Аннотация: Произведение странное - влияет... Будьте осторожны! Книга вторая из цикла - "переживание".
Кирилл Потёмкин
ШИЗОФРЕНИЯ
ДИАГНОЗ ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ
Роман
Издание второе -- двойственное...
No К. Потемкин, текст, 2005
Самонадеянная попытка объяснить вселенную форму-лами, разложить по крупицам --
лишь первый этап, следует руководствоваться доступными взаимодействиями...
Всего лишь слой за слоем,
Сползает змеиная кожа
С непристойным запахом лука.
У моллюска жемчужина,
Как у человека сердце...
Жемчуг пронзают нитью,
Сердце теряет удары.
Удар за ударом ускользает
нить...
Половина человеческой жизни проходит в общении с ас-тральным миром, но люди не помнят.
Н. Рерих. "Семь Великих Тайн Космоса"
После смерти блаженства нет, развитие -- всегда пре-одоление...
В редкий миг возникает предчувствие того, что невоз-можно почувствовать...
Шизофрения -- прогредиентное заболевание, характеризую-щееся постепенно нарастающими изменениями личности (аутизм, эмоциональное обеднение, появление странностей и чудачеств), дру-гими негативными изменениями (диссоциация психической деятель-ности, расстройства мышления, падение энергетического потенциала) и различными по тяжести и выраженности продуктивными психопа-тологическими проявлениями (аффективными, неврозо- и психопато-подобными, бредовыми, галлюцинаторными, гебефренными, катато-ническими).
Справочник практического врача, т.2
"Что мы знаем о пределах мысленной деятельности? Как может брать врач на себя задачу отличить воображаемое от действительных чувств в человеке, который, может быть, живет духовной жизнью в теле, настолько изнеможенном и лишенном его обычной жизнеспо-собности, что уже не может предотвратить просачивание своего духа, рвущегося из земных уз?"
Е. П. Блаватская. "Разоблаченная Изида", т. 1
Книга первая
Смещённый
"... -- все должно пройти через этого вселенского посред-ника, который при одном побуждении становится дыханием Божьим, а при другом -- дьявольской отравой".
Е.П. Блаватская. "Разоблаченная Изида", т.1
СВЕТ, в узком смысле -- эл. -магн. волны в интервале частот, воспринимаемых человеческим глазом (4,0 х 1014 -- 7,5 х 1014 Гц). Дл. волн от 740 нм. (красный С.) до 400 нм (фиолетовый С.). В широком смысле -- то же, что и оптиче-ское излучение.
Образы -- отдельные фрагменты повествования, при-ходили ко мне урывками. Точно так же урывками, зачас-тую с нарушением общепринятых канонов изложения сю-жета, создавалась и эта книга. Практически в той же самой непоследовательности выстраивались на этих страницах иногда страшные, иногда "слишком емкие" по выражению одного моего читателя, в плане "щепетильности" изложения нелицеприятных мест, сцены. Зачастую мне и самому стано-вилось мудрено уловить постоянно ускользающую из поля зрения сюжетную канву, когда среди многоплановости раз-личных ситуаций и обилия действующих лиц, ведущая меня -- то ли к свету? то ли к тьме? -- "тропка", совершенно зарас-тала непроходимыми словесными джунглями. В такие минуты появлялось острое искушение прибегнуть к правилам желез-ной логики, расставить по порядку главы и, "пронумеровав" героев, разложить все по своим местам.
Однако, по странной прихоти той реальной жизненной ситуации, которая сложилась во время написания этой книги и упорного, накрепко засевшего во мне нежелания упорядо-чивать то, что на самом-то деле упорядочивать, как бы и во-все не стоило -- логический скальпель так и остался лежать на своей полочке, и к счастью, применен не был.
Когда эта книга, с неслучайным названием, после долгих "мытарств и блужданий", оформилась наконец-то в нечто пол-новесное и даже удивительным образом завершенное -- я понял, что не ошибся и не скрою, даже обрадовался.
Была ли моя радость оправданной -- нужна ли она была вообще -- может, лучше было бы, не выпячиваться и, прики-нувшись "шлангом", тихо-тихо промолчать...
Об этом судить вам уважаемые читатели...
Автор
"Я, кажется, о чем-то думал, а может быть, не думал вовсе... Или думал ни о чем..."
Он поморщился, ему стало неуютно. Тело подраги-вало от холода. Горький сигаретный дым выталкивал наружу глухой кашель. Как и всегда, под вечер, он чув-ствовал грусть, что-то перемешивалось в нем и светлое уходило вниз, постепенно исчезая и сменяясь гнетущей пустотой; он становился человеком без настроения -- призраком бытия.
Он невесело усмехнулся и поднял глаза. Влажное марево расстилалось до горизонта и нарушало четкость восприятия. Бегущие огоньки внизу, размазанные по улицам широкой кистью, насмехались над его грустью, они существовали сами по себе, и всегда без него, недо-сягаемые и далекие -- они хитро подмигивали и отре-шенные, уносились прочь.
-- Да ну их!! -- воскликнул он и переключился на бесчисленные окна домов, с ними дело обстояло не лучше и не хуже, хотя на перепутье света и тьмы они единственные оставались зафиксированными сгуст-ками перемешано-постоянного цвета -- он называл их "геметробами" -- и явно претендовали на реальную ося-заемость.
Окна были разными и выглядели по-разному.
Иногда, в основной своей массе, они казались ис-пуганно-живыми и дрожащими от непогоды, испус-кающими волны пряного тепла и трусливо-самодоволь-ного здравого смысла.
Время от времени, зачастую после гаснущих суме-рек, картина менялась, и некоторые "геметробы" вдруг становились холодными, как витрины музеев, и совер-шенно бездушными, будто приютившими за своими зеркальными спинами сонмы таинственных экспонатов -- своих временных обитателей, биологических манеке-нов -- безропотных подражателей из царства середины и вечной самодостаточности.
Наконец, если внимательно присмотреться, нахо-дились и третьи -- эти располагались на периферии и по обыкновению растворяли свет. На самом же деле -- этот вариант слыл редкостью и представлял для живого взора окончательно безжизненные и пронзительно-чер-ные впадины -- они впитывали сырость и накапливали само время. Они напоминали Виктору жерла древних пушек или темные глазницы черепа какой-нибудь дав-ным-давно вымершей доисторической твари.
Он передернул плечами и нервно зевнул -- история переменила позы -- он перегнулся через перила и, щу-рясь от сигаретного дыма, посмотрел вниз на тротуар.
Где-то там, за этими запыленными кусочками стекла, под летающими огоньками транспорта, в гулком эхе собранной воедино человеческой речи, даже под многотонной тяжестью улиц из серого камня, в пере-плетающейся исполинским клубком змей и сокрытой от глаз паутине подземных катакомб, жило некое подобие иллюзорного человеческого счастья: кто-то громко сме-ялся, позабыв обо всех невзгодах, кто-то праздновал маленькую личную победу и олицетворял тем самым, достоинство и силу, кто-то бездумно напивался, кто-то принимал наркотики и ловил бабочек судорожного бла-женства, кто-то подсчитывал бабки, кто-то исступленно занимался любовью, кто-то кого-то убивал...
Все это, калейдоскопическое и хороводное, осо-бенно по вечерам, звенело в его голове на все лады, хо-хотало и издевалось. Все это вместе с осклизлыми гро-мадинами домов плевало ему в душу, смеялось над его ничтожеством и единоличным "ничем" среди множества таких же, как и он пустышек...
Он резко оттолкнулся и замер, металлические пе-рила прилипли холодными льдинками к ладоням и не желали таять -- он стиснул эти льдинки и последний раз затянулся расплавленной сигаретой, "как пригово-ренный перед казнью".
Он улыбнулся -- избитая метафора понравилась...
Метя сквозь прутья балкона, Виктор выбросил "по-следний" окурок, набрал в легкие прохладный воздух и, чувствуя в груди затаившийся кашель, вернулся в ком-нату.
Очутившись в огороженном непроницаемыми сте-нами тепле, он оглянулся, но за темным стеклом, с этой стороны, как будто все стерлось, остался только отра-женный комнатный свет с футуристическими кусками мебели и он сам, фигуристо-угловатый, словно нарисо-ванный в своей мнимой безопасности с угрюмым и вы-тянутым лицом.
Вот проходит несколько секунд -- он отдаляется, неуклюже опускается в кресло и, отыскав на пульте нужную кнопку, включает ненужный телевизор, лени-вым движением руки берет книгу...
"Один?"
Он попытался продолжить прерванное чтение:
"Мы вышли из дому, и Раймон предложил выпить по рюмочке коньяку. После этого ему вздумалось сыг-рать партию в бильярд, и я немножко проиграл. Потом он звал меня в бордель, но я сказал -- нет, потому что я этого не люблю. Тогда мы не спеша повернули обратно".
"Бордель? Один?.." -- Камю не лез в голову, буквы расплывались, слова проносились мимо сознания. Он отложил книгу и бездумно уставился в телевизор -- на телеэкране разворачивалось бурное действо -- неотли-чимые от бандитов менты расстреливали бандитов, не-отличимых от ментов. Раздраженно морщась, он по-щелкал каналами и зевнул.
Когда вчера вечером уезжала жена, он подумал:
"Ну вот, наконец-то, останусь один... соберусь с мыслями, почитаю..." -- но теперь ему стало скучно и мысли, по истечении бездельного дня никак не хотели собираться ни в какую более или менее удобоваримую форму. Он вспомнил о "забытом коньячке" и пошел на кухню. В прихожей он задержался. Высокое зеркало отразило чуть сгорбленную, щупловатую фигуру. Он взглянул на себя и, тоскливо прищурившись, покачал головой.
"Похудел, хотя скоро великий пост... Виктор, Вик-тор..."
Дед умирал тяжело и некрасиво. Огромная белая кровать с железными спинками колыхалась, как ко-рабль в порту, в насыщенной болезнетворными миаз-мами комнате. Дед не спешил отплывать, останавливая в растянутом ожидании весь дом.
Приглушенная полуулыбка смерти поселилась в каждом углу, даже под белой скатертью на кухне, когда пресная пища не лезла в рот, когда яркий свет казался неуместным и слишком праздничным, и по вечерам светился один лишь матерчатый абажур настольной лампы.
Семилетний Витя затихал в предгрозовой атмо-сфере дома, опасливо озираясь в темноту коридора, горбился над тарелкой. Иногда бабушка хлопала его по спине и заставляла расправлять плечи, он нехотя под-чинялся и старательно сидел вытянутый, как жердь, какое-то время, до тех пор, пока вновь не отвлекался, наблюдая за расстеленным на кухонном полу электри-ческим светом.
Удивительный свет правильно расставлял тени, на-ползал потускневшими краями на стены и мебель и только в том месте, где не было препятствий и гладкий пол простирался дальше, лежал ровным обрезанным лоскутом, упираясь в невидимую и одному ему ведомую границу. Это казалось Вите странным, поскольку свет никогда не желал освещать "больше чем хотел", но даже и для этого его всячески приходилось заставлять -- но-сить с собой или нажимать на выключатели, в которых он прятался, или же поджигать свечи...
Свечи были совсем другое дело, когда они горели, белый воск быстро становился мягким, плавился на пу-затые капельки и растекался неровной лужицей. Свет тогда упорно боролся, не останавливаясь ни на секунду, настойчиво отвоевывал себе новые границы и, хотя при этом его жизненное пространство неотвратимо умень-шалось, опускался все ниже и ниже, пока не заканчи-вался поддерживающий пламя воск.
В широком коридоре возвышалось занавешенное темным сукном зеркало, и находилась дверь, ведущая в комнату к умирающему деду.
Мальчика умышленно не подпускали к больному, и множество детских желаний откладывалось на потом. Например, нужно было проходить по опасному кори-дору очень тихо -- практически красться на цыпочках, всегда говорить негромким голосом, не приставать по пустякам к отцу.
Каждый раз, попадая в простенок между зеркалом и дверью, Витя испытывал неуемное любопытство, хотя уже через мгновение сильно пугался, как бы случайно заглядывая в длинную, растянутую по дверному косяку щель.
"Больная комната" представлялась ему огромной и мрачной затемненной залой, а лежащий на кровати дед напоминал странное полуискусственное существо, не-что среднее между куклой и человеком. Со слов ба-бушки Виктор накрепко уловил, что если он будет себя плохо вести, то может случайно заразиться от деда и сразу стать таким же, как и он, высохшим и бесконечно старым. И тогда все пойдет насмарку и недостроенный парусник, летящий по волнам на письменном столе, не-кому будет достраивать, и на улице возникнут про-блемы -- наверняка обидится конопатый Петька, по-тому что куклы, тем более старые, не умеют кидаться камнями по зеленым бутылкам.
Что-то еще незримо присутствовавшее рядом с мальчиком заставляло его играть в грусть, хмуриться, и время от времени, напряженно улавливать весомые слова взрослых, "по-настоящему" морщить лоб и пере-жевывать в уме почему-то всегда повисающие в недо-уменной тишине обрывки фраз, такие как: "...надо пе-режить..." или: "...он ждет...".
Отец, грустно-строгий, с окаменевшим лицом, часто по вечерам мешал сыну засыпать. Он мерил ша-гами просторную комнату, может быть, стараясь пере-двигаться тихо, но половицы назойливо скрипели и ма-ленький Виктор хныкал и беспокоился: -- Папа, папа...
Отец, как правило, не слышал его и не подходил, иногда из верхней части комнаты, в которой обыкно-венно жили недосягаемые лица взрослых, раздавался его приглушенный голос, и некоторые слова запомина-лись: "...не пущу" или "ему нельзя...".
Однажды высокий силуэт родителя долгое время шествовал от стены к стене, и Витя, в конце концов, не сдержавшись, заплакал и уткнулся носом в подушку. Затем, что-то произошло, словно бесшумно стрельнуло в воздухе, и прохладная тяжелая ладонь мягко легла на затылок мальчика.
-- Ты такой же, как и он... это не может продол-жаться вечно...
Вскоре, когда Витя совершенно успокоился и, ров-ными порциями проглатывая воздух, проваливался в сновидения, рука отца птицей слетела с головы ре-бенка, мерный скрип половиц возродился вновь, но шаги быстро отдалились и затихли на стороне кухни. Там все вдруг переменилось -- в расстеленном по полу свете ласковые пальцы, несколько мгновений назад осязавшие стриженый затылок сына, отвлеклись, на-чали нервно тискать крошащуюся табаком сигарету и мять переносицу...
Иногда отец наливал себе какую-то прозрачную жидкость в стакан и долго ее пил, утром от него непри-ятно пахло и он выглядел злым. В такие дни Виктора поспешно уводили на улицу, где он отчаянно проказни-чал, оглядывался через левое плечо и, по-стариковски охая, прихрамывал на левую ногу, подражая своему деду, с которым до недавнего времени он часто гулял -- дед тогда выглядел совсем живым и не заболел еще своей кукольной болезнью. Кривляния ребенка стран-ным образом действовали на бабушку, она что-то не-разборчиво бормотала и прикладывала ко лбу мальчика небольшую иконку.
Как-то ночью Витю неожиданно разбудили и за-ставили снять пижаму. Страшный бородатый дядька с массивным, раскачивающимся из стороны в сторону крестом долго осматривал его тело, щупал узловатыми пальцами, поворачивал с боку на бок под тусклым све-том настольной лампы.
Черная простыня на груди у дядьки собиралась в появляющиеся, будто из ниоткуда и тут же исчезающие складки -- за шустрыми лучиками было не уследить, некоторые из них убегали прямо в окладистую спутан-ную бороду и там прятались.
-- Пусть попрощается, -- раскатисто пробасил священник, завершив осматривать ребенка, -- нет на нем знаков.
Виктора быстро одели и повели к деду. Бабушка в это время сидела на стуле в коридоре и тихо плакала, ее седые, длинные пряди рассыпались по острым, сгорб-ленным плечам. Она отняла от глаз платок и, посмотрев на проходящего мимо нее Виктора, растерянно кивнула головой и пробормотала: -- Может, так и лучше...
Около нее, прислонившись к стене, стоял незнако-мый человек в белом халате, он держал руки за спиной и хмурился. Этот человек подумал, что обращаются к нему, и неожиданно ответил: -- Я предполагал на про-шлой неделе... каждый день полон муки... ничего не поделаешь...
Бабушка вдруг встрепенулась, схватила белого че-ловека за рукав: -- Не пускайте к нему Витеньку ради Христа...
-- Что вы, что вы... это не заразно, -- одетый в бе-лый халат человек заволновался, сунул голову в густую коридорную тень, -- что вы... как же так... Последние минуты... Заходи...
Бабушку не послушали...
Виктора подталкивают к двери, и он медленно пе-реставляет ноги. Тусклый полумрак коридора сменяется мертвенным светом.
Острый дедов подбородок пребывает в сероватом пухе. Под подбородком, будто поддерживающие че-люсть в выставленном положении, натянуты две страшные перепонки. Меж ними темнеет глубокая впа-дина, и в ней, как мышка в норке, находится кадык -- морщинистый бугорочек еще шевелится, еще выпускает наружу испорченный воздух.
Виктор кривится, отводит глаза в сторону, ему не-приятно, ему хочется плакать -- здесь неинтересно, здесь плохо пахнет, ему кажется, что он сейчас задох-нется. Он вопросительно смотрит на черного дядьку, но дядька занят своими мыслями и совершенно не обра-щает внимания на ребенка.
Белый человек из темного коридора вдруг тоже за-ходит в комнату и оказывается за Витиной спиной, он кладет руку на плечо мальчика и подводит ближе к ужасной кровати.
-- Он знает, что ты здесь, попрощайся...
Острые пальцы кукольного деда теребят белую ма-терию простыни, пигментные пятна делают кожу на тонкой руке больного похожей на змеиную.
Мальчик испуганно смотрит на эту желто-коричне-вую кожу, растерянно моргает, он боится поднять глаза и заглянуть в искусственное лицо, он не может себя превозмочь.
-- Наклонись к нему... возьми его за руку... не бойся...
На негнущихся ногах Виктор продвигается немного вперед, протягивает прямую ладонь и дотрагивается до высохшей руки, до змеиной кожи...
-- Разъедините их!
Мальчику совсем плохо. Волны смрадного воздуха бьют в нос и перехватывают дыхание. Дед изо всех сил прижимает его к себе, страшно таращит глаза и шеп-чет, шепчет...
Шепоту слишком много, очень много -- все тес-нится и не находит выхода...
Кто-то рвет Виктора прочь, мальчику больно, он почти теряет сознание...
"...уйти можно, переступить нельзя..."
Возглас отца: -- Он уже умер, отнимите ребенка!
Жутко и надрывно воет в темном коридоре ба-бушка...
Он прошел на кухню, но потом неожиданно вер-нулся в прихожую. Беспокойство толкнуло его в сторону входной двери и заставило прислушаться.
За дверью кто-то присутствовал -- это как взгляд из-за спины, когда оборачиваешься, еще не осознав, для чего ты это делаешь. Виктор помотал головой, но странное ощущение не пропадало, ему послышалось чье-то натужное дыхание. Кто-то, несомненно, нахо-дился там, на лестничной площадке, прямо перед его квартирой. Кто-то, кто не мог отдышаться и не решался позвонить.
На двери не было глазка, хотя эта вещь вот уже почти год пылится на антресолях -- руки не доходили ее поставить, а сквозь дерево не разглядишь, вот и приходится каждый раз открывать отчасти наобум, ориентируясь только по голосам.
После вспышки краткой нерешительности, он с сожалением дотронулся до мощного, врезного замка и неуверенно спросил: -- Кто там?
Ему не ответили, но сверху робко пискнул звонок. Теперь сомнений не оставалось, там, за дверью, дейст-вительно кто-то был, и Виктор повторил громче -- почти прокричал в замочную скважину: -- Кто там?!
-- Помогите ради Бога! Впустите меня, я не при-чиню вреда...
Голос был мужской и тонкий с просительными нот-ками. Он мог принадлежать только сильно испуганному человеку или же великолепному актеру, декламирую-щему коренную реплику из надсадной драмы.
-- Вы кто?
-- Впустите ради Бога, спасите меня, для вас я чу-жой, но надеюсь на чудо. Мне надо укрыться.
На этот раз послышались затравленность и безна-дежность -- незнакомец за дверью не верил в убеди-тельность собственных слов.
-- Надеетесь на чудо, -- Виктор усмехнулся: "А что еще мог сказать этот нежданный гость?"
Внезапно он представил себя на месте странного человека -- холодная парадная, кругом чужие закрытые двери, он молит о помощи, впустят, не впустят...
Сразу потянуло сквозняком неуютности -- стоишь, будто на оголенном поле и некуда податься -- как-то само собой захотелось помочь этому незнакомцу. В квартире брать особенно нечего, сам Виктор Перемыш-лев -- здоровый мужик, середнячок, никому ничего не должен. К желанию помочь примешивалось еще и лю-бопытство: "Уже не один... чего ему нужно?"
Он покрутил замок и приоткрыл дверь. Тут же по-следовал сильный удар, и Виктора едва не сшибло с ног, он отскочил метра на два, с запоздалой поспешностью осознавая свою непростительную ошибку. Дверь рас-пахнулась настежь, и в прихожую влетел молодой и бледный долговязый человек. Человек оказался абсо-лютно лысым.
Все произошло в одно мгновение; незваный гость быстро захлопнул за собой дверь, быстро запер ее на замок и обернулся к ошеломленному Виктору: -- Про-стите ради Бога, у меня не оставалось выбора, я все объясню...
В сущности, незнакомец имел довольно жалкий вид, на его лысом черепе проступила испарина, он со-вершенно не выглядел агрессивным, его красноватые уши показались Виктору чрезмерно большими и про-пускающими свет -- они чем-то напоминали рыбьи плавники.
Виктор разжал кулаки и неожиданно улыбнулся:
-- Проходите на кухню, только разуйтесь.
-- Да, да... -- на лице молодого человека отразилось удивление. -- Это ты? Ну конечно это ты, кто же еще может быть...
-- О чем это вы говорите?
Незнакомец не ответил, уверенно прошмыгнул вдоль стены на кухню и, не раздумывая, уселся за стол, скрестив перед собой руки.
"Наглости ему не занимать... при чем здесь это?"
-- Чем могу помочь?
Вопрос вызвал противоречие -- Виктор Перемыш-лев почувствовал сожаление, возникло желание вновь вернуться к отложенной книжке, к телевизору, он вспомнил о не пригубленном коньяке. Присутствие чу-жого человека создавало великое неудобство. Лысый гражданин в один краткий миг заполнил собой все про-странство и теперь настойчиво потребовал внимания к своей персоне. Виктор поморщился и растерянно поду-мал: "Почему именно в мою дверь?.. Почему я?.."
-- Они меня преследуют... а здесь ты... -- прогово-рил молодой человек и, ссутулившись на своем стуле, покачал опущенной головой, его губы задрожали, -- они наступают мне на пятки... Включите свет!
-- Здесь горит настольная лампа и дверь железная.
-- Зажгите весь свет! -- умоляюще закричал незна-комец, и со страхом посмотрел в темный коридор. -- Я прошу вас.
-- Ладно, ладно, что за детские страхи, успокой-тесь, там никого нет. -- Виктор щелкнул выключателем и, под потолком, загорелась люстра. -- Что с вами при-ключилось? Откуда вы меня знаете? Мы раньше встре-чались? Что-то не припомню...
Яркий свет слишком четко выделял предметы, де-лая их не в меру контрастными. Виктор с детства не любил эту насыщенную белизну, не оставляющую меж-дометий, полумрак гораздо ближе соответствовал его внутреннему настрою, лучше подходил для отдыха и не утомлял глаз. Он нахмурился и повторил вопрос: -- Что с вами стряслось? Расскажите, наконец.
Лысый дернулся, лицо его на мгновение искази-лось, потом разгладилось, он забормотал что-то свое: -- Пока не встречались. Еще не время. Забудьте, все за-будьте... Мы проводили эксперимент... Это абсолютная тьма... Она непредсказуема... Теперь, вот эти исчадия ада... Они к вам тоже вернутся... Вы сами вернетесь... Времени нет... Нет...
-- От кого вы бежите, вы бредите?
-- От них, от них... Это просто смешно... от вас, от себя -- на самом деле разницы нет, от кого бежать... Они все ближе и ближе. Здесь есть другой выход? -- на лице странного гостя появилось выражение неописуе-мого ужаса. Его правое веко дернулось и закрылось, одинокий левый глаз округлился.
"Он безумен..."
-- Через балкон, но здесь шестой этаж, а вы не умеете летать... -- попробовал пошутить Виктор. -- По-слушайте, если необходимо, я могу прямо сейчас позво-нить в милицию.
-- Нет, не надо милицию. Где у вас балкон? -- не-знакомец стремительно вскочил и выбежал в прихо-жую.
-- Эй! Подождите...
Бледное, вытянутое лицо, уши плавники. Все это стремительно промелькнуло в настенном зеркале и про-пало. Из большой комнаты, в непосредственной близо-сти от выхода на балкон, донеслось: -- Меня зовут Алек-сандр, запомните хорошенько -- Александр!
-- Эй! Черт знает что!
Почувствовав неладное, Виктор устремился вслед за странным субъектом. Вскоре страшную догадку под-твердил звук отодвигаемой шторы.
"Этот чудик открывает дверь на балкон..."
-- Только не из моей квартиры!
В два прыжка он пересек комнату и подскочил к стеклянной двери. Она оказалась приоткрыта, в лицо ему пахнуло холодной сыростью. Плотная штора лишь немного загораживала обзор. Он резко откинул ее в сторону. Чертыхнулся.
Незнакомец еще шатался на скользких перилах, как канатоходец, казалось, его безудержно раскачивает ветер. Он покосился в сторону Виктора удивленными глазами и бесшумно скользнул вниз.
Все произошло чудовищно тихо, так тихо, что Вик-тор Перемышлев не услышал ни звука. Он медленно вышел на лоджию, заглянул на ту сторону -- там была ночь и была пропасть. Еще там была мокрая пелена, от которой у него заслезились глаза. Он протер их тыльной стороной ладони, поморгал -- но ничего не изменилось.
Он ожидал увидеть разбитое вдребезги, распла-станное на мокром асфальте тело. Воображение тут же нарисовало жуткую картину -- в расползающейся в стороны черной луже застывшее человекоподобное на-секомое с вывернутыми конечностями. Но на пустом тротуаре блестели фонари. Темная твердь серебрилась рваными змейками, и накрапывал дождик. Лысый че-ловек бесследно исчез, словно растворился в воздухе.
Светел был червень в этом году, солнцем озарен и синевою неба далекого. Даже темные лесные буреломы, пристанища леших и кикимор, высыхали от сырости. Богат был червень и плодами лесными, подножными -- ягодами, да зверьем всяческим. Удачливый и скорый на руку охотник мог за один день добыть пропитание на неделю вперед. Да вот только боялись люди этих мест, обходили их стороной.
Так и Вадим шел с опаской, приглядываясь да при-слушиваясь, гонимый нуждой великой -- шел, приме-чая то тут, то там одному ему ведомые путеводные знаки. Путь к Малуше предстоял неблизкий, к ночи можно не поспеть, и юноша торопился. Едва заметная тропка петляла самым причудливым образом, време-нами теряясь, словно уходила под землю, и под ногами хлюпал сырой бородач мох. В такие моменты Вадим пугался, останавливался и с опаской искал приметные следы, иногда они быстро отыскивались, и он, успоко-енный, продолжал свой путь, но иногда первозданный лес не являл ему знаков и он решался идти дальше на свой страх и риск -- наобум, стараясь по возможности не потерять направление.
В этих местах, по преданиям, водились лешие, са-мые беспощадные к пришлому человеку существа. С ними не договориться, они околдовывают и уводят странников в чащу лесную, кружат им голову и не на-ходят эти заблудшие дороги назад, так и пропадают без вести в лесной чащобе. Доныне Вадим не встречался с нечистью, но верил слову мудрых людей и в оправдание веры своей усердно помогал жрецам Перуновым на ка-пище.
Это взросло в нем с раннего детства, со времен стравы отца его, Василия. Тогда случилось то, что слу-чилось, -- по славянскому обычаю вслед за усопшим на погребальный костер взошла по собственной воле его красавица жена -- мать Вадимова.
Маленький недоросль, пораженный немыслимым зрелищем, нашел единственно успокоение в хижине жреца тогдашнего, Олешки. Жрец его принял почти сразу, долго заглядывал в глаза, с надлежащей строго-стью пугая, словно затягивая в бездонный колодец, гла-дил по голове, приговаривая непонятные, страшные слова. Единственная во всем селе изразцовая печь ши-пела и ухала в подтверждение мудреных заклинаний, окутывала мальчика горьким, когтистым дымом -- не-истово кружилась голова, и где-то рядом с капищем хороводили голосистые русалки.
На капище, посреди благовоний и раболепия на-рода, в тишине жертвенника, зачастую обагряемого кровию не только животных тварей, но и людей при-шлых, христианских, выпестовался Вадимов характер.
Все это время он старательно готовился стать пре-емником по дням дряхлеющего Олешки, принять из уст его слово мудреное, нареченное, и вот теперь, под могу-чей десницей Великого Князя Владимира, его мечты могли стать несбыточными. Ему ли, безродному па-сынку, тягаться с могущественным князем?
Он бы и не помыслил об этом, если бы не мудрость жреческая из глубины веков произошедшая.
Как-то раз старый жрец подозвал юнца к себе, за-глянул призывно в неразумные очи и погадал ему на продолговатых дощечках. С тех пор судьба юноши предрешилась -- уже не изменить ее и не свернуть с дороги сужденной.
Поразмыслив день, другой, третий, Олешка и по-слал его к таинственной Малуше за помощью, снабдив необходимыми наставлениями.
-- Вади-и-им... Вади-и-им... Сюда, сюда... иди-и к нам!
Певучие девичьи голоса дивно прозвучали совсем рядышком, будто в ухо дыхнули по левую руку. Удив-ленный юноша остановился и завертел головой. То ли послышалось, то ли пригрезилось. Он не ведал, что ему делать. Лешие да кикиморы обычно не взывают к пут-никам девичьими голосами.
-- Эй! Кто меня кличет? -- строго прокричал Ва-дим. -- Эй!
В ответ ему явственно послышался девичий смех. Потом смех переменился и стал издевательским и над-треснутым, потом все окончательно стихло.
-- Я спешу, некогда мне, -- юноша сплюнул три раза, вертанулся на пятке и снова двинулся вперед.
-- Вади-и-им, Вади-и-им, передохни, ты устал, уста-ал...
-- Оставьте меня, чур на вас!
Он сорвался на бег. Сердце подскочило к самому подбородку, молодые ноги резво понесли сквозь чащу.
За спиной у него что-то хлопнуло, будто кто-то уда-рил в ладоши, и вновь раздался неприятный, каркаю-щий смех. Он сопровождал его, как эхо, заглушая все остальные звуки, даже собственное натужное дыхание и топот ног. Вадим испугался не на шутку и, что было сил, зажал уши руками.
Ноги сами собой несли его сквозь бурелом -- иголь-чатые, упругие ветки хлестали по лицу и как живые ло-вили его, цепляясь за одежду, котомка сползла с плеча и теперь болталась где-то на уровне живота, ударяя по телу и мешая бежать. Он отнял руки от головы, без рук пробираться по лесу было невозможно и, с трудом удерживая равновесие, закинул неудобный мешок за спину.
Вскоре ему неудержимо захотелось оглянуться, но он вспомнил, что в таких случаях останавливаться или хуже того оборачиваться ни в коем случае нельзя. Нимфы леса только этого и добиваются, вмиг околдуют еще сильнее, заведут в непроходимые дебри, из кото-рых нет выхода.
Под левой ступней громко хрустнула ветка, что-то вцепилось в его штанину, и он, потеряв равновесие, растянулся пластом на мягком мху.
Какое-то время он так и лежал ничком, боясь по-шевельнуться, старательно зажмурившись и глотая в судорожном дыхании невыносимый страх. Но всё, как будто, возвращалось на привычные места; защебетали птицы, и недовольно закряхтел исполинский великан -- лес. Со всех сторон понеслись родные, знакомые с дет-ства звуки. Он опасливо открыл глаза, приподнялся на локтях и быстро осмотрелся, затем привстал и робко оглянулся. Позади него никого не было -- выходило, что за ним никто и не гнался, а безмятежный лес, потешно хмыкнул в мохнатую, зеленую бороду. Юноша все же поежился, неуверенно пожал плечами и, через силу, улыбнулся. Пытаясь как-то урезонить остатки страха, он сел на корточки, и начал отряхивать рубаху.
Солнце рассыпалось в верхушках елей множеством огоньков, солнечный зайчик пощекотал подбородок, он вдруг глянул на небо, потянулся, выравнивая дыхание, и в тот же миг все оборвалось внутри. Неотвратимо близился вечер, небесное светило клонилось к закату. Вадиму показалось, что лес вокруг него сразу потемнел, радушие и приветливость испарились, дремучие за-росли простерлись до самых небес и будто сдвинулись, преграждая путь. Заветной тропки не было и в помине, быстрые ноги занесли его настолько далеко в чащу, что теперь, он не мог четко вспомнить с какой стороны прибежал. Вадим с ужасом осознал, что лесные духи все же сыграли с ним злую шутку, по собственному безрас-судству он окончательно заблудился.
В тревоге юноша вскочил и бросился назад, по своим следам, но в окрестностях все уже переменилось дивным образом. Он не узнавал старого, благодушного леса -- там, откуда он прибежал, росли ели, он пре-красно это запомнил, их колючие ветки рвали на нем рубаху, но теперь они исчезли и его окружили мачты столетних сосен. Сама местность перестала быть ров-ной, появились холмы и серебряный, в зарослях клю-квы, мох. В конце концов, юноша остановился и в из-неможении опустился на землю. Ноги гудели, он был не на шутку взволнован, но после утомительного бега, уже не чувствовалось былого страха, он поверил в собствен-ные силы -- даже в чаще лесной, коснись лихо горе-мычное, он смог бы выжить.
Вадим достал бутыль с квасом и, сковырнув пробку, жадно припал к горлышку. Квас оказался не в меру кислым, но хорошо утолял жажду, он поморщился и утерся рукавом.
Порывшись в котомке, он отыскал маленький ко-жаный мешочек, перевязанный шнурком. Распустив узел, Вадим старательно потряс мешочек и аккуратно высыпал на ладонь четыре костяшки. Они различались по форме и происходили от разных мелких животных. Каждая имела собственное толкование и предназначе-ние. Это был его личный способ предсказания, он поль-зовался им всего несколько раз, и до сего дня кости не обманывали его. Но до сих пор они угадывали только судьбы других людей и не касались его собственной. Вадим прекрасно знал о запрете -- нельзя гадать на са-мого себя, никакому жрецу нельзя, и все же не смог удержаться. Он легонько подбросил кости на ладони, вспоминая их названия, и, когда пришло узнавание, омрачился. Никогда еще он не видел такого странного сочетания. Четыре явленных ему знака, казалось, взаи-моисключали друг друга. Здесь были: притаившаяся рядом смерть и в то же время счастливое избавление от тревог, долгий, наполненный приключениями путь и почти круглая, с выемкой в центре, костяшка, указы-вающая на домашний очаг или на спокойное приста-нище.
Раздумывая о странном противоречии, которое еще больше все запутало, он вернул кости обратно в мешо-чек, потом, запрятав его поглубже, перевязал котомку. Неожиданно вспомнив, что почти весь этот день, с ран-него утра, его левое плечо догоняло солнце, он опреде-лил примерное направление и решил двигаться в ту же сторону. До темноты еще оставалось немного времени -- достаточно для того, чтобы успеть добраться до Ма-луши. Может быть, ему повезет и не придется ночевать в диком лесу.
Он шел довольно долго. Лес постепенно становился призрачным, сумрак уже ютился в ложбинах, скапли-вался под кочками, окутывал неподвижные стволы со-сен невесомыми покровами. Затихало щебетание птиц, солнечный день потихоньку остывал, воздух насыщался влажной прохладой, повсюду густыми тенями засты-вало безмолвие. Вадим еще спешил, но уже предвидел безуспешность своих поисков, уже высматривал подхо-дящее для ночлега место.
"Тук, тук..." -- сердце стучало в груди как молот. Стук пульсировал в висках, ему вторило эхо: "тук, тук", "тук, тук..."
Вадим внезапно остановился, эхо все еще продол-жало звучать, но тональность его переменилась. Эхо постепенно переросло в другой узнаваемый звук -- где-то в отдалении размеренно ударяли деревом по дереву: "тук, тук". Он прислушался, затаив дыхание и напрягая до предела слух, вскоре он понял, что это уже не чуди-лось -- звук доносился с правой стороны и не принад-лежал лесу. Позабыв об усталости, юноша побежал на стук. Что бы ни производило этот шум, там наверняка находился человек, и он мог помочь, указать верный путь. Конечно, это мог быть и разбойник, но у Вадима на шее висел оберег жреца и лихой люд не рискнет на-вредить ему. В любом случае выбора у него не было -- ночь в дремучем лесу могла оказаться последней, а встреча даже с самыми отъявленными разбойниками, если повезет, вполне могла сойти с рук, там уж как по-лучится.
Стук на какое-то время прекратился, затем возоб-новился вновь, но на этот раз застучали громче, и Ва-дим перешел на быстрый шаг. Он двигался, стараясь, по мере возможности, не шуметь, не наступать на лом-кие ветки, но это плохо получалось, навыка бесшумного передвижения по лесу у юноши не было. Ко всему про-чему, стремительно надвигающаяся со всех сторон тьма густела зыбким маревом под ногами, Вадиму приходи-лось до предела напрягать зрение. Это помогало плохо, видимость ухудшалась и каждый новый шаг, как шаг в неизвестность, постепенно становился непредсказуе-мым.
Стук опять прервался, но юноша, продолжая дви-гаться по инерции, все же не потерял направление и вскоре выскочил на какую-то полянку.
Неподалеку от него врос в землю Стрибог, белая зола заклубилась под ногами, сразу защекотало в носу. Он с облегчением перевел дух и радостно улыбнулся, оглядываясь по сторонам и отыскивая вход в землянку, дивным образом он очутился там, где и следовало -- на сокрытом от посторонних глаз капище Малуши.
В землянке колдуньи витал пряный аромат сухих трав, к нему примешивались запахи земли и гнилого дерева. Воздух не казался затхлым и не заключал в себе обычных запахов человеческого жилища, немытой плоти или застоялой пищи. Свет лучины едва разгонял густой мрак, образуя светлый круг у самого порога. Ма-луша находилась где-то в глубине, в непроглядной тем-ноте, оттуда и послышался ее раздраженный голос:
-- Припозднился ты, Васильев сын, не тем путем видать шел, не послушался наставлений старого Олешки.
-- Там русалки, бабушка... -- попытался оправ-даться Вадим, но старуха не дала ему договорить.
-- Чуть не сбился с пути на погибель свою... ну да ладно, садись вон на пенек да слушай.
Вадим покорно сел, чувствуя дрожь в коленях и стараясь громко не дышать. Старуха немного помол-чала и продолжила:
-- Сложное у тебя дело, но кровь в тебе хорошая, от деда твоего. Восстал он супротив варяжского племени, против порабощения земли русской, но посильнее его оказались колдуны на той стороне...
Вадим удивленно вздрогнул. В землянке повело хо-лодным сквозняком. На миг ему почудилось, что он на-ходится глубоко под землей, погребенный без вести в сырой могиле.
-- Кто ж был дед-то мой, бабушка? -- осторожно спросил юноша.
-- Носишь ты его имя. Вадимом Храбрым он про-зывался... -- голос Малуши стал тихим, шелестящим, как сухая листва на ветру. -- У Владимира-то нашего теперь на добрую половину русская кровушка, может и получится одолеть его...
-- Почему он веру нашу сменить хочет, бабушка?
-- Да кто ж его знает, что в голове его княжеской творится... токмо не за свое дело он взялся, а вера наша правильная, из далекой древности пришедшая. Однако ж не разговоры говорить ты ко мне пожаловал, присту-пим.