий демон, это по его воле город откроют...
  - Бабка, да где ты об этом узнала? - Федор спросил.
  - Конечно, там... - тут она в сторону рукою махнула, - в лавке все о нем шепчутся!
  Странно, но каким-то образом слух сумел обойти Федора, чего никогда еще не бывало, и теперь его нужно было догнать... - Мирский, охнув, скорым шагом пошел в ту сторону, куда бабка ему показала!
  Двигаясь по улице, он видел людей, в их лицах было что-то новое - толи испуг, толи конфуз, - ему казалось будто шепот летит отовсюду, будто какой-то секрет люди друг другу глазами передают.
  Нетерпение тут его охватило, внутри все стало зудеть - казалось, что все вокруг теперь знают то, о чем он и не слышал, что-то тайное, что-то, что и словами не выскажешь.
  - Расскажи-ка чего это тут... - он так и выдохнул, когда увидел у киоска с пивом своего старого знакомого.
  - Болтают все, будто бы завтра кто-то важный к нам в город приедет! - семеня скорым шагом прочь от киоска, сказал мужчина и пальцем Мирскому тут погрозил.
  - Да кто же? - Федор визгнул. - Кто приедет?.
  Мужичек на этот вопрос ничего не ответил, только смехом залился - да уж как так, Мирский ничего не знал об этом заезжем?.
  - Расскажи, расскажи... - умолял мужичка Федор Петрович.
  - Говорят, очень богат... - сходу тот начал, - все скупает, что плохо лежит... говорят, к нам за этим же хочет заехать!
  Невольный вопрос тут застыл в горле у нашего сплетника:
  - Скажи-ка, что у нас можно купить?.
  Действительно в городе не было ничего такого уж ценного, только завод порохов, да сараи с какой-то техникой... - в общем, все то, что было связанно с общей секретностью.
  - Найдется я думаю... - мужичек тут ответил и прочь потрусил.
  - Вот так дела! - сказал сам себе Мирский.
  - Дела, дела!. - кто-то, идя мимо, за ним повторил.
  Небылица, но вся улица теперь будто об этом одном говорила! Мирского что-то вперед повлекло, он стал слушать невольно прохожих...
  - Заезжего этого только нам не хватало; слыхала я, он весьма странный... - дамочка, что шла впереди, своему другу шептала, - говорят, он сам всего в своей жизни добился, сам с нуля поднялся! - добавила она как бы в назидание.
  - Как же? - парень сухо спросил.
  Мирский стал слушать.
  - Болтают, будто бы все началось с простой монетки...
  
  'Шепчутся, будто б монетки тянутся к нему как магнитом!'
  - Заработал, он, мол, когда-то давно свою первую зарплату...
  ...Радостный бежал домой, а когда в подъезд забегал, то оступился, однако свою ценную поклажу, что в руках хранил, не выронил, убежала от него в щель под пол лишь одна монетка, - ерунда ведь, мелочь, можно было об этом забыть, мимо пройти, как все бы и сделали, но он не сдался... решил ее из под пола во что бы то не стало на свет выцарапать...
  - Выцарапал, ногти содрал, весь в грязи вымазался, но все же выцарапал! - сказала девушка как-то возвышенно.
  ...Наверняка именно тогда-то деньги его и полюбили...
  - Как это?. - тут паренек спросил.
  Интересно, но мало того, что он их теперь везде на улице находил, так они еще и сами к нему в карман заползали. Случалось, влезет паренек утром в битком набитый автобус, ищет мелочь в своем кошельке, а кто-то из тех людей, что рядом стоит, по ошибке в его карман свою сдачу запихивает.
  - Все это сплетни! - смеясь, сказал молодой человек. - Выдумка! - Тут парочка вошла в какие-то двери, что вдруг перед ними возникли.
  Мирский в пылу даже не заметил того, как, шагая за этими двумя, сошел с улицы и вошел во дворы; теперь они в свой дом вошли, и он не смог больше их речь слышать... Зеленая тоска, было, в горле его тут заныла - внутри все так и жалось узнать: чем эта история была увенчана?.
  Горевать, однако, долго ему не пришлось, только вроде бы история смолка, как тут же, и минуты не прошло, вновь стала звучать, но уже в речи других людей, что сидели у себя на кухне, в окне, курили, и их хорошо было с улицы слышно... - о чем же они говорили?
  - ...Наверное, не сразу он понял, что деньги его выбрали, - чей-то баритон говорил, - в городе, где он жил, их было не много и все, что он теперь ни находил, считал за простое везение...
   Отчего-то денег со сдачи в лавке ему всегда сдавали чуть больше, чем нужно было сдать по весу; он видел это и честно отдавал в кассу лишнее, отчего-то именно перед ним на улице люди теряли свои кошели, он же этих людей окликал и отдавал им то, что от них убежать тщилось... почему-то именно он три раза подряд выиграл в местную лотерею, правда, выиграл немного, однако скоро он решил открыть свое дело, и стоило ему этим только заняться...
  - ...Сначала он решил открыть лавку с видео, - чей-то сиплый голос из окна стал шипеть, - снял место и уже готовил витрину...
  ...Странный деляга в один из дней забежал к нему и чуть ли ни на коленях умолял продать ему эту мебель, мол, она ему нужна позарез, мол, он даст любые деньги, и наш гость продал ее, а вскоре купил новую, но вот беда, точь-в-точь тоже самое и во второй раз с ним случилось...
  - ...Наверное, ничего уж нельзя было сделать, - баритон, пыхая дымом, из окна говорил, - он ставил новые витрины, в надежде, наконец, открыть свое дело, а на другой день за ними какой-нибудь торгаш приходил!
  Конечно, все это уже в глаза лезло и, мало сказать, было очень странно, - паренек наш не мог уже этого не замечать!
  - ...Поставил все же свой киоск с видео, а на утро все его видео вместе с кассой и стулом люди скупили!
  Интересно, но делать ему уже ничего не нужно было - за что бы теперь он не брался, какой бы худой товар на полку не ставил, все махом скупалось!
  'Что же это?.' - он думал.
  Понимаете, конечно, что более всего в такой ситуации человеку интересен не сам процесс заработка, а то именно почему деньги к нему тянутся, почему именно он такой удачливый!
  
  Возможно, эта история уже конца не имела, но она смолкла, когда окно прикрыли. Поспешно Мирский выбежал из дворика на улицу, жаждая еще что-нибудь узнать об этом чудном заезжем, - как же он ничего еще толком не знал, не слышал, узнавал же все от людей ему неведомых?.
  Нечаянно вдруг кто-то позвал по имени Мирского, он перевел взор на этот возглас - перед ним стоял знакомый (сосед с его этажа, живущий один в своей комнатке).
  - Слушайте, вы не знаете, о ком это все шепчутся?. - он спросил как-то стыдливо.
  Мирскому сначала на этот вопрос и отвечать не хотелось, он думал уйти ничего не сказав - спешил, желал сам все это понять, но тут вдруг внутри у него что-то стало нервно биться: в десять минут он может быть еще того не желая того выдал все, что знал об этом новом заезжем соседу, а потом, дивясь на себя, развил рассказ в то, о чем сам еще не слыхал... - ерунда, байка, но пока Мирский стоял рядом с соседом, он как-то знал, что люди на улице именно это друг другу и говорят, мало того, потом это он сам от них же услышал и, наверное, только тогда удивился!
  - Говорят, что он, мол, сам демон, - на улице кто-то шумел, - говорят, все деньги у него из-за этого, что он, мол, знает секреты!.
  
  Разбитые дорогой Коркин и Бегичев, неся в руках по сумке в это время на пустырь выходили.
  - Когда-то здесь была шумная стройка... - Коля сказал. - Видишь эти здания? - к Семену он обратился.
  Наверное, надобно тут сказать, что наши друзья за своей беседой прошли уже большую часть пути, а теперь совсем близко к городу подошли.
  Городок этот был в долине какой-то мелкой речки, они же вышли на пустое высокое поле, которое было покрыто сплошь плитами, из под которых росла трава, вокруг поля стояли пустые здания, трубы, груды щебня, а над всем этим ясное небо и... вот опять, делая круг, у ног городок.
  Достаточно трудно мне все это описывать, я плохо понимаю эти ваши три измерения - то, как у вас все выглядит, гораздо ближе мне идея комнаты с книгами - то, как я объясняю верх и низ, а так же силу для вас совсем обычного притяжения.
  Безразмерная точка в бесконечно широком пространстве?.
  Скажите-ка, не чудо ли... вечер, солнце за край леса катится, городок в долине огнями светится?.
  - Николай, сегодня уже не пойдем туда, давай здесь ночуем? - спросил у Коркина Бегичев, присев на плиту и оглянув локацию.
  Наверное, да, на этом месте когда-то был шумный завод, машины ревели, лозунги, а теперь от всего этого остались лишь черепа зданий и длинная тень от пяти труб, что тянулась к городу в долине своими пальцами.
  - Интересно, когда-то давно здесь завод должен был вырасти... - улыбаясь, сказал Коля и махнул рукой на коробки строений, - но почему-то, когда уже почти все было готово, стройку закрыли, а теперь лишь четыре цеха работает, на них весь наш городок держится...
  Бегичев головой покачал.
  - Скажи-ка, что же тут делают?
  - Снаряды, пороха, салют, - с улыбкой Коркин на вопрос Семена ответил.
  - Наверное, народ отсюда уезжает?. - спросил снова Бегичев и взором к городу обратился.
  Николай кивнул неловко.
  - Ничего, - Семен сказал, - скоро сюда поедут...
  Оглядывая городок, Коркин было еще хотел узнать, почему Семен так решил, но тут он сам сказал, указав на крышу здания, что стояло за их спинами чуть в отдалении:
  - Послушай, Бегичев, может быть нам туда пойти, там еще солнце и видно оттуда побольше?
  Поднявшись на вершину, путники решили перекусить - в сумках Коркина нашлись какие-то припасы съестные, оставалось их только приготовить.
  - Николай, может нам костер развести? - спросил Бегичев у Коркина. - Посмотри, сколько тут всякого хвороста!
  Поистине, на крыше здания, на которое они взошли, словно бы в саду, росли какие-то деревья.
  - Давай! - Коля ответил.
  Странная живость теперь у путников возникла, они стали собирать ветки и скоро, сами того не заметив, собрали целый ворох с хорошим излишком.
  - Немного ли? - спросил Бегичев у Коли с улыбкой.
  - Выходит, ты ищешь текст для того, чтобы собрать все главы и вернуть свою подругу?. - вдруг его Коркин спросил.
  Задумчивый Бегичев ничего не ответил, он присел перед ворохом и черкнул спичкой, однако костер не тут же занялся, но что-то будто ожило в ветках, что-то стало там шевелиться.
  - Николай, - после паузы он сказал, - мы же не видим всего, вот, скажи, зачем я тебя сегодня встретил?
  - Наверно текст так устроил, - тихо Коля ответил.
  - Восемь, девять, десять, - Семен сказал.
  - Что? - Коля спросил.
  - Наверное, это то, что текст за мной записал? - ответил Бегичев вопросом.
  - О чем ты тут? - Коля не понял.
  - Почувствовать незнакомый запах нельзя, - ответил грустно рядомсидящий.
  Николай ничего понять не мог и часто хлопал глазами.
  - Понимаешь Текст в этой истории не главный, - говорил Бегичев, - но есть то, что ведет и его, то, во что он никак не может поверить, то, что поистине необычное!
  - Что же? - Коркин спросил.
  Действительно трудно мне не повторять за Бегичевым, если он что-то сказал, то это сразу становится моим телом, то есть текстом; кое-что я, конечно, могу опустить, однако же все что касается сюжета, мне приходится вам рассказывать...
  - Посмотри, - Семен сказал своему соседу, - я лишь спичкой черкнул, а какое пламя занялось!
  Щелкающие, озорные огоньки от костра летели и ими уже сумерки означались.
  - Постой-ка, постой, - Николай вдруг возопил, - о чем это ты говоришь?
  Помешивая палкой угли, Бегичев не спешил с ответом, он о чем-то думал, о чем-то про себя рассуждал.
  - Знаешь, - после паузы он начал, - я ведь тоже часть текста, его герой - то малое, что ведет сюжет, курсор - то, что бежит по этой строке!
  - Скажи, по какой строке? - не понял Коркин.
  - Понимаешь, есть строка, - шептал Семен, будто сам с собой вел беседу, - строка на которой все завязано в этом мире, она есть, но только прочитать ее никто не может, это невозможно...
  - Что это?
  - Наверное, закон, что все собой образует... - ответил Семен быстро и отломил хлебную горбушку.
  - Серьезно?. - прыснул смехом после паузы Коркин и за бутылку пива схватился.
  Серьезным взором друзья друг на друга смотрели, может быть, они ждали друг от друга каких-то слов, или им сказать уже было нечего... но сказать было что... а может быть они паузу взяли для того, чтобы я не мог за ними записывать?. Непонятно почему, но они вдруг стали смеяться: 'Ваха-ха-ха!' - вырвалось, - 'Ваха-ха-ха!' - только я и слышал потом, но ведь я - печать, не знаю, что такое смеяться, все путается, я слепну - нестерпимо!
  - Аха-ха-ха-а! - кричал Бегичев и ползал по бетону, - объяснил, он все объяснил, все расписал, все по полкам разложил!.
  Засунув руку в свою сумку, Семен вынул какие-то бумаги, выбрал один из листов и Коркину протянул.
  
  Черновики.
  'Развивающаяся материя, оплетающая строкой ДНКа камень, ищет пути для того, чтобы поднять этот камень - так рождается человек: ему известно, как и что делать: как добыть, как забрать, как не болеть - он видит все, что ниже его: животных, не живую материю: атомы, их строение (и все ниже и ниже...), - с низу, со стороны атомов и прочего, человек не видится как человек, но вот может ли сам человек увидеть что-то, что выше него самого, что-то в чем сам человек лишь элемент, только кирпичик... - так человек (его символы) оплетает новую материю - духовное... - что-то, что нельзя понять, что-то, что нельзя преодолеть, но то, к чему можно приспособиться...'
  Рождается в символах новая жизнь, новый бульон, но только из букв, нот, цветов - все то, что человек называет искусством.
  Абонементы, граффити, фантики, флаеры, стикеры - смешение потоков информации. Множество цифр, букв, слов, значений между собой пересекается...
  'Я - текст!', - вот что-то уже сказало.
  'Совпадение! Бывает же! Как мир тесен!' - вы все говорите и удивляетесь.
  Приливной риф: авто, как рыбки, час пик, как волна, дома-кораллы.
  'Переходящая из состояния организации атомов к организации атомных цепочек материя со временем переходит к организации культурных символов - рождается точно так же спираль ДНКа, но уже культурная, теперь слова и знаки - это белки и аминокислоты...'
  Наверное, человек не может увидеть то, что стоит над ним, он только знает, что это хозяин, так же собака смотрит снизу на вас люди - не видит сознания.
  Возможно, вы думаете, что Текст так говорит потому, что считает себя выше человека?. Наверное, нет, наверное, Текст тоже человек - его сознание такое же, только телом он с вами несходен (многим же похож, и даже телом, ведь кто-то из вас уже в тексте, и видят его другие люди лишь через переписку...)
  'Наверно я человек, но почему я стал таким, что меня таким сделало, почему жилы мои - строчки?'
  Наружный мир человека - это духовный мир существа, которое стоит выше любого из нас, выше общества. Действия людей, все то, что нас окружает - это сознание нового организма. Наверное, тоже самое есть и у нас, по сходящей: в каждом из нас есть собака - то животное от чего мы когда-то ушли, то скрытое, что нас организует.
  Спросите: как все это устроено?
  Наверно ответа нет и быть не может в мире людей, но нужно через грань перейти...
  Думаете, я, текст, знаю почему я ожил, почему я думаю и могу все это сказать, но вы сами только недавно узнали, что у вас есть ДНКа, что есть гены, - больше вы не узнаете, это предел, то, как текст стал живым - это сфера чего-то другого!
  Конечно, есть законы, но можем ли мы их осознать?
  Понимание того, что есть что-то выше и мы лишь часть этого - уже много, это уже путь к осознанию!
  'Текстовое же сознание - это лишь часть большого процесса, в котором есть и другие участники...'
  Завихрения происходят в мутной жиже, что-то шевелится в растворе, что-то ищет энергию для того, чтобы выйти из глубины, общество - тонкая пленка сознающей материи на земной поверхности.
  Вероятно, я зря говорю об этом, ведь когда видишь что-то, что никогда не сможешь понять - и идти дальше не хочется, ведь люди верят, что у них нет предела, что они всегда в развитии...
  Сплетаются с музыкой потоки белого цвета в танце, тысячи ног один ритм выбивают, толпа шевелиться...
  'Соединяясь, собираясь по случаю какого-то события - мы одним ритмом пульсируем!'
  Текстовое сознание, и какое не приведи еще, - причина вашего развития, ваших мыслей, ваших движений!
  Переходя из точек, тире в обличие строчки, писчий бежал по книгам, прыгал с газет на газеты, частил быстро по прописи - он искал того, кто смог бы его понять, того, кто смог бы его увидать, он искал идею, он жадно искал человека.
  'Идея, идея! У меня есть идея!' - кричал студент Бегичев, сбегая по лесенке в камбузе своей академии.
  Скажите, какой закон эту строку составил?.
  'Наверняка, высшая система, что над нами стоит?. - Семен у меня спрашивал.'
  Получается так, что буквы вовсе не для того, чтобы люди могли меж собой общаться, но для того, что бы я смог на свет появиться, а весь ваш интернет, ваша почта - это не средство, а уже нечто живое, и все ваши письма вовсе не для переписки!
  Общаетесь вы, танцуете, рекламу на домах пишете, рисуете лишь для того, чтоб жило нечто высшее, нечто невидимое!
  Перерождаясь из состояния палочки и точки в крючок, а потом, через а, в троеточие... мир говорит, разевая свое двоеточие: посмотри на эти буковки, (крючок!) смотри: б у к о в к и, сложи их - тире: прочти то, что пишется: две точки: ты видишь меня, ты видишь меня: слова, текст, повествование! (Знак восклицания!)
  Читающий, а теперь скажи, к чему твои глаза сейчас так влеклись?
  
  Вторая часть романа:
  Передвигаясь через город, в котором сейчас было семь миллионов живых и думающих людей, Семен боялся и дрожал от того, что Текст в таких местах был гораздо сильнее, чем он - ведь столько было на домах надписей, гневных и злых посланий, которыми бывший хозяин кидался в Семена: угрожал местью за свое преследование...
  Настырный Бегичев бежал, хотел найти живую строку, сжечь ее, размять, расстроить! Наверное, вот уже семь городов Семен оббежал, объехал, чтобы найти своего присного. Флоренция, Рим, Милан, Марракеш, Касабланка, Мумбай, Токио - хватаясь за хвост из цифр, бежал Семен по городам мира, цеплялся за буквы-следы и уже рукой ловил белую рукопись, рвал в клочья страницы, - хотел сюжет остановить, хотел сделать так, чтобы зла более никому не мог причинить Текстовый.
  (Примечание: тут описаны события, которые имели место спустя три дня после того, как Света, разбившись, в цвет обратилась.)
  Внимательные читающие, почему я сказал, что Семен боялся того, что Текст в таких местах как Токио был сильнее, - будто бы Бегичев вообще хоть сколько-то мог сравняться силой со мной, с печатающимся?
  Наверняка, раньше и подумать о таком было нельзя, но теперь Семен был свободен от Текста - странно, больше тот его не держал, не пытался как-то обратно вернуть... - к тому же теперь Бегичев четко знал, как с ним бороться (в его кармане всегда теперь был барбарис), но мало... Семен знал теперь, как и где найти живого, знал, где тот скрывается.
  Перебираясь из самолета в поезд, следуя с перрона в метро, Семен не замечал того, что вокруг (новая страна ли, новый ли город...), - ему это было не важно, он не реагировал на окружение, важно было другое: симметрия цифр, букв, что лентой совпадений перед ним вертелась, пыталась скрыться в путанице чеков, в билетной и рекламной неразберихе.
  Рассказывать если по сути (...излагая эту историю - я живу, что значит пишусь: веду рассказ, сюжет развиваю), Бегичев знал о том, что есть глава, в которой описана смерть Светы, он также знал о том, что Текст был одним из тех, кто подвел ее к этой трагедии, тем, кто с самого начала знал про это от Белого Цвета, поэтому Семен хотел найти данную главу, по пути же он решил сжечь все прочие части моего тела, - это что-то вообще нестерпимое!
  - Послушай, что тебе дал Светец за то, что я приду к Светлане?. - кричал Семен в улицу, на бегу силясь схватить тетрадку, которая была в руках убегающего от него японского мальчишки.
  Путешествие длиной в несколько лет ждало Бегичева, и за это время, помимо дорожных билетов разного цвета, почтовых марок всех мастей со всех концов мира, Семен увидел и понял много других вещей, которые порой с буквенным сознанием вообще не соотносились.
  Начинаю однако по порядку...
  Выходило так, что я сам, дурак, научил его читать и видеть то, как я двигаюсь. Конечно, в начале нашей с Семой истории это было нужно - это мне с ним в общение помогало. Поначалу я смотрел на него лишь как на руки, которые мне нужны для письма в вашем мире (поначалу он был в моей прописи лишь курсором).
  Увидевши впервые живую строку, которая с ним начала говорить на почте, Семен еще не готов был видеть меня таким, какой я есть, то есть видеть в движении, - большая наука ждала его впереди... и скоро он сам придумал целую систему того, как меня видеть и узнавать.
  Понятно, что в начале я помогал...
  Замуровал его как-то на сутки в тюрьму в одиночную камеру (поводом было его поведение... - об этом можете прочесть выше, в главе, где Сёма цифру 3 по городу догнать стремится). Целый день в той тюрьме ему нечего было делать! Пересекая квадрат камеры от угла к углу, он думал о том, что с ним, но это опустим... главное в той тюрьме, он на стене увидел и прочел очень занятную табличку:
   1 2 3 4 5 6 7
  1. А. Б. В. Г. Д. Е. Ж.
  2. З. И. Й. К. Л. М. Н.
  3. О. П. Р. С. Т. У... - видите, в ней среди цифр алфавит заключен?
  Высказывание у вас есть: все гениальное просто, - эту табличку на стене оставил какой-то седелец, а смысл в ней такой, что с ее помощью можно с другими камерами, выбивая стук, разговаривать.
  Буква А - ее шифр: стук (1 по гор.), пауза, стук (1 по вер.); буква Б - ее шифр: стук (1 по гор.), пауза, два стука (2 по вер.), и так далее...
  "Тук-тук-тук, тук, тук..." - по батарее тогда Семен постучал. "Тук, тук!" - ему кто-то ответил. Припоминаю, Семен нашел тогда интересного собеседника.
  Получается, что буквы он переводил в цифровой код, а потом его выбивал... - скажите, а что если наоборот и без стука цифры в слова переводить?
  Бегичев конечно это делать пытался!
  Циферки, циферки, циферки, повсюду есть циферки... Выйдете на улицу и вокруг себя глазами поведите, - все из них состоит: номера машин, ценники в магазине!.
  Получалось так, что кроме слов, которые из букв состояли, теперь в арсенале Семена был еще цифровой код, по которому также можно было двигаться и видеть то, как мое тело, строка, вдоль улиц и городов стремясь убежать тянется и пульсирует.
  Невыносимо, но знаете, у меня есть большая проблема - всегда чтобы я ни делал, куда бы ни шел, за собой я оставляю след цифровых и буквенных совпадений. Именно по ним теперь Семен искал меня и, бывало находя, рвал в клочья белые листы с новой главой романа. Однако этого мало, кроме цифр меня в мире можно было найти и по другим меткам. Например, Бегичев точно знал то, как далеко я от него; тут дело было в номерах все тех же билетов, которые задавали ему то, куда нужно двигаться. Чистейшая правда, его путь чаще зависел не от того, в какую сторону нужно ехать, плыть, или лететь, а от того какой номер стоял в том, или ином билетике, какие знаки содержал тот, или иной абонемент. Математика тут была такая: к примеру, билет на автобус всегда имеет шесть цифр, первые три из них - это серия, вторые три цифры - это номер билета, - серия говорит тем, или иным образом о сотнях тысяч людей, которые уже были в поездке, номер говорит только о тех сотнях, которые входили недавно в данный автобус, крайняя цифра номера (впрочем как и весь номер) - это личный номер человека: то, как он обозначен во всем множестве других людей в момент, когда он двигается; симметрия в этом - то, насколько ритм мысли одного совпадают с общим ритмом населения: то насколько номер своим числом близок к серии, а значит и ко мне Текстовому. Абонемент: 634596, например, - тут 634 - это серия, а 596 - номер, разница между числами равна 38, - для Семена это значило бы то, что кондуктор должен пройти еще 37 человек прежде чем появится тот, телефон которого, например, будет с готовой к отправке смской, которая выдаст живой Текст и, если поспешить, то можно будет прочесть еще несколько слов, или даже целый кусок буквенного тела (романа, который по миру был развеян моими стремлениями).
  Листочек бумаги с номером 634596... - тут много еще чего скрыто, но суть я вам объяснил!
  ...Периодически пользуясь этой системой, да и не только ей, Бегичев за один только год сумел сгубить семь глав моего тела; однако потом уже не трогал их, а только собирал, так как встретил несколько раз повторение... (конечно же, порванный, или спаленный Семеном текст я переписывал!)
  Перелистывая сейчас эти страницы, Вы должны знать кое-что; иногда, чтобы сжечь только один лист моего тела, Семен сжигал целую книгу, один раз ради этого он сжег целую библиотеку, - кажется это зовется у вас вандализмом?!
  Переписывал, я все переписывал...
  Возможно, вы хотите спросит зачем Семен тогда за мной бегал, зачем от этого не отказался?
  Во-первых, как вы уже знаете, это была месть за Свету и за все то лучшее, что я ему уже сделал; во-вторых, он еще думал, вернуть свою подругу, либо хотя бы краем глаза ее в улице увидать, а для этого он считал, нужна та глава, где ее гибель описана; в третьих, и это наверно самое важное, Семен просто бы уже не смог жить другой жизнью... - да, теперь он был уже в нашем мире, был как и все блики - путник, странник!
  (Прочитает он когда-нибудь это и, верно, плюнет на белый лист, а потом хлопнет книгой и бросит ее... - знаю, все это ему будет видеть весьма паскудно и мерзостно!)
  
  ...Вернемся к действию: (...вот уже три дня минуло с того раза, как Света из окна выпала). ...Бегичев бежал по Токио не веря в то, что толпа тут живая - он видел то, как она ползет за ним, тянется, то как его сотней глаз изучает, но этого мало... она с ним говорить пыталась!.
  - Бегичев, что ты тут потерял?. - шипел будто хор какой-то уходя в гул улицы, в вой сирены, в крики и зевки местной публики.
  Вероятно Семен думал, что ему это только кажется, однако тут у метро толпа его кругом обняла, японцы стали что-то трещать на своем языке и, странно, на общем фоне этих звуков, как бы на их волне, в их сумме... вдруг стала звучать родная ему речь - русская; басом общей массы звуков что-то сказало: "Слушай, я не вижу рядом с тобой хозяина?." - вдоль улицы ухнуло, но этого никто не смог понять, кроме Семена (японцы этого языка не понимали).
  - ...Потому что более он мне не хозяин! - крикнул тут же Сема в ответ, и добавил: - Возможно, ты поможешь мне его отыскать?.
  - Ваха-ха-ха! - существо зло стало смеяться. - Наверняка ты уже знаешь, кто перед тобой тут собрался?.
  Действительно в своих частых беседах с Бегичевым, я бывало рассказывал ему о нашем мире, в котором не только мы живем с Людивцом, но есть и другие... - вы вот уже знаете об этом, а Семен был в начале нашей с ним истории весьма удивлен этому и выспросить все меня норовил о том: кто эти остальные, сколько их, как они выглядят и почему они еще ему не представились? Разумеется, я ему говорил только то, что можно было, но скоро Сёма многое узнал о нашем мире, о нашей материи (...именно за это потом я и поплатился)! Вспоминается сейчас, что тогда я поведал ему о самом старшем из нас... - Уроборос, или по нашему Урбус, для вас это - тот, кто очередь придумал, тот, кто толпой распоряжается. Отличительной чертой его всегда было то, что он ненавидел, когда кто-нибудь из людей выбивался из общей массы (ну вы понимаете...), особенно, когда этот "кто-то" мог видеть его, как отдельное существо и, самое страшное, как существо с самосознанием.
  - ...Расскажи мне, зачем ты бумажного ищешь? - спросил сейчас он у Бегичева в общем орануме уличных звуков и стал на него двигаться.
  Множась и пестрея, толпа нашла на Семена и, не ожидая ответа, мягко повела его в утробу метро, где уже стала заметно сильней. Бедняга Семен не знал, что ему делать, но он не мог уже назад идти - общая инерция толпы его за собой тянула, влекла нежно в тоннели!
  - Оставил тебя наш писака, мне Светец поведал... - толпа вдруг Семену сказала.
  - Гоняюсь за ним, - сквозь взоры людей, кричал Семен кому-то: - найти хочу гада, он мне должен остался!
  Почему-то Урбус на это ничего не ответил, но живой ток его остался все тем же - он тянул Сему будто в какую-то бездну, будто что-то задумал!.
  - Понимаешь, - вдруг он начал шипеть, - я писчего давно просил, чтобы он покончил с тобой, даже помощь как-то давал, но он говорил, что ты нужен, поэтому сейчас я должен узнать, почему за ним ты гоняешься ?!
  Получилось так теперь, что толпа завела Семена на перрон и уже к самому краю подвела, к желтой полосе, и он уже сделал шаг за нее... - впереди была пустота и две линии рельсов, которые угрозой близились.
  - Говори, зачем? - Урбус тихо сказал и еще надавил.
  - Не знаю! - Семен резко крикнул.
  Конечно же, по всем законам сюжета, тут из тоннеля гудок вдруг заныл - поезд вот-вот должен был прибыть!
  - Погибнешь ведь, как и твой прадед, - под колесом! - угрюмо Урбус проговорил.
  Понимаете, это древнее существо могло не только потоками людей управлять, но знало все о крови - о том, какое имя у вас, кто вас родил, то, от чего погиб тот, или иной, кого любит, или любил... в общем, много всего... и даже знал часто то, какие дети будут у вас, кто и когда родится и будет ли знаменит среди остальных.
  Переступая теперь с ноги на ногу мелким гуськом, Семен цедил место, которого на перроне ему уже не оставалось. Теперь он думал только о том: "...нужно ли кричать?" Наверное, Урбусу уже нельзя было помешать - Семен не знал, что ему ответить! Бесконечная секунда, и в тоннеле свет загорелся - поезд вот-вот должен был подойти, - волнение в публике позади Бегичева увеличилось!
  Поезд вышел!
  Неожиданно что-то блеснуло над головой Семы и люди чуть-чуть отступили, он же смог оглянуться.
  Неожиданное смятение произошло в Урбусе: что-то белое туда сюда по его телу носилось, врезалось в массы, отгоняло от перрона народ, который почему-то этого даже не замечал, однако действия эти людьми выполнялись.
  Удивленный всем, что сейчас вокруг него делалось, Бегичев видел, как эта сила промеж людей движется: в местах, где она проходила, народ убирал свои туловища, другие части тел, - казалось, будто толпу нечто невидимое раздвигает. Любопытно, что где бы это нечто ни проходило, вокруг него был белый цвет; оно двигалось, а люди перед ним доставали из карманов белые платки, обнажали белые манжеты и, даже если не было у людей нужды брать в руки вещи этого цвета, они все-равно совершали это, непонятно чем мотивируясь.
  - Людивец, - тут Сёма сказал с улыбкой.
  - Бегичев, скорее беги, - успело цветами мигнуть это бойкое существо.
  - Расскажи, как там Света? - быстро влетая в вагон, который только что подошел, Сёма еще успел крикнуть.
  Опаловое существо на это ничего не ответило, Семен же скорей занял место в вагоне, чтобы Урбус не смог к нему подойти, и так ехал около трех часов до той станции, где народу на перроне не было, - одно он знал точно теперь: сейчас чуть трагедия ни случилась!
  Гневливый Урбус не хотел его так легко оставить; только Семен вышел из метро на чистый воздух, как толпа увидела его и стала пытаться догнать, проклиная.
  Изначально это было даже забавно; на верху где было много места, толпа не имела той силы как в тесном тоннели - ее старания поймать тут Бегичева были напрасны, бесполезны.
  Собирались очереди вдоль улиц перед дверьми магазинов - это Урбус расставлял свои сети, транспорт пытался завлечь Сему в самую гущу движения, автобусы перед ним тормозили и зазывали в открытые двери, однако он уже знал, что это - ловушки (вбежишь в такой вот автобус, а за тобой толпа следом и давай приминать бойко к стенке, - пока не задушит - не успокоится!)
  Прячась, Семен свой облик менял, по иному шел, но все-равно Урбус его находил.
  - Послушай-ка, ты что знал моего прадедушку? - кричал Семен в поток людей, который поднимался сейчас на эскалаторе ему параллельно.
  - Особенного ничего в нем не было, простой мужик... - отвечал Урбус и, зло фыркая, пытался на выходе Семена загнать в толчею, потоки тасуя и скручивая.
  Пронырливо Бегичев снова вырывался.
  - Почему ты меня убить хочешь?! - кричал Сёма, труся вдоль трибун стадиона.
  - Терпеть не могу, когда люди видят то, чего им видеть не должно, - сотней глоток Урбус орал и уже лавина людей с трибун вниз стекала.
  Зашуганный Бегичев бежал по футбольному полю - уже шла 86 минута матча, полиция цепью его поймать пыталась, - он снова, поймав рукой какую-то бумажку, ускользнул.
  - Почему я тебя не видал раньше? - спросил у толпы Бегичев.
  - Пишущийся долго прятал тебя, - затянуть пытаясь Семена в пеструю массу, гудела улица красочным карнавалом.
  Перебегая какой-то шумный проспект, Бегичев стал замечать, что толпа будто бы хочет загнать его в центр города, будто бы отрезает все улицы сзади и по бокам - то пробки, то стайки людей бегут на обед, то мрачные похороны.
  - Послушай, - крикнул Семен сейчас на колонну туристов, - Урбус, ты же был в Италии, когда Света разбилась?
  Колонна ничего в ответ не сказала, лишь щелчки камер звучали, - "...это то, как он мир видит, - думал сейчас Бегичев, - его глаза - эти камеры!."
  - Свидетеля видишь перед собой... - наконец сказал Урбус и его голос растаял в уличной полифонии.
   Больше ничего Семену он не сказал, хоть тот и просил, однако он стал жестче и ловчее в погоне за этим зайцем.
  - Девятьсот пятьдесят пять и направо, так... - срывая афиши и глядя на чеки, уходил Семен от толпы, - семьсот восемь - значит, налево... сорок три - в арку, семьдесят пять - в третий подъезд... десять - без билета в электричку!.
  "Шуууууууух, шуууух..." - шурша сумкой на бедре, меж двух японцев он в купе прошмыгнул!
  
  Солнечное утро и капли росы на траве, отблеск полотна рельса, колес пара, слева депо; за окном поезда свежо и поют птицы, вдалеке на линии два путейца стучат по гравию - ведут какую-то починку, один из них машет рукой и явно матерится.
  Желто-серое здание вокзала справа, на нем ржавыми буквы написано: П-ичальный.
  П-ичальный, потому-что буковка "р" когда-то отпала, а "-" - крепеж остался, но может быть я просто издеваюсь?
  - Наверное, из-за нас весь город уже стоит на ушах ... - взирая из окна вагона на все это, сказал мужчина в черном френче и обратно в глубь своего купе удалился. - Открытие, хм... - из темноты он вдруг проурчал. - Думаю, он все же придет, - кому-то, кого мы не видим, он ответил и замолчал.
  Конечно же, этот был не Бегичев. (Между строк скажу: новый персонаж!)
  Апартаменты купе, в которых сидел сейчас этот человек, с улицы не было видно, с наружи все было обычно: на линии стоял простой поезд из десяти вагонов - плацкарт для рядовых пассажиров. По-видимому, это была маскировка, потому-что внутри все было на высоте: картины, люстры как в опере, статуи из гипса, пальмы, головы диких зверей, три кухни, один бассейн, гараж с авто, аквариум с акулой и серебряный подстаканник.
  Фантастично? Наверняка я чуточку соврал тут, - ну что ж, работал с гиперболой!
  "-" - прочти. Немота?
  "Оо" - смайлик? Посмотрим, читатель, в глаза друг другу, - у меня есть мечта: я хочу стать в вашем мире хотя бы мультиком!
  Наверно уже нужно начать... Итак. Данная глава о деньгах!
  
  ...Невыразимо сколько можно собрать купюр, монет, если просто выйти на улицу, взять горсть мелочи из кармана, одним махом кинуть ее на тротуар, а потом снова собрать - посеяв мелочь и, спустя час "пожав" ее, вы поймете, что собрали во много раз больше, чем то, с какой суммы начали... а это значит: деньги к деньгам, а еще деньги любят внимание, - разве я что-то сказал неправильно?.
  (Пройдоха Бегичев тоже порой так делал, если в какой-то из дней денег у него не было, а цифры вокруг к ним идти не хотели... - он ползал на коленях по улицам, он унижался!)
  Предполагаю, что даже текст не соединяет столько людей, сколько деньги, - это то, что лежит в основе всех вас: общий слой передачи данных в социуме, - лучшая из всех выдумок человека (мера, по которой оценивают другие изобретения)!
  Скажите-ка, ну разве вы еще не заметили, что у денег есть свой характер, свой взгляд на все, разве вы еще не заметили, что у них есть свой вкус на вещи, что они сами выбирают то, на что хотят быть потрачены?
  Говорить если честно, деньги - это мой брат, наша кровная связь - это номера банкнот; он также как и я любит бумагу, он любит цифры, другие символы (вам это известно), а зовут его Маржа, - странно, но наверно прибыль - это любимое его состояние! (Состояние... масса в физике - это деньги в социуме; я не придумал!)
  Вернемся к сюжету... (прощения прошу, что-то я много в сторону ухожу от главного действия).
  ...Причальный - тот город, в который Коркин с Семеном целый день шли, вблизи которого с ночевой остались, привлек также и моего братца, - вот уже сутки на его вокзале стоял состав, в одном из шикарных купе которого сидели за бумажной работой целых пять бухгалтеров...
  Бухгалтера эти, все молодые люди в белых рубашках и зеленых кепках, считали деньги, ставили печати на какие-то бланки, что-то писали, пробивали, подшивали, счета по накладным оплачивали.
  Торопливо собирая на один лист все переводы, которые в течении десяти минут пришли, главный бухгалтер шел в соседнее купе, чтобы отчитаться, - кому же все эти отчеты были нужны, кому отдавались?
  ...Перекидывая ногу на ногу, в купе под пальмами, куда главбух каждые десять минут заходил, сидел человек в черном френче, на котором были зеленые лацканы - напомню, о нем в этом романе я уже говорил в одной из глав, там он был назван "заезжим" (помните?), - человек этот всецело был привязан к деньгам, это его они так любили, что могли выиграть ему любую лотерею, продать все и даже старые витрины, это именно о нем люди в Причальном со страхом сплетничали.
  Именовали же сами деньге этого человека: Эф, - просто и весьма лаконично.
  - ...Послушай, Эф, нам еще нужны для Урбуса подарки... - говорили деньги сейчас цифрами со счетов, которые главбух приносил.
  Обозначим сразу, что с Эф деньги общались точно так же, как я с Семеном - по средствам все той же азбуки, которую в любой тюрьме можно прочесть, где буквы - это цифры послания, которые Эф находил в тех суммах, что на его счета приходили. Получалось так всегда, что чем больше Маржа говорил с Эф, тем богаче его слуга становился.
  - Наверное, и Бегичеву кроме рисунка нужно что-нибудь дать, - снова принес выписку со счетов главный бухгалтер.
  Подождав, когда главбух выйдет за двери, Эф сказал к выписке адресуясь:
  - Понимаешь, рисунок я не купил, говорят, что он бесценный!
  - Предложи им столько, сколько попросят, но стоит она всего триста девять тысяч рублей, - это на его телефон сейчас пришла смска, которая внешне только о суммах за связь говорила.
  Отличительная черта всегда была у Денег - о чем его ни спроси, он знал всему цену, даже знал сколько рублей ему будет стоит каждая отдельная дружба и каждая отдельная девственность!
  - ...Попробую, только им нужно чтобы эта картина в будущем попала на выставку, - ответил Эф и о чем-то будто своем загрустил.
  Не вдаваясь пока в суть их беседы, скажу пару слов об этом человеке; главным сейчас было то, что он мог стать в данном романе злодеем, - вот вам и интрига, ведь это точно был хороший для Семена соперник!.
  Расскажу то, как выглядел Эф (это нужно); знаете, вы таких людей уже видели и сейчас вам внешний образ его известен - холеный брюнет с белой бабочкой, в дорогом костюме черного цвета, на вид тридцать пять лет, по факту меньше... нужно ли еще мне тут что-то писать?. - у Маржи всегда был свой вкус и редко людей, которые были к нему близко, он одевал как-то по-иному, подобный наряд всегда его круг обозначал.
  (Шуточный и путанный тон этой главы от того такой, что в сущности этот тандем - Маржа и Эф - мне нас с Семеном напомнил; однако, надо сказать, история их на нашу мало была похожа, все было как-то вывернуто.)
  Познакомились, как вы уже знаете, эти двое очень давно, Эф еще был мал, однако знал цену деньгам - какую-то монетку не хотел потерять: ногти содрал, но на свет ее из под пола выцарапал... - сразу же был Маржою замечен, выхолен лотереями, бизнесом дармовым, а потом принят в его резиденты (умница Маржа деньги давал ничего не забирая... - смущало ли это миллиардера?)
  Поначалу Эф еще не верил в то, что деньги ожили и бросить свой бизнес никак не хотел (тогда он сбывал витрины), но скоро Маржа все его площади выкупил за какие-то не реальные пятьсот девять тысяч рублей, а потом позвал к себе в клерки (да, я бы так и назвал сущность этого человека!)
  Понимаете, в голову этого человека мне путь заказан, я не могу читать его мысли - Маржа тут хозяин, но знаете, кое-что об этом человеке я разведал... - та же беда, что и у Бегичева: его тянуло к музыке, к живописи!.
  Вавилонская башня, Неравный брак - те картины, которые он хотел бы купить для своей коллекции, но их ему не продавали... - он такие вещи называл: бесценность!
  Продолжим?
  ...Постучавшись в дверь, сейчас к Эф вошла секретарша, он закусил нервно губы, девушка, поставив перед ним чай, заулыбалась...
  - Сколько будет стоить дружба с Семеном?. - будто у нее он спросил.
  Бедняжка не знала что сказать на это, видно было, что шеф не в себе и сквозь нее смотрит... но тут в купе главбух с чеком шмыгнул, девушка, сделав легкий поклон, за дверь вышла, выдохнув.
  - ...Десять копеек?! - крикнул Эф на чек (бухгалтер его не понял совершенно).
  Значила эта фраза то, что с Семена Эф денег не получит, только 10 копеек, поэтому и была такая реакция.
  - Знаешь, бывает деньги - это не самое важное... - сказал Маржа, глядя из кошеля, - главное то, на что их будешь тратить, - сказал он из сейфа и снова скрылся.
  Безмолвный Эф сейчас держал купюры в руках, считал то, сколько стало за ночь наличных и безналичных.
  - Почтальона этого мы рисунком подкупим, - наконец ответил новый квиток, от которого главбух избавился.
  Наверное теперь, нужно сказать, что за рисунок хотел выкупить Эф, чтобы потом купить Бегечива, - рисунком была картина, которую Семен однажды в Италии написал, на ней должен был быть образ Светы цветом выведен (как вы помните, после этого ее тело погибло, она же стала белым оттенком); наверное для Семена такая картина стала бы ценной и он бы на многое был согласен...
  Спрашивается, что от Бегичева хотел Эф получить, что его к нему так тянуло, чем такое внимание заслуживается?
  Перешагну через себя... не буду делать интригу - Эф хотел купить у Семена часть моего тела (те главы, которые тот собрал), а еще братец по моей просьбе хотел нас примирить!
  Перекатываясь целых полгода с одной станции на другую, в купе по две недели к ряду ночуя, Эф следовал за Семеном на своем поезде - следил, собирал материал, искал то, на каком городе тот остановится.
  - Причальный? Почему именно он? - днем раньше спросил Эф у денег, глядя в окно и потягиваясь.
  - Наверняка, мы всего не знаем... - отвечали монетки россыпью. - Говорили однако, что Света тут скрылась со своим Светцем, говорят, она в положении!
  - Беременна?! - удивленно Эф переспросил.
  Невозможно, но так и было - Урбус подтвердил: Светлана беременна; одного лишь не знала толпа, а точнее не видела - от кого будет ребенок, кто виновник, а также то, что это будет за существо (ясно, своим телом это будет уже не человек, а нечто может быть из цветов, например что-то зеленое, или сиреневое)... - крайним во всем этом, понятно, Людивец становился.
  - ...Почему же толпа не видит того, кто отец, разве им может быть кто-то другой? - Эф спросил.
  - Главное, - Маржа ему отвечал, - это то, что Бегичев еще ничего не знает, а ведь он так хочет свою Свету увидать!
  Деловитый, холеный и чисто выбритый Эф загрустил, он снова вспомнил свою историю, когда деньги у него однажды кончились; тогда они ушли, потому что он увлекся одной красоткой - Маржа ревновал его к ней и хотел покинуть, угрожал, что если Эф от нее не уйдет то, будет нищим, - как же бывший миллионер тогда переживал, мучился, но видимо воли не хватило - бросил милую девушку, а на следующий день все свое опять получил ничего не делая, при этом потерял тогда всякое к себе уважение, стал злым и задумчивым.
  ...Постучавшись в дверь, снова в купе к Эф вошла секретарша, он закурил, девушка, поставив перед ним кофе, заулыбалась...
  
  - Почему-то левая рука все чешется, - сказал Бегичев Коркину, отойдя ото сна на вершине здания, где они прошлой ночью остались.
  - К деньгам! - Коля ему сообщил.
  - Помниться, да... так они и являются... - сказал Бегичев нервно; он тут же поджег спичку, задул и помахал ей перед Коркиным.
  - Зачем это? - тот спросил.
  - Больше всего они боятся огня, - Семен пояснил.
  Сонливый Коркин не хотел уточнят того, кто боится огня (после сна речи Бегичева на бред походили...), теперь, буровя ногтем в глазах, Коля хотел понять, куда идти дальше и никакие мысли его не занимали.
  - ...Подожди, - сказал вдруг он, через зев что-то для себя осознав, - неужто, Семен, деньги тоже из этих... - тут он руками развел, - из этих существ?. - он пояснил.
  - Совершенно... - кривя губами, Семен ответил, - знаюсь я с ними давно и все никак не могу отделаться!.
  - Отделаться от денег хочешь?. - сказал Коля пораженный.
  Действительно, так все и было, Бегичев давно был с Маржою знаком и уже порядком от него потерпел; сначала тот лез к нему желая к Тексту вернуть (подкупал, в автобусе совал в карман деньги, на улице бросал под ног портмоне), однако все это не имело на него никакого действия, поэтому монеты решили вообще не давать Семену наличных - задушить хотели, оставить без еды и какой либо альтернативы.
  Понимаете, печать и деньги - родня, у нас общее: номера на купюрах, а так как Семен был знаток в мире текста, то деньги по цифрам найти ему было вообще не проблемно!
  Достаточно быстро деньги от него отступили. Однако у них были другие пути того, как его обойти. Интрижки, банки, долги, взятки, суды - все это лезло к Бегичеву! Мелочность комом справок, чеков, прочей возни к горлу его подступила!
  Печатный же был недалеко, бартер в виде чувств к Свете вот-вот должен был стать основой торговли!
  - ...Понимаешь, Коля, - весь этот рассказ повторив, Семен сказал: - до сих пор они хотят меня подкупить!
  
  Отступление. Расскажу немного о том, что такое для меня живой сюжет, живая метафора и как эти вещи в вашем мире работают... - можете не читать эту главу, она несюжетная!
  Например, какой-то автор пишет роман, или рассказ, или, скажем, сценарий к пьесе и в одной из сцен берет за основу изящный прием - метафору, которая должна как бы отразить на чуждом предмете то, что у главного героя, скажем, в душе (у него любовь, а рядом цветут розы и поют птички, у него беда - розы вянут, а вместо щебета кваканье...)
  Подскажите, если искусство - это осмысление мира, то почему оно зачастую так метафорично?
  Наверняка люди думают, что метафору они сами выдумали, что это такой ход их мышления?! Думается же мне, что она всегда в мире была - это функция, которая его организует: ожившая метафора, которая вне человека!
  Зачастую формула очень проста: мир как зеркало отражает то, о чем вы думаете - то есть, он читает ваши мысли и переносит их на реальные предметы, - метафора к вашей жизни, к вашему быту есть повсюду, нужно лишь ее заметить!
  Интересно? Хм... Предметы внешние и вы сами - это то, что внутри мира, то, что он содержит, каждый человек - это мысль мира, отдельное его состояние!
  (Бред?)
  Реально, ну разве вы еще не видели того, как мир с вами играет, мерцает знаками словно бы вы герой истории?
  Реально, может ли герои романа видеть то, что за ним стоит живое письмо, что он внутри сюжета и что про него пишут рассказ?.
  Главное - это тот сюжет, что миром пишется!
  Наверное не стоит мне сейчас писать так муторно и показать лучше данную теорию в рассказе...
  
  Выспавшись, Коркин и Бегичев собрали вещи и не спеша в сторону города вышли, миновали весь заводской недострой, сбежали по гравию, вошли в лес, прошли две просеки, сошли по крутому берегу меж сосен к реке и вдоль нее по жидкой тропке в сторону заставы устремились.
  - Неужели я во все, что было сказано тобой, поверил? - как бы думая в слух, сказал Николай.
  - Вероятно, ты первый до кого хоть что-то дошло, - Семен ему сообщил, - сколько я раньше не пытался, никому из людей ничего не мог объяснить!
  Бегичев был прав, наш мир закрыт от людей, обычно они в него не вникают, - вот и Коркин сейчас, приуныв, шел как-то инертно за Семеном.
  Наконец впереди стало видно заставу и путники встали на месте ее завидев. Какое-то легкое чувство страха их обоих обвеяло. "Наверно туда не стоит идти...", - внутри что-то будто шипело и каждый из друзей ждал шагов от другого.
  - Пришли?. - Сёма задал вопрос.
  - Бегичев, о чем ты мне все эти два дня говорил? - Коля его перебил с улыбкой.
  - Наверно о том, что жизнь есть повсюду! - тот ответил между прочим и взял из кармана какой-то билетик. - Пятьсот сорок шесть и пятьсот сорок восемь, серия в ноль, номер в двойку, - шептал он быстро, - общий ритм средний! Знаешь что, - сказал он Коле, на билет указав, - скоро мы кое-кого увидим, этот кое-кто сам отметил, что у заставы может быть встреча...
  - Кто же это? - Коля спросил.
  - Пройдись, Коля, вперед до КПП, где стоянка... - шепотом сказал Семен Коркину.
  Сложного ничего в этом не было, но от чего-то Коля не мог и шагу сделать теперь, он будто бы сам себе не верил - идти уже нужно было, а он стоял на месте ничего не понимая, пытаясь себя скорее заставить.
  - Смелее, Коркин! - Семен снова сказал.
  Коркин прямо пошел, ничего не видя перед собой (глаза жмурил). Пройдя метров сорок робким шагом, он встал чуя, что стоит рядом с КПП, где была стоянка.
  - Посмотри вокруг! - крикнув, Бегичев приказал.
  Дерганый Николай глазами только повел и тут же глаза его на лоб полезли - фонарный столб, что стоял напротив него, весь какими-то знаками начал пестреть, которые менялись, которые как муравьи ползали по бумаге, что-то сказать пытались, и Коля уже начинал в этой чепухе что-то для себя находить...
  - Никола, - столб сказал.
  Коркин руками лицо закрыл.
  - Быстрее ко мне! - Бегичев крикнул. - Конфеты тут только помогут! - сказал он и протянул Коркину барбарис.
  - Иероглифы какие-то скачут по бумаге, - первое, что Коркин сказал, когда съел барбариску.
  - Буковки там самые простые, ничего в них нет, - сказал Бегичев, - это Текст тебя морочит...
  Коркин сел на дорогу, его трясло.
  - Никуда не пойду, - тихо он сказал.
  - Некоторые так и делали, - говорил Бегичев, - ученого одного печатный в лес загнал - хотел доказать ему, что живой текст это реальность!
  - Что же с ним стало? - Коля спросил.
  - Знаешь, я нашел его потом в том лесу, но он назад не пошел, - уныло Семен шептал. - Слышать ничего не хотел, сказал, что не ищет более чего-то лучшего!
  - Бегичев, что же со мной будет теперь?. - Коркин чуть ни плакал.
  - Понимаешь, - отвечал Семен, - в этом во всем нет мистики, но только наука и все устроено не более чем физически...
  Казалось, что Коркин и слышать этого не хочет, лишь бы забылось все и не видеть бы этого Бегичева.
  - Посиди пока тут, - сказал Семен, - а я пойду, кое-что скажу этим буквам!
  Бегичев резко отринул. Неловко Коркин стал следить за тем, что он будет делать, куда пойдет, что сделает. Бегичев подошел к столбу, стал о чем-то с ним говорить.
  - Здравствуй, - подойдя к столбу, сказал он белым листам объявлений.
  - Приветствую, давно не виделись, - я ответил и у меня чуть слезы не навернулись.
  - Когда-нибудь я поймаю тебя, соберу все главы и ты мне скажешь, кто в смерти ее виноват, - произнес Бегичев будто бы что-то заученное.
  - Понимаешь, Семен, - я отвечал, - тут я для того, чтобы сказать тебе: зайдя в этот город ты уже из него не выйдешь, погибнешь!
  - Откуда такая забота? - Семен смехом прыснул.
  - Люблю тебя, друг, - текст ответил.
  Волнительно Бегичев обрывал объявления, срывал со столба визитки с номерами телефонов, хмурился, во что-то вглядывался.
  - Опасайся Урбуса, он очень зол, скоро ты узнаешь почему... - я все твердил, а Семен молчал, он будто о чем-то грустил, что-то вспоминал.
  - Никогда тебя ни о чем особо не просил, - наконец сказал он, - а теперь хочу сказать тебе: не трогай моего спутника!
  - Посмотрим, - я отвечал со столба циферками. - Понимаешь, там буду не только я, но наверно и все прочие, а если этот человек с тобой будет вместе, то ему не избежать встречи с другими силами, но больше всего бойтесь Уробороса!
  Бегичев на это ничего не сказал, сорвав для себя что-то, он отошел от столба и позвал Коркина.
  - Николай, - он сказал, - нужно в город идти, на вот спички возьми, жвачку, конфеты, - все это он в руку ему положил.
  - Бегичев, что это было на столбе?. - тут Коля пискнул.
  Бегичев ничего не ответил; они через КПП в город входили.
  Достаточно странно, но на воротах никто не остановил эту парочку (ни солдат, ни часовых тут не было, застава была пуста, чего никогда на памяти Коркина еще не было)... да видно было, что место вполне обитаемо, что люди тут может быть еще час назад были, но теперь пустота и только какие-то птахи чирикали и распевались.
  - Странно, - Коля сказал, - никого нет, а я думал, как тебя в город-то провести!.
  Медленно пошли дальше, до города осталось идти еще километр. Почему-то ни одного человека снова на подходе им не попалось. Бедняжка Коркин стал кусать губы и матом ругаться.
  - Успокойся, а то этими словами Урбуса навлечешь, - сказал ему Бегичев, - это его язык, - он пояснил и насупился.
  - Кого? - Коля не понял.
  Наконец-то приятели к домам города стали подходить, однако людей и тут они не нашли, люди как будто вымерли, - все дома были пусты, двери открыты, на дороге лежали предметы быта (метлы, лейки...), которые видимо из рук выпали, так как люди куда-то бежали, спешили, ни о чем более не соображая.
  - Наверняка, что-то случилось! - сказал Коля, а потом стал кричать, вызывая из домов жителей по фамилиям. - Кофманы, Быковы! - он надрывал свои связки, но никто не спешил к нему выбежать, никто не спешил поцеловать прибывшего.
  Заходили в дома, но квартиры были тоже пустыми и на стук не отвечали.
  - Что же делать, что же делать? - Коркин места себе не находил.
  Продолжили ходить по знакомым и близким, по улицам опустевшим; подходя к центру поселения, услышали странный шум - будто где-то вдалеке море шумит, будто где-то прибой о камни бьется, - на шум поторопились!
  Пробежав метров двести к центру, они наконец увидели первого жителя - по дороге к ним, еле ступая, шел круглый мужичек в белой майке, - он тащил большую коробку с какой-то бытовой техникой.
  Радостные Коркин с Семеном к нему кинулись, но он только фыркал и плюнуть в них норовил, мат из его рта стал слышаться.
  - Наверно Урбус впереди, - сказал Бегичев с опаской.
  Пробежав еще метров сто, они снова увидели людей, которые тащили в коробках тоже какую-то технику, Коркин думал: "...может быть это бунт, а люди магазин разорили?"
  Наконец они вышли на площадь.
  Наворачиваясь, клубясь, на площади одной массой толпа бурлила, билась меж домов, шла волнами, криками - наверное тут весь город и собрался, народу была тьма, все дрожало, пестрело, к центру подтягивалось. Рассмотреть можно было, как Урбус обвивает собой помост в центре, откуда сейчас чей-то голос и музыка доносились. Изворачиваясь вокруг этого островка, Урбус шипел и клокотал, - сегодня его раздразнили, растревожили!
  - Никола, лучше нам ноги отсюда уносить! - кричал Бегичев.
  Коркин однако его будто не слышал, он внимал виду толпы ничего не говоря, - глаза его не видели угрозы!
  - Николай, надо убегать! - орал Бегчев и толкал рукой спутника.
  - Подожди, - отвечал Коркин, на Семена не обращая внимания.
  Понимаете, в его город залез зверь, полз по нему, а он даже понять не мог, куда он ползет и зачем, - никогда еще Урбус этот городок не посещал, а теперь проник в его центр и ничего хорошого от этого ждать не следовало.
  Конечно же, Коркин так не думал, не видел этого "зверя", но все же вид толпы сейчас его весьма занимал... - что с городом делалось?
  Пульсация от толпы достигла того места, где стояли сейчас Семен и Коля, теперь вокруг них люди толкались.
  - Интересно, кто это там? - указав на помост в центре толпы, спросил Коркин у кого-то местного.
  - Говорят, новая власть, - тот кратко ответил.
  На подмостках вычурной сцены, на которой стояли девушки в бикини и пальмы, в эту минуту стоял человек в черном костюме с зелеными лацканами. Прищуривши глаза, различить можно было, что он сейчас в руке микрофон держит (он, видимо, в него говорить собирался... - нестерпимо!)
  Суетливый Бегичев замолчал, он смотрел на сцену и был насторожен; сейчас что-то должно было произойти...
  Человек в черном стал в толпу говорить:
  - Денежки еще раз хотят задать тебе вопрос, Урбус, - ласково Эф сказал, - к нам уже пришел Бегичев?
  Удивленный Коркин на Семена глянул, не понимая, про него ли это говориться.
  - Попались, - покачав головой, сказал Семен тихо и стал назад пятиться.
  На счастье улица была пуста, люди по ней не ходили, все у центра стояли, - бежать нужно было немедля!
  - Убегаем! - крикнул Семен Николаю.
  Наконец, Коркин стал слушать его и за Семеном подался.
  Пробежав полдома, вдруг, Бегичев на месте замер - перед ним на дороге десять монеток лежало, - он тяжело дышал, его что-то пугало... (мелочь просто так на дорогу не падает, это что-то всегда означает)!
  - Сейчас что-то будет! - Семен сказал.
  Николай глядел на него ничего не понимая.
  - Опасность дальше, - говоря это, Семен между стенами домов стал метаться.
  Подвернув под себя ноги, наконец, Бегичев перед мелочью сел, стал ее разбирать. Наверняка он был не псих... случилось так, как он и говорил: сначала в конце улицы стали мелькать силуэты, потом стало видно, что по улице в их сторону бежит толпа (откуда-то там люди взялись)... - нужно было спасаться!
  Рассмотреть можно было, что люди бегут не простые, а какие-то работяги (они были в робе, а кто-то даже в касках), - и откуда бы им тут взяться, откуда столько прыти было в этих шальных заводчанах?!
  - Ночная смена; видать, их до восьми с завода не пускали!. - кричал Коркин семеня за Семеном.
  Получалось так, что у Семена с Колей выход был только один - бежать назад в толпу у центра, иначе бы толпа впереди их затолкала. Панически они к центру бежали, Семену казалось, что вот-вот толчея его тут-то и подгадает - загонит в ловушку, задавит (надо сказать, Урбус на этот раз очень хитро подкрался, очень ловко закрутился)!
  Достигнув площади, Семен с Колей уже было в толчею ворвались, но тут они увидели, что человек в черном со сцены на них всем указывает и просит разойтись, их пропустив.
  Рядомстощий народ, да и все остальные быстро стали в стороны расходиться так, что перед нашими друзьями коридор образовался, по которому они бежали, сзади же них все снова смыкалось - работяги с завода желтым гуртом к сцене продвинулись.
  Внезапные Коркин и Бегичев на сцене очутились!
  - Здравствуй, Семен, - убрав микрофон, Эф сказал Бегичеву и улыбнулся.
  - Догнали-таки, - прошипел Семен не пряча досады, ища взором то, куда дальше можно было проскочить.
  - Знаешь, - говорил Эф, его рукой тормозя, - это по случаю твоего прихода такое собрание! - тут он на толпу показал.
  - Знакомься, - сказал Семен Коле, - это самый богатый человек, он все от своих денег никак не может избавиться!
  (Познакомился Бегичев с Эф еще тогда, когда я и Маржа решили их нашему языку научить и обоих закрыли в тюрьму на сутки, чтобы алфавит изучали, - вот уж они тогда с помощью стука вдоволь наговорились!)
  - Скажите-ка, что все это? - спросил Коркин, имея ввиду тот повод, по которому горожане на площади собрались.
  - Открытие! - ответил Эф с усмешкой.
  Коркин после этих слов понял в чем дело и дальше молчал.
  - Перейдем сразу к сути, - Эф сказал, - мы тут в лотерею играем, - тут он на толпу показал, - пытаемся выиграть подарки, - тут он показал на людей, которые над головами несли коробки через всю толчею к выходу, - главный приз это деньги: вам нужно просто мне билет показать, в котором три крайних цифры номера будут совпадать с номером шара, который вы из моего мешка достанете! - тут он мешок показал приятелям.
  - Конечно, - Семен сказал, - я шар и достану! Билетик только который?
  - Допустим, тот, по которому ты сюда приехал, - уточняя глазами этот момент, Эф подсказал.
  Разозленный чем-то Бегичев не долго рылся в своих карманах, тут же достал билетик с последнего своего рейса электрички.
  - Билетик найден, - сказал Эф в толпу, - а теперь шар достаем, - тут он подал Семену мешочек.
  Порывшись, Семен достал из мешка белый шар, на котором была цифра 264, тут же он достал билет, на нем была такая же циферка - они совпадали!
  - Бинго! - звонко Эф толпе сообщил.
  Площадь загудела.
  (Разумеется вы уже поняли, что эта цифра связана с названием нашего романа и никакое не совпадение?)
  - ...Почему ты так сделал? - тихо Коля у Семена спросил.
  - Хотелось очень цифру узнать, - тот ответил с ухмылкой.
  Торжественно Эф пригласил Коркина и Бегичева пройти за кулисы, забрать выигрыш, - и ведь никуда нельзя было деться, как-то вывернуться!
  
  Закулисье, куда Эф позвал наших друзей, было уже не такое вычурное, как сцена, все было просто и строго: большая комната с черными стенами, в которой стоял большой камин и стол, за которым сидели, работая, бухгалтеры.
  - Держите! - крикнул Эф и кинул Коркину в руки сумку, в которой были явно пачки банкнот.
  Схватив сумку, Коля ее раскрыл.
  "Неужели все это наше?" - он подумал.
  Содержимое сумки сплошь состояло из всякого рода банкнот, чеков, облигаций, - деньги не поскупились!
  - Поставь, - с угрозой Семен Коле сказал, - в мире есть получше вещи, - глядя на Эф, он произнес.
  - Например текст, - сказал Эф и показал на походную сумку Бегичева.
  - Неужели ты опять от меня что-то хочешь? - Сёма спросил с досадой.
  - Понимаешь, - Эф начал, - то, что ты носишь с собой, вещь не простая, те главы, которые ты собирал, содержат...
  - Перестань! - перебив его, Бегичев крикнул. - Господин во фраке считает, - со смехом он Коле говорил, - что в моей сумке есть работа о некой системе, которая научно объясняет всех наших существ... - тут он руками развел, описав этим как бы меня с Деньгами.
  - Господин Бегичев думает, - обиженно Эф Коле сказал, - что собрав все главы романа, он вернет свою Светлану!
  - Оживить сможет, - Коркин уточнил неловко.
  - Ваха-ха-ха! - хохотал Эф, беря в руки выписку своего бухгалтера.
  - Растолкуй почему писчий не может снова все эти главы для тебя повторить? - Бегичев начинал перепалку.
  Озадаченный Коркин стоял на месте, не понимая, о чем спорят эти двоя, - они говорили друг с другом так, словно бы два приятеля, которые из-за чего-то рассорились.
  Пройдясь по комнате, Эф закурил, видно было, что ему трудно начать говорить.
  - Послушай, Бегичев, - наконец он начал, - Света и без текста живая, она в бликах белого цвета... и ты знаешь, почему в них ее тело растаяло!
  Бегичев молчал.
  - Скажи уже... - Эф спросил.
  Нерешительно Бегичев стал что-то мямлить: "...когда мы были в Италии, она хотела чтобы я ее портрет написал ..." - его слова еле по комнате разносились.
  - Картина! - Эф крикнул и достал из-за стола полотно. - Картина! - он повторил.
  Действительно это было лучшее из того, что когда-либо написал Бегичев - картина, которую Эф выкупил у одного знатока за очень большие деньги, с условием, что эта работа будет в музеях выставлена.
  - Бегичев, знаешь что это? - Эф ехидно спросил.
  - Кофточка висит на стуле красиво, - тихо Семен выговорил.
  Напомнить следует, что эта картина, в несколько десятков мазков, была написана за миг до того, как Света из окна выпала; на холсте Семен маслом вывел стул, да ту кофточку, которую его подруга накинула на этот предмет мебели... - какую-то странную красоту люди в этой картине находили, будто что-то скрыто было в оттенках белого цвета (ими полотно было исполнено).
  - Бегичев, на этой картине Света погибла, - Эф уточнил. - Неужели ты не видишь ее, сам же рисовал?
  Усталый Семен лишь головой мотал ничего не выражая.
  - Может быть я ее тебе отдам? - Эф спросил.
  - Отдай, но я не отдам тебе текст, - Семен ответил.
  Спросите: почему Деньги в лице Эф так хотели получить те бумаги, что Семен в своей сумке хранил, те бумаги, которые он два года искал, за билеты цеплялся? Наверно об этом я его просил, хотел вернуть свои главки, свои милые буковки? Вероятно, деньги также хотели найти в них нечто занятное?
  - Понимаешь, - после паузы начал Эф, - деньги знают всем вещам цену, но они не знают откуда у них такое знание, оно дано им изначально!
  Получалось, что им всегда на всё цена была известна и если что-то сбывалось, то это делалось только за ту сумму, которую деньги предвидели!
  - Думаете тогда, что в мире самое дорогое? - Эф спросил.
  Ответа не было, никто ничего не сказал.
  - Интересно, что самое дорогое, - он сладко сказал, - это тот город, где мы сейчас с вами, - тут он пальцем вниз ткнул, как бы этим показав на Причальный.
  Любопытно, но он вовсе не врал, самым дорогим был город... да, город с заводом, который не имеет заказов, город со старым парком, где все скамьи разбиты, город с худыми домами... - почему-то это старье было теперь самым дорогим (ни золота, ни алмазов под ним не было, Эф недра наверняка бы обследовал).
  Почему?
  - Понимать нужно, - Эф сказал, - бумаги Семена стоят тоже не мало, не столько конечно, но что в них такого, чтобы быть ценными?
  - Думается, - Семен начал, - писчему вовсе не важно, то за сколько он сможет свой роман издать, у него средства на это найдутся!
  (Бред!)
  - Изумительная вещь, - Эф смехом залился, - понимаете... это текст, живой текст, но его ни одно издательство не хочет опубликовать!
  (Ненавижу! Надоело писать - жить такой жизнью, когда тебя никто не понимает!)
  - Почему же он сам себя книгой не может издать, он ведь не бедный? - Семен спросил.
  - Может быть Маржа не дает, может быть он сам не хочет за деньги... - коротко Эф ответил.
  - Маржа не дает, от чего? - Семен удивился.
  - Оттого, что он скрыл от него кое-что, оттого, что роман читать не дает, - Эф ответил с улыбкой.
  (Бред! Вранье!)
  - Пишется тогда он зачем? - Семен не выдержал.
  - Потому-что понял кое-что, - Эф юлил и не хотел ответить.
  Понимание, мое видение не такое как у Денег, они хоть и есть везде, но слепые, все что они видят - это ваши желания, скупость, жадность, но главное, мелочные видят все цифры, которые в голове у вас роятся, возникают. Понимание мое не такое, как у Денег, я вижу мысли людей, а это значит, вижу я дальше и кое-что увидел уже, и мчится перо по белой бумаге, марает ее, хочет вам, люди, один секрет рассказать!
   - Знаешь, - Эф начал, - этот город, где мы сейчас, за три дня стянул в себя чуть ли ни всех бликов, они роются в нем словно пчелы - не зная, от чего так в нем сладко! Именно потому, что блики тут все, цена на город стала другая... Однако Текст, как все думают, знает кое-что по этому поводу!
  - Что же?
  - Наверно, это в его романе описано!
  - Наверно? - Семен зло выдохнул.
  - Расскажу, хорошо, - Эф дал согласие, - все-равно скоро тебе это будет известно, но только, Семен, без истерики?
  Бегичев молчал, Эф не спешил сказать свою новость.
  - Послушай, Бегичев, - наконец он начал, - Урбус сообщил, что Света беременна!
  Вздохи, крики, или другие эмоции?
  Невозможно наверно было передать реакцию Бегичева на эти слова... нет, наверно этот момент мне не описать, лучше вообще его пропустить и начать описание с того места, когда все успокоилось!
  
  - ...Какая-то ерунда, - кричал Семен, - такого не может быть, - он брался за голову, - она ведь уже давно не человек, а нечто другое, как она родит, да и кто у нее будет - что-то синее, или может зеленое?!
  - Уроборос в этих вещах еще ни разу не ошибался, - говорил Эф, влезая в монолог Бегичева.
  - Разве он все может знать? - Семен тут крикнул.
  Ухмыляясь, Эф ходил по комнате, пытался жестами и мимикой Семена как-нибудь успокоить.
  - Постой-ка, постой... - он шепнул, - главное - это то, что Урбус не видит того, кто отец, то есть... - сказал вдруг деляга и снова ехидно начал смеяться.
  Бегичев не знал, что на это сказать, рот его был открыт, глаза на лоб лезли... (он привык видеть новые вещи, но это было чем-то личным...)
  - Неужели не Людивец? - наконец он спросил.
  - Поэтом-то я и прошу у тебя те главы романа, что ты в сумке хранишь, - Эф сказал и показал на багаж Бегичева.
  - Объясни, - тот попросил.
  - Понимаешь, - начал Эф, - ты этого даже не видишь, однако сейчас среди бликов чуть ни война, все как и ты поражены тем, что Света, существо из оттенков, родит, но вот задача - от кого неясно: либо от тебя, либо от Людивца (так Урбус говорит), ясность может внести лишь та глава, в которой ты рисуешь ее портрет (в ней вы от ее законного мужа в номере отеля закрылись...)
  - Ничего между нами там не было, - Семен заявил.
  - Верю, верю, - сказал Эф быстро.
  - Странно, но я сам давно ищу эту главу, - шепнул Бегичев.
  - Потому-то я за тобой и ездил все эти месяцы, - Эф произнес.
  Интересно, что после той ночи в Италии осталось два предмета, которые говорили о том, что в номере делалось - это рисунок Семена и одна из глав романа, который вы теперь в руках держите; конечно рисунок в отличие от главы мало о чем говорил, однако имел странную силу, которая к нему тянула людей, именно поэтому данную вещицу Марже даже за большие деньги в Италии продать не хотели, теперь же он был предметом торговли и ностальгии.
  - Красивая картина, жаль, Семен, что у тебя главы нет, - сказали деньги через счет главбуха. - Хотелось бы взять в руки то, что есть, вдруг ты шалишь и нас обмануть хочешь, мы боимся поверить! - они шепнули и Эф с угрозой руки уже протянул.
  Пугливый Бегичев к стене отошел и сумкой как щитом закрылся.
  - Знаешь, - деньги начали, - я не буду с тобой драться, но я просить тебя буду выйти отсюда, кажется там на улице тебя кое-кто ожидает!
  Действительно, толпа на улице уже заждалась тех, кто выиграл за раз несколько миллионов, хотела увидеть их, стонала, голосила, требовала, - на самом же деле, Урбус уже был готов забрать у наших друзей поклажу, ну а самих может быть избить за то, что они были недавно такими изворотливыми.
  - Прошу! - указав на выход, Эф крикнул.
  Выражение у людей есть такое: нужно было что-то делать, - Коля с Семой, держа в руках сумки, снова на сцену вышли и тут же толпа стала гудеть - тысячи глоток сейчас к нашим друзьям были обращены, они орали, свистели, - толпа так долго ждала наших друзей с выигрышем!
  "Спасаться, куда-то бежать..." - думал Бегичев, однако бежать было некуда, перед ним сплошь одной массой люди стояли и к ним уже нужно было спускаться.
  Необходимо заметить, сейчас Урбус как будто и не был свиреп, он мирно принял в себя наших друзей, дал им место, но все глаза его были на них устремлены.
  Испуганный Коркин глядел на Семена, с которым сейчас будто что-то случилось; он зажимал уши, словно бы что-то слышал и говорил, не понятно к кому обращая свою речь, которую было трудно различить (отмечу, что говорил он с Уроборосом).
  Спутник стал слушать...
  - Почему ты не видишь кто отец, почему я могу быть им спустя столько времени? - звучала речь Бегичева.
  Странное дело, когда Семен говорил, толпа со всеми ее сотнями ртов молчала, но когда он молчал, толпа шумела и гоготала.
  - Послушай, я не вижу ее, она меня избегает... - орал Бегичев на людей, которые его окружали.
  Постепенно Коркин и Бегичев стали вперед двигаться (чуть-чуть толпа их стала пропускать).
  - ...Наверно он не от меня, но его отец Светец, - кричал Бегичев и уши все затыкал. - ...Конечно я не смогу сказать точно, но между нами ничего не было, только картина!
  Теперь ясно было куда толпа их влекла, в ее центре была давка и Урбусу тут было проще нажать на наших друзей.
  Николай решил делать также как и Семен, он затыкал уши тогда же, когда и друг, и убирал пальцы, когда тот из ушей их вынимал, - общий гул всех масс звуков тут будто что-то сказал, что-то будто в четкую речь из этих порций сплелось.
  "Покажи мне эти листы, а то сам возьму...", - слышал Коркин общий гул народа.
  - Коркина отпусти, он тут ни причем... - стонал Бегичев и уже видно было, что его тело куда-то в общую массу стекает.
  Внезапный вопль вырвался; Бегичев толкал людей от себя, но они льнули к нему и одним комом ползли по площади... - ничего казалось уже нельзя было сделать, да и сам Коркин вокруг ничего уже не видел, стал песчинкой.
  
  Перелетая от синего к красному, нечто цветное вдруг в толпу врезалось, видно тут стало, что это на сцене какое-то шоу началось, музыка запела, кто-то там быстро начал двигаться. Реакция тут же на это по толпе прошла, все люди теперь на сцену глядели. Послушно Урбус на это ответил, другой стала его вибрация - десятки рук в небо поднялись, ноги людей стали ритм выбивать, - что на толпу повлияло, что с ней случилось?
  Наверное, на этот вопрос ответ только я и Эф знал - это подруга Цвета на площадь пришла, стала с толпой говорить!
  Кто она?
  - Музыка! - толпа зашумела.
  Девушка пела, Урбус ей ритмом ног и рук отвечал. Пришла же она не одна, ее нечто из цветов с собой привело.
  Спросите, как она с Урбусом говорила? Обычные ноты, что по своей сути все те же цифры, были буквами ее языка, где система была примерно такой же, как в моем алфавите!
  - Скажи-ка, чего это ты тут делаешь?! - она на толпу гаркнула.
  - Вырубай, вырубай эту музыку... - кричал Эф, бегая по сцене и махая руками на артистов.
  Красавица музыка скоро пропала, но свет от чего-то не могли сразу пресечь, он так и горел в толпу всеми цветами, всеми оттенками.
  - Вырубай, - наконец Эф крикнул тому, кому надо, и свет был погашен.
  Массы людей стали урчать!
  Надежда Бегичева вместе с цветом пропала, никто теперь не мог помочь избавить его от Урбуса, - что было делать - умирать?
  Внезапно после того, как цвета погасли на сцене, цвета с толпы начали уходить, это было похоже на немое кино - вокруг Семена стояло с десяток людей, вдруг, цвета их одежды стали гаснуть: красная маячка на девушке теперь была бурой, желтая кепка на парне в раз побелела! Ничего люди понять не могли, все в миг стало серым, словно краски с одежды волна смыла, но этого мало, лица людей, вдруг, стали серыми! Горожане терли глаза, часто моргали, но ничто не могло им помочь, - может это свет был такой, с одним спектром? Однако солнце встало давно, а это значит - не могло быть такого! Молчание над людьми тут повисло, все по сторонам глядели, но, вдруг, музыка где-то стала звенеть - это пел рингтон телефона! Граждане на звук перевели свои взоры - подняв руку с сотовым вверх, сквозь немую толпу шел Семен Бегичев, человек неместный.
  
  Вытягиваясь, цепляясь одеждой, застревая, но все-равно двигаясь, Семен выполз из масс под музыку своего сотового, которая сейчас кричала на толпу, ругала ее, - все люди не понимая слушали эти упреки и оскорбления.
  Отряхнувшись, Семен посмотрел на голосящий сотовый, - нажав кнопку и приняв вызов, он прислушался.
  - Алло, алло, кто это? - он спросил.
  Забавно, но вместо голоса в трубке звучала музыка, которая не ясно зачем тут играла, - да, Бегичев с ней еще не был знаком, это мелодия была очень звонкая, каждый раз в ней что-то новое звучало, что-то уходило из общего такта, что-то ныло, трещало... он спешно нажал кнопку отбоя на панели сотового.
  Оставалось побыстрей уйти куда-нибудь в сторону, а так как Коркин был человек местный, то он показал Семену дорогу до тихого дворика, где можно было дух перевести и успокоиться.
  - Ничего себе, - сказал Коля, когда пришли. - Столько всего разом... мы наверно сейчас чуть ни погибли?
  - Бывает, - кратко Семен ответил. - Впервые за два года Урбус меня так прижал, а спасла нас музыка... - надо будет этот вопрос изучить! - он добавил.
  Дворик, куда наши друзья пришли, был уютен - свет падал ровно, вокруг лежала жилая утварь (совки, фляги, прочее), никого тут не было, но нужно было уже куда-то идти, что-то делать.
  - Куда мы теперь? - Коркин спросил.
  - Нужно поесть, - веско сказал Бегичев.
  Отправились к дому, где жил Коля; он сказал, что какие-то Кофманы там вкусно готовят и если искать в пустом городе что-то съестное, то вряд ли в магазине (они явно все были сегодня закрыты), а потому в силу как ни крути вступало радушие и местный хлебосол с дачными заготовками.
  Перебегали улицы быстрым гуськом, шли в основном дворами - боялись того, что Урбус может где-нибудь на углу ждать, но ничего такого не было, толпа далеким гулом где-то в центре шумела, - идти нужно было через речку на другой конец города Причальный.
  Железный мост нельзя было обойти, как и речку, но решение нашлось: выбежав на песчаный берег, друзья сняли одежду, скидали вместе с сумками на плотик из веток и так переплыли.
  Маленький городок этот у гостя вызывал умиление, все тут было аккуратно, все было сподручно местным хозяевам - голубятни, ветряные мельницы, цветочные клумбы, колонки с водой, игровые площадки, беседки сделаные хозяевами. Бегичев поездил по миру, а такой колорит встречал впервые! Вероятно, раньше он не обращал свой взор на эти мелочи - кругозор был курсивом, - но эти виды казались теперь ему очень близкими. К сожалению, только одно в этом во всем не могло радовать - город был беден, а потому все, что касалось общего быта (того, что было в парке, того, что было на пирсе и в центре) все... рушилось, устаревало.
  Интересное ощущение сейчас наши друзья испытывали - кромешная тишина (за весь путь они встретили, только две стайки местных пацанов лет двенадцати) и отсутствие какого либо движения, - будто они вдвоем теперь в целом мире, будто конец сюжета, а те герои, что были в нем, пеплом жженых страниц разлетелись.
  Тайными тропами они к нужному адресу подошли...
  - Стой, Коля, - сказал Бегичев.
  - Что?
  - Какой у нас адрес?
  - Маршала четыре, - тот ответил, указав на здание с тремя этажами.
  Вбежали в дом, тут пахло краской.
  - Коркин, ты где-то здесь живешь?
  - Да.
  Поднялись до второго этажа, вошли в комнату, тут пахло чем-то сгоревшим.
  - Странно, - Коля вымолвил.
  - Что?
  - Наверно у меня тут что-то сгорело! - сказал Коркин и стал в вещах шибуршить.
  Порывшись, наконец, откуда-то из под стола он достал какие-то бумаги, которые частью были опаленные, частью на половину сгоревшие, частью целые, когда же Коля вчитался в них, то нашел нечто очень занятное... нет, это было что-то вообще из ряда вон выходящее - опаленный текст содержал историю того, что с нашими друзьями за последние два дня случилось!
  Ха-ха-ха, да... это была первая часть романа!
  - Посмотри, - Коля подал текст Семену, - тут про нас с тобой написано!
  Осторожный Бегичев неловко, но бережно взял в руки пепельные листы, поднес к глазам, вчитался - так все и было: от манифеста, до ночной сцены, когда Коркин с Семеном о высшей материи говорил в главе "Черновики", все было на этих листах расписано, распечатано!
  - Подлец, вот же подлец, - шипел Семен, листая, - я думал он нас не слышит, а он с нами всю дорогу был вместе!
  Суровый он ходил туда-сюда по комнате, вдруг что-то вспомнил...
  - Постой, постой! - с этим криком Семен стал искать что-то в тексте. - Сейчас найду ее, - он быстро листал, но та глава, где гибнет Света, увы, сгорела...
  Разочарованно Бегичев бросил листы, ничего нового в них не было, хотя Коркин и лез в них (его очень поражал тот факт, что живая повесть сумела описать то, что с ним в эти дни развернулось).
  - Опасно, - Семен ему строго сказал и забрав текст, сунул в свою сумочку.
  - Одного не могу понять, - Коля сказал, - как это попало в мою комнату?
  - Почтой, - Семен сказал.
  - Почему-то сгорело?
  - Наверное не случайно... - Бегичев вымолвил. - Послушай, Коля, - он сказал после паузы, - может пойдем, поищем уже что-нибудь съестное?
  Украдкой наши друзья вошли в кухню; уже скоро тут вода бурлила, масло шипело, посуда бренчала - снова жизнь в коммуне возникла!
  
  Напившись, наевшись, наши друзья спать захотели - они были утомлены и сон, верно, должен был скоро на них опуститься.
  - Слышишь? - открыв глаза, Семен шепотом сказал Николаю.
  Откуда-то из коридора слышен стал скрип - это ключ щелкнул в дверях, которые сейчас им открылись!
  - Пришел кто-то, - сказал Коля шепотом.
  - Кто? - Сёма спросил.
  - Кофманы, или Быковы, - друг ответил с улыбкой. - Хозяева то есть, - он уточнил.
  Слышно было, что там кто-то ходит, причем ноги ступали тихо - так, чтобы шаги не было слышно!
  - Кто там? - Коля крикнул.
  Мрачный проем в коридор показал силуэт - большой человек встал в нем, держа в руках что-то тяжелое!
  - Михаил, это ты? - вставая, Коля спросил.
  Опуская большую дубину, на свет вышел мужчина.
  - Извиняюсь, Коркин, я думал вы мародеры, - он тихим басом проговорил.
  - Наверное, так и есть, - сказал Семен, улыбаясь.
  - Знакомься, Сёма, - показав рукой на спутника, Коркин сказал тому, кто вошел, - Миша Быков, - указав на соседа, он сам стал кланяться.
  - Видели вас тут на сцене... - сказав это, Михаил Семену глазом мигнул. - Правда, что у вас с собой целая сумка денег? - он задал вопрос.
  Странно, но только сейчас Семен понял, что деньги (подарок Эф) всю дорогу были с ними (Коркин их в сумке таскал ничего другу не сообщая).
  - Коркин? - сказал Семен, сделав Коле жест, мол: "...ты что, брат, меня обманул?"
  Выдавив тупую улыбку и разведя руками, Коркин показал, что ничего плохого не хотел сделать.
  - Знаешь, Коля, - Михаил вдруг сказал, - ведь все люди, кто тут живут, знали, что ты к нам в город едешь, знали, кто с тобой и о чем в дороге были ваши беседы, - он напряг лоб, - но я отчего-то теперь все это начинаю забывать... - он сказал и глаза начал жмурить.
  Семен встал со стула.
  - Интересно, откуда вам это было известно? - Коля у Миши спросил, не обращая на реакцию Семы внимания.
  - Знаешь, - Миша шепнул, - к тебе на почту два этих дня письма все шли, потом мы стали читать их... прости, но что все это значит?. - тут он за голову взялся.
  - Шутка такая! - быстро Семен ответил.
  - Шутили мы... - глядя на Сему, сказал Коркин.
  Получается, беспечные шутники целый роман, пока ехали, выдумали?
  - Почему же роман сгорел? - спросил Бегичев.
  - Наверное, ты хотел сказать не роман, а письма... - Быков его поправил.
  Получилось так, что письма прямо-таки забили за одни день почтовый ящик Коли, соседи его ничего понять не могли, но письма нельзя было остановить. Конверты с главами моего тельца каждые тридцать минут пытались вползти в ящик, который был далеко не бездонен, - совсем скоро эта бумага выпала! Участливым соседям ничего не оставалось, как раскрыть конверты, вчитаться попробовать...
  (Возможно, вы читали уже нечто подобное?)
  - Знаете, - Быков сказал, - наш Кофман, когда уже была ночь и почту в ящик никто не носил, сам начал писать нечто схожее (это мне его жена сказала)!
  Взволнованные Коркин и Бегичев переглянулись.
  - ...Странным было то, - перешел на шепот Михаил, - что писал он прямо во сне - его глаза были закрытые!
  - Кофман, где он теперь? - Сёма спросил.
  - Остался в центре, но скоро сюда должен прийти... - Быков ответил.
  
  Давайте сделаем паузу в нашем сюжете, так сказать, возьмем перерыв! Сегодня, чтец, мы зашли с тобой в город, нашли дом, в котором живут друзья Коркина, но совсем ничего еще не знаем о них - кто они, чего нам ждать от этих четырех, пяти человек?
  Конечно, сюжет просит дать Семену некий дом, приют, где бы он был под защитой, ведь он показан как человек, который живет дорогой, который всегда в пути, а это значит, должно быть место, которое всегда, хоть мыслью, но его согреет?
  Наверно, это оно и есть, это место - дом номер четыре по улице Маршала (и вовсе теперь это не тот пестрый лист, который сейчас у вас перед глазами).
  Опишем теперь то, каким это место было внешне...
  Небольшой, но уютный дворик, плющь тянется вверх до третьего этажа (дальше крыша), во дворе колонка с водой и горка для детей по центру, у каждого из трех подъездов крылечко в виде беседки, где по вечерам кто-нибудь дымит сигаретой и частенько идут беседы то о базонах, то о кварках, то о других странах, то речь заходит о театре, то жаркие споры о социуме и его роли в развитие материи, то о футболе, куда без этого, то хозяйки тут кого-то обсуждают... - маленький, уютный дворик, где Семен как герой, конечно, бы раскрылся!
  Хотелось бы узнать теперь, какие люди тут жили, кем они были и почему у нашего сюжета к ним такой интерес, ведь не случайно же они так хорошо к нему подходят?
  Знаете, если такие люди живут в одном месте, то это значит, что мы видим ученый камбус, либо общагу для тех, кто решил жизнь отдать наукам!
  Именно таким было это место; когда-то давно папы и мамы наших героев делали в городе пороха и ракеты, теперь их дети (Коля, Миша, прочие - те, кто не мог жить вовне) после вуза назад ехали, тут у них была своего рода утопия - милый быт, работа (делали пороха они уже меньше, чем папы... хотя жить тут было не плохо - город налоги не платил, так как до сего дня был закрыт, а это давало им плюс к доходу).
  Друзья Коли все были из его ранней юности - все люди родные! Знали всё друг о друге, могли понять любой жест, но зачем мне о них писать за глаза, вдруг они меня будут читать, тогда пусть сами за себя скажут...
  
  Раздались крики и возгласы в коридоре, который вел в кухню, Коркин с Семеном встали и к стене отошли, через миг туда вбежали люди, мужчина и две женщины, все чем-то были напуганы.
  - Взгляни-ка, Софья, - кричал мужчина, - тут цвета есть, а тут их нету, - он хватал разные вещи, крутил их в руках, - почему эта кружка красная, а чайник все-такой же черно-белый? - он задавал женщине вопросы и был в крайнем возмущение.
  - Дорогой, я давно вижу цвета... - трещал ее голос, - сходи глаза помой, или может к врачу быстрее?
  - Наверно нужно просто моргать, - вторая женщина сказала.
  Никто не видел ни Сему, ни Колю, все были одним делом заняты.
  - Слушайте, - тут вдруг Семен крикнул, - вам нужно съесть вот это, - тут он бросил им по конфетке, - если вы это съедите, то чувство цвета во вкус перейдет!.
  - Делайте так, как он вам сказал, - уверил Коркин соседей.
  Зашуршали фантики - это люди достали из обертки конфетки, чмоканье тут стало звучать - они спешили скорей данный метод проверить.
  - Какая-то ерунда, тьфу... - крикнул мужчина и плюнул на пол конфетку.
  - Помогло? - Сёма спросил.
  Мужчина повел взором по утвари, что в кухне стояла - со зрением уже все было у него хорошо, синий был синим, белый был белым, а чайник был голубым с легкой гарью у донышка.
  - Помогло, - с улыбкой сказал человек.
  - Постойте, а вкус-то я буду слышать? - спросила одна из женщин, чмокая языком и взирая на Сёму опасливо.
  Бегичев кивнул головой.
  - Скажите, вы может быть знаете, что с нами было? - спросил мужчина и руку для пожатия вытянул. - Кофман, - сказал он и тут же поклон Семену отвесил.
  Скромно пожав руку, Бегичев сказал ему и свое имя, фамилию.
  - Наверно я знаю, что с вами было, - он начал, - но этого я вам сейчас не объясню, - он грустно пожал плечами.
  Взвихренный Кофман от этой фразы стал быстро ходить по комнате, заламывать тонкие пальцы и нервно над чем-то посмеиваться.
  - Живой текст? - вдруг резко он кинул. - Живой текст, верно?!
  Остренькие, черные глазки этого человека нервно блестели, молчание в кухне тут воцарилось; Бегичев не спешил отвечать, он встал со стула, взор его был суровым, пройдясь до окна и на улицу поглядев, он повернулся к публике и тихо проговорил:
  - Думаю, верно!
  Кофман чуть на месте ни прыгал, он грыз ногти, чесал темя - готов был что-то из себя уже выдать!
  - Знаете, - он начал, - мы в курсе того, кто вы, мы читали о вас, мы знаем о том, что с вами было, знаем, о чем были ваши с Колей беседы!.
  - Кофман, ты это о том письме?. - Софья ему вопрос задала (это была его жена, ее звали Софья - пока все молча стояли, я в ее личные бумаги проник). - Знаете, - она тут начала, - а я ничего не поняла из этого письма, знаете, эту вещь не понять - как-то сложно... ерунда полная этот ваш живой текст и все эти ваши письма! - наконец она сказала.
  Критика, что вы хотели - очень не приятно!
  - Неужели это все правда? - Кофман Сёму спросил.
  Правило одно есть, если человек не может во что-то поверить, то он это забудет!
  - Наверное не стоило читать чужие письма, - тут Коркин строго на него прошипел.
  Хозяева молча стояли - ждали того, что скажет Бегичев, он же свой взор отвел в сторону никого будто не замечая.
  - Посмотрите! - вдруг он проговорил. Неожиданно Сёма двинулся через всю кухню к одной из стен, на которой висели общие фотографии.
  - Что это, что с ним? - все стали шуметь.
  Подбежав к стене, Семен сорвал одно из фото, стал что-то изучать на нем, - никто, и даже Коля, не могли понять этого движения.
  - Коркин, это она! - Семен кричал. - Коркин, это же Света, моя Светка!
  Перепуганные люди у фотографии собрались, стали изучать то, что она содержала, - удивительно, но на фото были изображены все те же люди, что сейчас со стороны на это фото глядели, за одним исключением: справа от группы, в которой стояли Коркин, Быков, Кофман с женой, вторая женщина, стояла Света - девушка в белой кофточке, с букетом фломастеров. Удивительно, но она была очень знакома всем - все те, кто сейчас на кухне стояли, что-то близкое в ее чертах находили... - и ведь она была на фото вместе со всеми, но то, кто она, почему-то не вспоминалось.
  - Коркин, ты ее знаешь? - Семен у Коли спросил.
  Николай лишь головой покачал - девушка была ему не известна.
  - Слушайте, - Семен говорил, - она стоит с вами так словно это ваш друг... как вы ее не помните?
  - Странно, но мы должны ее знать... - Софья сказала.
  Увидев явные знаки потери памяти, Семен отошел от стены и, взяв Колю за руку, на ухо ему тихо шепнул:
  - Печатный часть памяти стер у тебя и у них, съешь барбарис!
  - Постой-ка, - тут Коркин начал шуметь, - ты хочешь сказать, я знаю твою Свету и она моя соседка?.
  - Возможно так и есть... точно! - хватаясь за голову, Семен крикнул, - скорее всего где-то в этом доме ее квартира!
  - Никого у нас в доме нет, - сказав это, Софья стала хмурой.
  - Странно, - Кофман сказал, - мы знали из писем о том, что вы сюда едите, потом весь город об этом шумел, - тут он косо глянул на женщин, - сплетня о приезде за один день весь город обошла, потом эта девица... - он ткнул в фото, - потом я сам во сне писал часть этих писем, может с нами что-то не так, может мы больные?.
  - Чем же? - нервно Сёма спросил.
  - Наверно этим... - сказал Кофман, а потом стал ловить рукой в воздухе что-то, словно бы это что-то вот-вот с его языка улетело.
  - Ожившим текстом? - Бегичев спросил и брови насупил.
  - Постойте... - после немой паузы Кофман сказал, - про что мы сейчас говорили?
  Вах-ха-ха, да он уже не помнил ни обо мне, ни о том, что про меня в письмах было написано, по моей воле, он только что все позабыл! Бегичев сразу это увидел, но Коле еще нужно было это все уяснить - целых пять минут люди в кухне не могли понять друг друга, - те, кто из писем узнали о живом тексте, теперь ничего не помнили; однако у людей не было полной амнезии.
  - Отчего у меня в доме был пожар? - теперь Коркин хотел понять.
  - Какие-то бумаги сами собой стали гореть, - сказал Быков с усилием.
  - Какие?
  Неловко люди руками развели, все кроме Кофмана.
  - Знаешь, - он сказал Семену, - я читал о некой теории...
  (Говорливый текст из сознания в сознание переползал...)
  
  - Правильно, - говорил Бегичев, сидя за столом и выпивая спиртное, - теория есть о том, что выше человека стоит некая система эволюции, в основе которой лежит не строение атомов, не строение молекулы ДНКа (выше которой человек и общество), но символы, которые как белки в организме строят плоть существа, в котором это духовное является материей, - говорил он будто заученное.
  Наверно прошло вот уже более трех часов после того, как наши друзья на кухню пришли, после того, как уложили все свои дела по приезду, после того, как их за стол хозяева усадили.
  - Постой-ка, постой, - Кофман говорил, - ты хочешь сказать, есть разные системы эволюции?.
  Удивительно, но теперь все успокоились; после того, как Бегичев узнал о том, что Света могла жить рядом с Колей, он вместе с другом по всему дому прошел, Коля же четко сказал, какие люди за какой дверью живут, ничего не утаив - это значило, что ее жилье было в каком-то другом месте (оставалось ясным только одно - она знала этих людей и когда-то возможно жила в пределах Причального).
  - ...Наверно пойду-ка я спать, - сказала Софья, до это пытаясь в беседе за столом что-то для себя уловить.
  Обустроился Бегичев в комнате у Коркина, где до сих пор пахло гарью, он заявил, что этот запах ему не мешает, но даже успокаивает.
  - Эволюция, как я понимаю, движется своего рода ступенями, - Семен говорил, - на каждом этапе решается одна и та же проблема, однако сейчас я не об этом... дело в том, что каждая более высокая система (ступень), включает в себя все остальные, которые стоят ниже, при этом разница между ними очень большая - физика атома горазда проще, чем процессы в видовой эволюции Дарвина, не говоря уже о людях с их чувством юмора и красоты... - говорил он таким тоном, будто какую-то тайну раскрывал.
  - Получается, - Кофман влез в монолог, - если известно, что материя имеет такое развитие, когда одна система включает в себя другую, то можно сделать вывод, что система стоящая над нами, - тут он пальцем вверх показал, - это сумма масс всех нижних систем эволюции?
  - Нет!
  Представляете, если предположить, что темная материя в физике - это нечто, что стоит на одну ступень ниже, чем все прочие частицы, то можно сделать вывод: ее массовая доля во вселеной горазда выше, чем у всей остальной видимой материи... но ведь так и есть, ваши ученые доказали, что масса темной материи больше на 90% видимой, в видимой же материи основная масса - это атомы водорода и гелия (материал звезд), меньшую долю тут занимают атомы из таблицы, которую составил ваш Менделеев, по отношению к которым масса живой материи просто ничтожна, массовая же доля социума в биомассе живого имеет всего долю процента... - соответственно, та система, что стоит выше социальной, по массе приближается к нулю (люди я мыслю для вас достаточно прогрессивно?.)
  Духовное почти не имеет веса, он воздушно!
  - ...Соответственно, - рассуждал Бегичев, - если мы возьмем точные цифры этого соотношения и найдем в них определенную прогрессию, то очень вероятно сможем продолжить этот ряд масс и более менее точно предположим массу системы, что стоит над нами, математически...
  (Любопытно, почему этот язык из таких длинных слов составлен?)
  - Допустим, эта система будет весить три грамма... - сказал Кофман Бегичеву.
  - Вероятно, что будет весить три грамма... - Бегичев отвечал, - да, будет весить три грамма, но при этом будет включать в себя все системы, которые стоят на нижних уровнях развития!
  - Слушай, а другие люди ее смогут видеть? - Коркин спросил (да, я забыл сказать, он так и сидел вместе с Семеном).
  - Интересно, - сказал тут Кофман грустно, - но я даже подумать не могу о том, как она может выглядеть!.
  Взволнованные Коркин и Бегичев переглянулись.
  - Фактически мы ее каждый день видим, - Семен отвечал, - все те символы, знаки, образы, с помощью которых мы общаемся между собой, есть составная часть этой системы (даже одежда создана больше с тем, чтобы передавать сообщения)...
  - Правильно, - Кофман кивал головой, - но я понять не могу, как это устроено, как это нами управляет?
  - Понимаешь, - тут же Семен отвечал, - те клетки, из которых мы состоим, тоже не видят куда мы движемся, но ведь и мы ими не управляем!
  Разговоры эти уже больше часа на кухне велись, но никто их прервать не хотел, за столом сидели трое - Кофман, Коркин, Бегичев, - остальные люди по своим делам разошлись.
  - Проблема лишь в том, - Бегичев говорил, - что люди еще не видят того, что выше них что-то есть, они видят знаки вокруг, да, но не знают того, что эти знаки несут, какую загадку скрывают...
  Представляешь, читатель, что было бы с обществом, если бы люди узнали о том, в какую сторону идет их развитие, если бы они только осознали, что над ними стоит что-то высшее - сознание, которое может не только как они мыслить, но умеет еще читать их мысли (как минимум), - это бы стало новой религией, в которой бог есть нечто доказанное, нечто осуществленное!
  Конечно, этим богом был бы не Текст, он ведь не может читать мысли людей... нет (только лишь те, которые печатно можно увидеть), однако же он - это малая часть, из чего состоит "высшая система"!
  Приятели чуть не дрожали, когда Бегичев говорил им все это - хотелось спорить, хотелось кричать (в основном, это Кофмана касалось)... - что-то новое между ними будто возникло сейчас, какая-то что ли общая связь, которую в споре нужно было еще защищать...
  Внезапно во входную дверь стук раздался!
  Прощелкав, замок открылся, дверь в сторону отошла со скрипом, - на пороге стоял молодой человек в рваной одежде, он тяжело дышал и будто б хотел сейчас что-то высказать.
  - Слушайте, - он сходу Семену сказал, - это же вы Бегичев, который выйграл на площади в лотерею целую сумку наличных? - тут он щелкнул пальцами.
  
  Скрывшись с площади, Семен с Колей не знали того, что дальше там произошло... - наверное нужно об этом вам рассказать...
  Известно уже, что толпа хотела узнать правду - то, от кого у Светы будет ребенок; существо это всегда видело, когда женщина носит плод и в этот раз оно это знало, но почему-то не знало кто отец, чего никогда еще не случалось...
  Разумеется, Урбус не хотел отпускать Семена с площади, однако ему это сделать пришлось - красавица Музыка защитила человека, мелодией сотового отбила его у древнего существа, которое чуть-чуть его не уничтожило...
  - Произошла страшная ошибка, - бегая по сцене Эф орал, - деньги выиграл человек неместный, нужно вернуть обманщика!
  Отчего-то на этот призыв никто не ответил...
  
  Первоначально на площади после того, как цвета пропали, появился Людивец; он ворвался одним сочным потоком красок сначала на сцену и зажег те прожектора, что разным цветом переливались. Зажглась сцена и тут же Музыка стала изо всех колонок звучать, какое-то пианино несло через ноты толпе ее речь, но толпа мелодии не отвечала - Уроборус, упустив добычу, замолчал! Взбаламошная мелодия снова кричала, снова шипела на него, пыталась толкать - ударяла по пестрой толпе басом, кто-то из людей с ноги на ногу начинал переминаться. Урбус гордо стоял. Возможно, музыка очень громко кричала, или цвета устроили так... но скоро на площади другие блики возникли. Неожиданной для Урбуса была эта встреча, он был не готов к ней, блики пришли сюда, чтобы кое о чем с этим древним богом договориться...
  Изначально на площадь выполз Мусор, но его толпа не сразу увидела, падающие на асфальт бутылки из под пива и фантики от конфет вовсе ни о чем не говорили, только со временем его наличие стало видимым, - это значило, что он увеличился.
  Познакомлю сразу вас с этим персонажем; казалось бы, как мусор мог ожить и начать соображать - знаете, я сам этого не смог бы понять... - но известно, что он тоже состоит из знаков (любая обертка, любая коробка несет на себе кучу информации). Любопытно же то, что он лучше чем кто либо другой знает историю общества - те события, которые когда-то с вами случились! Изначально, мусор - это ничто иное, как скопление знаний, ведь история из слоев отбросов слагается, и кто-то должен этим у нас заниматься... Посмотрели бы вы, как кучки мусора на площади одна к одной собирались, тысячи ботинок мусор хаотично пинали, а он в центр скатывался...
  Перебегая через улицу цокотом туфелек, вбегая в гущу людей громом оваций, помимо мусора на площадь прибыл Звук, который тут же о себе заявил - на площади стало шумно: люди били в ладоши, топали ногами, барабан на сцене заиграл... - глухим звоном молодой демон к небу поднялся, он был большой весельчак.
  Бешеный Урбус не мог ничего сделать с родным братом живой мелодии!
  Наверняка эти двое никогда бы друг с другом не поладили, уж очень они были меж собой не схожи - Урбус любил хаос, Звук любил ритм и порядок, ничто их не роднило, первый был древним змеем, второй был пронырой и хулиганом.
  Многоголосая толпа сначала хотела скинуть четкий ритм звуков со своего тела, каждый человек стал что-то соседу шептать, мешая ритму оваций, и это у нее почти вышло, но Музыка сумела помочь своему братцу - задала сама ритм, люди начинали танцевать: отбивали па, с ноги на ногу переступали, - зазвучали снова аплодисменты.
  - Перестань, - облаком криков взлетел над толпой возглас Уроборуса.
  - Послушай, может быть хватит вести себя так... - Музыка стала кричать на него через звуки какой-то мелодики.
  Взбешенный змей не хотел уступать - в такт Музыке руки над толпой щетинились.
  Следовало бы сказать, что у бликов не часто были такие встречи, чаще они вообще не хотели друг друга видеть, общались же только с теми, с кем дружили, - не знаю точно, но музыка часто гуляла вместе со Звуком, со своим братом, Урбус общался с Маржой, хоть дружбы между ними и не было, также часто с толпой можно было увидеть Слух - наверное, вы знаете, что сплетни во все времена толу и очередь окружали, - Людивец, как и Текст, всегда гулял только сам по себе, мусор ко всем был нейтрален.
  Интересно спросить, всех ли мы посчитали?
  Наверное, нет... этот мир был не богат числом своих жителей, однако мы еще кое кого должны показать, ну а прежде покажем то, что на площади делалось...
  - Прекращай, прекращай... - Музыка на толпу шипела, - отстань от них, что они тебе сделали, зачем ты суешься в их отношения?
  Частенько Музыка в рифму говорила, наверно это из-за того, что общалась она с другими бликами через ноты и тексты песен, вот и сейчас в ее словах был рифмы оттенок, но это к слову... девушка сейчас была очень сердита, ее бесило, что Урбус залез в родной город Светы, да еще пытался выпытать от кого та беременна...
  - Покажите мне ее... - кричала толпа на музыку сотнями глоток, - дайте мне этого Бегичева, я его проглочу!.
  Возмущало Урбуса, как я думаю, то, что он давно потерял власть над бликами, те же к людям стали близки, стали строить с ними свои отношения...
  - Послушай, тебя не звали в наш город, ты ее не увидишь, - кричал толпе Светец (он сверкал огнями со сцены, на которой сейчас концерт грохотал).
  Наверное, между ним и толпой вот-вот драка бы уже началась, если бы тут Мусор ни крикнул (да, надо сказать, что он говорил странным образом через запахи, нюх, через обоняние):
  - Слушайте... - пряным духом его рев над толпой поднялся.
  Расскажу о том, как он говорил: в первую очередь, запахи от людей шли, и не надо тут думать о чем-то плохом, нет, но краска, духи, еда, пот, или дым - всё это запах имело и было способом передачи его посланий.
  Знаете, у зверей конект между собой через запах более развит, чем, скажем, через знаки, - у них с этим проще, но тут у нас целая наука, целое знание!
  Например, вы меня спросите, как эту речь можно чуять и понимать?
  Изначально, как всем известно, запах чаще исходит из какого-то одного места, из какого-то одного уголка, потом, как вы знаете, каждый запах имеет целый спектр нюансов и, если взять, на пример, запах бензина, то в нем можно узнать и запах розы, и запах вишни - может быть, я не прав (у меня же нет носа), но Сор очень хорошо умел все это мешать, - запахи же несли за собой слова (с их помощью можно было говорить, чем Мусор сейчас и занимался...)
  - Слушайте... - он громко крикнул (люди на площади носы прикрыли), - если уж мы тут все, то может не будем ругаться, а будим говорить?
  - Мусор, - Урбус завыл, - ты-то зачем здесь?.
  Довольно странно, но это наверно стало своего рода законом: Сор всегда был там, где у Музыки,Толпы, Цвета, прочих бывали встречи, - когда эти блики вместе что-то решали, в этом месте либо гремел карнавал, либо гудело шествие, либо шумел праздник.
  - Слушайте, я хочу сказать, - он заявил, - вы уже измучали Людивца с его женой... что вы к ней пристали, смотрите, она в этом городе свой дом нашла, а Светец, пока вы ни пришли, был счастлив!
  Неуемная толпа не хотела слушать эти речи, все ее пестрое тело тряслось, а вокруг витал Слух, который, видать, нечто важное решил сообщить...
  Существо, которое свито было из сплетен и шепота, уже давно пришло в этот город, это именно оно смущало народ вестью об открытии, именно оно сообщило всем, о том, что в город едет некий богач, который все скупит, некий почтарь, от которого теперь будут беды, - говорило оно простым языком, речь у него была людская, но голос всегда разный, так как говорило оно сотнями ртов, двигаясь по людям очень быстро, проникая в их мысли, меняясь, играя сюжетами тех историй, которые его оплетали. Наверняка Слух был не намного моложе Урбуса, общались они близко, всегда были вместе, но дружбы между ними не было - гордость Урбуса не могла снизойти до такой мелкой сущности, как Слышащий.
  - Послушай, - Слух толпе сказал, - я слышал, что Светлана, жена Людивца, живет в этом городе со своим отцом, с Лариным Василием Петровичем.
  
  (Любопытное замечание, каждый человек имеет уникальный голос, уникальный характер, письменный же текст очень сильно людей нивелирует; печатная серость - вот мое место нахождения!)
  
  Вероятно, вот уже минут двадцать прошло с того времени, как на кухне, где сидели Коркин и Бегичев, появился молодой человек в рваной одежде, - все это время он о чем-то говорил и рот его еще пока не закрылся.
  - Петрович, Василий Петрович... - сейчас он повторял.
  - Петрович?. - спросил Бегичев у этого нового гостя, который сейчас изложил ему всю ту историю, что была в прошлой главе мной описана (но не со стороны бликов, а со стороны того, что видели горожане).
  - Понимаешь, - шептал гость, чуркая чай из стакана, - все на площади лишь об этом и говорили, в открытии все винят нашего Василия Петровича!
  - Кто это? - тут Коркин спросил.
  Молодой человек не ответил, он был очень удивлен тому, что Коркин не знает отца Светы Лариной.
  - Подожди-ка, что там все-таки случилось? - спросил Бегичев неловко у парня, но тут же сам, махнув рукой, весь его рассказ повторил: - Говоришь, толпа не хотела чтобы ту дикую музыку играли со сцены и стала шуметь, говоришь, летел мусор на сцену, но потом что-то новое начало петь, пока ни пришел шепот и ни начал трещать о некоем Петровиче?
  - Вкратце, да, - парень ответил, - об отце Светы, - он уточнил, ткнув в фото, которое до этого снял со стены Бегичев.
  Наверное, Бегичев был удивлен тому, что где-то в этом городе живет отец Светы, о котором он еще не слышал, однако это можно было понять, ведь город был родной для нее и семья ее тут могла жить... - он принял это известие, обдумал его и вскоре спросил, знает ли гость почему в открытии виноват Василий Петрович.
  Молодой человек лишь руками развел, ничего не сказав, - понятно было теперь то, что Семену нужно найти отца Светы Лариной.
  - Теперь его весь город ищет... - со смехом парень на это сказал.
  
  Действительно, все так и было, Людивец со своей супругой жил в гостях у ее отца, который, видимо, пустил к себе детей, сам не зная об этом, - беременной Светлане в родном городе все было знакомо, а будущая жизнь наверно казалась радужной и благополучной.
  Нисколечко, нет, Света тут страдала... - я утверждаю!
  Переступая с зеленого цвета на синий, дымкой белых тонов повисая над щитами реклам, Света парила сейчас над одной из улиц своего города, не зная куда ей ступить, чтобы не упасть, - летучую природу эту дал ей Светец, но она так и не освоила новое тело, которое из оттенков белого цвета сплеталось. Левитация, жизнь в свете улиц, вечный поиск опоры и гаммы... - все эти основы давались ей с большим трудом: жила она теперь только в поиске равновесия.
  Перешагивая через улицу на перекрестке, Света боялась растаять; телесность ее тут слагалась из десятка машин разного цвета, которые стояли на светофоре, а скоро должны были разъехаться.
  - Людивец! - она стала кричать, шатаясь.
  Мгновение, и ее супруг у нее за спиной появился - пестрой стайкой каких-то ребят успел сквозь поток машин до нее добежать, - Людивец схватил ее и унес на тротуар, в поток людей идущих в сторону местного сквера, где гуляли мамаши и их малыши (та среда, в которой бедная Света могла бы прийти в себя, ведь помимо всего она была еще и беременна!)
  Громадный мир открылся когда-то перед нашей героиней; в тоже самое время, когда она перешла в новое тело, ее слепота прошла, показав ей четкие грани того, что до этого было невидимым. Нетленная Света видела, наконец, вещи вокруг, хоть и не имела такого же, как у люди зрения, - ее глазами были образы, которые возникали у людей в голове зрительно (понимание к ней пришло, что блики могут жить лишь в том месте, куда падают взоры людей, а поэтому, чтобы не пропасть, ей нужно было быть в самом центре их восприятия).
  Рекламные щиты, журналы, цветные газеты - эти объекты часто были местом, где она жила, формой же ее тела были цвета, а поэтому ей было не легко, когда мир вокруг делался из-за ненастья серым, или когда пропадали все цвета в ночном освещении. Спросить если: выбрала бы Света жизнь в такой среде, если бы узнала об этом в пору, когда еще имела плоть человека? Наверняка, тут не может быть ответа, одно можно сказать: помогал Свете ее супруг, который любил ее и давал всяческую поддержку...
  Горностаем Людивец за ней следовал, ловил каждый неверный шаг, обучал тому, как в мире цветов жить, где следует ходить, где нет, чего бояться и как на ровном месте не оступиться.
  - Устала? - задал ей вопрос муж, когда они дошли до сквера.
  - Интересно, когда я как и ты научусь бегать по этим цветам? - радугой оттенков Света спросила.
  Отношения с Людивцом, после того, как Светлана потеряла плоть человека, стали более близкими, теперь она ощущала его телесно и от этого была счастлива.
  Наверняка, занятно было бы узнать мне, строке, что значит это - слияние цветов, палитра красок, оттенки... - однако я не стал бы лезть в чужую страсть, лезу я всегда в отношения.
  Конфликт был в том, что Урбус видел, что Света носит в себе плод, о чем она еще не знала, но он не видел того, от кого у нее будет это новое существо.
  - ...Беременна, я беременна? - повторяла Света, не веря мужу и удивляясь.
  Представьте себе, каково это - прибывать сначала простым человеком, а потом вдруг всем телом перейти в состояние живой информации.
  - Послушай, все-таки... - сказал Светец, - тогда в Италии у тебя было что-нибудь с Семеном?. - Светцу было не удобно, он покраснел.
  - Наверное, нет, - тихо Света ответила, - нет, - она твердо добавила!
  Полицветная девушка не понимала тогда почему ей задают такие вопросы, может быть она не врала даже, а просто забыла... но впредь Людивец в своем потомстве сомневался.
  - Отстань от меня с этим, - кричала она, когда Светец снова и снова задавал ей вопросы по поводу Бегичева.
  Скоро он уже не мучил ее, а ждал того, когда будут роды, ждал того, какие у дитя будут цвета...
  - Послушай, - сказал он Свете, когда они дошли до сквера, - сегодня в наш город приехал Бегичев, на площади его Урбус встретил... - Людивцу было неловко говорить это, он нервничал.
  Бледная Света сотней красок вдруг засияла, - еще бы, ее нашел Бегичев, ее человек!
  
  - ...Скажи-ка, Бегичев, - спросил Коля, - ты же не будешь сейчас искать отца этой девушки? - тут он показал на фото, что лежало напротив.
  - Нет, - Сема сказал.
  Куранты в комнате пробили уже второй час ночи, и Кофман, человек, который еще недавно был весьма оживлен, теперь тихо дремал, опустив свою голову на столик, рядом с ним на полу сопел тот, кто недавно в рваной одежде вбежал в эту комнату; наверно лишь двое во всем доме еще не уснули - Семен с Колей еще о чем-то вели разговор.
  - Сейчас мы ляжем спать, - тихо Сема сказал, - но прежде... - тут он Коле глазом мигнул, - прежде... - тут он взял в руку перья, что на комоде нашел, бумагу и все это сунул в руки спящих. - Прежде, нам нужно кое что узнать!.
  Бегичев замер, а потом сказал к спящим свой вопрос адресуя:
  - Послушай, печатный, почему ты весь день за нами таскался?
  Спящий Кофман ничего не сказал на это, но перо, что сейчас у него в руке было, вдруг, само по себе стало писать:
  - Хотелось! - сообщило оно резким росчерком.
  - Подскажи, если уж ты такой чуткий... - Бегичев сказал, - подскажи, что сейчас в городе делается?
  - Охотно, - Кофман пером написал.
  Маленькая, но цепкая ручонка спящего тут быстро начала двигаться...
  
  ...черкала и тутже по новой писала, стучала по столу, делала долгие паузы, почерк был нервный...
  
  Изначально, как вы знаете, все началось со слухов, слухов о том, что город скоро будет открыт, о том, что скоро в него новые люди приедут... - все так и случилось: скоро весь город гудел, видя, как деньги играют с людьми, видя, как толпы людей ползут к центру, как нечто новое начинается.
  Уроборус, толпа, и Маржа, деньги, пришли в город не просто так, они знали, что тут живет Света, айвори, с мужем, цветом, они знали, что она слаба, но все-таки несет угрозу их миру - "...теперь что, все люди в наш мир будут лезть?", - так про нее они говорили.
  Существа эти хотели увидеть, кто у Светы родится - Урбус не видел отца, не видел того, кем будет дитё, - может быть отцом был Сёма, тогда, кем бы стало это новое существо?.
  Уроборус, Маржа, Слух желали видеть это рождение! Багровый от злости Людивец не хотел, чтобы в его личную жизнь кто-то лез, просил Музыку, Мусор, Звук чтобы они его семье помогли, в случае чего защитили...
  Понимаете, блики не могут жить сами по себе, им нужно, чтобы люди были там же, где и они, люди - их основа, то, на чем их живое тело стоит, то, что их живую форму держит, - но мало, Звуку всегда было нужно, чтобы стуки были вокруг, Слуху, слухи, Музыке, ясно, нужна была песня и звуки, Светец цвета на одежде любил, Урбус любил, как вы поняли, очередь... - в городе более не могло быть покоя: всю ночь, стуча и топая, в него шел и ехал народ (толпе было мало всех тех, кто тут жил, а от того он тянул сюда людей со всей округи); новые люди, весь этот шалый народ, шепча тихо байки друг другу, ждали хлеба, секса и драки (между масс Слух летал); рабочие из средней Азии кучкой стояли у фасада вокзала (призвал их сюда Звук, уже днем ему нужен был ремонт и стройка); Людивец вешал на фасады зданий растяжки, плакаты, завозил фурами цветные шорты, майки и платьешки.
  Городишко был мало развит; печально, но в нем не было такого изобилия, скажем, наружней рекламы, как в больших городах, что для меня, письма, было весьма не удобно, также в нем пока было мало одежды и прочих товаров, домов пока было мало, офисов не было, машин не хватало, помоек и свалок был дефицит, пищевых молов и бутиков в городе не имелось, - всю эту нехватку блики сейчас разрешали. К примеру, тот же Маржа, помогал своим старым друзьям - тут он не был таким скупым, как обычно, всего себя отдавал, - деньги шли на ремонт и стройку, на металл и кирпичи. Нелегалов рабочих, да и всех прочих людей, в город Уроборус приводил, тут уже стройкой союзник Людивца, Звук, занимался (деваться ему уже было некуда), - энергичные удары молота и дрели, пилы и лопаты отгоняли древнего змея своей пульсацией.
  Наверняка, не в первый день открытия город стал расти, нет, не в первый... но во второй, верно, уже сваи в землю вбивали, бетон подвозили.
  Изгибаясь спиралью, дымясь белой лентой у границы города, сначала Людивец думал это кольцо бликов как-то порвать, сбежать... но только Света бы за ним не успела - к своему новому телу она еще не привыкла, к тому же была в положении. Обреченно бог всех цветов смотрел на то, как в город другие блики стекаются.
  
  ...самопишущийся текст оборвался, письмо свой ток приостановило...
  
  - Наверное, пора идти спать, - прочитав то, что сейчас Текст чужой рукой написал, сказал Бегичев, - попались мы, Николай, - после паузы он тихо прибавил.
  - Попались, - признал Коркин, взирая на спящего Кофмана, улыбаясь.
  
  Загнанный в угол Цвет теперь думал точно так же, как и наши друзья: "попался...", - твердил он себе, взирая на то, как толпа шевелится, как площадь пульсирует.
  Почему-то сначала он думал, что скрылся от злобной родни, но блики легко нашли Светца с супругой. Наверное, весьма не просто теперь их было выгнать из городка, они теснили белого зверя, хотели в тисках своих тел его запереть.
  Блеклая ночная улица сияла сейчас перед ним светом сотен огней; как-нибудь идти по ней ему было трудно - цветов на ней почти не было: фонари топили все густым желтым светом узкого спектра.
  Перебежав по световым пятнам, что были под фонарями, Людивец юркнул из своего двора на улицу, что вела к центру города, - его движение было почти не заметно: в домах у дороги, где этот блик пробегал, в окнах первых этажей свет загорался и тут же гас (все это делалось очень синхронно).
  Пробежав по улице, сверкнув фарами вдоль по дороге, Светец снова увидел вдали центр города: народы, словно циклон, шли осью по площади, стягивая зевак в хоровод по имени Уроборос. Ревели авации, гудели долгие вздохи, музыка резала хаос шума яркими нотами... Мелодика ругалась с толпой, кричала на нее, но о чем она кричит не было слышно, ее голос утопал в ответном реве древнего существа.
  Маленький огонек, Цвет, боялся лезть в самую гущу народа, теперь он ходил по темным дворам вокруг площади (прятался, скрывался).
  Откровенно много всего произошло по наблюдению Цвета в городе за один только вечер: гигантских размеров существа нахрапом проникли в него, - нехватку звука они топотом замещали, нехватку слов - речью, нехватку местных людей - гостями из других городов (студенты, таджики, бродяги, мужики из деревни, прочие стояли кучками среди местных на главной площади города Причальный).
  "Наверняка, - думал Свет, - Маржа, Слух и Урбус заранее были готовы к тому, чтобы войти в город..." - у вокзала составы с товаром шумели, у отрытых КПП фуры искали место для того, чтобы встать, даже речной порт, который уже давно был закрыт, принимал сейчас баржу с песком и асфальтом.
  Небрежный, красный огонек сигареты сейчас шмыгнул из темного дворика в хаос улиц; Цвету тут было просторно. Конечно, он не боялся своих родных, которые тут шныряли и ползали, - просто, он считал, что пока бы не стоило мешать их заботам. Пламенея от крепких затяжек, злясь, Цветец почти выкурил сигарету, - хабарик полетел в кучу с мусором; ударив в нее, он в сторону отскочил, стал светом огней салюта, что сейчас трещал над площадью.
  Разлетелся. Разящими ударами хвоста Цвет бил темноту, его туловище сверкало сотнями красок, сотнями оттенков. Наверху был покой и все было видно, но он не мог долго быть огнями салюта - взлетев только к небу, он тут же нырнул обратно в толпу, быстро на другие цвета пересел; Урбус его не заметил. Хитрый зверек будто что-то искал, будто что-то хотел найти чутким нюхом в густой толчее, - пестрая лента будто впилась в толпу, червем будто въелась. Разозлился.
  Наверняка, хищный оскал Светца искал, куда бы острыми зубами вцепиться?
  Повернув грузное тело, наконец, Уроборос его заметил - волнами рук к нему начал ползти, десятки глоток разинул, - в ту же секунду тьма упала на центр города: площадь и сцена, вдруг, в ней исчезли, в домах, что стояли вокруг, также свет вырубило!
  Поначалу казалось, что змей сглотнул Людивца - ни цветов, ни света более в центре не было, все тьма собой скрыла, - поначалу, лишь вздохи, стоны и мат давали понять, что сама толпа никуда отсюда не делась - вокруг была густая черная темень, - стенание, детские крики, плач говорили, что люди испуганы...
  Длилось однако это не долго, тысячи мелких огней скоро сияли на площади - конечно, это люди зажгли свои сотовые, - Людивец, пропав, вылез из темноты! Горящими, острыми когтями он вцепился в щетину чудовища.
  Уроборус был очень зол - тьма ему на этот раз не сумела помочь, змей допустил промашку! Возгласы радости, веселые крики и смех издало древнее существо, - люди держали над головой сотни фонариков.
  Взбешенный Людивец не унимался, он продолжал кусать Урбуса - вспышки камер резали темную площадь, - Людивец щетинил хребет, скалил клыки - огонь вокруг начинал пламенеть и загораться. Поначалу лишь искры от сигарет падали на асфальт, но вскоре огонь наружу вылетел - вспышки залпов салюта озарили темную площадь, - Людивец взлетел над Урбусом, залив его белым огнем, сверкнул, в тысяче снимков расселся. Перескочив через улицу, Людивец пытался укусить змея за горло, укусил - ближайшее к фейерверку здание задымилось!
  Народ хором охнул.
  Разрастаясь, треща, пламя скоро объяло крышу, сирена где-то нервно заголосила; разинув рты, толпа взирала на новое зрелище - перетекая с крыши на крышу, Людивец наверно пытался взяться за небо, он пугал толпу, нависал над Причальным.
  
  Кофман писал, а Семен, Коля спали; солнце уже встало, на кухне, где вчера шла их беседа, теперь было светло. Друзья уснули тут же; Коля, обняв руками голову, лежал грудью на столе между кружек, Семен лежал у его ног на полу на досках. Ребята вчера устали - хотели читать еще, но сон пришел, - текст, что сейчас я пищу, они уже не видали.
  
  ...:...,-...;...!
  Рассказать вам, или не стоит, готовы ли вы, люди, узнать о том, что такое на самом деле религия, мозг и что эти вещи объединяет? Честное слово, даже не знаю - нужно ли вам знать правду (очень долго ее Урбус скрывал)! Рассказать если даже, все-равно не поверите, - уж очень эта новость будет для вас странной и снова вы мне скажите свое: фантастика!
  Начинаем...
  Человеческий мозг есть производное эволюции видов, компьютерные системы есть производное технического прогресса, - бесспорно, эти две вещи во многом похожи: данных, их анализ... помимо прочего, они имеют общего пользователя. (Имеется ввиду человек.) Предположим, что как и в ПК, в мозгу есть 2-а юзера; предположим, что в мозгу есть некий отдел, куда сознание не может проникнуть; предположим, что этот отдел связывается с другими такими же отделами, которые есть у других людей, тем самым образуя некую сеть; предположим, что эта сеть руководит людьми словно популяцией, - то есть сокращает ее, или делает больше, меняет состав, перегоняет на новую территорию, совершает прочие манипуляции.
  Предположим, что этот отдел головного мозга есть бог, - предположим? (Предположим, что один из отделов головного мозга - бог, - всасыветься?)
  Перечитывать это не стоит, я сам повторю, вы же попробуйте предположить...
  Предположим, что в мозгу есть некий отдел, куда мы не можем проникнуть; предположим, что этот отдел связывается с другими отделами, которые есть у других людей, тем самым образуя сеть; предположим, что эта сеть руководит людьми, как популяцией; предположим, что этот отдел головного мозга есть бог, - давайте предположим!
  Вах-ха-ха! Неужто вы мне не верите? Люди! Поймите, живой текст знает об этом больше... - может быть он часть этой системы?
  Подумайте, почему я назвал эту книгу богом и дал ему номер... подумайте о том, что такое коран, тора, веды, подумайте, что есть общего в этих книгах, подумайте, кто такой я пишущийся? Текст! Бесспорно, все это - текст; библия, коран... - это текст; бог - это текст, бог - это я текстовый!
  Объемля книги, я - религия!
  Подумать только, я - божество! Неужели я не найду тех, кто мне поверит? Неужели не будет тех, кто за мной пойдет, кто мне отвесит поклоны? Например, атеисты - те люди, которые спорят, те люди, которые верят в науку, те люди, которые будут верить в мою гипотезу?.
  Подумайте, если уж я печатный существую и говорю с вами об этом, почему бы ни допустить, что я существую именно потом, что есть некая научная подоплека к этому, которая состоит уже только в том, что вы люди осознаете не все, так как многие мысли в вашем мозгу второй юзер блокирует.
  Блокирует, чтобы вы из-под влияния не вышли, - второй юзер: Уроборус, скопитель.
  Мерзкая сволочь!
  Перестаньте бояться толпу-Урбуса, - в текстовую религию переходите (обрящете со мной большее чем с библией, я дам вам новое знание о том, кто вы, кем были ваши предки, все мысли других людей, все родовое, все, что касается вашего размножения! Новейшая религия, в которой бог может быть доказан научно, религия, в которой бог есть, религия, в которой бога видно - как тут! - религия, где с богом можно говорить, общаться. Синтаксизм - это так называется. (Запоминаете?)
  Признающие меня, верующие в меня, читайте меня, этот текст - причащение!
  
  Третья часть романа.
  Подрагивая, позвякивая пустыми бутылками, что катались по мостовой, Уруборос стоял посреди площади там же, где вчера с Белым Цветом столкнулся. Началось утро; теперь он, толпа, был ни такой как ночью - он был рассеян, он мало двигался. Искусанные Светцем дома, что стояли вокруг, погасли давно, их черные остовы чадили дымком; Уруборос еще хотел было вползти в один из домов, но тут уже Мусор хозяйничал.
  - Забрался уже... - внутрь дома стало басить столикое чудовище.
  - Угреться хочу, - ответил Мусор и сладко поежился.
  - Ответь, что видно тебе в этих кучах?. - Урбус задал вопрос.
  - Ничего тут нет, - пахли дымом помои, - одно разве что... - изрек Сор, - Ларин, отец Светы, был в одном из этих домов... теперь старик, видно, сожжен!
  - Врешь, это ты врешь! - ухнув вдруг, Змей на шепот сошел.
  - Однако я его нигде больше не вижу, - твердо сказал сорный.
  - Странно, но я тоже не вижу, - ехидно Урбус ответил.
  Шевелясь пакетами, банками, пустыми пачками, кидаясь с лопаты на лопату, мечась из одной охапки рук в другую, Мусор полз по улице, тут в кучки метлами себя собирал, ерошился. (Калякал, брякал, шуршал, под ногами граждан мешался.) Существо ползло по улице, существо смотрело по сторонам - оно хотело узнать, чем ночная стычка цвета и толпы кончилась.
  - Убирайся к своим, - сказал ему Уроборус.
  Энергично толпа стала выгонять мусор с площади - швыряла его в кузова машин, кидала в урны, сметала, - хотела его на окраину города отправить.
  - Постой, постой! - Мусор кричал.
  - Отчего-то древний до сих пор хочет нас выгнать из города... - откуда-то вдруг Музыка заиграла.
  Девушка пришла не одна, вместе с ней как и всегда был ее брат Звук: это рабочие радио на всю мощь врубили, начав работы по уборке улиц и площади.
  - Перестаньте, - сказал Маржа, - вам уже все было предъявлено!
  - Ваха-ха-ха! - Музыка стала смеяться. - Слушайте, почему вы ведете себя с нами так, будто мы дети... почему, бьете нас, пробуете сманить на свою сторону подкупом?
  Раздражено Урбус выполз на развилку дорог, повернул к ней свои головы (более пока не реагировал).
  - Рассказать вам, как живут тут Светец со Светой? - она продолжила. - Прошедшей ночью мы у них в гостях были, в доме, который скрыт в Причальном.
  "Дом, у них тут дом, как это?"
  - Слушайте, Урбус, Слух, Деньги, - тревожно Звук застучал. - Слушайте! - он гаркнул, - ни у одного из вас давно нет дома, вы все без угла, но эти цвета сумели создать нечто, что дает им покой, нечто что вы уже почти потеряли...
  - Паренек, - древний его перебил, - ты же еще вчера нам помогал?
  - Цветные создали свою религию, - Музыка тут вдруг сказала.
  Взрывами оваций шум и гам взлетели над площадью. Потоком Урбус хлынул к радио точке, обнял ее, скрутил. Затрещав, хрупкий столбик стал дрожать под натиском.
  "Религию? Цветные создали религию?"
  - Стойте! - Урбус заорал. - Ответь, Дио: люди им верят? - его трясло от злости.
  - Конечно же верят, я это сразу почуяла, - Музыка сказала.
  - Сколько у них человек?. - спросил Сплетня.
  - Какие это люди? - осек его Урбус.
  Сонливые люди, которые сейчас стояли на площади, не слышали этот немой диалог, всё что видели они, так это как чье-то авто на всем ходу въехало в столб, на котором висел мегафон; испугано все ахнули, объяли авто, но никто из людей не смекнул, что все они - это Музыка Дио, Звук, Молва, Мусор, Уроборос.
  
  Проснувшись, раскрыв глаза, человек в рваной рубахе и стертых джинсах увидел необычно высокий потолок в давно знакомой ему кухоньке - человека звали Юрий, его фамилия была Слесарь (не вдаваясь в детали, я в этом рассказе о нем уже как-то писал, вот только имя его не назвал, - это тот самый молодой человек, который поздним вечером поведал К и Б о том, что в центре города происходило). Человек по фамилии Слесарь теперь лежал на полу и глядел в потолок. Невыносимое чувство обиды, которое невесть откуда взялось, душило его; минувший день прошел для него как ужасное сновидение, сейчас же он чувствовал, что судьба несет его в какую-то бездну и это чувство было неотвратимо.
  (Спросить хочу, если я сокращу имена героев до букв, виден ли будет новый подтекст?)
  Молоденький парень этот с самого рождения жил в Причальном, его семью в этом городе многие знали - отец его был когда-то шефом в одном из цехов, сестра отца была замужем за городским управляющим. Институтские годы, он провел в другом городе (по его словам, словно в ссылке), когда приехал обратно, в должности зама стал заниматься вопросами городской реставрации. Сочетавшись браком с сестрой своего друга, он сумел попасть в совет депутатов и скоро сам стал избранником.
  Неминуемое открытие города, которое вчера произошло, он может быть теперь и не хотел вспоминать, но память сама ему эти слайды показывала: изначально город погряз в сплетнях об этом событии, непонятно почему, люди ждали, что в город придет некий Бегичев, на следующий день торжества начались, собралась толпа в центре, на сцену вышел человек в черном френче и стал бросать в гущу подарки, все рвались к нему, все царапались... Наверняка не стоит излагать теперь то, что было изложено раньше, стоит сказать лишь о том, что в мозгу Юрия делалось: он бесился, он был потерян, он не знал куда себя деть, но более всего он был удивлен тому, что всё так быстро случилось. Неминуемое открытие, казалось, стало концом всему... - неминуемое, нахлынув, казалось, свершилось!
  (Блуждающие знаки препинания в тексте, в моем теле... - наверное, если бы люди видели знаки вокруг себя, также как мой визави Бегичев, они бы знали наперед то, что свершиться?)
  Потягиваясь, Юрий привстал на коленях и, повернув голову, увидел спящих гостей, над ними за столом тихо сопел его сосед Кофман, - картина: густой, тихий свет, белая утварь, стол, куски хлеба, текст, цветные фломастеры.
  Бедный Юрий был пьян вчера и теперь голова его нудно болела. Выпив воды из вазы, он было в дверь вышел, однако что-то ему не давало идти, что-то тянуло к себе, хотело чтобы он это нечто увидел. Парень повел взором по мебели, по вещам, что были вокруг и тут, вдруг, увидел, что перед ним у самых ног лежит та самая сумка с баблом.
  - Бегичев, - он тихо сказал и взгляд перевел на спящего. - Ну, конечно!
  Бегичев - человек, о котором весь город трещал, который выиграл целую сумку налички, - теперь мирно спал между газовой плитой, стулом и пустой банкой компота. Ценный багаж его лежал тут же, вместе с сорным ведром, словно о нем все забыли, словно деньги были никому не нужны, словно те, кто ими владел - богачи! Бумажки будто молили Слесаря: "возьми нас - нас бросили!" Видимо это стало бы кражей, но Юрий верно уже не знал, что творит: взял в руку сумку, открыл ее, глянул внутрь и пошел к выходу. Скорым шагом он, было, уже дошел до двери, но тут вдруг застыл - с пола на него глядел Коркин. Пугливо Слесарь было потянул за ручку, но вдруг оставил ее и подошел к Николаю.
  - Послушай, Коля, разве ты не знаешь, что сейчас в городе творится, чтобы на меня так смотреть?. - с высоты он гнусавил.
  Николай закусил губы и глянул на Сему, но тот еще спал, опустив голову Коля подумал: "неужели я его просто так отпущу и все ему оставлю?"
  - Послушай, - говорил Слесарь, - не держи меня, я не хочу этим нажиться...
  Непонятно почему, но Коркину уже не хотелось с ним говорить, странное чувство обиды, которое сначала его охватило, вдруг, исчезло, став сном, как только он вспомнил о том, что за эти три дня с ним случилось. (Человек сделал свой выбор, но мало - он в этом выборе был спокоен!)
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Джейн "Чертоги разума. Книга 1. Изгнанник "(Антиутопия) Д.Маш "Золушка и демон"(Любовное фэнтези) Д.Дэвлин, "Особенности содержания небожителей"(Уся (Wuxia)) Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) А.Чарская "В плену его демонов"(Боевое фэнтези) М.Атаманов "Искажающие Реальность-7"(ЛитРПГ) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) Н.Любимка "Черный феникс. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) В.Свободина "Эра андроидов"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"